Ролан Давид Валейр

Даша Инсиарте

Умолкнет навсегда (ИШОТ)

Ishkot: Roland David Valayre (2003)

Действующие лица

Примечание автора: некоторые из действующих лиц могут, а иногда и должны быть сыграны одним и тем же актером или актрисой. Каждый порядковый номер в списке персонажей предполагает нового актера.

МИГЕЛЬ, молодой человек в 1563 году

МИГЕЛЬ 2, молодой человек сегодня

СЕРВАНТЕС, взрослый Мигель

М. ДЕ СЕРВАНТЕС, материализованный дух Сервантеса

ТЕЛЛО, молодой доктор Святой Инквизиции в Толедо в 1563 году

САНДОВАЛ Телло, в зрелом возрасте

ТЕЛЛО ДЕ САНДОВАЛ, материализованный дух Сандовала

САНЧО, слуга Мигеля

ТАСИТ ДЕ АНГЕЛЕС, хирург, некогда известный под именем ЭМЕТ БЕН ЭНГЕЛИ

ИИСУС ДЕ АНГЕЛЕС, сын Тасита

МОНАХ — БЕНЕДИКТИНЕЦ

ПОЛИЦЕЙСКИЙ

ЕПИСКОП ТОЛЕДО

МАРСЕЛА, домоправительница у Тасита

ЗОРАИДА

ДУЛЬСИНЕЯ, дочь Тасита

АННА-ФЕЛИКС

ДУЛЬСИНЕЯ 2, молодая женщина сегодня

СЕКРЕТАРЬ СУДА

ОБРАЩЕННЫЙ 1

ХОЗЯИН ПОСТОЯЛОГО ДВОРА

ПЕРВЫЙ КАТОРЖНИК

ТЮРЕМЩИК

ОБРАЩЕННЫЙ 2

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА

ВТОРОЙ КАТОРЖНИК

КРЕСТЬЯНИН

КРЕСТЬЯНИН 2

ВТОРОЙ МУЖЧИНА

ТРЕТИЙ КАТОРЖНИК

Декорации

Первая: В степи

Вторая: Гостиная в Мадриде в начале двадцать первого века

Третья: Пыточная камера Инквизиции в Толедо

Четвертая: Парадная зала в доме Тацита де Ангелеса в маленьком городке к северу от Толедо

Пятая: Камера в тюрьме Инквизиции

Шестая: Постоялый двор «Скрытный поросенок»

Часть первая

Акт I. Безмолвная песнь

Одна за другой возникают следующие пять фраз:

Испания

1480 — Начало Инквизиции

1492 — Изгнание евреев

1556 — Закон о чистоте крови

На дороге в Толедо в 1563 году…

Сцена 1.1

Декорация первая. Год 1563. В степи. Пустое пространство. Темно. Слышны шаги лошади и тяжело нагруженного мула по каменистой дороге.

Голос Мигеля. Санчо…

Голос Санчо. Дон Мигель?

Голос Мигеля. Не молчи. Говори что-нибудь. Эта темень меня гнетет.

Голос Санчо. Всё потому, что света мало. Не поручусь, что мы все еще на большой дороге.

Голос Мигеля. И это безмолвие тоже.

Голос Санчо. Я слышу его. Вязкое, как чернота ночи.

Голос Мигеля. Сколько мы проехали от Мадрида?

Голос Санчо. Если прислушаться к моему заду, чересчур много. И что за безумная идея — ехать в сумерки: самое время, чтобы попасть в лапы разбойников или в пасть к волкам!

Голос Мигеля. А не кажется тебе, что темнота — зримая форма безмолвия?

Голос Санчо. Мне одно только кажется: что сегодня четверг, а в Толедо мы прибудем не раньше, чем в понедельник утром, если утро вообще когда-нибудь наступит.

Голос Мигеля. Надо верить, Санчо, что рассвет к нам вернется, и разум вместе с ним. А, может быть, кто знает, и мудрость.

Голос Санчо. Слишком уж вы молоды, дон Мигель, чтобы рассуждать о мудрости. Мудрый бы послушался вашего папеньку и поступил в семинарию в Мадриде.

Голос Мигеля. Отличный бы монах из меня получился!

Голос Санчо. Отличный или нет, любой монах — всегда вне подозрений.

Голос Мигеля. Вне подозрений быть невозможно.

Голос Санчо. И потом, существуют же монашеские ордена с обетом молчания, с немыми желаниями. Нет слов, нет и проблем.

Голос Мигеля. Нельзя остаться вне подозрений, Санчо, как нельзя остаться вне ночи.

Голос Санчо. Толедо. Мы подъезжаем.

Голос Мигеля. Ты что-нибудь видишь?

Голос Санчо. Нет, но я чувствую запах сосисок. Толедских сосисок, которые жарятся на углях и исходят жиром, как неверные на костре.

Сцена 1.2

Декорация 2. Гостиная в Мадриде в наши дни. Атмосфера светского суаре, происходящего где-то в отдалении. Телло де Сандовал читает книгу. Входит Сервантес.

Телло де Сандовал (не поднимая головы от книги). Это шедевр, дон Мигель. Уже четыре века так говорят, и я охотно верю. Но к чему?

М. де Сервантес. И смерти моей тоже четыре века. Я льстил себе надеждой, что вы, наконец, нас забудете, книгу и меня…

Телло де Сандовал. Вы — мастер парадокса.

М. Де Сервантес. По вашему мнению, она никогда не должна была увидеть свет.

Телло де Сандовал. Вне всякого сомнения. Нужно было сжечь ее вместе с другими.

М. Де Сервантес. Но на каких кострах? Служения вере? Или, быть может, позднее, в 1933? В нацистском фейерверке.

Телло де Сандовал. Вместе с другими. Со всеми другими. Не имеет значения. Она пахнет серой. И должна быть предана огню.

М. Де Сервантес. Но у вас не получилось.

Телло де Сандовал. В результате я здесь, за ее чтением, и вбиваю себе в голову ваш гуманизм.

М. Де Сервантес. Великое Братство алкало власти над душами, но получило ее только над телами.

Телло де Сандовал. Увы, они все хотят жить. Любой ценой. Мы, то есть вы и я, мы надеялись только на вечность. Кстати, она оказалась не бог весть чем. И почувствуйте иронию: в вашем маленьком опусе вечности больше, чем в целых веках моего служения очищению.

М. Де Сервантес. Если это может вас утешить…,

Телло де Сандовал. Еретик утешает Великого Инквизитора. Вот до чего мы докатились.

М. Де Сервантес. Если это может вас утешить, вы в какой-то степени являетесь автором этого опуса.

Телло де Сандовал. Не смешите.

М. Де Сервантес. Нет, правда. Без вас… эта книга, мир обязан вам.

Телло де Сандовал. Дон Мигель, не хотелось бы увидеть снова, как вы умираете.

М. Де Сервантес. Если бы я умер снова, сеньор Инквизитор, то, возможно, лишь для того, чтобы пожить еще какое-то время.

Затемнение

Сцена 1.3

Страшный крик боли. Свет.

Декорация третья. Пыточная камера Инквизиции в Толедо в июне 1563 года.

Мальчик лет шестнадцати подвешен за связанные у него за спиной кисти рук. Это Иисус де Ангелес. К его ступням, также связанным другой веревкой, подвешено ведро. Рядом с ним — Секретарь суда, Телло и Тюремщик.

Телло. В четвертый раз спрашиваю тебя, Иисус, почему ты отказался от свинины? Из всех других блюд, почему именно от свинины?

Иисус стонет от боли.

Телло. Тебя ведь зовут Иисус.

Иисус кивает головой.

Телло. Сколько тебе лет?

Иисус. Шестнадцать, сеньор.

Телло. Он заговорил, отлично! Так скажи нам: почему именно свинина?

Иисус. Не знаю. Клянусь, я ем свинину. Я ем свинину каждую неделю. Иногда и чаще. И доедаю на следующий день, когда остается.

Телло (Тюремщику). Лей.

Тюремщик льет воду в ведро, увеличивая тем самым его тяжесть.

Телло. Достаточно.

Иисус. Пощадите. О чем я должен вспомнить?

Телло. Об истине. Святая Инквизиция интересуется только истиной.

Иисус. В таком случае, помогите мне. Я хочу только одного: быть угодным Богу.

Телло. Как твое имя?

Иисус. Иисус де Ангелес.

Телло. Это правда?

Иисус. Имя дали мне при крещении. Это мое имя.

Телло. Мы вернемся к нему. Чей ты сын?

Иисус. Дона Тасита де Ангелеса.

Телло. Секретарь суда…

Секретарь (читает). Вопрос: Чей ты сын? Ответ: подсудимый не отвечает.

Телло. Почему ты не отвечаешь? Чей ты сын?

Иисус. Я ответил, сеньор. Дона Тасита. Тасита де Ангелеса, цирюльника.

Телло. Секретарь…

Секретарь. Вопрос: Чей ты сын? Ответ: заключенный отказывается отвечать.

Телло. Почему ты отказываешься отвечать?

Иисус. Не понимаю, чего вы от меня хотите, сеньор. Я не отказываюсь. Я сын Тасита де Ангелеса. Сын цирюльника. Ради всего святого, развяжите меня, чтобы разум мой прояснился.

Телло. Истинную правду ты хранишь в глубинах своего сердца. Следует ли мне разверзнуть грудь твою, чтобы ее оттуда извлечь? (Тюремщику). Давай, лей еще.

Тюремщик льет воду в ведро. Иисус вопит от боли.

Телло. Ну а теперь, кто твой отец?

Иисус. Не знаю. Уже и сам не знаю. Я считал, что дон Тасит. Но, наверное, ошибался. Может, он и не мой отец вовсе.

Телло. У тебя нет другого отца. Но назови его имя. Настоящее имя.

Иисус. Тасит. Тасит де Ангелес. Я не знаю другого имени. Умоляю вас, ослабьте веревки. Хотя бы чуть-чуть. Чтобы я мог дышать. Какое-то время.

Телло хватает со стола Секретаря стопку бумаг и быстро пробегает их глазами.

Телло. Во время сбора винограда в благословенный год 1562, в прошлом, стало быть, году многие свидетели видели, как ты неоднократно отказывался от свинины за столом в семействе испытанных христиан. Ты не ел свинину, которой угощали тебя сыны истинной веры.

Иисус. Во время сбора винограда? Не помню. Меня не было в Толедо.

Телло. Разумеется. Утверждаешь ли ты, что свидетели лгут?

Иисус. Я был в это время в дороге. Кто эти свидетели?

Телло. Зачем тебе это знать? Чтобы все твои, все ваши ожесточились против них?

Иисус. Прошло больше восьми месяцев, сеньор.

Телло. Также во время сбора винограда, многие свидетели, все сыны истинной веры, показывают, что ты мылся.

Иисус. Мылся?

Телло. И носил чистое белье. Был аккуратен в одежде.

Иисус. Пожалуйста, скажите мне, какой проступок я совершил, и я сознаюсь в нем.

Телло. Вымытый! Выстиранный! Аккуратно одетый!

Иисус. Да, признаю. Было действительно так, как говорят свидетели. Теперь раскаиваюсь в этом.

Телло. Что мне в твоем раскаянии! Я хочу услышать всё из твоих уст.

Иисус. О том, что я помылся? Да, я помылся.

Телло. Почему ты помылся, был чисто и аккуратно одет в субботу? Почему отказывался от свинины?

Иисус. Уж и не знаю. Наверное, по тем причинам, которые называют свидетели.

Телло (Тюремщику). Лей. (Иисус кричит от боли). Хватит. Скажи еще раз, как тебя зовут.

Иисус. Иисус де Ангелес.

Телло. Присваивая имя Господа нашего, ты оскверняешь его, как осквернил его и твой отец, когда назвал тебя этим именем. Почему свинина? Почему в субботу?

Иисус. Я был нездоров. От свинины мне нехорошо. Я… мне просто не хотелось.

Телло. Ему, видите ли, не хотелось. Меньше всего твои хотения интересуют мать нашу церковь и истинную веру. Не советую тебе злоупотреблять моим терпением.

Иисус. Я не могу сознаться в том, чего не знаю.

Телло. Искреннее признание не имеет ничего общего со знанием. Взываю к тебе: позволь Господу нашему принять тебя в свои объятия, сын мой. Почему свинина?

Иисус. Сеньор мой, скажите, что вы желаете от меня услышать, и я признаюсь в этом. Я сознаюсь. Клянусь кровью христовой и священным писанием Нового Завета. Я скажу всё, что вы захотите, ваше превосходительство.

Телло. Полагаешь, меня можно обмануть ложными клятвами? Почему свинина?

Иисус. Вовсе не только свинина. Я вообще не принимал никакой пищи. Был болен.

Телло (Тюремщику). Добавь еще.

Иисус. Сжальтесь! Господь наш был против того, чтобы страдали невинные, а вы заставляете меня страдать без вины.

Телло. Позор! Позор тебе и всему роду твоему, ересь которого исходит ядом из уст твоих! Не стыдно ли тебе порочить Церковь и Святую Инквизицию, которые радеют исключительно о спасении твоей неблагодарной души!? Источник твоих страданий — только ты сам. Сознайся, и Христос избавит тебя от кары. Позволь душе своей вернуться к Святой Троице, и она вернет покой твоему телу.

Иисус. Всем сердцем стремлюсь к этому. Скажите мне, просветите меня, и я признаюсь.

Телло. Ты — сын дона Тасита де Ангелеса. Сын иудаиста и сам иудаист.

Иисус. Это не так. И я, и мой отец принадлежим Святой нашей Матери Церкви.

Телло. Разве не отказывался твой отец, как и ты, от свинины?

Иисус. И я, и мой отец любим свинину и едим ее с большим аппетитом.

Телло. Разве не чтит он субботу, как и ты ее чтишь?

Иисус. Мой отец чтит божий и христов день воскресенье, как мы все его чтим.

Телло. Разве он не хирург на самом деле, хотя и выдает себя за цирюльника? И разве под видом хирургии не отправляет сатанинские ритуалы над трупами христиан, чтобы на их крови замешать мацу для Антихриста?

Иисус. Сеньор, снимите меня, и я сниму с себя все подозрения.

Телло. Он еще и шутит! Ломает комедию!

Иисус. Я скажу всё, как вы захотите. Повторю слово в слово всё, что скажете.

Телло (Тюремщику). Добавь воды!

Иисус. Услышьте меня, сеньор! Я не еретик!

Телло. Добавь воды! (Ведро переполнено). Лей же!

Иисус. Нет для меня никаких запретов на мясо любых животных. Как каждый, я могу соврать, и, клянусь, если бы у меня была жена, то я бы изменял ей, как всякий человек. Я чту Церковь и Святую Инквизицию, равно как воскресенье и свинину! Я хороший христианин, поверьте!

Иисус теряет сознание.

Телло. Ничего ты не чтишь! И свинину не ешь, потому что ты сам — свинья, marrano! А свиньи не едят себе подобных!

Тюремщик. Могу я перестать?…В смысле воды?

Телло. Это теряет смысл. Вопрос остается в подвешенном состоянии. (Секретарю суда). Подвешен, но не снят. (Тюремщику). Отнеси арестанта в яму. Мы вернемся к нему через несколько дней, когда суставы займут свое прежнее место.

Телло уходит.

Секретарь. Да, этому сказать нечего. Надолго вырубился.

Тюремщик. Есть что или нечего ему сказать, он это скажет, никуда не денется.

Затемнение

Сцена 1.4

Свет. Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

М. де Сервантес. И что, заговорил он?

Телло де Сандовал. Думаете, я помню? Четыре с половиной столетия!

М. де Сервантес. И все же, как правило, они начинали говорить.

Телло де Сандовал. Как правило? Они говорили все поголовно. Вопрос — что?

М. де Сервантес. Возможно, некоторым не в чем было сознаваться.

Телло де Сандовал. Оставьте, дон Мигель. И вы туда же! В душе каждого иудаиста больше сокрытой правды, чем золота во всех копях инков.

М. де Сервантес. И все же.

Телло де Сандовал. Да, все же. Того, что я из него извлек, не хватило даже, чтобы выплавить один дукат.

М. де Сервантес. Стало быть, у вас не осталось никаких воспоминаний об Иисусе?

Телло де Сандовал. Мой бедный друг, все они звались Иисус, либо Бенито, либо Консепсион. Иные были даже священниками. Евреи переодевались в монашек, чтобы от меня ускользнуть. Думаете, легко мне было? И потом, почему именно этот Иисус вас заинтересовал? Вы его знали?

М. де Сервантес. Да. И нет. Знал, но не был знаком. Он вошел в мою жизнь, когда вышел из своей.

Телло де Сандовал. Какой-то родственник?

М. де Сервантес. Брат по страданиям, сеньор Инквизитор. В семью объединяет людей и общий страх.

Затемнение

Сцена 1.5

Декорация 1. В степи. На сцене темно.

Голос Мигеля. Ты их видишь?

Голос Санчо. Вижу так ясно, как палач, который натянул свой колпак прорезями назад. Зато я их слышу.

Голос Мигеля. И что они говорят? Я ничего не понимаю на их диалекте.

Голос Санчо. Что их собаки учуяли вашу лошадь и моего мула.

Голос Мигеля. Хорошенькое дельце!

Голос Санчо. Говорят еще, что лошадь — еврейская. А, может, и мул — тоже еврей. Они не уверены.

Голос Мигеля. И что?

Голос Санчо. Он говорит, что выдрессировал свою собаку отличать запах иерусалимского мускуса, который обожают евреи и турки, потому что он им напоминает о земле предков. Он говорит, что осечки никогда не бывает: лошадь под евреем пропахивает его запахом навсегда. И если его собака нервничает, не иначе как какой-нибудь Маррано или Мориско затаился в кустах.

Голос Мигеля. Но мы-то никак не похожи ни на…

Голос Санчо. Вы-то, возможно и не похожи, дон Мигель, но ваша лошадь пахнет евреем, и, по мнению господ из Святого Братства, мы вполне можем быть переодетыми раввинами.

Голос Мигеля. Мы могли бы сойти за…

Голос Санчо. Могли бы, дон Мигель, могли бы, но лошадь пахнет тем, кем она пахнет, а ваша, к тому же, воняет и дьяволом.

Голос Мигеля. Что же теперь делать?

Голос Санчо. Прятаться, дон Мигель, и для этого поднимать как можно больше пыли. Сами мы — пыль и прах, и в пыль обратимся.

Стук копыт быстро несущихся лошади и мула.

Сцена 1.6

Свет. Декорация 2: Гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. Страх мог бы стать моим союзником. Но вместо этого… Ох, уж эта мания жить, точнее — выживать!

М. де Сервантес. Это сильнее нас. Вам не понять.

Телло де Сандовал. Еще один из ваших парадоксов. Жизнь человеческая входит в мою компетенцию, дон Мигель. Церковь — это жизнь. И вы утверждаете, что я ее не понимаю?

М. де Сервантес. Бессмертные не бывают молодыми. В этом их сила, но и слабость. Если бы вам случилось быть молодым, вы бы знали.

Телло де Сандовал. Чего же лишена вечность из присущего молодости?

М. де Сервантес. Мгновений, сеньор Инквизитор. Они ослепительны, но имеют свойство улетучиваться.

Сцена 1.7

Крик боли, он мог бы принадлежать молодому человеку, которого пытают. Свет.

Декорация 4: парадная зала в доме Тасита де Ангелеса, в маленьком городке к северу от Толедо, в 1563 году. Обеденный стол. Чистая скатерть. Приборы и посуда из олова. Два серебряных подсвечника, свечи в которых потушены. Портьеры на окнах задернуты.

Марсела и Дульсинея хлопочут вокруг стола.

Во входную дверь колотят кулаками.

Голос Санчо. Откройте! Ради всего святого, откройте!

Марсела и Дульсинея берут скатерть за четыре угла, стремительно сворачивают ее вместе со всем, что стоит на столе, суют в сундук и захлопывают крышку. Марсела идет к двери и смотрит в глазок. Угадывается лицо Санчо.

Марсела. Ты кто такой?

Санчо. Мой господин, молодой хозяин! Мы с ним скакали…По дороге в Севилью…Потом в подлеске…Напоролся на ветку…Сейчас в телеге у крестьянина. Еле живой. Пожалуйста, быстрей!

Марцела и Дульсинея обмениваются взглядами. Марсела отодвигает засовы, и обе женщины уходят вслед за Санчо.

Некоторое время сцена остается пустой.

Затем Крестьянин и Санчо приносят Мигеля. Он без сознания. Марсела и Дульсинея хлопочут вокруг молодого человека.

Марсела. Положите его здесь.

Крестьянин с подозрением смотрит на задернутые шторы

Марсела (Крестьянину). Ты что?

Крестьянин. Да ничего. На улице еще белый день.

Марсела идет и достает из горшка несколько монет.

Марсела (Крестьянину). Держи. Для твоего ребячьего выводка. А теперь ступай.

Крестьянин уходит. Марсела закрывает за ним дверь и задвигает засовы.

Марсела (Дульсинее). Иди за отцом.

Санчо. Как бы мой малыш богу душу не отдал. Если это случится, его папаша из меня мою душу вынет.

Марсела надавливает на веки Мигеля, ощупывает ему шею.

Марсела. Его душе не так плохо в этом теле. И если он когда-нибудь ее и отдаст господу, то не сегодня.

Санчо. Вы уверены?

Марсела. Если бы все мертвецы чувствовали себя так, как этот, дом наш был бы превознесен до небес.

Входят Дульсинея и Тасит. Тасит склоняется над Мигелем и осматривает его.

Тасит (Дульсинее). Шкатулку.

Дульсинея достает из тайника деревянную шкатулку, приносит ее Таситу, и тот вынимает из шкатулки ланцеты. Пускает Мигелю кровь из руки и за ухом.

Санчо (Таситу) Вы врач?

Тасит. Цирюльник.

Санчо. А у нас цирюльника, который пускает клиентам кровь, называют врачом.

Тасит. А тебя как называют?

Санчо. Санчо.

Тасит. Так вот, Санчо, не всегда суть вещей совпадает с тем, что кажется.

Санчо. Неужели?

Тасит. Представь себе. В этой местности, например, врача, который бреет клиентов, мы называем цирюльником.

Санчо. А там, откуда я родом, загадывают вот такую загадку о врачах и цирюльниках. Известно вам, как называют неизвестного цирюльника, который пускает кровь знаменитому врачу? Великий инквизитор.

Над шуткой смеется только Санчо.

Тасит (Марселе). Дай этому человеку поесть. Ибо голод иногда способствует появлению бреда. Даже цирюльнику это известно.

Марсела уводит Санчо за собой.

Дульсинея (Таситу). Отец, он приходит в себя.

Поскольку Мигель пришел в себя, он взглядом вопрошает Тасита.

Тасит. Я великан Каракульямбр, правитель острова Малиндрании, побежденный на поединке рыцарем из Ламанчи, еще не в должной степени оцененным. Он и велел мне явиться к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по собственному благоусмотрению.

Мигель (в полубессознательном состоянии). Что?

Дульсинея. Не обращайте внимания. Это любимая сказка моего отца.

Мигель (замечает Дульсинею). Hermosa hembra, прекрасная дама. Я подумал, что это продолжение моих видений.

Дульсинея. Какие могут быть видения в вашем состоянии.

Мигель. Мне привиделось, что я вижу сон. Я спал на берегу реки, и мне подумалось, что рай, как и сады Эдема, и есть то заповедное место, где можно упиваться теплотой вашей кожи.

Дожевывая, входит Санчо. За ним — Марсела.

Тасит (Мигелю) И кто же так вас разукрасил?

Санчо. Мы направлялись в иезуитский коллеж Санта Катилина, где моего молодого хозяина поджидали святые отцы. Поэтому ехали мы ночью. Внезапно скачка наша была прервана: маленькое и прожорливое, как баск, облачко одним махом проглатывает луну, и мы оказываемся в кромешной тьме. И тут, бабах! Здоровенная ветка падает, лошадь — вкривь, всадник — вкось, а бедный Санчо со своим мулом пытается хоть что-то понять, натыкаясь на деревья.

Тасит. Это случилось прошедшей ночью?

Санчо. Да.

Тасит. А дальше?

Санчо. Я, как сумел, оказал ему первую помощь под кустиком. С рассветом погрузил на мула, чтобы добраться до большой дороги. А там — телега, которая нас сюда и доставила.

Тасит. Почему именно ко мне?

Санчо. Крестьянин сказал, что вы — знатный костоправ. Ну и каковы же ваши предписания?

Тасит. Ложь на полный желудок, мэтр Санчо, вызывает газы.

Санчо. Это и есть ваши предписания?

Тасит. А рана на плече… (Смотрит на Мигеля). Вот вы, ну-ка расскажите мне, как вы наткнулись на здоровенную ветку.

Мигель. Увы, память мне изменяет.

Марсела. До нынешних времен память — наше слабое место.

Дульсинея. И вы ничего не можете припомнить?

Мигель. Только мое пробуждение. Вспоминаю о своем пробуждении.

Тасит, (обращаясь к Санчо. Марселе и Дульсинее): Оставьте нас. Так говорит вам цирюльник.

Мигель. Барышня пусть останется.

Тасит. Барышня — это моя дочь Дульсинея. В данный момент, обнаженный торс мужчины не может служить объектом ее воспитания. Я намерен сообщаться с вами наедине.

Санчо. Смотрите, не повредите ему чего…

Тасит. Это невозможно, мэтр Санчо. Вы так его отволтузили, что даже медицине не под силу ухудшить его состояние.

Марсела (Таситу). Уже сумерки. Звезда взошла.

Тасит. Сначала займемся жизнью.

Марсела зажигает лампу и уходит.

Сцена 1.8

Мигель. Кто вы?

Тасит. Тасит де Ангелес. А вы?

Мигель. Мигель.

Тасит. Просто Мигель? Имя вполне христианское, но слишком короткое для дворянина.

Мигель. Де Сервантес.

Тасит. Очаровательная деревушка.

Мигель. Вы знаете Сервантес?

Тасит. Это рядом с Санабрией в горах Сьерра де Леоне. Я там бывал.

Мигель. Де Ангелес?

Тасит. Да, именно так я и сказал.

Мигель. Тоже христианское имя. Разве что чересчур уж христианское.

Тасит. Вы лежите в моей постели, молодой человек. Через минуту станете пищей для пиявок. Так что, держите язык за зубами, чтобы вам его случайно не оттяпали.

Мигель. Ради бога, не принимайте мою признательность за угрозу.

Тасит. У вас на плече рана в полтора пальца длиной и в четверть пальца шириной в ее середине.

Мигель. Рана небольшая.

Тасит. Чтобы войти, смерть не нуждается в двухстворчатых воротах. Рана имеет форму миндального ореха, края чистые и жирные. Если бы я не был склонен поверить вашему слуге, то сказал бы, что ранившая вас здоровенная ветка была выкована в Толедо и натерта топленым свиным салом.

Мигель. Топленым свиным салом?

Тасит. Вы что-то имеете против свиного сала?

Мигель. Это была ветка.

Тасит. Что касается меня, то я люблю чистые раны. Они быстрее заживают.

Мигель. Моя рана — чистая, потому что у меня кровь чистая. А с чистой кровью мне нечего бояться свиного сала.

Тасит. Чистая, говорите? Но жизнь вокруг нечистая, юный мой странник. Спросите об этом у брадобреев, у мясников, хирургов, людей плоти и крови, спросите у палача.

Дважды стучат в дверь.

Мигель (Таситу). Кто это?

Тасит. Ничего страшного. Сторож.

Мигель. В этом городе сторожа не перекликаются?

Тасит. Да это — мой друг, напоминает время.

Мигель. Время чего?

Тасит (рассматривая рану). Опасный порез. Дерево, на котором росла эта ветка, уж точно не желало вам добра.

Мигель. Раз уж вы не хотите оставить меня в покое, скажу: меня приняли за еврея. Вроде бы лошадь моя пахнет евреем.

Тасит. А на самом деле она таковым не является?

Мигель. Вам смешно? Они меня насадили на вертел, как молочного поросенка.

Тасит. Бедный малыш marranо. Нет ничего прискорбнее, чем быть принятым за еврея, когда ты полагаешь, что таковым не являешься. Впрочем, бывает и хуже: когда тебя принимают за еврея, в то время как твоя лошадь не является таковым.

Мигель. Эти твари не дали мне даже времени объясниться с ними.

Тасит. А что бы вы им сказали?

Мигель. Не знаю. Имя свое. Герб.

Тасит. Ну да, имя…

Мигель. Мой род берет начало почти с основания Кастильи.

Тасит. Моисей намного старше.

Мигель. Каждое воскресенье я прихожу к исповеди, и дважды — в предпоследний день масленицы.

Тасит. Слова…

Мигель. Я крещусь всякий раз, когда прохожу мимо распятия или мимо статуи Богоматери.

Тасит. Жесты…

Мигель. Я собираюсь обучаться у Отцов иезуитов в Севилье.

Тасит. Обличье. Известно ли вам, сколько в прошлом году было арестовано иудаистов, переодетых в ученых или священников? И даже в епископов! Крестное знамение, исповедь… Мой бедный друг, с таким же успехом вы могли бы вырезать у себя на лбу имя Божье на иврите.

Мигель. Но моя внешность…

Тасит. Ваша внешность, да. Поэтому они и накинулись на вас. На вид вы — как ветка. Но не шпага ли это на самом деле?

Во входную дверь стучат трижды.

Мигель. Снова ваш друг сторож?

Входит Дульсинея со свечой. Хочет зажечь подсвечник.

Тасит (Дульсинее). Оставь. Слишком поздно. Хватит и свечи.

Дульсинея ставит свечу и выходит.

Тасит. За последний месяц Инквизиция арестовала двести сорок английских моряков в гибралтарском порту. Официально — за то, что они пираты. Думаете, они действительно пираты?

Мигель. Некоторые из них — безусловно…

Тасит. Да что вы говорите! Двести сорок английских пиратов спокойно плавают в испанских водах?

Мигель. …

Тасит. Здесь, в каждом нашем городе, дон Мигель, непременно есть специальная еврейская улица. Здесь люди боятся произносить имена своих предков. Здесь, по требованию властей назвать имя отца, сыновья называют место, где они родились. Это здесь, дон Мигель. Но в провинции Леоне, безусловно, в Сервантесе — вне всякого сомнения — всё иначе.

Мигель. Что же плохого я сделал, чтобы заслужить эту рану?

Тасит. Очень плохо, господин Сервантес, было, например, ехать, как вы, ночью, одетыми в траур с ног до головы. Вы вместе с вашим гномом Санчо напоминали при этом посланцев из другого мира. Напавшие на вас благонадежные христиане лишь исполняли свой долг. Даже я, обнаружив вас при свете луны, сделал бы то же самое, ибо ваш силуэт — точь-в-точь черт из преисподней, не говоря уже об отвратительном запахе вашей лошади.

Мигель. И что это за область такая, где из первого попавшегося христианина делают еврея?

Тасит. Эта область называется Ламанча. Не дергайтесь, я ставлю вам пиявок.

Входит Дульсинея со стаканом, который она протягивает Мигелю.

Дульсинея. Выпейте, будете хорошо спать.

Мигель пьет.

Мигель. Ненавижу пиявок. Ненавижу всё, что сосет кровь. Паразитов.

Тасит. Лежите спокойно. Моя дочь побудет с вами.

Мигель (Дульсиее). Правда?

Тасит ставит одну пиявку на шею Мигеля, а другую — на его левую руку.

Тасит. Помолчите, пожалуйста, пока мои подручные не сделают свое дело.

Мигель. Не следует разговаривать, когда теряешь кровь?

Тасит. Нет, не следует разговаривать с моей дочерью в неурочное время и в неподобающем месте.

Мигель. Всякое слово, даже скрытое, служит высшей цели.

Тасит. Откуда вам известно это изречение?

Мигель. Не знаю. Мой дед любил его повторять.

Тасит уходит.

Мигель (Дульсинее). Это вы.

Дульсинея. Мой отец повелел вам молчать.

Мигель. Вы мне снились.

Дульсинея. Сейчас вы под действием снотворного.

Мигель. Лошадь моя трусит по дороге в Кордову. И вдруг таверна. Стоило мне приблизиться, как таверна преобразилась во дворец с четырьмя башнями и крепостной стеной. Это было волшебство. Звезда вела меня к дворцу моего искупления. И там я увидел вас — у окна в высокой башне, как в рыцарских романах. Это были вы… это были вы…

Дульсинея Родом из Кордовы была моя бабушка Каролина, но я никогда там не бывала.

Дульсинея понимает, что Мигель уснул. Она накрывает его одеялом и уходит, унося с собой свечу. Затемнение.

Сцена 1.9

Декорация 5: камера в тюрьме Аргамазилья де Альба, в 1587 году.

Сервантес. Настанет день, сеньор инквизитор, когда и вы, и я, оба мы обратимся в прах, и все слова, которые мы твердим сегодня, потеряют всякий смысл.

Сандовал. В таком случае, стоит ли их тратить понапрасну? К тому же слова вам часто изменяют, дон Мигель, слишком часто для писателя.

Сервантес. Слова охотнее слетаются ко мне, когда я волен хранить молчание. И потом, я сотни раз вам повторил: всё это происходило тридцать пять лет назад. Мне было шестнадцать лет.

Сандовал. В шестнадцать лет вы не смогли распознать иудаиста?

Сервантес. В шестнадцать лес я умел распознать красоту, если с ней встречался, а также ум.

Сандовал. Ересь всегда принимает соблазнительную форму.

Сервантес. Я говорил о его дочери.

Сандовал. Я тоже. Если у нее была душа, она отдаст ее завтра своему так называемому богу.

Сервантес (явно шокирован). Вы говорите о Дульсинее?

Сандовал. Еретичка. Я давал ей шанс. Ей достаточно было заговорить, отречься. Не жалейте о ней. Это женщина такая колючая, что голыми руками вам ее не взять.

Сервантес. Дульсинея.

Сандовал. Вернемся к отцу: вы утверждаете, что не заметили тогда его безумия?

Сервантес (овладел собой). В то время никаких видимых признаков не было заметно. То есть, я хочу сказать, что я ничего такого не увидел. Он пользовался всеобщим уважением, можно даже сказать — любовью.

Сандовал. Но позднее вы же стали свидетелем проявления этих признаков.

Сервантес. Позднее — да.

Сандовал. Мы пришли к общему мнению. Но позже это когда?

Сервантес. А она, действительно…?

Сандовал. Осуждена? Да. Тем не менее, костра еще можно избежать.

Сервантес. Я ничего не хочу об этом знать.

Сандовал. Как вам будет угодно. Но все-таки: что означает позже?

Сервантес. Был эпизод, связанный с книгами.

Сандовал. В то время вы все еще жили у него в доме?

Сцена 1.10

Декорация 4: парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Мигель с перевязанным плечом читает книгу. Входит Дульсинея.

Дульсинея. Амадис Гальский. Любимец моего брата Иисуса.

Сервантес. Рыцарский роман?

Дульсинея. Вся жизнь героя — поиски.

Сервантес. Столь богатая библиотека в столь скромном, поверьте, я не хочу вас обидеть, жилище…

Дульсинея. Отец мой любит книги. Так же, как людей.

Сервантес. И как вас?

Дульсинея. Книги не предадут. Книги не солгут. Я — тоже.

Сервантес. Неужели и впрямь никогда не солгут?

Дульсинея. Не солгут. Возможно, спрячутся за маску, но ненадолго. Книга всегда говорит правду.

Сервантес. Правду о своем авторе?

Дульсинея. Чаще — о своем читателе.

Сервантес. А я не верю книгам. Но верю живым существам.

Дульсинея. Живые существа обусловлены своим временем.

Сервантес. Кроме вашего брата, который в нынешнее время читает старье, дорогое разве что сердцу наших прадедов.

Дульсинея. То, что для одних — старье, для других — бесценное сокровище. Идите-ка сюда.

Дульсинея увлекает Мигеля к библиотеке.

Дульсинея. Достаньте сверху вон тот требник.

Мигель. Зачем?

Дульсинея. Делайте, что вам говорят. Возьмите его.

Мигель достает с полки книгу. За ней открывается сворка потайного шкафа с книгами, ранее невидимыми.

Мигель. Что это?

Дульсинея. Книги, которые прячутся за другими книгами. Старье, как вы говорите, и в то же время — сокровище. Отец мой собрал их во время своих путешествий.

Мигель (наугад вытягивая книжки одну за другой). Раши…Бен Иехуда…Маймонид…Аверроэс…Еретические книги.

Дульсинея. На неизвестных языках.

Мигель. Еретические книги.

Дульсинея. Нет. Просто книги.

Мигель. Скажите лучше: факелы для костра холокоста.

Дульсинея. Нет, просто книги, Мигель. Просто книги. Ни ангельские, ни сатанинские. Просто бумага с написанными словами. Подобно поцелуям, книги — носители желания. Поцелуи не могут быть сатанинскими, Мигель.

Сцена 1.11

Декорация 3: камера пыток. Иисус снова подвешен за руки. Присутствуют Телло, Тюремщик и Секретарь суда.

Телло. Не сатанист! В самом деле? А книги?

Иисус. Ни о каких книгах мне ничего не известно.

Телло. Двадцать три?

Иисус. Двадцать три.

Телло. Число двадцать три — сакральное?

Иисус. А вы как скажете, сеньор?

Телло. А число шестьсот тринадцать?

Иисус. Чем оно хуже числа двадцать три?

Телло. Число четырнадцать?

Иисус. Тут уж по-другому и быть не может.

Телло. Как ты полагаешь, Иисус, я выбрал эти числа случайно?

Иисус. Не думаю, сеньор.

Телло. А почему?

Иисус. Случай подобных мест избегает.

Телло. Веришь ты в двадцать три, шестьсот тринадцать и четырнадцать?

Иисус. Почему бы мне в них и не верить?

Телло. Отметь, секретарь. «Почему бы мне в них и не верить?». Пиши, пиши: арестованный не был объектом сурового наказания в момент произнесения этих слов. Вы оба — свидетели, слышали своими ушами. Записывай: арестованный признался, что верит в Мишну и ее Тринадцать Принципов, в Книгу заповедей Сефер Ха Мицвот и шестьсот тринадцать заповедей Торы, а также в четырнадцать книг Мишне Торы. Подчеркни, что этот человек — иудаист и пособник каббалистов.

Иисус. Я никакого отношения не имею к тому, о чем вы говорите. Ни малейшего.

Телло. «Почему бы мне в них не верить?», Иисус. И почему бы в этом не признаться? Не хочешь обрести покой в сердце своем? И в душе своей?

Иисус. Хочу.

Телло. Тогда дай сердцу и душе излиться через уста, еврейчик. Пусть изыдут из них все твои славные предки, вскормленные кровью Испании. Соломон бен Иехуда ибн Габироль, Иехуда Галеви, Иосеф бен Эфраим Каро. Не забудь также о самом главном — Моисее Маймониде, проводнике заблудших. Твоем проводнике, Иисус.

Иисус. Сеньор, если бы я знал эти книги, я бы знал и ответы на ваши вопросы.

Сцена 1.13

Яростный стук в дверь. Декорация 4:

Парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Марсела, Дульсинея, Мигель, Санчо.

Марсела открывает входную дверь. Входит Крестьянин.

Крестьянин. Пусть они уходят, быстрей.

Марсела. Ты о чем? Что тебе нужно?

Крестьянин. Если в этом доме есть книги, вы должны их немедленно уничтожить.

Марсела. Есть ли у нас книги? (Показывает на книжный шкаф).

Крестьянин. Нет, не эти, сатанинские. Книги запрещенные.

Марсела. Ступай отсюда! Убирайся! Утром я уже дала тебе денег.

Крестьянин. Нет! Нет, дама Марсела.

Санчо. Держи свой гадкий язык за зубами. Неужели ты думаешь, что мой хозяин и я позволим тебе безнаказанно использовать двух беззащитных женщин?

Входит Тасит.

Крестьянин (Таситу). Я об Иисусе. О вашем младшеньком, мэтр Тасит.

Тасит (Крестьянину). Присядь. (Марселе). Налей ему вина.

Марсела. Вина?

Марсела наливает.

Тасит (Крестьянину). Рассказывай.

Крестьянин. Брат мой — тюремщиком в Большом доме. Он узнал вашего Иисуса. Тот под пыткой.

Реакция Тасита, Марселы, Дульсинеи.

Тасит. Давно ли?

Крестьянин. Не знаю. Несколько дней.

Тасит. Какие пытки?

Крестьянин. Обычные.

Тасит. Чего они хотят от него?

Крестьянин. Какая разница!? Вчера как будто речь шла о книгах. Если у вас есть сатанинские книги, даже если они самую, самую малость сатанинские, их надо уничтожить.

Марсела. У нас нет книг, кроме божественных.

Крестьянин. Это могут быть также книги на арабском или на других богопротивных языках.

Тасит. Ступай домой. У нас ничего такого нет.

Крестьянин. Лучше всего их сжечь, брат говорит. Потихоньку.

Тасит. У нас ничего нет.

Крестьянин направляется к двери.

Крестьянин. Ну и славно.

Тасит. Постой. Почему ты решил прийти?

Марсела. Из-за денег.

Тасит (Крестьянину). Из-за денег?

Крестьянин. Вообще-то я от лишней денежки никогда не откажусь, (в сторону Марселы), но денежку она мне уже дала.

Тасит. Тогда почему же?

Крестьянин. Из-за матушки моей. Ваш папаша лечил ее. И она тоже попросила меня пойти.

Крестьянин уходит.

Сцена 1.14

Декорация 2: Гостиная в Мадриде.

М. де Сервантес. И что, в результате он погиб?

Телло де Сандовал. Думаю, да.

М. де Сервантес. Но не из-за книг, поскольку их у него не было.

Телло де Сандовал. Именно из-за книг. Если бы мы их у него нашли, он бы сознался и раскаялся, а я бы сохранил ему жизнь.

М. де Сервантес. Это было в вашей власти?

Телло де Сандовал. В моей власти.

М. де Сервантес. Вне зависимости от доказательств.

Телло де Сандовал. У меня была полная свобода действий.

М. де Сервантес. Как у самой смерти.

Телло де Сендовал. Пожалуй.

Сцена 1.15.

Декорация 3: Камера пыток Инквизиции в Толедо, в июне 1563 года.

Тюремщик поддерживает Иисуса, одетого в длинный желтый балахон с черным крестом Святого Андрея (санбенито), расписанный фигурками грешников в адском пламени. На голове у Иисуса высокая митра (кораза), расписанная подобным же образом.

Судебный секретарь читает приговор:

«Мы, Доктор Телло де Сандовал, Инквизитор против ереси и извращений Писания в городе и провинции Толедо, изобличаем Иисуса де Ангелеса, сына Тасита де Ангелеса, отступника и еретика, в том, что он дважды погрешил против Истины Христа и Святой католической Церкви. Конверсо, вначале пылко отрекшись от ложных и случайных заветов, затем впал в ересь и был уличен надежными и богобоязненными свидетелями в том, что в день Саббата отказывался от свинины, носил чистую и аккуратную одежду, как и в другие вечера по пятницам, и, кроме того, теми же вечерами, при закрытых ставнях он пользовался запрещенными книгами и прочими учебниками ереси а, возможно, и колдовства. Ныне он предается в руки гражданского суда, дабы в завтрашний же день, здесь, в городе Толедо, быть отведенным на костер, где и свершится Деяние Веры путем сожжения заживо. Стража будет сопровождать осужденного до самого костра, дабы убедиться, что никакого ущерба не будет причинено ему, и приговор будет приведен в исполнение над человеком в здоровом теле. Да будет так».

Телло (Иисусу). Еще не поздно позвать исповедаться, Иисус. (Иисус как будто не понимает, что происходит). Уведите его.

Затемнение

Сцена 1.16.

Декорация 2: гостиная в Мадриде.

М. де Сервантес. Вы не сомневаетесь никогда.

Телло де Сандовал. Никогда.

М. де Сервантес. Однако, несмотря на пытки, доказательств вы так и не получили.

Телло де Сандовал. Вы совершаете ошибку, нередкую у мирян, дон Мигель. Пытка не предназначена для того, чтобы получить доказательства. Как раз наличие доказательств и порождает пытку, плод предшествующих знаний. У меня имелись доказательства. В сердце моем. Человек этот, ребенок, в сущности, был еретик. Пытка служила его же пользе: если бы я убедился, что есть хотя бы один шанс вернуть его в истинную веру с помощью признания, пусть не добровольного, пусть насильственного, я бы не лишил его этого шанса. Мой моральный долг инквизитора требовал предоставления даже еретику, даже отступнику возможности отречься от заблуждений. Стоило ему сознаться, я отпустил бы его невредимым.

М. Де Сервантес. Осужденный Инквизицией может избежать костра, но только после того, как его сожгли.

Телло де Сандовал. Вы не согласны с Евангелием от Святого Иоанна? «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь и засохнет, а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают».

Сцена 1.17

Декорация 4: парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Марсела, Дульсинея, Мигель, Тасит. Марсела сжигает книги из секретного шкафа библиотеки. Тасит следит за этим в состоянии прострации.

Дульсинея. Отец, неужели действительно их все надо сжечь?

Марсела. Все до единой. Будь моя воля, мы бы все вынесли во двор. И такой бы костер разложили, что в Толедо было бы видно.

Входит Санчо с миской и кропилом.

Санчо. Сначала надо всё окропить этой водой.

Мигель. Где ты взял святую воду?

Санчо. Не знаю, насколько она святая. Я два часа вымачивал в ней свой крестик. Думаю, этого достаточно.

Дульсинея. В этом нет никакой необходимости. Демоны в наш дом не вхожи.

Санчо. Демоны, может, и нет, а вот какой-нибудь чародей из этих книжек…

Мигель. Санчо! Ну-ка вылей эту воду. Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь о наших хозяевах?

Санчо. Как!? Вылить отвар святости?!

Санчо пьет воду.

Дульсинея (отказывается передать книгу Марселе). Будто им мало тела моего брата!

Марсела (Дульсинее). Не говори так. Душа его упокоилась в мире. А это только бумага с написанными словами.

Мигель (читает) «Зерцало рыцарства». И почему же, черт возьми, надо сжигать столь благородную книгу?

Дульсинея. Из-за другой книги, которая прячется в этой, дон Мигель.

Дульсинея берет книгу из рук Мигеля.

Дульсинея (читает дальше). Иосеф бен Эфраим Каро, «Бен Йосеф» и «Шулхан Арух», дон Мигель. Некоторые книги представляют собой нечто гораздо большее, чем просто книги.

Санчо. А ведь права молодая хозяйка. Поглядите-ка на то, что здесь написано вкривь и вкось, с этим сгоришь куда лучше и жарче.

Марсела. Чтобы никому больше неповадно было читать рыцарские романы, любимое чтение мальчишек его возраста! (Дульсинее). Дай мне!

Дульсинея. Отец, может быть, возможно…

Марсела. Дай, говорят тебе! Кому нужны такие книги?!

Дульсинея протягивает книгу Марселе.

Тасит приходит в себя и делает движение в сторону Марселы. Марсела не обращает внимания и бросает книгу в пылающий костер. Санчо замечает тоску Тасита и подходит к нему.

Мигель (читает) «Рыцарь Креста». О, Нет. Соломон ибн Габирол. Стихи из «Королевского Венца».

Санчо. Эту следует помиловать. Сожжение креста или короны может быть дурно истолковано.

Марсела. А у нас есть поговорка: дьявол всегда прячется за крестом и под короной.

Санчо. У нас тоже есть такая. Я совсем про нее забыл.

Санчо бросает книгу в огонь.

Мигель. Амадис Гальский, а вслед за ним Амадис Греческий. (Листает страницы). И ничего другого. Два подлинно рыцарских романа. По крайне мере, их мы можем пощадить.

Марсела. Когда в тюфяке заводятся вши, приходится сжигать весь тюфяк.

Мигель. Но эти-то истинные христиане! И ни о чем другом, кроме как о рыцарях, речи не ведут.

Марсела. Однако рыцари эти — вечные странники, как Агасфер — вечный жид. Ненужное сходство.

Дульсинея. Не все ли теперь равно! (Обращаясь к отцу). Скажите ей, чтобы пощадила.

Тасит. Кто должен был уйти, ушел.

Санчо (Мигелю). Куда ушел?

Тасит. Куда смог. А тот, кто остался, не так уж и остался.

Санчо. Вот вам тарабарщина на хорошем испанском языке, понятная не более, чем молитва мавра.

Мигель. Великий Эдикт об изгнании. Отец говорил мне о нем.

Санчо. Изгнании чего?

Мигель. Хватит, Санчо.

Санчо. Дон Мигель, именем власти, которой господин ваш батюшка наделил мою особу, я вам приказываю… я требую…прошу вас, пожалуйста, давайте отсюда уедем, пока не станет слишком поздно.

Мигель (читает титульный лист следующей книги). «Флорисмар Исканский», а под его сенью… (листает страницы) Иехуда Галеви, «Ода Сиону». (Читает, глядя на Дульсинею): «Хочу я арфой быть для пенья твоего».

Санчо. Дон Мигель, вас чуть не прикончили, потому что наши лошади пахли евреем. А теперь, вместо того, чтобы двигаться в направлении ожидающих нас святых наших отцов иезуитов, вы развлекаетесь тем, что читаете свой собственный смертный приговор.

Мигель. Спокойно, Санчо.

Санчо. Вам разве невдомек, что мы остановились у…в доме у…не изгнанных изгнанников! У христиан вчерашнего вечера, кровь которых так же чиста, как у моей ослицы. Все равно, что искать святой защиты в еврейской церкви!

Мигель (читает): «Галатея», муза неизвестного автора, скрывает под своими одеждами… не что иное, как… «Путеводитель заблудших» великого и мудрейшего Моисея Маймонида.

Марсела. Дайте-ка. Если бы у заблудших был путеводитель, они бы не заблудились.

Тасит берет книгу из рук Мигеля.

Тасит. Только не эту, только не эту. Эту огонь не получит.

Марсела. Дон Тасит, будьте благоразумны.

Тасит. Благоразумны? Разум не имеет никакого отношения к тому, что с нами случилось.

Дульсинея. Отец, мое сердце разрывается так же, как ваше, но, если уцелеет хоть одна, только одна книга, ваша жизнь подвергнется такой же опасности, как если бы они уцелели все.

Мигель. И когда же это все кончится?

Санчо. Дон Мигель, из самых глубин моего невежества заклинаю вас: не просвещайте нас более наших способностей. Истинная добродетель ничего не знает, ничего не хочет и ничего не может. И как же счастливы муравьи, которые вовсе не ведают о книгах ни евреев, ни мавров, ни даже о нашем Писании. Головка у муравья маленькая, но крепенькая. И пока они не высунутся из своих норок, никто их не сможет раздавить.

Мигель. Когда все это кончится, Дульсинея?

Тасит прижимает к груди том Маймонида.

Тасит. Они сожгли моего сына. Но моего отца они не получат.

Дульсинея берет Тасита за руку.

Дульсинея. Пойдемте, отец, вам надо отдохнуть.

Тасит и Дульсинея уходят.

Санчо. И вот вам наглядный пример того, как эти черти иудаисты могут повлиять на рассудок честного человека.

Мигель. Санчо, ради всего святого!

Санчо. Сперва сын, потом отец. Не хватало еще, чтобы и Святой Дух потерял рассудок, и что же тогда будет с нашей бедной Испанией!

Мигель. Санчо, родители у тебя правоверные?

Санчо. По моему разумению, молодой мой господин, от них теперь только душа и осталась, но, когда мне случается видеть их во сне, они в раю и стоят по правую руку от Святого Петра, поскольку, прежде чем перейти в мир иной, хорошенько исповедались, причастились и соборовались маслом у нашего кюре.

Мигель. Ну, а при жизни?

Санчо. Благочестиво поклонялись Святой Троице, Магдалене и ее благословенному сыну, а также черной Богоматери, поскольку оба были родом из Куэнки.

Мигель. И откуда ты все это знаешь?

Санчо. Слышал, как они говорили. Видел, что они делали.

Мигель. Больше ничего?

Санчо. А чего еще? Если католик молится, как католик, божится, как католик, то никем другим, кроме как католиком, он и быть не может. Разве не так?

Мигель. Не знаю, Санчо.

Санчо. Вы согласны?

Мигель достает свою шпагу и приставляет острие к горлу Санчо.

Мигель. Всё, хватит. На колени!

Санчо. Ну вот, теперь и вы туда же, молодой хозяин?

Мигель. Теперь падай ниц, как делают магометане.

Санчо. Для чего это?

Мигель. Для того, чтобы я сохранил тебе жизнь.

Санчо простирается ниц.

Мигель. Теперь произнеси имя Магомета.

Санчо. Магомет! Магомет!

Мигель. Скажи, Магомет истинный пророк?

Санчо. Лично я верую в Иисуса и Матерь Нашу Церковь.

Мигель. Кто спрашивает тебя, во что ты веришь? Просто скажи, что Магомет — истинный пророк.

Санчо. Ежели того требует ваша шпага, я, скажу, скажу. Магомет — истинный пророк.

Мигель убирает шпагу в ножны.

Мигель. А теперь, Санчо, ты все еще остаешься правоверным католиком?

Санчо. Если у вашей шпаги нет возражений.

Мигель. Какие уж тут возражения. Ты — настоящий католик, который молится, как мавр, и божится, как мавр. Ты согласен?

Санчо. Но вы заставили меня силой!

Мигель. Ладно, давай повторим: какой, говоришь, веры были твои родители, мир праху их?

Санчо. Мир праху их, молодой хозяин, не знаю.

Марсела. Глупая игра, дон Мигель.

Покровительственным жестом Марсела предлагает Санчо следовать за ней. Мигель Остается один. Затемнение.

Сцена 1.18

Декорация 2: гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. Согласен с вами, путаница была изрядная, но все же не настолько катастрофическая, чтобы католики не могли признать своих друг в друге.

М. де Сервантес. Мне знакомы популярные поговорки: «Свой свояка видит издалека».

Телло де Сандовал. Совершенно верно.

М. Де Сервантес. «У страха глаза велики».

Телло де Сандовал. Вне всякого сомнения.

М. де Сервантес. «Чистую душу не собьешь с пути истинного».

Телло де Сандовал. Вот именно.

М. де Сервантес. Но как же быть с нечистой кровью, сеньор Инквизитор? Чем следует омыть ее, чтобы очистить?

Телло де Сандовал. Кровью, дон Мигель. Кровью.

Сцена 1.19

Декорация 4: парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Поздняя ночь. Мигель и Санчо дремлют. Входит Дульсинея, неся том Маймонида.

Дульсинея. Сознание вернулось к нему.

Мигель. Он понимает, что случилось?

Дульсинея. Смерть атакует укрепления, воздвигнутые разумом. Пламя, унесшее брата моего Иисуса, уже прожгло в них брешь. Но смерть требует еще и еще.

Мигель. Он вам доверил книгу.

Дульсинея. Он ничего не знает. Я ее у него забрала. Дом наш слишком небезопасен.

Дульсинея направляется к входной двери.

Мигель. Куда вы ее уносите?

Дульсинея. Сама не знаю.

Санчо. Надо отнести к крестьянину! Он не донесет.

Дульсинея. Верно. К крестьянину. Его никто не заподозрит.

Мигель. Я провожу вас.

Санчо. А я подожду здесь. На случай, если…

Дульсинея. Ну, уж нет. Я ценю ваше благородство, дон Мигель, но два человека и одна еврейская книга — это уже почти синагога. Останьтесь здесь. Храните наш секрет.

Она уходит. Через какое-то время входит Тасит.

Тасит. Что с книгой?

Мигель. С какой книгой?

Тасит. Дон Мигель, среди нас, в этой комнате есть человек, разум которого нетверд, он почти идиот. И несколько мгновений назад я полагал, что человек этот — я.

Мигель. Книга в надежном месте.

Тасит. Она ее унесла?

Мигель. Дон Тасит…

Тасит. Чума на вас, дон Мигель! Я-то думал, что моя дочь занимает какое-то место в вашем сердце.

Мигель. Она его и занимает, будьте уверены, дон Тасит.

Тасит. Какой абсурд! В своем слепом неведении вы куда опаснее любого разбойника!

Мигель. Так она сама мне повелела…

Тасит. Во мраке самой черной ночи! Во мраке смерти женщина решает броситься в пламя костра, а вы как галантный кавалер еще и придерживаете ей дверь!

Мигель. Какое пламя?

Тасит. То самое, что поглотило ее брата. Она теперь одна-одинешенька во всей Испании с Маймонидом у сердца и именем брата в сердце. Жертвенный агнец на горе Авраама, сеньор глупец. Бесприютное привидение.

Мигель. Ей только до Крестьянина дойти. Глубокой ночью. Кто узнает?

Тасит. Дульсинея, принцесса моя, биение моего плененного сердца! Какую боль ты принесла мне, покинув этот дом и обрекая меня на невыносимую муку — не видеть твоей красоты. Если я забуду тебя, моя Дульсинея, пусть вырвут мне правую руку и пусть язык мой присохнет к нёбу!

Мигель. Дон Тасит, вы бредите. Ваша дочь вернется.

Стучат во входную дверь.

Мигель. Ну вот!

Марсела и Санчо прибегают в тревоге, услышав стук в дверь. Посмотрев в глазок и узнав посетителя, Марсела открывает дверь.

Входит Крестьянин.

Крестьянин. Они ее увезли. Четыре черных всадника. На дороге. Она даже не вскрикнула.

Затемнение

Сцена 1.20

Декорация 5: камера Сервантеса в тюрьме Аргамасилла дель Альба в 1587 году.

Сервантес один. Открывается дверь. Снаружи в камеру вталкивают человека, который безжизненно падает на пол. Сервантес подходит к нему, переворачивает и тащит на тюфяк.

Тасит (открыв глаза). Кто вы?

Сервантес. Я — великан Каракульямбр, правитель острова Малиндрании, побежденный на поединке рыцарем из Ламанчи, еще не в должной степени оцененным. Он и велел мне явиться к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по своему благоусмотрению.

Тасит. Это конец.

Сервантес. А существует ли для нас различие между концом и началом?

Тасит. Еще один из ваших парадоксов, дон Мигель?

Сервантес. Начало ваше уже было концом, как конец ваш сделается началом.

Тасит. И сколько же безумств между ними!

Сервантес. Не безумств, но познания Истины, дон Тасит. Или мне лучше называть вас дон Эмет? Истина — дитя ангелов. Вас опьяняла Истина.

Тасит. Опьянение — как раз то слово. Моя голова. Похмелье?

Затемнение

Сцена 1.21

Декорация 2: гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. Да, мы пытали его, немного. В самом конце жизни.

М. де Сервантес. Вы говорите об отце или о сыне?

Телло де Сандовал. О сыне. Нет, об отце. Признаться, о том и о другом.

М. де Сервантес. Но не ради доказательств. Я имею в виду отца. Вам ведь не требовались доказательства.

Телло де Сандовал. Великий Боже, нет! Этот человек сам представляет собой одно большое доказательство. Такое высокомерие, такое безумие, что больше ни в каких доказательствах и нужды нет.

М. де Сервантес. Стало быть, не поиски доказательств произвели на свет пытку?

Телло де Сандовал. Нет, нет. Позвольте мне развить вашу метафору.

М. де Сервантес. Мою метафору? Припомните, это вы назвали пытку порождением, плодом предшествующих знаний.

Телло де Сандовал. Так вот, его пытка была безотцовщиной, как следствием сиротства был и его помутившийся разум.

М. де Сервантес. Отец осиротел, потеряв сына.

Телло де Сандовал. Дрожь пробирает, правда? Сирота одной ногой стоит в жизни, другой — в смерти, но душа его уже не там и не здесь. Пытка погружает его в равнодушие. Никогда не замечали?

М. де Сервантес. Равнодушие? У него?

Сервантес хохочет.

М. де Сервантес. Вы ничего не поняли. Вы приняли прозрачность за пустоту!

Сцена 1.22

Декорация 4: Парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Марсела тихо плачет. Мигель и Санчо молчат. Появляется Тасит. На нем старые латы, на голове — тазик для бритья, на боку — ржавая шпага, слишком длинная и слишком тяжелая.

Тасит. Настало время.

Марсела. Какое новое безумство?

Мигель. Настало время для чего, дон Тасит?

Тасит. Я вовсе не Тасит де Ангелес. И никогда им не был. Меня зовут… (запинается, как если бы затруднялся вспомнить). Меня зовут Эмет бен Энгели. Под этой броней бьется сердце выкреста, почти такое же старое, как сама броня, и еще более ржавое.

Марсела. Вот, чего нам не хватало, чтобы предать казни всех уцелевших домочадцев.

Тасит. Умолкните! Я тороплюсь вас покинуть из-за ущерба, который наношу человечеству своим промедлением: столько обид требуют отмщения, столько ошибок — исправления, а еще нужно восстановить справедливость, устранить злоупотребления и раздать долги.

Марсела. Ступайте-ка спать, рыцарь эмпиреев! Как бы вам смерть не подхватить на сквозняке. Я прямо слышу, как ваш скелет скрипит под тяжестью всего этого железа.

Тасит. Слепая смерть не делает различья между евреем, которого гонит она из его укрытия, и епископом, которого забирает из дворца.

Марсела. Я принесу бульон и согрею вашу кровать.

Тасит. Не может быть и речи! Никакой стряпни и никаких грелок! Мне не терпится пуститься в путь!

Мигель. И что же в конце пути?

Тасит. Разумеется… сокровище. Как обещает нам Книга. Моя Дульсинея, которая мне дороже разума.

Санчо. Вам нужен оруженосец.

Мигель. Санчо!

Санчо. Пусть извинит меня молодой хозяин, но я должен заплатить штраф. Это я сбил с толку молодую хозяйку. Иначе никогда бы она не отправилась к Крестьянину. Я ее потерял, так я же ее и найду!

Тасит. Дон Мигель, мне совестно лишать вас такого благородного слуги, но если согласится он послужить мне оруженосцем, то обещаю: как только мы найдем сокровище, он станет губернатором своей собственной провинции, властителем ее дум и поступков.

Марсела. Бог мой, какой бред! Какое безумие!

Тасит. Прения окончены. Санчо, возьми оружие. И если за мои грехи или, скорее, по милости моей путеводной звезды, повстречается мне какой-нибудь инквизитор, как это обыкновенно случается с бродячими и вечными жидами, да будет он низвергнут мною с первого же удара или рассечен надвое, короче говоря, побежден. Или же пусть запросит пощады, и будет недурно, например, поставить его на колени перед моей принцессой и заставить произнести: «Я великан Каракульямбр, правитель острова Малиндрании, побежденный на поединке евреем из Ламанчи, еще не в должной мере оцененным. Он и велел мне явиться к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по своему благоусмотрению».

Тасит и Санчо выходят, оставив Мигеля в полной растерянности. Пауза. Тасит возвращается.

Тасит. А не пройти ли вам часть пути с нами, дон Мигель? Что может быть лучше беседы под лучами солнца, которое согревает все человечество сразу?!

Конец первого акта

Акт II. Взгляд Слепого

Сцена 2.1

Декорация 1: в степи. Пустое пространство. Сцена затемнена. Слышно постукивание копыт двух лошадей и тяжело нагруженного мула, бредущих по каменистой дороге.

Голос Тацита. Санчо…

Голос Санчо. Дон Тасит?

Голос Тасита. Кто ты есть на самом деле?

Голос Санчо. Я человек на муле, бредущем по дороге неведомо куда, дон Тасит. Думаю, что я человек пропащий, так же, как вы, и как дон Мигель.

Голос Мигеля. И это все?

Голос Санчо. А кем мне еще быть? Просветите меня, дон Тасит, ибо в этих потемках мне ничего не видно ни снаружи, ни внутри меня.

Голос Мигеля. Санчо — мудрец, дон Тасит.

Голос Санчо (тихо, Мигелю). Черт возьми, дон Мигель, мы так давно уехали из Толедо, что я и число уже забыл, и теперь шастаем по этой равнине, как будто здесь ищем чего-то. Почему бы не признать, что мы заблудились?

Голос Мигеля (Таситу). Дон Тасит! Санчо хочет знать, не заблудились ли мы. Что мне ему ответить?

Голос Тасита. Что у заблудших теперь имеется путеводитель.

Голос Санчо. А у путеводителя куда больше последователей, чем он думает.

Голос Мигеля. Если ты обо мне, то я здесь никто. То есть, я хочу сказать, что мне путеводитель совершенно ни к чему.

Голос Санчо. Вовсе не о вас, а о четырех верховых сплошь из мышц и железа, которые вот уже добрых три дня и три ночи следуют за нами. Я говорю, дон Мигель, о зловещей четверке, для которой мы — как на ладони, с нашими запахами, навозом наших кляч и пепелищем от наших костров.

Голос Мигеля. А мы с доном Таситом ничего и не заметили.

Голос Санчо. Вы и не могли заметить. У вас — уши дворянина, а дон Тасит оглушен музыкой небесных сфер. Всем дано слушать ночь, но только крестьянину — услышать ее.

Голос Мигеля. Дон Тасит, Санчо говорит, что смерть наступает нам на пятки.

Голос Тасита. Там ее место. Я, со своей стороны, начну волноваться лишь тогда, когда она меня поймает.

Сцена 2.2

Декорация 2: гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. Ладно, предположим: вы поехали, заблудились.

М. де Сервантес. Мы блуждали.

Телло де Сандовал. А блуждания, как вы говорите, выковывают характер?

М. де Сервантес. Воспитывают личность, сеньор инквизитор, личность. Характер — другое дело. А в какую игру играете вы?

Телло де Сандовал. Я никогда не «играл», дон Мигель. Для меня и для Испании это было дело исключительной важности.

М. де Сервантес. Вам, как никому другому, известны наши странствия: в любое время и в любом месте ваши люди сопровождали нас от самого Толедо. Как и в ту бесконечную ночь, когда мы заблудились в степи.

Телло де Сандовал. Та ночь, дон Мигель, не была делом моих рук. Винить следует легковерную вашу молодость. Либо же вашего проводника. Ваш рыцарь печального образа заблудился в собственном изгнании.

М. де Сервантес. Сеньор Инквизитор… Впрочем, должен ли я по-прежнему именовать вас «сеньор»? Даже и после кончины?

Телло де Сандовал. Действительно, у нас, в преддверии рая, не очень строго соблюдается иерархия. Но, поскольку все уже напрочь забыли мое имя…

М. де Сервантес. Ладно, инквизитор, даже смерть не прибавила вам мудрости. Человек, возможно, был изгнан от вас. Указ за указом, ложь за ложью — немудрено, что душа замкнулась в самой себе. Но не ушел ни от себя самого, ни от себе подобных. На пепелищах от ваших костров очень скоро произросла новая жизнь.

Телло де Сандовал. На беду, произросли даже и полемические умы, дон Мигель. Не станете же вы фантому, каковым я являюсь, приписывать некое циничное равнодушие! В конце концов, мы не более, чем прах. Прах четырехсотлетней давности. Так сохраняйте же приличествующую вашему состоянию элегантную холодность.

М. де Сервантес (ему смешно). А заметны ли вам пределы ярости, зреющей в глубинах моей Книги, сеньор инквизитор?

Телло де Сандоваль. Изгнание все же имело место, дон Мигель. И ваша Книга — эпитафия ему.

Сцена 2.3

Декорация 1: в степи. Тасит, Мигель и Санчо сидят вокруг костра.

Мигель (Таситу) Вы думаете о вашем сыне?

Тасит. Почему? Из-за огня? Я о нем думаю постоянно, дон Мигель. И не сержусь на огонь: он ведь не умеет делать ничего другого. Я сержусь на факельщиков. Сержусь на дровосеков, на конюхов, запрягавших лошадей в телегу. Сержусь на кузнецов, подковавших лошадей, запряженных в телегу. Сержусь на барышников, продавших лошадей Святому братству, прекрасно зная при этом в глубине своих черствых сердец, что эти лошади, дон Мигель, доставят Иисуса, моего или другого, прямо в пекло.

Санчо. Мало вам, что мы потеряли наших животных? Богохульствуйте погромче, чтобы было слышно аж до Мадрида. Неужели одному мне будет больно, когда нас начнут сжигать на костре?

Тасит. Неважно, кто ты есть, Санчо. Важно об этом заявить во всеуслышание.

Санчо. Значит, по-вашему, дон Тасит, если я трус, то должен объявить себя главным трусом Астурии и Андалузии, чтобы завоевать ваше уважение?

Тасит. Не столько мое, сколько свое собственное уважение, Санчо. Ты — то, что ты есть. Скрывая свою суть, более храбрым ты не станешь, а вот себе изменишь. Трус, заявивший о своей трусости, — живое существо, а тот, кто это скрывает, — только тень труса.

Мигель. А мне сдается, что во времена аутодафе трус, который прячется, это как раз живой трус. Тот же, который себя декларирует, оказывается мертвым.

Тасит. Довольно распространенная ошибка, произрастающая преимущественно на молодых побегах.

Мигель (Таситу). Не кажется ли мне, что в вашем доме по пятницам задергивали занавески и задвигали вечером засовы?

Тасит. И чем же все эти прятки закончились?

Мигель. Монаха узнают по одежде, дон Тасит. Возможно, все беды происходят оттого, что вы не носите свой костюм достаточно убедительно.

Тасит. Я сменил имя, Мигель. Из Эмета бен Энгела, подлинного имени моих предков, ведущих свой род прямо от ангелов, я сделался католическим Таситом, что значит молчаливый. Я замкнул уста печатью. Укрыл священные свои тексты под нелепыми обложками рыцарских романов. Перестал раскачиваться во время молитвы, которую произносил на латыни, обдирающей мне горло. Ел на людях некошерную пищу, которую отказывался принимать и мой желудок, и моя душа. Показывался в церкви во время Святой Недели и на Рождество. И даже крестил собственного сына, прежде чем сделать ему тайком обрезание в задней комнате сапожной мастерской. Скрепив сердце, дон Мигель, осушив слезы и сделав вид, что не слышу молчаливых упреков предков. И все ради чего? Зачем? Чтобы он обратился в пепел и прах прежде своего отца.

Мигель. А теперь вы и будущее свое хотите принести в жертву огню.

Тасит. Мое будущее — это мое настоящее. Если в настоящем одна лишь ложь, какое будущее можно вообще построить?

Мигель. Истина горит ясным огнем, дон Тасит. Ясным, но не бросающимся в глаза.

В это время появляется Крестьянин 2. Он несет огромную книгу, обложка которой украшена металлическими застежками.

Тасит, Мигель и Санчо не видят его.

Крестьянин прислушивается к их разговору.

Тасит. Если хотите узнать беспристрастное мнение, спросите у Санчо.

Мигель. Санчо, если признание в том, что ты крестьянин, стоило бы тебе жизни, признался бы ты?

Санчо. О, мы, простые люди, когда нам позволено высказаться, предпочитаем помолчать.

Мигель (Таситу). Вот вам ответ.

Тасит (Санчо). Но если бы каждый день, каждую минуту каждого дня от тебя требовали быть тем, кем ты не являешься?

Санчо. К примеру, баском или каталонцем?

Тасит. Хоть бы и так.

Санчо. Ах, дон Тасит, думаю, что предпочел бы немедленно умереть в образе сына родной моей провинции, нежели потом всю жизнь подвергаться преследованиям предков, которых я отверг.

Мигель. Стало быть, тебе важна твоя идентичность.

Санчо. Ей богу, не знаю, дон Мигель. Насчет идентичности этой, право слово, никогда не было у меня достаточно средств, чтобы ее поиметь. Но, ежели бы мне ее и предоставили задаром, я бы даже не знал, каким образом прицепить ее к моему мулу.

Крестьянин 2. Сеньоры…

Удивление Тасита, Мигеля и Санчо.

Крестьянин 2. Видя вас в тоске и печали спустившейся ночи, могу ли я предложить вашему вниманию и вашему любопытству никогда не устаревающую и удивительную забаву? Эта чудесная и пророческая книга досталась мне от одного мавра, а ему, в свою очередь, от тюремщика мавританской тюрьмы, в которой автор данной книги, ныне человек уже пожилой, заключен с самых ранних своих лет.

Тасит. Я узнаю тебя!

Крестьянин 2. Навряд ли сеньор мог узнать меня, поскольку никогда прежде мы не встречались. Многим казалось, что они меня узнают…

Тасит. Ты — тот крестьянин, к которому отправилась моя принцесса!

Крестьянин 2. Уж слишком велика была бы милость, если бы сама принцесса или даже просто ее придворная дама отправилась в мое жилище, учитывая, что у меня и жилища никакого нет. Подобно вам, как мне кажется, я вечно странствую, не нарушая, однако, пределов сего полуострова, служащего кораблем как вам, так и мне.

Тасит кидается на Крестьянина.

Тасит. Лжешь! Ее похитили как раз по дороге к тебе!

Мигель и Санчо бросаются к Таситу и пытаются удержать его от агрессивных действий против Крестьянина.

Мигель. Перестаньте!

Санчо. Сеньор рыцарь!

Тасит. Говорю же вам, это он! Гнусный тип, погубивший мою дочь!

Мигель. Да как такое может быть, дон Тасит? Взгляните! Да посмотрите же! Человек этот — пеший, а мы вот уже несколько недель или даже месяцев, как в дороге верхом.

Тасит успокаивается.

Тасит. Вы правы… У меня голова кружится…

Крестьянин 2. Могу я? Эту книгу…

Санчо. Убирайся-ка ты вместе со своей книгой!

Мигель (Санчо). Погоди. О рыцарском романе нельзя судить лишь по обложке. (Крестьянину): У твоей книги есть название?

Крестьянин 2. «Злоключения Рыцаря Великого Предназначения дона Кихота Доброго».

Сцена 2.4

Декорация 5: камера в тюрьме Аргамазилла дель Альба в 1587 году. На тюфяке угадывается простертое тело замученного пытками Тасита. Он без сознания, лежит лицом к стене, спиною к публике.

Входит Сандовал.

Сандовал (показывает на тело Тасита). Надеюсь, он спит.

Сервантес. При желании можно назвать это и сном.

Сандовал. Оставьте игру слов, дон Мигель. Я знаю, что он жив.

Сервантес. Разумеется, вам это известно. Вы же шпионите за нами.

Сандовал. Если пташка у тебя в руках, к чему за ней шпионить? Слушаем, о чем вы говорите, — это да. Но мы и всех тут слушаем.

Сервантес. Стало быть, мне нечего вам сказать.

Сандовал. В самых истоках смехотворной вашей прогулки — как там вы ее называли?

Сервантес. Наши блуждания.

Сандовал. Ваших блужданий, пусть будет так. В их истоках лежала книга.

Сервантес. Книга имелась. Да.

Сандовал. И книге этой принадлежала определяющая роль.

Сервантес. Определяющая? О, нет.

Сандовал. Роль, не заслуживающая внимания?

Сервантес. Так я бы тоже не сказал.

Сандовал. А как бы вы сами определили эту роль?

Сервантес. Заключающая.

Сандовал. Вы хотите сказать, что она могла послужить причиной вашего заключения?

Сервантес. Нет. Ваше владение языком опасно для окружающих.

Сандовал. Прошу прощения. У меня нет привычки подвергать язык анализу, хотя мне случалось подвергать его отсечению.

Сервантес. Та книга сама являла собой заключение, итог своего рода.

Сандовал. И что же в нем заключалось важного для вас?

Сервантес. Я охотно бы вам разъяснил, если бы мой ответ мог повлиять…

Сандовал (указывая на Тасита). На его судьбу? Нет, не думаю. На вашу — возможно.

Сервантес. Сама по себе книга ничего особенного не представляла. В духе рыцарских романов, и не высокого полета, если хотите знать мое мнение. Комические эпизоды — так просто попахивали вульгарностью.

Сандовал. Тем не менее, вы называете ее итоговой, завершающей.

Сервантес. Да, в том, что касается рыцарского безумия.

Сандовал. Рыцарского безумия?

Сервантес. Чего же еще?

Сандовал. Образа веры, насмешки над Церковью и священниками, оскорбления священных таинств.

Сервантес. Честно говоря, содержание книги мне неизвестно.

Сандовал. Так давайте с ним познакомимся!

Сцена 2.5

Декорация 1: в степи. Продолжение сцены 2.3

Крестьянин 2. Чтобы найти разгадку, вам его надо приобрести.

Мигель. О чем ты?

Крестьянин 2. О кладе. О сокровище.

Санчо. А имя у сокровища имеется?

Крестьянин 2. Одно из имен.

Мигель. Какое же?

Крестьянин 2. Дульсинея, девушка из деревни Ламанча.

Санчо. Дульсинея!

Мигель. И что же говорится в книге о Дульсинее?

Крестьянин 2. Что красота ее затмевает красоту человеческую…

Тасит …и в ней соединились все добродетели воспетых в поэзии прекрасных дам …

Крестьянин 2 …что кудри у нее золотые, брови — дугой, глаза излучают солнечный свет, а щеки — как две половинки гранатового яблока….

Тасит …и губы, словно кораллы, зубы, как жемчуг, шея — столп из слоновой кости…

Санчо … а груди белы и нежны, будто свежий овечий сыр…

Тасит. Мне нужна твоя книга. Что хочешь ты за нее?

Крестьянин 2. Золота, но будь оно у вас, вы бы не потерялись ночью в степи. Так что, я согласен на два свежих яйца, поджаренных на сале.

Тасит. Нет у меня ни золота, ни яиц, но мне нужна твоя книга.

Крестьянин 2. При всем моем уважении, без золота и сала вы не представляете никакой ценности в нынешней Испании.

Крестьянин поворачивается и хочет уйти.

Тасит (обнажая шпагу). Негодяй! Из-за гнусного куска свиного сала хочешь лишить меня моей принцессы?

Санчо. Пощадите, дон Тасит, пощадите!

Крестьянин. Простите мою смелость, сеньор Обращенный, но, как я уже сказал, нет у меня другого господина, кроме моего пустого брюха. Хоть кого призовите на помощь, а я своего не уступлю. И если нет надежды попировать, пусть книга эта послужит мне пищей, и я не расстанусь с ней ради пустых слов.

Санчо. Помилуйте, дон Тасит. Человек есть хочет. Мы — подданные одного и того же монарха. Бедный малый заслуживает пощады.

Мигель. Вот пять дукатов. Положи свою книгу и убирайся!

Крестьянин 2 собирается положить книгу на землю.

Тасит. Только не на землю!

Мигель бросает на землю свой плащ.

Крестьянин кладет на него книгу и уходит. Мигель подходит, чтобы взять книгу.

Мигель. Посмотрим, что там.

Тасит. Нет смысла.

Мигель. Как это, нет смысла? Вы же сказали, что книга вам нужна!

Тасит. Лишь ради того, чтобы прижать к сердцу написанное дорогое имя моей принцессы. А комментарии ничего не добавят к тому, что я знаю о собственной дочери.

Мигель (открывая книгу). Она на арабском!

Появляются в своем прошлом Телло де Сандовал и М. де Сервантес. Другие их видеть не могут.

Тасит (берет книгу из рук Мигеля). Ну, видите! Продолжим наш путь.

Тасит, Мигель и Санчо готовятся в путь. Они не могут слышать М. де Сервантеса и Телло де Сандовала.

М. де Сервантес. Думаю, что в книге говорится о рыцарстве. Как бы в этом убедиться?

Телло де Сандовал. Да. Точно так же в Библии в разных местах и неоднократно говорится о баранах. И, однако, из этого вовсе не следует, что мы имеем дело с трудом по овцеводству.

М. де Сервантес. Книга эта воздействовала самим своим существованием. Это действительно так.

Телло де Сандовал. Сознайтесь же: вы ее прочли. Вам ее перевели. Впрочем, что я говорю? Вы прочли ее по-арабски!

М. де Сервантес. В то время я не знал арабского. И как вы не понимаете: содержание книги значило куда меньше, чем сама книга!

Телло де Сандовал. Но содержание книги — это и есть книга!

М. де Сервантес. В таком случае все марксисты читали Маркса, а все христиане — Евангелие.

Телло де Сандовал. Та книга прямиком вела вас к другой. К той, которую все и сейчас читают. К той, которая преодолевает время, забвение, смерть.

М. де Сервантес. В каком-то смысле — да. Эта случайная книга, попавшая к нам из рук случайного крестьянина, оказалась семенем. Посевом.

Телло де Сандовал. Потому что в ней содержалось послание. Рыцарские россказни были только кодом. За книгой скрывалась другая книга.

М. де Сервантес. Потому что она вселяла надежду, что Дульсинея еще жива. (Показывает на Тасита). Найденная в степи книга была важна тем, что ее еще не сожгли.

Телло де Сандовал и Мигель де Сервантес исчезают.

Санчо. Какой дорогой, дон Тасит? В каком направлении? Вы не забыли, что мы заблудились? И что того, кто мог бы нас вывести, вы самолично прогнали вашей шпагой?

Тасит. Направление не имеет значения. Нам явится Дульсинея. Вперед!

Сцена 2.6

Декорация 5. Камера в тюрьме Аргамазилла дель Альба в 1587 году. Тюремщик убеждается, что Тасит еще дышит.

Сервантес. Сколько нужно дров, чтобы распорядиться судьбой человека?

Тюремщик. Достаточно одной дубины.

Сервантес. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Тюремщик. Понадобится один старый дуб целиком, если вы хотите, чтобы от человека не осталось и следа.

Сервантес. А от него останется что-нибудь?

Тюремщик. Нет, если я сам возьмусь за возведение костра. Видите ли, дон Мигель, в этом деле главное — воздух. Если воздух не циркулирует между бревнами, вы получите останки. Разумеется, обугленные, неузнаваемые, врать не буду, но все же останки.

Сервантес. А ты, что, умеешь найти общий язык с воздухом?

Тюремщик. Дон Мигель, вы же видите, какое место мне уготовила судьба. Но у каждого должна быть возможность гордиться своим делом. Честному человеку необходимо сохранить хоть крохи достоинства.

Сервантес. Открой мне свой секрет. Маловероятно, что у меня будет возможность им воспользоваться.

Тюремщик. Вязанка хвороста между рядами дров. Но только не тростник и не ива, понятно? Лучше всего добрая веточка настоящего, сухого, как в метле, орешника. Пламя лижет его так усердно, как коза — соль. И в результате — никакой копоти. Тело воспаряет, и огненные ангелы уносят свою воздушную добычу.

Сервантес. Это мучительно?

Тюремщик. Э, дон Мигель, кому же нынче удается обойтись без мучений? Но если на моем костре они умещаются в мгновение, то на других длятся целую вечность.

Сервантес. Вот тридцать дукатов. И завтра ради него не экономь на хворосте.

Тюремщик. Благодарю, дон Мигель. Ради него я и так бы сделал все, как надо. Вы увидите, он не задержится.

Сервантес. Я увижу?

Тюремщик. Завтра же воскресенье, аутодафе должно быть совсем небольшим. Обычно мы делаем такие прямо во дворе, под вашей амбразурой в стене.

Сцена 2.7

Декорация 1. В степи. Мигель и Санчо тихонько бредут. Тасит следует за ними на некотором расстоянии, неся книгу, как рыцари носят свой щит.

Санчо. Подумать только! Отвалить пять дукатов за кучу бумаги, которая приведет нас прямиком в тюрьму!

Мигель. Некоторые люди, Санчо, обладают талантом притягивать несчастье.

Санчо. Что мне за дело до «некоторых людей»? Это вас, вашу молодую особу доверил мне ваш папенька. И меня будет лупить он смертным боем, если с вами, не дай бог, что случится. Почему бы не прочесть эту проклятущую книгу и после не бросить ее в огонь, пока она нас самих не довела до костра?

Мигель. Я не знаю арабского.

Санчо. Вы-то не знаете, но дон Тасит ведь доктор (Поворачивается к Таситу). Дон Тасит, почему бы вам не прочесть книгу?

Тасит. Я знаю, что в ней написано.

Санчо. Отлично. В таком случае я разжигаю костер, и долой все переживания!

Тасит. Мигель, могу я на вас опереться?

Мигель (Таситу). Плохо с ногами?

Тасит. С глазами.

Мигель. Они видят?

Тасит. Фрагментарно. Мое зрение заикается. Я вижу мир через окно мельницы, крылья которой вращает ветер. Какое- то мгновение виден пейзаж, потом белая молочная завеса, снова мгновение пейзажа, и снова — белизна.

Мигель. Чей злой умысел…?

Тасит. Оставьте. Ту половину мира, которая остается вне поля моего зрения, я просто не желаю видеть.

Пауза.

Мигель. Раз вы знаете эту книгу, скажите, что говорит она о Дульсинее?

Тасит. Она говорит о Дульсинее, не говоря о ней.

Навстречу нашим путникам идет монах бенедиктинец в сопровождении двух Обращенных. Они одеты в традиционные «санбенито» цвета глины с изображенными на груди андреевскими крестами и заостренными книзу языками пламени, символизирующими покаяние. Каждый из Конверсос несет Андреевский крест, огромный и симметричный, как крылья мельницы.

Мигель. Описывает ее?

Тасит. Нет. Описывает только ее наружность. О скрытой же сущности, которой можно восторгаться, книга не говорит ничего.

Санчо. Стало быть, нам ее и не нужно, и мы можем смело отправить ее в костер.

Монах (Не обращая внимание на реплику Санчо). Вне всякого сомнения, вы толкуете, братья мои, о Марии, матери Господа Нашего.

Санчо. Да святится имя ее!

Мигель. О ком же еще, в самом деле.

Тасит (Монаху). Ты. Подойди.

Монах подходит. Тасит ощупывает лицо и одежду Монаха.

Монах (Мигелю) Слепой?

Мигель. Это усталость. Вот уже три дня он бродит по степи в поисках дочери.

Тасит. К какому ордену принадлежишь ты, кто назвал меня своим братом?

Монах. Я бенедиктинец.

Тасит. Да. Теперь я вижу. У твоей одежды еще не выветрился запах ткацкого станка.

Монах. Я взял одежду шесть месяцев назад.

Тасит. Ты не живешь в этой одежде, ты в нее прячешься.

Монах. Мой святой патрон жил в гроте. Вслед за ним и я ищу уединения. Одежда служит мне пещерой.

Тасит. Уединиться в рясе — прекрасная идея, но она никак не может принадлежать монаху. Ты Обращенный?

Монах. Обращенный. И те двое, что со мной, тоже. Обратились и покаялись сегодня утром.

Тасит. Я слепну. Не вижу ничего, кроме своих друзей, дона Мигеля и Санчо.

Монах. Чертовщина какая-то! Если ты их можешь видеть, значит, можешь видеть и нас!

Первый Обращенный (Монаху). Пойдем своей дорогой. Ты должен отвести нас к сеньору Инквизитору. Мы заслужили прощения.

Монах (Таситу, показывая на Первого Обращенного). А он? Настолько ли ты слеп, что не слышишь, что он говорит?

Санчо. Оставьте, отцы. Потеря дочери довела его до помрачения рассудка и чувств.

Монах (Санчо). А ты, призывавший предать огню Святую Деву, кто ты такой?

Санчо (осеняя себя крестным знамением). Санта Мария!

Монах. Вне всякого сомнения, Мавр, — вот кто ты есть, приспешник Магомета!

Санчо. Я? Да нет же! Я повинился перед доном Мигелем, потому что…И потом, это было так давно…

Тасит (декламирует громким голосом): Барух ата Адонай, елохену!

Первый Обращенный (автоматически продолжает)…мелех хаолам вехасамайм…

Второй Обращенный. Мир вам!

Тасит (Монаху). И правда, я слышу твоего Обращенного. Истинная его кровь быстрее приливает к языку, чем твои молитвы.

Неловкое молчание.

Монах. Терпение — мать очищения. Обращение — огромная мельница, где я служу мельником. Вместе с другими. Мы перемалываем черную пшеницу ереси, дабы стала она белой и тонкого помола. И из этой новой муки замешиваем хлеб Господень.

Второй Обращенный (Монаху). Теперь ты философствуешь с упорствующими?

Тасит (Второму Обращенному). А ты, примерный христианин, еще сегодня утром наглухо закрывал окна, чтобы христиане не увидели твоего молельного талеса.

Второй Обращенный. Сегодня утром спутницей моей была смерть.

Мигель. А сейчас?

Монах. А сейчас — вечность.

Первый Обращенный. Старику нечем было откупиться, кроме как своей оболочкой неверного.

Тасит (указывая на Обращенных). Взгляните, дон Мигель. Месяц назад эти двое не называли бы нас «Братьями», но охотно предложили бы нам хлеб и соль, место для молитвы, постель. Мы бы вместе зажгли семисвечник. Поведали о своих горестях на родном языке. Взгляните же, какую маску наложил страх на их лица!

Второй Обращенный. Умолкни, старик!

Первый Обращенный. Не можешь спокойно смотреть на то, что мы выжили? Что семьи наши позволяют себе ходить по улицам с высоко поднятой головой? А у детей есть завтрашний день?

Тасит. Твои дети? Ты же роешь им могилу собственным языком.

Второй Обращенный. Он не замолчит, если его силой не заставить.

Первый и Второй Обращенные бросаются на Тасита.

Монах. Братья!

Тасит. Ладно, свиньи крещеные, придется произвести вас в католических мясников. Свинка-то не даст себя зарезать, не укусив.

Со своей огромной шпагой в одной руке и с книгой в другой, Тасит бросается вслепую на Обращенных. Мигель и Санчо пытаются увернуться от ударов Тасита, который ничего не видит. Обращенные защищаются своими крестами, вращая их наподобие крыльев мельницы.

Мигель. Дон Тасит! Ради… ради Дульсинеи, отпустите их.

Санчо. Представьте, что их не существует!

Тасит. Да и вправду ли они существуют? Вот в чем вопрос! Имеется ли душа за этим сухим деревянным прикрытием?

Санчо. Вообразите себе, что это…

Тасит. Мельницы, Санчо. Это мельницы, душу которых гонит и вращает ветер. Мельницы, сооруженные Папой и королем. Они хотят нас перемолоть, сделать беленькими. Их мука ослепляет мир, их хлеб душит меня!

Санчо. Дон Мигель, сделайте же что-нибудь! Где ваша отвага?

Поскольку Тасит одолевает обоих Обращенных, Монах вытаскивает из-под рясы дубину и сзади наносит страшный удар по голове Тасита. Тот падает. Монах и двое Обращенных убегают. Мигель и Санчо устремляются к Таситу.

Сцена 2.8

Декорация 3. Пыточная камера Инквизиции в Толедо. Дульсинея и Телло. По тону сцены не скажешь, что это пытка или даже допрос с пристрастием.

Телло. Как твое имя?… Почему ты не отвечаешь?…Я спас тебе жизнь.

Дульсинея. В этом каземате спасают жизни?

Телло. Расчеты Святого Инквизиции всегда разумны. Разве станет хороший барышник обменивать осла земной юдоли на Пегаса вечной жизни?

Дульсинея. В таком случае, сеньор Инквизитор, я смело могу удалиться. В моем роду нет барышников. На лошадь мы садимся лишь по необходимости, когда предстоит путешествие. Но путешествовать законы нашего рода не рекомендуют.

Телло. Что известно тебе о четырех всадниках, пленивших тебя?

Дульсинея. Ничего. Не знаю даже, из какого мира были они, из этого или потустороннего.

Телло. Точно, что из другого. Варвары с Мальты. Они бы тебя продали.

Дульсинея. Как я уже сказала, я ничего не понимаю в барышничестве. Из меня даже хорошей кобылы не получится. Вы позволите мне уйти?

Телло. Жизнь представляет для тебя ценность?

Дульсинея. Моя?

Телло. Твоя и твоих близких.

Дульсинея. Жизнь не имеет цены, сеньор Инквизитор.

Телло. Стало быть, ты не придаешь ей значения?

Дульсинея. Я так не сказала.

Телло. Понятно. Спасая твою жизнь, мои люди совершили акцию такой высокой ценности, что ты даже не в состоянии ее стоимость назвать.

Дульсинея. Кто спасает одну жизнь, спасает целый мир.

Телло. Целый мир меня совершенно не волнует. Во всяком случае, в настоящий момент. Зато я рассчитываю, что ты отплатишь мне за спасенную жизнь. Монета, которая в наших местах обладает наибольшей стоимостью, это информация. Предоставь мне информацию, и я отпущу тебе твой долг.

Дульсинея. Сеньор, прежде чем вы… прежде чем мы унизимся до торговли, которой вы не достойны, а я не стою, позвольте мне предложить…

Пауза.

Телло. Давай… предлагай…

Дульсинея. Одну игру.

Телло. Церковь не верит в случай.

Дульсинея. Случай тут не при чем. Мы будем играть в шахматы.

После минуты размышления Телло хлопает в ладоши.

Телло. Продолжай.

Входит Тюремщик, ставит между Телло и Дульсинеей шахматную доску. У Телло — белые фигуры. Тюремщик удаляется. Телло и Дульсинея сразу же начинают игру. Играют быстро, продолжая перекидываться следующими репликами.

Дульсинея. Только одну партию. Если я выиграю…

Телло. Невозможно. В этих стенах возможен лишь один победитель. И это Святая Церковь.

Дульсинея. Отлично. Понимаю. Выиграю или проиграю, я заплачу должную цену. Просто сумма будет разной.

Телло. Такой вариант приемлем, но следует назвать ставки. Если ты проиграешь, я хочу все знать о твоем роде и роде всех тех, кого ты знаешь на земле Испании, больших и малых, старых и молодых. Обо всех, ты слышишь? Вера, язык, привычки… Я хочу знать, готовят они на растительном масле или на животном, употребляют ли они сыр вместе с мясом, начинают ли говорить тише с наступлением вечера, а также покрывают ли они головы, когда другие снимают шляпы.

Дульсинея. А каковы будет мои потери, если я выиграю?

Телло. Я ограничусь одной тобой, ни слова о других.

Дульсинея. Такой вариант приемлем.

Телло. Победа над женщиной — наслаждение для чувств. Но победа над женщиной, в глазах которой — соблазн и бунт метиски, — это уже долг. Ты крещеная еврейка, марранка.

Дульсинея. Сеньор Инквизитор, история моей крови — ставка в партии.

Телло. Кровь — ставка в любой партии. Ты бросила мне вызов на моем поле ежедневных сражений: белое против черного, добро против зла. Погляди, на шахматной доске нет следов смешанной крови.

Дульсинея. Нет их и в моем роду. Моя семья чтит воскресенье, день Господа и Христа, как мы все его чтим.

Телло. Ах, воскресенье. Для многих это не более чем следующий день после субботы. Что касается семьи. Черное скрывается под всеми одеждами. На каждого белого епископа имеется черный епископ. На каждого белого рыцаря — черный рыцарь.

Одну за другой Телло снимает с доски черные фигуры.

Дульсинея. Даже королеву?

Телло (снимая черную королеву). Если понадобится, то и королеву, которая не может быть королевой, если сердце ее черно.

Дульсинея. Но только не короля. Никогда короля. Разгром, поражение, пусть так. Но не разрушение.

Телло. А ты нахальная. Мы дойдем до самого верха. До грандов Испании. До принцев крови.

Дульсинея. Меня вполне это устраивает. Мой отец — сын Святой нашей матери Церкви, так же, как и я сама.

Телло. Никому от меня не ускользнуть.

Телло продолжает снимать с доски черные фигуры.

Дульсинея. Да и как смогли бы они это сделать? Пусть бы попробовали обольстить, и их тотчас заподозрят в дьявольских кознях; пусть бы кто-то поддался их искушению, и их обвинят в подстрекательстве против Испании; они возобладают, и тогда их назовут еретиками, подчинятся — станут нечистыми. Как же им от вас ускользнуть?

Телло. Шах!

Дульсинея. Как бы, например, ускользнула я сама?

Телло. Шах!

Дульсинея. Сами посудите.

Телло. Шах!

Дульсинея …разве что сбежала бы.

Дульсинея играет. Телло передвигает фигуру. Дульсинея ничем не отвечает.

Телло. Ну что?

Дульсинея. Я не проиграла, сеньор Инквизитор, но я не могу больше двинуть ни одной фигурой. Черный король повис на дереве, а вокруг — дикие звери, жаждущие его крови. Он переживает приступ жизнелюбия.

Телло. Партия…

Дульсинея. У нас ничья. Хоть он и недвижен, король мой жив. Ни побежден, ни победитель.

Телло. Не может быть двух королей в одном королевстве.

Дульсинея. Может, если они не знают, что их двое. Тогда никто не выигрывает, но и не проигрывает.

Телло. У нас ничья.

Дульсинея. Поскольку я не должна платить ни за выигрыш, ни за проигрыш, позвольте мне удалиться.

Дульсинея направляется к выходу.

Телло. Еще один вопрос.

Дульсинея. Мы же обо всем договорились…

Телло. Знаю, знаю. Но этот вопрос никак не связан ни с правом выигравшего, ни с правом проигравшего.

Дульсинея. Да, сеньор, я вас слушаю.

Телло. Как могло случиться, что ты, женщина, добрая католичка, умеешь играть в шахматы, в эту игру мавров и семитов?

Дульсинея. Не понимаю.

Телло. Ты — дочь марранского хирурга де Ангелеса…

Дульсинея. …

Телло. Или мне следует прямо сказать — еврея Энгели?

Дульсинея. Я знаю еврея, о котором вы говорите. Его имя — бен Энгели.

Телло. Говорят, что он, в полном безумии, бродит где-то в Ламанче, как Моисей в пустыне. Молотит всякий вздор. Известно ли тебе, что он хотел пустить кровь моим Обращенным, будто это ритуальные животные? Отрицаешь, что ты его дочь?

Дульсинея. Мой отец находился в доме, когда я оттуда была похищена. Нет никаких оснований усомниться в том, что он и сейчас там.

Телло. Отрицаешь, что ты дочь бен Энгели?

Дульсинея. …

Телло. Твои глаза. Вот оно. У тебя глаза твоего брата. Тебе известно, что он пребывал в этой же камере несколько месяцев тому назад?

Дульсинея. Как жаль, что у меня нет брата.

Телло. Какое высокомерие! В точности, как у твоего отца. Как у всех ваших.

Дульсинея. Сеньор, мы заключили сделку.

Телло. Я заключил сделку с тобой, будучи частным лицом. Святая Церковь сделок с торговцами из Храма не заключает.

Телло хлопает в ладоши.

Дульсинея. Мы заключили соглашение. И вы сами продиктовали его условия.

Входит Тюремщик.

Телло. Я не требую выполнения этих условий. Я не заставляю тебя говорить. Но ты не покинешь этого здания, пока отец твой не явится ко мне.

Тюремщик уводит Дульсинею.

Сцена 2.9

Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

М. де Сервантес. Дульсинея вам ничего не рассказала. Тогда кто же?

Телло де Сандовал. Монах и двое Обращенных. Ирония судьбы. Старый безумец напал на двух единственных конверсос, которые действительно искали прощения.

М. де Сервантес. Вы его разыскивали?

Телло де Сандовал. И да, и нет. Это был вопрос времени. Рано или поздно какой-нибудь мятежник, дезертир или еретик непременно бы его сдал.

М. де Сервантес. Видимо, слаба была Церковь, если вынуждена была подавлять всякое инакомыслие.

Телло де Сандовал. Дорогой мой, неужели последние четыре века ничего не поведали вам о вкусе человека к небытию? Торквемадо, Наполеон, Гитлер, Сталин, Мао, не говоря уже об империях мавров или угнетенных в Африке. Всякая, даже самая малая идея стремится стать идеологией, а самая малая идеология так и видит себя образцом для подражания. Поверьте: подавление противоречий порождает спокойную тишину.

М. де Сервантес. Не люблю я тишины. Она меня пугает.

Телло де Сандовал. Не бывает маленькой гангрены. Без неверных не было бы Инквизиции. И дым последнего костра унес бы с собой самый дух ее. Ни свиней тебе, ни свинопасов. Однако Инквизиция выжила. Понадобились новые идеи, свежие мысли!

М. де Сервантес. Вслед за изгнанными из Испании евреями настала очередь конверсос, Обращенных.

Телло де Сандовал. Поймите же, Инквизиции не нужен был сам еврей, ей нужен был его страх.

М. де Сервантес. В таком случае, почему вы прицепились к дону Таситу?

Телло де Сандовал. Потому что он носил в себе надежды гетто. Не искал свободы, но требовал признания прав личности. Хотел дать всем конверсос основания сохранить достоинство. Хотел возродить иудаизм. Этого я никак не мог ему позволить. Не для того прогнали мы мавров, чтобы увидеть, как в наших городах расцветут еврейские кварталы.

М. де Сервантес. И удалось вам задуманное?

Телло де Сандовал. Пять веков прошло. Найдете ли вы хоть одно гетто в Испании?

М. де Сервантес. Не с большим успехом, чем если бы я стал его искать на берегах Вавилона.

Сцена 2.10

Декорация 6. Постоялый двор «Скрытный поросенок». В одном углу — две женщины, в другом — двое мужчин.

Хозяин постоялого двора дует в бараний рог.

Хозяин постоялого двора. Последняя раздача, веселые свинки! На посошок, на дорожку, перед сном. А потом почтенный замок, сюзереном которого я состою, закроет свои ворота на ночь. Так наполните же ваши чарки, чтобы хорошенько их опустошить. Мы закрываем.

Первый мужчина. Так закрой же, наконец, и мы останемся в узком кругу.

Анна Феликс. И снова налей нам своей Крови марранос.

Хозяин постоялого двора. Какой еще крови?

Второй мужчина. Да, вина же твоего, чертов ты сын!

Хозяин постоялого двора. Мое вино? Из крови марранос?

Зораида. Может, он из не обрезанных?

Смех.

Анна Феликс. Чтобы вода из твоего колодца лучше продавалась, ты смешиваешь ее с плохим католическим вином, и, если цвет смеси похож на цвет кардинал, ты именуешь ее церковным вином.

Хозяин постоялого двора. Не нравится вам мое вино, так ступайте за выпивкой в Святую Инквизицию!

Женщины вытягивают правую руку с открытыми пятью пальцами.

Мужчины сплевывают на землю.

Первый мужчина. Чума на тебя! Ты всех нас отправишь на костер, если будешь говорить, как старый христианин.

Хозяин постоялого двора. Может, я и есть старый христианин.

Все смеются.

Анна Феликс. Ослом ты был, ослом и останешься, пока не пустят тебя на мыло.

Зораида. Стыдно злословить о своей нации.

Хозяин постоялого двора. Ладно, я пошутил. Я тоже Обращенный, как и все вы.

Зораида. Для всех, кто остался в живых, обращение — это ссылка. Это наш Египет.

Первый мужчина (Хозяину постоялого двора). Ссылка, если ты знаешь, что это такое, и тысячи мертвых по возвращении…Спроси у Анны Феликс.

Анна Феликс. Погрузка в Кадиксе. Больше сотни тысяч людей! Потому что здесь наши кладбища они превратили в пастбища. Еврейский дом отдавали за мула, а виноградник — за штуку ткани.

Хозяин постоялого двора. Может, в Марокко было получше?

Анна Феликс. Нет. Те, кто уцелел после резни варваров, добрались до Феса. Но город закрыл ворота. Мы стали лагерем у стен, не знаю, сколько стояли — недели, месяцы. Родители продавали детей за еду или душили их, не в силах смотреть, как они умирают от голода.

Хозяин постоялого двора. Вывод: вы все вернулись, чтобы стать католиками.

Анна Феликс. Не все. Но это неважно. Теперь я молюсь неизвестно какому богу и ни во что больше не верю.

Зораида. И напрасно, Анна Феликс. Нет ничего случайного на свете. В Эррере меня арестовали, потому что я видела будущее. Потому что я побывала на небесах и вернулась оттуда. Мученики наши восседают там на массивных золотых тронах. Очень скоро они вернутся к нам вместе со Спасителем.

Хозяин постоялого двора. Опять Спаситель?

Зораида. Это не тот, что у христиан, это настоящий; тот, который отведет нас в Землю Обетованную.

Хозяин постоялого двора. Бедняжка свихнулась. Я ведь тоже вижу будущее, и в нем — страшное пекло. Все мы дружно потрескиваем там, как сухая солома. Вместе с тобой и твоими видениями!

Зораида. Мессия среди нас. Не только я одна его вижу. В прошлом месяце дочка тележника вознеслась на небо. Она и увидела там Мессию и все души, преданные огню Торквемадой.

Второй мужчина. На прошлой неделе тесть сапожника, умерший три года назад, вернулся, чтобы напомнить ему о законе Синая.

Первый мужчина. А в Валенсии Моисей собственной персоной явился, чтобы самолично отвести евреев в Иудею.

Анна Феликс (Она пьяна). Завтра! Завтра отправимся мы в Землю Обетованную, и я выйду замуж за моего принца Иудейского!

Под воздействием коллективного энтузиазма Хозяин изо всех сил дует в бараний рог.

Внезапно ворота постоялого двора распахиваются, как будто их взломали.

Со шпагой в руках появляется Тасит, слепой и ужасный. Санчо пытается его направлять. Мигель беспомощно следует за ними.

Тасит. Рог! Дайте мне пройти! Я слышал звуки рога!

Санчо. Позвольте, позвольте, люди добрые. Он лишился зрения и ума, и всего — одновременно.

Тасит (воздевая руки к небу). ОН с жалостью узрел свой бедный народ. Я здесь — по ЕГО воле, дабы преобразовать сей свинцовый век в золотой.

Санчо. Припомните: вы ведь брадобрей, простой цирюльник.

Тасит. Я знаю, кто я есть!..(Успокаиваясь). Хотел бы я знать другое: где я нахожусь.

Хозяин постоялого двора. На моем постоялом дворе, сеньор рыцарь. В «Скрытном поросенке».

Тасит. «Скрытный поросенок»? А при чем же здесь рог?

Хозяин постоялого двора. Рог?

Тасит. Ну да, призывный рог!

Хозяин постоялого двора. Ах, рог! Моя фантазия, чтобы дружней опустошать стаканы.

Мигель. Мы лишились наших лошадей, провизии. (Указывая на Тасита). Этого сеньора побили, и он больше не видит.

Зораида. Напротив, из всех нас он видит лучше, чем кто бы то ни было.

Тасит. Марсела, это ты? Подойди ко мне.

Зораида подходит к Таситу, он касается ее лица.

Тасит. Это ты, я узнал тебя.

Зораида. Увы, видно, Богу угодно, чтобы ты меня узнал, сеньор. Но только имя мое не Марсела. Зораидой меня зовут.

Анна Феликс (приближаясь). А меня, сеньор, меня ты узнаешь?

Тасит касается лица Анны Феликс.

Мигель (разглядывая лицо Анны Феликс). Дульсинея!

Тасит. Нет, тебя я не узнаю.

Мигель. Дульсинея…

Анна Феликс (М игелю). Мой принц Иудейский…

Тасит (Анне Феликс). Некоторые черты твоего лица напоминают … но нет. Я не знаю тебя, женщина.

Анна Феликс (Зораиде). Это не он. Ты снова ошиблась. Он — никто.

Хозяин постоялого двора. Час настал.

Зораида (Хозяину постоялого двора). Ты же не можешь выбросить его в ночь.

Хозяин постоялого двора. Он уже в ночи. И будет видеть не хуже любого другого.

Тасит. Принадлежите ли вы к моей нации?

Колебания.

Второй мужчина. Принадлежим.

Тасит. Новые христиане?

Первый мужчина. Новые.

Тасит. Торговые люди?

Оба. Торговые.

Тасит (Хозяину). Этот рог, в который ты трубил…

Хозяин постоялого двора. Он достался мне от отца, который унаследовал его от своего отца и так далее, вплоть до Мафусаила.

Тасит. Позволь мне…

Хозяин постоялого двора. Если вам угодно. Мне удается извлечь из него лишь одну ноту, и то не самую красивую.

Хозяин передает рог Таситу, который трубит.

Второй мужчина. Этот звук…

Тасит. Знаком он тебе?

Второй мужчина. Когда я ребенком жил в Кордове.

Зораида. А я в Гранаде.

Первый мужчина. А я в Саламанке, в еврейском гетто…

Анна Феликс. Ну, а мне он больше ни о чем не напоминает. (Хозяину). Выстави слепца на улицу. Они нам испортили удовольствие.

Хозяин постоялого двора (Анне Феликс). Попридержи язык! (Таситу). Не обращайте на нее внимания. Она здесь для того, чтобы развлекать проезжающих Чистокровных, если им вздумается потратить четверть часа на семитов.

Мигель (доставая дукат и показывая его Хозяину). Осталось что-нибудь поужинать?

Хозяин постоялого двора (принимая монету). Что-нибудь приготовим.

Анна Феликс (Мигелю). Оставь своего слепца и поднимись со мной, мой принц Иудейский. Я покажу тебе сады Кордовы под моим балдахином.

Санчо (Мигелю). Это не она, дон Мигель. Это не Дульсинея.

Анна Феликс. Почему бы и не стать мне Дульсинеей? Я ведь похожа на нее, признайся? Я буду твоей Дульсинеей, если ты будешь так называть меня, мой принц.

Мигель. Ты похожа на нее. Очень похожа, только у тебя нет…

Анна Феликс. Нет чего?

Мигель. Ее души.

Зораида. Анна-Феликс! (Анна Феликс отходит от Мигеля).

Хозяин постоялого двора приносит три полных миски, которые ставит перед Таситом, Мигелем и Санчо.

Хозяин постоялого двора. Свиное жаркое с оливками. А вы мне расскажете о себе.

Мигель. Ты шутишь?

Хозяин постоялого двора. Да. У меня любое мясо зовется свининой. Таким образом мне удается сохранять мирные отношения с кюре и всеми капюшононосцами. Настоящей-то свинины я не видал со дня моего обращения, вот уже тридцать лет тому. Мамаша данной свиньи в настоящее время как раз кудахчет во дворе.

Тасит, Мигель и Санчо едят под взглядами остальных.

Зораида (Таситу). Теперь, сеньор, расскажите нам о себе.

Санчо. Он разыскивает свою дочь Дульсинею. Несравненная красота юности. Видение другого мира. Ангел. И если мы ее потеряли, то исключительно по моей вине (Отталкивает от себя миску). Глядите, пусть брюхо мое опустошено, а в кишечнике полно газов, я клянусь, что в рот не возьму ничего, кроме сырого лука, пока мы ее не отыщем.

Тасит. Подобно тому, как небесное светило ведет своего избранника вплоть до врат во дворец искупления, звезды, которые денно и нощно сияют перед моими незрячими очами, привели меня на этот постоялый двор. Для моих мертвых глаз харчевня эта все равно что замок о четырех башнях, где чистой душе возможно скрыться, как тому поросенку с твоей вывески, трактирщик.

Первый мужчина. Мы здесь одной породы люди.

Тасит. И вы не боитесь, что, беседуя со мной, можете усугубить свою ситуацию?

Зораида. Мы рассчитываем на это. Ведь когда Моисей вернулся в Египет, ситуация родов усугубилась.

Второй мужчина. Вот именно. Народ, изгнанный из Царства Иудейского, жаждет вернуться в него.

Анна Феликс. Какой народ? Где видите вы народ, кроме испанского, конечно, который нас знать не желает?

Тасит. Если вы не-народ, то я, стало быть, ваш не-путеводитель. Мир — одна большая книга, и мы записаны на ее полях.

Анна Феликс. Моего имени вообще нет в этой книге.

Тасит. Нет в ней и еще одной загадки: когда Яков послал прародителей наших к Иосифу, он послал вместе с ними песнь земли. Каждая былинка пела по всем степям. Страна наша и есть та песнь, та песнь — это наша страна. Мы сосланы в книгу, но книга — наша страна. Здесь мы у себя дома. Приютившая нас песнь не приняла нашего обращения, но и не умерла.

Зораида. Не запеть ли нам.

Санчо. Смотрите только, чтобы песнь эта не стала лебединой.

Тасит. Ты лучше ешь, Санчо, чтобы поддержать жизнь, ибо тебе она нужнее, чем мне.

Санчо. Больше всего у бродячих рыцарей мне не нравится то, что в тот самый момент, когда затевается великое и опасное приключение, в котором легко можно голову сложить, они всегда забывают, что самое что ни на есть героическое сражение длится один лишь миг, а смерть — всю жизнь, и даже дольше.

Мигель. Санчо прав.

Пауза.

Анна Феликс. Я знала одного мужчину. Доброго, щедрого. И я его любила. Люблю и сейчас. Он был христианин. Его хватают, судят, приговаривают. Потом ведут на аутодафе. Он всходит на костер так спокойно, так красиво. Я вижу его. Я стою в толпе. Он видит меня. Подходит ко мне. Стража его отпускает. И он говорит «Hermosa hembra, прекрасная дама, соблаговолите приподнять мою перевязь, а то она волочится в грязи». Чтобы приподнять его портупею, я обнимаю рукой его шею. Он кладет руку мне на обнаженное плечо, потом проводит ее под рубашкой до того потаенного местечка, которое до сих пор помнит жар его кожи.

Мигель …жар ее кожи…

Анна Феликс. А потом пламя унесло его.

Пауза.

Зораида. Если нет другого выбора, кроме как отказаться от своей веры или умереть, пусть каждый из вас поступит по совести или по милости божьей. (Таситу). Пророки помогают миру двигаться вперед.

Тасит. Марсела, ты самая достойная женщина во всей Испании. Мне кажется, я вижу тебя в образе то ли луны, то ли солнца. Ты равно наслаждаешься своим величием как в том мире, так и в этом.

Зораида. Благодарю, сеньор, но только я не Марсела.

Тасит. Но и я не пророк.

Зораида. Не имеет значения. Завтра восстанут все обращенные. Меняй Лицо, Имя, Происхождение; Церковь и Короля, Смирись или Молчи. Conversos! Увидим завтра Землю Обетованную!

Конец Первой Части

Часть вторая

Сцена 2.11

Декорация 3. Пыточная камера Инквизиции. Входят Секретарь суда и Тюремщик, который тащит тело Зораиды.

Телло. На улицах пусто?

Тюремщик. Они все забаррикадировались в бывшей синагоге. Кроме мертвых, конечно: те ужинают вместе с воронами (Показывая на Зораиду). Бедная старуха во время малого четвертования забыла, что надо дышать. Я и двух ведер не успел влить в воронку, а она уже окочурилась.

Телло. Не она первая.

Тюремщик. Что вы хотите, подвесные блоки неисправны, дыба проржавела, все оборудование не менялось со времен Торквемады. Сами посудите, нам предоставляют материал, предназначенный для временного употребления, и требуют при этом, чтобы ты работал день и ночь. Неудивительно, что все ломается. Еще три месяца тому назад я сказал епископу, что будут поломки. Монсеньор, — говорю ему, — ведь сломается. И вы думаете…

Телло (Секретарю суда). Она перед смертью созналась, по крайней мере?

Секретарь суда (Сверяясь со своими заметками). Созналась ли? Разумеется, созналась.

Пауза.

Телло. Назвала имена главарей?

Секретарь суда (Сверяясь с записями). Э…нет.

Телло. А так называемый мессия, этот новый Моисей?

Секретарь суда (Роясь в записях). Тоже нет.

Телло. А как насчет распространения бунта на другие города?

Секретарь суда (Роясь в записях). Этого она не захотела рассказать.

Телло. Ты же сказал, она созналась…

Секретарь суда. Ну да, полностью!

Телло. Стало быть, созналась, что она — еврейка.

Секретарь суда (Проверяя свои записи). В итоге, да.

Телло. Сколько дней ты подвергал ее пытке?

Секретарь суда (Считает по пальцам). Четыре, нет, пять дней.

Телло. Отличная работа. Каких-нибудь пять дней пыток, и она сознается в том, о чем нам было известно с самого начала!

Тюремщик. Не говоря уже о порче инструментов.

Секретарь суда. Это означает…

Телло. Что же именно?

Секретарь суда. Что они не желают сотрудничать.

Телло (Тюремщику). Давай следующего.

Тюремщик выходит.

Телло (Показывая на Зораиду). Как ее звали?

Секретарь суда. Забыл спросить.

Возвращается Тюремщик, волоча за собой Анну Феликс. Она сопротивляется. Увидев Телло, Анна Феликс бросается к его ногам.

Анна Феликс. Сеньор, я исповедалась в своих грехах перед Иисусом Христом и его Святой верой. Я прошу его и вашего прощения.

Телло. Встань. (Секретарю суда). Она созналась?

Секретарь суда. Эта — да. Она всех сдала. Всех своих любовников, друзей мужского и женского пола, всех друзей своих друзей, всех соседей, и их мясника, и собственных двух сыновей, отца с матерью и всех братьев до единого. Добровольное признание.

Телло (Анне Феликс). А сестер?

Анна Феликс. Их продали в рабство, сеньор, когда мы были сосланы в Марокко.

Телло (Указывая на тело Зораиды). А ее ты знаешь?

Анна Феликс. Это Зораида. Спаситель называл ее Марселой.

Телло. Спаситель?

Анна Феликс. Лже-Спаситель.

Телло. И кто же он, этот спаситель?

Анна Феликс. Моисей.

Телло. Его настоящее имя…

Анна Феликс. Я не знаю. Лет пятидесяти, крепкий, телом худ, лицо сухое. Ну и слепой.

Телло. Слепой?

Анна Феликс (Показывая на Зораиду). Только она его знала. Они уже встречались прежде, в другом мире.

Телло. Если ты ничего не знаешь, мне твое раскаяние ни к чему.

Анна Феликс. Я знаю его спутников.

Телло. Говори.

Анна Феликс. Один — дон Мигель. Молод, прекрасен, как принц Иудейский. Сын богача. И слуга его Панчо или Санчо. Маленький, будто бы худой, но ест за четверых.

Телло (Секретарю суда). Ты записал?

Анна Феликс. Я могу идти?

Телло (Анне Феликс). Как тебя зовут?

Секретарь суда. Она, я знаю. Это… (роется в своих записях)…Нуньес, а имя — Дульсинея. Да, точно так, Дульсинея. Я дважды ее переспросил, потому что имя необычное, поэтому…Вышивальщица. Приход Сан Роман.

Анна Феликс. Я могу идти?

Телло. Церковь прощает тебя, Дульсинея Нуньес, и принимает в свое лоно. После искреннего раскаяния и публичного отречения ты будешь возвращена миру. Но если ты солгала мне хоть в мелочах, рука Господня вернет тебя ко мне.

Анна Феликс. Рука Господня постоянно возложена на меня, сеньор. Каждое мгновение ощущаю тепло его кожи.

Сцена 2.12

Одновременно две декорации.

Первая — 1, (в степи) с Таситом, Мигелем и Санчо.

Вторая — 2 (гостиная в Мадриде в начале двадцать первого века) — с Сервантесом и Телло де Сандовалом.

Декорация 1

Мигель. Город чуть было не сгорел.

Тасит. Но все же не сгорел?

Мигель. Нет.

Тасит. Тогда не имеет значения, был он к этому близок или далек.

Декорация 2

Телло де Сандовал. Город чуть было не сгорел.

М. де Сервантес. Но ведь не сгорел?

Телло де Сандовал. Очаги возгорания были в нескольких местах, как мне донесли.

М. де Сервантес. Однако реальной опасности не было.

Телло де Сандовал. Для города? Нет.

М. де Сервантес. Тогда не имеет значения был он близок к тому, чтобы сгореть, или далек. Кстати, вы этого и не опасались.

Телло де Сандовал. Не совсем так.

М. де Сервантес. Вы прекрасно знали, что бунтовщики не предадут город ни огню, ни крови.

Телло де Сандовал. Тем не менее, бунт был направлен против Святой Инквизиции. Первый за пятьдесят лет.

М. де Сервантес. Бунт, но не угроза.

Телло де Сандовал. Нет, не угроза.

С декорации 2 снимается свет.

Декорация 1

Тасит. Тем не менее, это победа.

Санчо. Вот именно — «победа». Как раз то слово, которое я искал, чтобы определить наше беспорядочное бегство. Тотальная победа, в которой мы потеряли зубы — вы три, я — один, шишаки с вашего шлема, пальто дона Мигеля, плюс несколько фунтов живого тела, позаимствованных кое-где у ваших единоверцев. За нами гнались, как за убийцами, и, кроме того, нам ничего неизвестно о Дульсинее. Победа — слабо сказано. Вернее было бы назвать это триумфом!

Тасит. Мы такие, какие есть.

Санчо. Скажите ему, дон Мигель. А я больше не могу.

Мигель. Хозяина постоялого двора Соломона и двух его друзей я видел пронзенными насквозь. Зораида и Анна Феликс схвачены солдатами. Другие… изувечены. Больше всего повезло тем, кто умер сразу. Как долго могильные плиты будут мостить землю моей страны?

В сопровождении полицейского входят трое мужчин, шеи, руки и ноги которых скованы одной цепью.

Санчо. А вот как раз и землекопы.

Тасит. Кто там? Кто пришел?

Мигель. Каторжники. Лидирующая группа следует на галеры.

Санчо. Вот цена вашей треклятой победы.

Тасит. Все имеет свою цену, Санчо. Все, кроме забвения.

Санчо. Как раз сейчас, дон Тасит, было бы совсем недурно, если бы о нас забыли.

Тасит. Имеется ли охрана у каторжников?

Мигель. С ними полицейский.

Санчо. Не слишком толстый, из тех, кто засыпает на ходу.

Тасит. Эй ты, полицейский!

Полицейский. Кто, я?

Тасит. Разве поблизости есть еще полицейский? Куда ведешь ты этих бедолаг?

Полицейский. Прямиком на королевские галеры, где они подсобят при маневрах флота.

Тасит. Из кого состоит твое стадо?

Полицейский. Барашки эти вели неправедную жизнь. Евреи, мавры, всякий сброд, из которого никогда ничего путного не будет.

Тасит. Были они среди мятежников?

Санчо. То есть, участвовали они в мятеже, о котором мы слышали, что он имел место где-то в городе, где нас-то как раз и не было?

Полицейский. Мне запрещено информировать гражданское население о делах, касающихся королевства. Люди эти будут служить на галерах его величества. И больше мне добавить нечего. Я всё сказал.

Мигель (доставая две монеты из жилетного кармана). А нам бы так хотелось узнать побольше. Расскажи, за что их.

Полицейский. Причину я назвать не могу, поскольку она помещена в реестр, куда доступ мне заказан ввиду моего положения младшего чина, невзирая на то, что чтение вышеупомянутого реестра категорически невозможно, буде написан он на языке адвокатов, неисповедимом и неизъяснимом для сообщества смертных, которому имею я честь принадлежать.

Мигель подходит и передает ему монеты.

Полицейский. Однако, если уж вам непременно захочется порасспросить пленных лично, то срочная и вполне естественная нужда зовет меня вон в те кустики, откуда мне ничего не будет ни видно, ни слышно.

Полицейский прячет монеты и отходит.

Мигель подводит Тасита к каторжникам.

Тасит (Первому каторжнику). За что…?

Первый каторжник. За то, что был влюблен.

Мигель. Лжешь! Если бы галеры предназначались влюбленным, я давно сидел бы на веслах.

Тасит. Разная бывает любовь (Первому каторжнику). Не так ли?

Первый каторжник. Я любил…люблю безумно одну книгу. Ни за что бы не выпустил ее из рук…Если бы правосудие силой не вырвало ее у меня, до сих пор сжимал бы ее в объятиях.

Мигель (Таситу). За книгу? За книгу?

Первый каторжник. Попался на эрудиции. Мое дело было возбуждено в тот самый день, когда я выучился читать. Я так люблю читать, сеньор. А в этом мире…

Мигель. Так что же ты читал, чтобы заслужить галеры?

Первый каторжник (убедившись, что Полицейский его не слышит, и понизив голос). Рыцарские романы, разумеется!

Мигель. Рыцарские романы?

Первый каторжник. Во всяком случае, так их называют.

Мигель. А в мятеже ты участвовал?

Первый каторжник. В мятеже? Меня обвинили в заговоре. И сейчас в нем обвиняют.

Мигель. Из-за книги…

Тасит (Приближаясь к Второму каторжнику и касаясь его лица). А ты? такой молодой. И черты лица нежные, как у девушки.

Второй каторжник молчит.

Первый каторжник. Его отправили на галеры за то, что он пел.

Мигель. Одного за чтение, другого за пение. Ты издеваешься?

Первый каторжник. Сегодня стоит начать петь, как уже не перестанешь плакать до конца дней.

Тасит (Второму каторжнику). Ты сознался.

Второй каторжник отворачивается.

Тасит. Ты заговорил под пыткой.

Первый каторжник. Так и выложил все свои кишки Инквизитору на стол.

Полицейский. Этого чудака подвергли пытке, и он сознался. В краже подсвечников. Шесть лет галер. Не считая ста ударов кнутом на дорожку.

Мигель. Из-за подсвечников?

Полицейский. Из-за подсвечников, украденных в пятницу.

Первый каторжник. Так им, болтунам, и следует.

Санчо. Как? Только потому, что он предпочел развязать язык, а не умереть?

Первый каторжник. Слова «Да» и «Нет» звучат одинаково коротко. Когда твоя жизнь или смерть — на кончике твоего языка, а не языка свидетеля, следует или все отрицать, или помалкивать.

Мигель (Таситу). Ему следовало молчать?

Тасит. В том, что он сознался, больше мужества, чем во всем нашем восстании.

Мигель (Второму каторжнику). Ты тоже там был?

Второй каторжник не отвечает.

Мигель. Их всех арестовали?

Первый каторжник. Если верить Инквизиции, всех, исключая мертвых и троих подстрекателей. Старого пророка, молодого дьявола из деревни Сервантес и толстячка бесхитростного. Вот кому следует избегать больших дорог.

Тасит (Второму каторжнику). Рассказывай.

Второй каторжник. Мне не хватило десяти дукатов, чтобы купить свободу.

Мигель (Полицейскому). Если этого человека отправили на галеры за десять дукатов, возьми их и сними цепи.

Второй каторжник. Оставьте ваши деньги при себе. Соблазнительно, но поздно, как романтический ужин с мумией. Штраф у меня в городе составит не меньше двухсот дукатов.

Мигель. Какой такой штраф?

Второй каторжник. Штраф, освященный папой, одобренный Великим Инквизитором, собираемый епископом и конфискуемый королем.

Мигель. Штраф за что?

Второй каторжник. За то, чтобы быть тем, кто я есть. Чтобы жить там, где я родился. Успокойтесь, Святая Церковь торгует своим гневом так же охотно, как и индульгенциями. За сто дукатов лично в руки епископ помиловал бы меня. За пятьдесят секретарь суда уничтожил бы мое имя в бумагах. За тридцать тюремщик не заметил бы, как я перелезаю через стену. Увы, этих денег у меня не было. Ни ста, ни пятидесяти, ни тридцати. Еще вчера за ваши десять я мог бы купить у монаха его рясу. Но это было вчера.

Тасит. А что бы ты сделал, если бы освободился?

Второй каторжник. Отправился бы в Толедо, прямо к Дворцу Инквизиции и показал бы задницу прелатам.

Мигель. Но тебя схватили бы в тот же миг!

Второй каторжник. А в следующий миг послали бы на галеры, но в этом случае я, по крайней мере, знал бы, за что.

Тасит обращает лицо к Третьему каторжнику.

Третий каторжник. Меня отправили на четыре года.

Тасит. В твоем возрасте четыре года — целая жизнь.

Санчо. Должно быть, он совершил нечто ужасное.

Третий каторжник. Я разъезжал верхом по улицам своего города в великолепном наряде.

Санчо. Он хочет сказать, что гарцевал у позорного столба, у которого его выставили.

Третий каторжник. Я заплатил за любовные страсти моего сына и готов платить и впредь, если потребуется.

Тасит. Чертами лица ты не напоминаешь мавра.

Мигель. А костюмом не походишь на еврея.

Третий каторжник. Черты лица у меня точь-в-точь, какие и должны быть у португальца, а одежду я ношу, подобающую христианину.

Тасит. Стало быть, сын твой жив и невредим?

Третий каторжник. Да, но он любит не то еврейку, не то мавританку из Ламанчи.

Мигель. Из Ламанчи?

Полицейский. Ламанча. Нечистая кровь. Любить нечистую кровь — себя самого запятнать.

Третий каторжник. Он ее любит. И я люблю ее, как собственную дочь.

Тасит. У меня тоже есть дочь.

Третий каторжник. Красоты она — сверхчеловеческой, золото ее волос…

Тасит. …росчерк ее бровей, сияние ее глаз…

Третий каторжник. …как половинки гранатового яблока ланиты ее…

Тасит. …как лента алая губы ее…

Третий каторжник. … зубы — жемчуга…

Тасит. … шея — как столп из слоновой кости.

Пауза.

Санчо. …а груди у нее белые и нежные, словно свежий овечий сыр.

Мигель. Дульсинея…

Тасит. Где она?

Полицейский. Хватит (Таситу, Мигелю и Санчо). Ступайте своей дорогой и не вмешивайтесь в дела сеньора Инквизитора.

Санчо. Какой тупой полицейский! Ты разве не видишь, что к тебе взывает отец? Отец, которому пронзили сердце!

Полицейский отталкивает Санчо и обнажает шпагу.

Полицейский. Спокойствие, люди! (Указывая на Тасита). Он слеп? Так вот, и правосудие тоже. Я здесь не для прогулок, да и семью надо кормить (Каторжникам). Вперед, отродье!

Каторжники уходят в сопровождении Полицейского.

Затемнение

Сцена 2.13

Декорация 1. В степи. Пустое пространство. Сцена затемнена. Слышны усталые шаги трех человек, бредущих по каменистой дороге. Шаги замедляются.

Голос Санчо. Вот перекресток дорог. По крайности, я так думаю. Не знаю, почему, но день или ночь на дворе, у меня всегда такое чувство, будто мы бредем в темноте. Вроде бы, как вы, дон Тасит.

Голос Тасита. Дон Мигель, я вам признателен, за то, что составили мне компанию. Мы отлично поговорили.

Голос Мигеля. Мне нелегко будет вас оставить.

Голос Тасита. Вы же слышали, что сказали каторжники: старый пророк, молодой парень из деревни Сервантес и бесхитростный толстяк. Ищут троицу. Вместе мы искушаем Дьявола.

Голос Мигеля. Но вы же ничего не видите. Без нас…

Голос Санчо. Дон Тасит не останется в одиночестве. Я пойду вместе с ним.

Голос Тасита. У вас нет никаких долгов моему безумию, Мигель. Вы стали мне вторым сыном. А сыновьям положено расставаться с отцами. Санчо будет моими глазами.

Голос Мигеля. Даже и без меня вам не удастся пройти незаметно. Вас узнают. И арестуют.

Голос Тасита. Я вовсе не собираюсь скрываться. Вам же, напротив, необходимо надеть личину. Настанет и ваш час обнаружить себя, но пока что претворитесь марранами: славьте Короля, ссылайтесь на Папу, благословляйте Епископа и божитесь Инквизицией. Оставайтесь нежным испанским идальго, которого излечил я от ран.

Голос Мигеля. Вся эта ненависть вокруг нас, и море смерти…

Голос Тасита. Мы с вами дойдем до конца, дон Мигель. А пока что говорите, ешьте, спите и молитесь, как самый чистый из Нечистых.

Голос Мигеля. И это вы, дон Тасит, вы побуждаете меня к лицемерию?

Голос Тасита. Ни очарование, ни колдовство — ничто в мире не в силах противостоять воле. У вас есть свободный арбитр, которого нельзя свернуть с пути ни угрозами, ни коварством.

Голос Мигеля. Санчо?

Голос Санчо. Что тут скажешь, молодой хозяин? Ветер уносит меня. Мне, с моей привычкой всё видеть вкривь и вкось, суждено теперь стать глазами дона Тасита. Хорошенькая из нас получится парочка!

Голос Мигеля. Прощайте же.

Голос Тасита. Прощайте? Нет, не думаю.

Сцена 2.14

Свет. Декорация 5. Камера Сервантеса. Со двора слышно, как катят по мостовой и бросают бревна. Тасит открывает глаза.

Тасит. Я спал?

Сервантес. Вы потеряли сознание. Под пыткой.

Тасит. У сегодняшнего дня есть число?

Сервантес. Вне всякого сомнения. Но здесь ни число, ни время не имеют хождения. Снаружи мир существует между сумерками и рассветом. А здесь всегда ночь.

Тасит. Для кого ночь, а для меня — яркое солнце!

Сервантес. Вы видите солнце?

Тасит. Возможно. Кода не сплю. Вы можете подтвердить, что я не сплю?

Сервантес. Скорее я хотел бы утвердиться в мысли, что мы оба спим.

Тасит. Ведь только вчера мы расстались на скрещении дорог?

Сервантес. Вчера, тридцать лет тому назад. Не далее, как вчера.

Тасит. А эти звуки?.. Ах, да, конечно. Костер. Будем надеяться, что дрова — сухие.

Сервантес. Будут сухие.

Тасит. И вот уже я взгромоздился на свой насест. Убивцы приближаются. И сколько же осталось мне мгновений, чтобы вкусить мед бытия?

Сервантес. А Дульсинея?

Тасит. Дульсинея? Идите сюда, я расскажу.

Затемнение

Конец второго акта

Акт III. Взлет ампутированного

Сцена 3.1

Слышно, как Тасит кричит от боли. Свет.

Декорация 4. Парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. Стол накрыт к ужину. Чистая скатерть.

Посуда и приборы из олова. Два серебряных подсвечника, свечи в которых погашены. Занавески на окнах задернуты.

Марсела и Крестьянин хлопочут вокруг стола.

Во входную дверь стучат кулаками.

Голос Санчо. Марсела! Ради всего святого, открой дверь!

Марсела и Крестьянин хватают скатерть за четыре угла, наспех заворачивают в нее все, что находится на столе и засовывают все в сундук.

Марсела идет к входной двери, открывает потайное окошечко. В нем угадывается лицо Санчо.

Марсела. Санчо?

Санчо. Это дон Тасит! Мы возвращались…по дороге в Севилью…и потом в перелеске…Он там, без сознания. Быстрей!

Марсела отодвигает засовы. Уходит вместе с Крестьянином. Некоторое время сцена пуста.

Возвращается Марсела. Крестьянин и Санчо несут Тасита, он без сознания, прижимает к груди Книгу.

Марсела хлопочет вокруг Тасита.

Марсела. Положите его здесь (Крестьянину). Что с тобой?

Крестьянин. Ничего. На дворе — белый день.

Марсела закрывает шторы.

Крестьянин. Пойду предупрежу сына и брата, что дон Тасит вернулся.

Крестьян ин уходит. Марсела закрывает за ним дверь и задвигает засовы.

Марсела (Санчо). Воды! Живо!

Санчо. Как бы он не отдал богу душу. Если дон Тасит отдаст богу душу, дон Мигель вынет из меня мою.

Санчо уходит. Марсела пытается открыть глаза Таситу, щупает ему шею. Возвращается Санчо с лоханью воды.

Марсела. Его душа прочно приросла к телу. Думаю, что он отдаст ее не сегодня.

Санчо. Ты уверена?

Марсела. Если бы все мертвые вели себя так, как он, этот дом прославился бы, как никакой другой.

Марсела склоняется над Таситом и осматривает его.

Марсела (Санчо). Шкатулку!

Санчо достает деревянную шкатулку из тайника и приносит Марселе. Марсела достает оттуда хирургические инструменты. Пускает Таситу кровь.

Санчо (Марселе). Ты понимаешь в медицине?

Марсела. Как и подобает ключнице цирюльника.

Санчо. Вещи не всегда оказываются тем, чем представляются.

Марсела. Не всегда. Он приходит в себя.

Тасит открывает глаза, и, хотя он по-прежнему слеп, «смотрит» на Марселу, как будто видит ее.

Тасит. Еще один сон: будто я возвращаюсь к себе домой. Сон, который постоянно возвращается, который длится, как если бы вся жизнь моя была несбыточной мечтой, а несбыточные мечты и складывались в жизнь.

Марсела. Это не сон, дон Тасит.

Тасит. Марсела? Неужели это действительно ты? А кто же тогда я?

Марсела. Вы — рыцарь из Ламанчи, еще не в должной степени оцененный, за то, что победил он поединке великана Каракульямбра, правителя острова Малиндрании. Я явилась к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по своему благоусмотрению.

Тасит (Улыбаясь). Марсела, это ты.

Марсела. Разумеется, я. Что с вами произошло?

Санчо. Мы возвращались лесом. Большие дороги для нас были заказаны. И вдруг, среди рощи — хлоп! Группа всадников. Четверо.

Тасит. Есть ли новости о Дульсинее?

Марсела. Говорят, что…

Тасит. Что именно?

Марсела. Что ее убили. Что она мертва.

Тасит. Ах.

Марсела. Но говорят также, что она жива.

Тасит. Значит, мне позволено надеяться?

Марсела. Нет, потому что она на дне каменного мешка в тюрьме Святого Братства.

Тасит. Живая?

Марсела. Живая.

Тасит (С утвердительной интонацией). Значит, мне позволено надеяться.

Марсела. Но что бы вы ни предприняли, вы усугубите опасность для ее жизни.

Тасит. Не она нужна Инквизитору.

Марсела. Не она?

Тасит. Бедная девочка лишь служит приманкой, как козленок, привязанный к колышку.

Санчо. Приманкой для кого?

Тасит. А ты как думаешь?

Санчо (Приоткрывая шторы). Уже сумерки. Зажглась первая звезда.

Марсела (Занимаясь Таситом). Сначала вопросы жизни.

Марсела внезапно дергает Тасита за раненную руку, как бы в отместку. Тасит испускает крик боли и теряет сознание.

Сцена 3.2

Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. В сущности, все это, возможно, не имело смысла и даже оказалось вредным.

М. де Сервантес. Восстание?

Телло де Сандовал. Нет, нет. Репрессии. Всерьез подавлять ничтожное восстание! Этим я принес собственному делу скорее вред, чем пользу.

М. де Сервантес. Слышать, как вы признаетесь в слабости — редкостная привилегия.

Телло де Сандовал. Чем больше я сжигал, уничтожал, тем больше их возникало повсюду. Ссыльные возвращались обратно, обращенные отказывались от новой веры, отступников мучила совесть, непокоренные евреи, о которых подзабыли, и которых восстание пробудило от спячки, бросали католицизму вызов, ощетинившись бородами.

М. де Сервантес. Однако, лидера у них не было.

Телло де Сандовал. Возможно, но они об этом не знали. Кстати сказать, чтобы иметь общий план, евреям лидер и не нужен. Эта публика организуется, следуя инстинкту, как волки или термиты.

М. де Сервантес. И каков же был их общий план?

Телло де Сандовал. Завалить Инквизицию, Испанию своими трупами и задушить их тяжестью. Бросаясь в костры, на века покрыть нас стыдом перед потомками. Убить нас собственной смертью и воспоминаниями об этой смерти. Сделать из нас палачей истории.

Сцена 3.3

Декорация 5. Камера Серванеса. Тасит пришел в сознание.

Сервантес. А был у вас план? Я имею в виду план восстания…

Тасит. План? Упаси Боже. Выживание не может быть планом. Самое большее — рефлексом. Лично у меня было лишь одно желание — освободить Дульсинею.

Сервантес. Но, не имея плана…

Тасит. Нечто, вроде плана, вырисовывалось. Очень простодушного и прозаического.

Сцена 3.4

Декорация 4. Парадная зала в доме Тасита де Ангелеса. На сцене — Тасит, Марсела, Санчо и Крестьянин.

Крестьянин. Она там.

Тасит. Ты уверен?

Крестьянин. Мой брат, тюремщик, ее видел. Он присутствовал при допросе.

Тасит. Моя Дульсинея. Какое глубокое отчаяние.

Марсела. Не давайте ему волю, дон Тасит. В отчаяние вступаешь легко, через широкие ворота, это так, но из него можно и выйти, правда, через небольшую калитку, но можно.

Тасит. Снова отказаться от веры? Во второй раз? Она никогда не согласится. Я знаю своего ребенка. Дважды она не отречется.

Санчо. Миль пардон, но когда брильянт падает в навоз, следует засучить рукава и засунуть туда руки.

Марсела. Многие пытались. Но у инквизитора — бульдожья хватка: если он сомкнул зубы, их уже не разжать.

Крестьянин. Марсела права. Даже с помощью Тюремщика нам ничего не удастся сделать. К тому же они уже подозревают моего брата в слабости к еретикам.

Тасит. Если Инквизитору нужен я, я сдамся ему.

Крестьянин. Дон Тасит, то, что вы говорите, весьма благородно, но очень глупо. Я только крестьянский сын. Вещи благородные мне неведомы, так же, как великие деяния или религия. Но я твердо знаю, что осел принадлежит тому, у кого в руках поводья, и что я лично и дуката не дам за скотинку, которая явится ко мне сама и без уздечки.

Тасит. Стало быть, я — тот старый слепой осел, который не находит другого решения, кроме как самолично протянуть Инквизитору свою уздечку.

Санчо. Но его ведь не осел интересует.

Пауза.

Тасит. Говори, Санчо, я тебя слушаю.

Санчо. Инквизицию интересует не осел, а как заставить его раскаяться.

Тасит. Продолжай.

Санчо. Предположим, что сеньорита Дульсинея — брильянт, ибо так оно и есть на самом деле. Чтобы вернуть брильянт, который у вас украли, следует иногда предложить взамен другой брильянт, менее ценный, но более блестящий. Брильянт, который ослепит Инквизитора своим блеском. Имеется ли в вашем распоряжении такой брильянт, дон Тасит?

Сцена 3.5

Декорация 3. Пыточная камера Инквизиции В Толедо. Сандовал и Епископ.

Сандовал. Монсеньор, не в моей компетенции давать вам советы. Епископ Толедский управляет своей епархией, как Господь и собственная совесть ему повелевают…

Епископ. Счастлив от вас это слышать.

Сандовал. …однако дела Святой Инквизиции — не в вашей юрисдикции.

Епископ. Еще одна ваша ошибка, сеньор Инквизитор. Они войдут в нашу юрисдикцию.

Сандовал. Вы так сказали об ошибке, как если бы сами…

Епископ ((Прерывая Сандовала). Я говорю об ошибках во множественном числе. Ошибках многочисленных и дорогостоящих. Я говорю о Церкви, сеньор Инквизитор. Говорю о католической вере, которая вследствие ваших промахов отступает в этой провинции Ламанчи. Говорю о лже-обращенных, которых вы не сумели распознать. Я говорю об иудаистах, осквернивших кровь наших приверженцев прямо на ваших глазах, о тех евреях, которые были сосланы и вернулись обратно. Я говорю о марранах, которые разбежались, и, наконец, я говорю о восстании — настоящем восстании, прямо под вашим носом, которое надсмеялось над нашими трибуналами и кострами, позволило себе сделать закон предметом для дискуссий, модной темой даже у христиан. Восстания, главари которого до сих пор на свободе.

Сандовал. Они в пределах моей досягаемости.

Епископ. А должны находиться в вашей власти! Кардинал устал, сеньор Инквизитор. Король обеспокоен. И даже Его Святейшество Папа лично…

Сандовал (Обеспокоен). Даже Папа?

Епископ. Инквизиция — не благотворительный приют. Ваша задача — славить нашу веру и держать в чистоте нашу кровь. Не забывайте об этом!

Сандовал. Главарь сам явится ко мне. Как осел без уздечки.

Епископ. Подумайте! И каким же образом, смею вас спросить?

Сандовал. Я держу его дочь у себя в донжоне. Вернее сказать, у меня их двое. Одна говорит так, как его дочь, вторая утверждает, что является ею. Ради той или ради другой — неважно, но он непременно явится.

Входит Секретарь суда.

Секретарь суда (Сандовалу). Пришел некий Санчо и просит у вас аудиенции. Говорит, что знает конверсо-отступника, который поднял восстание.

Сандовал. Что я вам говорил? Их было трое во главе восстания. И вот первый явился, чтобы сдать мне двух других.

Входит Санчо. Он прижимает к груди Книгу. При виде Епископа и Сандовала какой-то миг медлит, потом падает перед Епископом на колени и целует его перстень. Поднявшись, поворачивается к Сандовалу, опустив голову.

Сандовал. Тот самый Санчо, который был среди мятежников?

Санчо подтверждает.

Сандовал (Секретарю суда). Предупреди тюремщика, что сегодня у него будет самый изголодавшийся из постояльцев.

Санчо. Сеньор Инквизитор, я пришел не для того, чтобы остаться. К услугам Вашей Милости я здесь проездом, чтобы передать этот дар.

Санчо протягивает Книгу Сандовалу.

Сандовал (Разглядывая Книгу). На арабском?

Санчо. На первый взгляд, да. «Печальные приключения Осквернившего себя Рыцаря дон Кихано Доброго».

Сандовал. И о чем же толкует твоя книга?

Санчо. О поисках. О сокровище.

Сандовал. И у сокровища имеется имя?

Санчо. Имеется.

Сандовал. Не злоупотребляй моим терпением.

Санчо. Дульсинея, девушка из деревни в Ламанче.

Сандовал. Дульсинея! И что же говорит книга о Дульсинее?

Санчо. Очень мало. Красота, добродетели, волосы, брови — всякое такое. Ах, да, еще груди, белые и нежные, как два свежих овечьих сыра.

Сандовал. Откуда у тебя эта книга?

Санчо. От того, кто меня к вам послал: от дона Тасита де Ангелеса, которого зовут также дон Эмет бен Энгели. Имен два, а человек один и тот же самый. За одним именем скрывается другое имя, как в теле прячется душа, а в книге — Книга.

Сандовал листает Книгу и внутри нее обнаруживает другую книгу.

Сандовал. «Путеводитель заблудших»… Маймонид.

Санчо. В этих стенах вы укрываете дочь дона Тасита Дульсинею. Ему это известно. Он думает, что вы обменяете ее на его раскаяние. Он хочет дать вам случай наглядно и бесповоротно доказать, что Святая Католическая Вера превосходит веру иудейскую. При помощи публичного диспута.

Сандовал. Диспута?

Санчо. Диспута, в котором он потерпит поражение. Он вам это обещает.

Сандовал. В диспутах он не участвовал больше века.

Епископ. Действительно. Факт, достойный сожаления. Мне лично кажется, что вам предоставляется случай покрыть чистым золотом так прискорбно потускневший ваш герб и вернуть Иисусу заблудших обращенных.

Сандовал. В этом могут усмотреть проявление слабости.

Епископ. Сказал же вам старик, что даст себя обыграть.

Сандовал (Санчо). И какова цена?

Санчо. Сеньорита Дульсинея.

Сандовал (Поразмыслив). Дульсинея будет возвращена, но только по завершении диспута и в случае моей победы.

Санчо. Разрази меня гром. Я хочу сказать, что сообщу хозяину эту новость.

Сандовал. Через три дня, в субботу. Здесь же.

Санчо. В субботу?

Сандовал. Моя рубашка мне как-то ближе к телу.

Санчо уходит.

Епископ. Кардинал будет доволен.

Сандовал. Не забудьте также о Короле и Его Святейшестве.

Епископ. Не беспокойтесь. Забыт не будет никто.

Сцена 3.6

Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

Телло де Сандовал. Я ни в коем случае не должен был соглашаться.

М. де Сервантес. Полно! Вы же не могли проиграть.

Телло де Сандовал. Я проиграл в тот самый момент, когда принял вызов. Тот, кто борется за добро, основанное на своей вере, допускает возможность альтернативы. Конфессии — это не футбольные команды: в борьбе они не используют свои наименования. Напротив, должны от этого воздерживаться, дабы не впасть в умничанье и рационализм. Ведь тень не борется со светом по причине своего несовпадения. Так же и религии. Диспут был ловушкой, поставленной мне отступниками-conversos, которым терять было нечего.

Появляются Мигель 2 и Дульсинея 2. В руках у них бокалы, в толпе приглашенных на этот вечер они ищут уединения, чтобы побеседовать.

Не сразу замечают присутствие М. де Сервантеса и Телло де Сандовала.

Дульсинея 2. Ну и что! Если я в это верю?

Мигель 2. Тогда давай примем и зеленых человечков, и крутящиеся блюдечки, вампиров, джиннов и прочее…А в любом шкафу могут таиться привидения.

Телло де Сандовал. Почему нет? Вы разве не верите в привидения?

Мигель 2 и Дульсинея 2 резко поворачиваются к Телло. Дульсинея пытается засмеяться, чтобы скрыть испуг.

Дульсинея 2. Мы вас не заметили.

Мигель 2. Просим прошения. Не хотели вас беспокоить (Дульсинее 2). Давай вернемся к остальным.

М. де Сервантес. Вы нам не мешаете. Мы как раз рассуждали о вере в привидения.

Телло де Сандовал. Вы, молодой человек…

Мигель 2. Мигель.

Телло де Сандовал. Да, Мигель. Вы, Мигель, как будто не так убеждены, как ваша подружка…

Мигель 2. Моя жена Дульсинея.

Телло де Сандовал. Дульсинея, вот как. Так вот, вы вроде бы не так твердо убеждены, как Дульсинея.

Мигель 2. Кризис веры.

Телло де Сандовал. Кризис веры?

Дульсинея 2. У него нет веры. Ему нужны доказательства, всегда нужно доказывать. Он не желает воспринимать непосредственно, как оно есть.

Мигель 2. Да нет же! Именно как оно есть! Как я это вижу собственными глазами, как ощущаю. А не так, как в книжке написано, или как старик бородатый мне скажет.

Дульсинея 2. На самом деле, даже меня ты не желаешь принимать такой, какая я есть. Все время требуешь, чтобы я переменилась. Поменьше в бедрах, побольше в груди, поменьше в заднице, побольше юмора, поменьше тратить, побольше самостоятельности. Короче говоря, никогда не могу я тебе угодить.

Мигель 2. Разговор здесь идет о вере, а не о тебе.

Дульсинея 2. Вот и неправда! Я тоже предмет веры. Если ты не веришь в меня, чего стоит тогда твоя любовь? Так, пустяк!

Мигель 2. Да верю, верю я в тебя, Дульси! Верю, но только не слепо, вот, в чем дело.

Дульсинея 2. Ага, сознался!

Мигель 2. Не хочешь же ты, в самом деле, чтобы я перестал размышлять?

Дульсинея 2. Хочу! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня и не видел ничего, кроме моей любви к тебе. Не бедра, не зад, не характер. А только мою любовь к тебе.

Мигель 2 (М. де Сервантесу и Телло де Сандовалу). Вот так всегда: если тема нас увлекает, мы начинаем спорить, а в споре я никогда не бываю прав.

Дульсинея 2. А если мы не спорим, то не права всегда я. В итоге так оно и есть: ты даже не видишь меня. Как будто я просвечиваю насквозь. Ты смотришь на меня, чтобы увидеть себя, и страшно удивляешься, когда не видишь. Но у меня внутри не ты, кто-то другой, кого ты видеть не желаешь.

Мигель 2. Но я же не принуждаю тебя.

Дульсинея 2. Именно, что принуждаешь, потому что я люблю тебя, и отношения наши продолжаются. Я начинаю вести себя, как ты того хочешь. Одеваюсь, как тебе нравится. Говорю, как тебе нравится, и как говоришь ты сам…Но внутри я тихо и тайно молюсь.

Дульсинея 2 плачет.

Телло де Сандовал. Ну, ну! Не надо плакать из-за такого пустяка. Позвольте мне рассказать вам историю одной молодой женщины, у которой действительно были причины плакать. Кстати, по странному совпадению, она носила то же имя, что и вы.

Сцена 3.7

Декорация 3. Пыточная камера Инквизиции.

Епископ, Сандовал и Секретарь суда сидят, как судьи Трибунала.

Тюремщик вводит незрячего Тасита, его Сопровождает Санчо. Секретарь суда Указывает место, где должен стоять Тасит.

Епископ (Сандовалу). Он не видит?

Санчо (Епископу). Нет, сеньор.

Тасит. Но слышу еще вполне прилично.

Епископ. Пусть Секретарь суда точно запишет всё, что будет сказано (Таситу). Милостью Божией и будучи Епископом Толедо, а также с согласия сеньора Инквизитора, обязуюсь председательствовать на этом диспуте и судить его бесстрастно, не принимая ничьей стороны, во славу Божию. Еврей, желаешь ли ты отвести мою кандидатуру?

Тасит. Нет.

Епископ. Как зовут тебя, еврей?

Тасит. Я бы и сам не смог сказать, будучи лишь самим собой. Однако, используя первичное умозрительное построение, базирующееся на общности речи, свойственной людям моей расы, рискну для удовольствия Вашей Милости сказать, что, вполне вероятно, зовусь я «маррано», что означает свинья или поросенок, «неверный», «приспешник Сатаны», «дьявольское отродье» и много еще чего в таком же роде. Когда даю деньги взаймы, я — «наглый ростовщик», когда их не хотят возвращать, — «возбудитель волнений». Если где изнасилуют женщину, я становлюсь — «насильником», во время Пасхи — «пожирателем детей», а в остальное время года — просто «куриный вор». Что еще? Да, еще «жалкий знахарь», когда здоровье ваше пошатнулось, и «христоубивец», когда я вам его поправил.

Епископ. Достаточно!

Тасит. Родители назвали меня Эмет бен Энгели, что означает «Истина, ниспосланная Ангелами». Кроме этого своего имени, я присвоил себе также прозвание Тасит де Ангелес, которое идет мне, как корове седло, но больше нравится моим соседям.

Епископ делает знак Секретарю суда, чтобы он не записывал.

Епископ. Твоя вульгарная спесь, старый еврей, не служит ни вере, ни твоему народу. Советую тебе пользоваться более научными определениями и более академическими доводами, если хочешь увидеть свою дочь.

Тасит. Пусть извинит меня Ваша Милость, но когда лев приглашает мышку к своему столу, меню само по себе внушает тревогу.

Епископ делает знак Секретарю суда, чтобы продолжил запись.

Епископ. Дискуссия открывается. Оппоненты должны поклясться перед Господом, что их заявления и ответы будут искренними и честными. Все аргументы дозволены, кроме богохульства. Предоставляю слово сеньору Инквизитору.

Сандовал. В качестве первого аргумента предлагаю Вашей милости утверждение о величии Христа, к которому ученики его являлись из самых разных ересей, руководствуясь разумом и убежденностью. И здесь Церковь превосходит Синагогу, открытую лишь для своих.

Епископ. Ответ.

Тасит. Я не оспариваю того факта, что ученики Христа являлись к нему, руководствуясь разумом и убежденностью, продиктованными тюремщиками Инквизиции и палачами светской власти. Из двух матерей семейства одна заключает множество своих приемных, но не желанных детей в железные объятия и удушает их. Другая озабочена лишь собственной детворой, но расточает ей столько любви и тепла, что даже под пыткой дети отказываются ее покинуть. Из этих двух матерей, какая же лучше выполняет свой материнский долг?

Сандовал. А какая мать выслала своих детей в Египет? Какая мать рекомендовала детям своим отвратиться от Мессии? Евреи потеряли право жаловаться на то, что Мессия сегодня отвратился от них.

Тасит. Возможно. Но по какому праву упрекаете вы нас в том, что мы соблюдаем закон, данный нам самим Богом? Вы утверждаете, что ваши порядки — следствие божественного закона. Однако они служат угнетению тех, кто этот божественный закон исповедует. Если вы считаете, что заповеди, ниспосланные Моисею, верны и справедливы, зачем же преследуете нас за них, как паршивых псов, и наказываете? А если вы считаете заповеди плохими, почему не осудите Моисея и всех, кто наследует ему, включая Иисуса?

Сандовал. Христос явился к людям не для того, чтобы дать им Закон, а чтобы его освятить, раздвинуть его границы. Закон запрещает убийство: Христос клеймит гнев и ненависть. Закон запрещает супружескую измену: Христос идет дальше — до сердечных поползновений.

Тасит. Закон запрещает убийство: Христос предоставляет свое имя тем, кто совершает убийства ради него. Закон запрещает свиное мясо: Христос не против костров, на которых сжигают тех, кто не ест свинины. Вспомните Исайю: «Закон освятит Сион и голос Господа в Иерусалиме».

Сандовал. Но о каком законе идет речь, если не о христовом? И кто Господь, если не сам Христос?

Тасит. Где написано, что Бог может воплотиться в человека? «Ты один, Господи, всегда пребываешь неизменным». Если Бог постоянен, он не может превращаться, и как бы Создатель мог преобразиться в собственное творение? Нетленное подвергнуться тлену? Бесконечное свестись до ничтожных размеров одной человеческой особи?

Сандовал. Не сей вопрос у меня не найдется ответа, ибо Христос не человеческое существо.

Епископ. Красиво сказано.

Тасит. Простите, но мы не можем сравниться с вами в знании ваших священных текстов. Вполне вероятно, что вы, христиане, веруете в то, что не написано в наших текстах, и во что мы, евреи, не веруем. Ибо я сомневаюсь, что вы найдете в наших текстах свидетельство о том, что Иисус или любой другой человек не человеческое существо. Конечно, если вам удастся доказать мне обратное…

Сандовал. Христос — это истина, которая не нуждается в подтверждении.

Епископ. Истинно так.

Сандовал. Пусть будут посрамлены те, кто поклоняются идолам! Верующие во Христа не дрогнут. Что касается евреев, то они получили посулы от Бога через Пророков, которые возгласили им приход Христа, но не распознали его. Так пусть же будут они изъяты из книги живых, и пусть имена их никогда не будут соседствовать с именами праведников.

Тасит. Но разве, согласно вашей собственной терминологии, не должны быть посрамлены также и христиане? Разве не заполнены ваши храмы различными изображениями? И разве верующие ваши не падают ниц перед идолами? Разве не называют они «Богом» горемыку, подвешенного на кресте и пронзенного гвоздями? Какой страшный образ, а вы ведь любите его! Не станете же вы отрицать, что поклоняетесь также и богу, нарисованному сидящим на престоле с простертой рукой и, для силы впечатления, в окружении покорившихся животных? Бог из цирка!

Епископ. Прекратите!

Тасит. А ведь все это законом запрещено!

Епископ. Я сказал — прекратите! Я не намерен выслушивать ваши богохульства! Тюремщик!

Тасит. Прошу прощения у вашей милости, а также у моего благородного противника!

Епископ (Тюремщику). Пусть его уведут! Уведите его!

Тасит. Доказательств, стало быть, я не получу.

Епископ. Каких доказательств?

Тасит. Нашей неполноценности. Она не может быть доказана без проведения главной дискуссии.

Епископ. Главной дискуссии?

Тасит. О существовании Мессии.

Епископ. Да…Мессия…разумеется. Полагаю, мы должны поговорить о Мессии…Полагаю, что без этого никак нельзя обойтись.

Саендовал. Если мессир Епископ позволит, я выслушаю этого человека. Пусть до последней капли изольет он свою желчь. А я ему отвечу.

Тасит. Прежде чем мы начнем дискуссию, согласен ли сеньор Инквизитор с тем, что Иисус жил в эпоху Второго Храма?

Сандовал. Согласен.

Тасит. Что он родился и умер до разрушения второго храма?

Сандовал. Согласен и в этом.

Тасит. Что, как гласит писание, Мессия родился в тот самый момент, когда Храм был разрушен.

Сандовал. Точно так.

Тасит. В таком случае, каким же образом Иисус мог быть истинным Мессией, если, согласно собственным расчетам Церкви, Иисус родился за сто лет до разрушения Храма?

Пауза.

Епископ. Аргументация еврея выходит за пределы данного диспута. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать рождение Иисуса.

Сандовал. Все это не более чем акробатическая риторика, призванная загубить дискуссию. Наглядное доказательство отсутствия аргументов. В Писании говорится: «Скипетр останется в Иудее, а власть — у ее сынов до пришествия Шило! То есть Мессии! Сохранили евреи скипетр Иудеи? Нет. Есть ли у них власть? Очевидно, что нет. Неопровержимое доказательство того, что Мессия пришел, и власть — у него.

Тасит. Сеньор Инквизитор, вы убедили меня, что мы живем в мессианские времена, и что волк и ягненок смело могут спать вместе. В таком случае, имеется ли необходимость в ваших армиях, трибуналах, кострах? Инквизиция — промах христианства. Существование евреев уличает вас, как, впрочем, и уничтожение их.

Осознав, что он берет верх, Тасит себя осаживает

Тасит. Однако, правда и то, что некоторые еврейские тексты признают рождение Мессии.

Сандовал. Совершенно верно. В Талмуде сказано, что Мессия — среди нас (Епископу, имея в виду Тасита). Станешь ли ты опровергать тексты твоих сородичей?

Тасит. Наши мудрецы не писали, что Мессия явился. Только, что он родился. Моисей не сделался искупителем в самый день своего рождения, а стал им много лет спустя, когда предстал перед Фараоном.

Сандовал. Еврей снова играет словами, дабы уклониться от истины.

Тасит. Более того, ни Талмуд, ни Мидраш, ни иная из наших книг не предсказывали, что Мессия будет убит, тем более, от рук своих врагов, как это было с Иисусом.

Сандовал. Стало быть, твоя собственная смерть на костре убедит conversos, что ты — не Мессия?

Тасит. Я этого опасаюсь, сеньор Инквизитор. Да. Я очень этого опасаюсь.

Пауза

Епископ. Мы снова зашли в тупик. Что касается меня, то я услышал уже достаточно. Вопрос касался появления Мессии. Еврей начал с того, что Мессия еще не пришел, но признавал, что в еврейских книгах признается его рождение. В этом пункте проигрывает еврей. Далее еврей полагал, что Мессия должен был бы родиться в день разрушения Храма тысячу пятьсот лет тому назад, но при этом продолжал настаивать на том, что он еще не пришел. Поскольку в природе живое существо не может жить полторы тысячи лет, следовало заключить, что Мессия не придет, а это абсурд.

Тасит. Сеньор Епископ, я веду дискуссию не с вашей Милостью. Однако, могу ли я напомнить судье данного диспута, что Адам и Мафусаил прожили почти по тысяче лет; что Элия и Енох умерли еще старше; и что, в конце концов, продолжительность жизни Мессии — всецело в руках божьих.

Епископ. Если он жив, где же он находится в данный момент?

Тасит. Этот вопрос выходит за рамки нашей дискуссии, но наш мудрец Нахманид на него уже ответил.

Епископ. Каков же был его ответ?

Тасит. Что вполне возможно, вы найдете Мессию у ворот Толедо, если только возьмете на себя труд послать туда ваших всадников.

Епископ. Вздор. Поражение еврею по второму пункту, дискуссия прекращается. Никогда не видел никого, кто бы так плохо вел свое дело. Ввиду того, что еврей Эмет бен Энгели, известный также под именем Тасит де Ангелес отказывается признать истину, не будучи к этому принужден авторитетом еврейских книг; ввиду того, что он не способен объяснить противоречивость означенных текстов и публично заявляет, что не верит текстам, которые его уличают; ввиду того, что он побожился давать ответы честные и искренние, а на самом деле мы слышали только ложь и клевету на Святую Веру, я делаю заключение, что он неспособен защитить свои ошибочные верования, и объявляю его еретиком. Что ты на это скажешь, еврей?

Тасит. Сеньор Епископ, я признаю свое поражение.

Епископ. Отлично (Секретарю суда). Запишите судебные издержки на счет еврея. Составьте заключительное Постановление.

Секретарь суда уходит, унося с собой бумаги.

Епископ (Сандовалу). Все остальное — за Инквизицией.

Тасит. Все же…

Епископ. Что еще?

Тасит. Вопрос с моей дочерью Дульсинеей.

Возвращается Секретарь суда. Он очень взволнован.

Секретаь суда ( Сандовалу, вполголоса). Ваше превосходительство, только что задержан некий Мигель из деревни Сервантес. На вид мелкая сошка, но я думаю, что это он.

Сандовал (Громко). Кто он? Говори, у меня нет секретов от мессира Епископа.

Секретарь суда. Он, третий из заговорщиков.

Сандовал. Пусть его приведут.

Секретарь и Тюремщик выходят.

Сандовал (Таситу). Знаком ли тебе дон Мигель де Сервантес?

Тасит. Когда-то мы встретились на дороге.

Секретарь и Тюремщик приводят Сервантеса.

Сандовал (Сервантесу). Ты Мигель, де Сервантес?

Сервантес не отвечает.

Тасит. Он мне никто.

Сандовал. В самом деле?

Тасит. Этот дворянин — католик.

Сандовал делает знак, чтобы Сервантеса увели. Тюремщик и Сервантес уходят.

Тасит. По поводу моей дочери…

Епископ. Да, действительно. Сеньор Инквизитор?

Сандовал. Я велю ее освободить.

Епископ. Хорошо. Прекрасная работа, сеньор Инквизитор. Монсеньор Кардинал и Его Величество будут об этом извещены.

Сандовал. А Его Святейшество?

Епископ. Его Святейшество, разумеется, тоже. Не будем забывать о Риме. Рим, если я тебя забуду, пусть моя правая рука…а, может, язык? Уже не припомню.

Тасит. И то, и другое, ваша Милость, но речь там идет об Иерусалиме.

Епископ. Ах, да! Иерусалим, конечно, конечно…

Епископ уходит.

Сандовал (Тюремщику). Пойди, приведи женщин. Обеих.

Тюремщик уходит.

Тасит. У меня только одна дочь.

Сандовал. Признаться, у меня две претендентки на эту роль. Одна вообще отказывается говорить, а другая — сумасшедшая лгунья. Надо, чтобы мне сказали, какую из двух освобождать.

Тасит. Сеньор, я слеп.

Сандовал. Отец не нуждается в зрении, чтобы узнать своего ребенка. Все очень просто: одну освободят, другая пойдет на костер. Надеюсь, что ты свою узнаешь.

Затемнение.

Сцена 3.8

Декорация 5. Камера Сервантеса. Эта сцена — точное повторение начала сцены 1.20. Сервантес один. Открывается дверь. В камеру вталкивают человека, который распластывается по полу. Сервантес подходит и переворачивает его. Потом укладывает на тюфяк.

Тасит (Открывая глаза). Кто вы?

Сервантес. Я — великан Каракульямбр, правитель острова Малиндрании, побежденный на поединке рыцарем из Ламанчи, еще не в должной степени оцененным. Он и велел мне явиться к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по своему благоусмотрению.

Тасит. Это конец.

Сервантес. А существует ли для нас различие между концом и началом?

Сцена 3.9

Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

Дульсинея 2. Было две Дульсинеи?

Телло де Сандовал. Инквизитор не был в этом уверен. Обе были еврейки, это сомнений не вызывало. Одна отказывалась назвать свое имя, но вела себя как дочь образованного человека. Человека круга Тасита де Ангелеса. Другая выглядела обыкновенной девушкой, но не уставала кричать, что она — Дульсинея, невеста принца Иудейского и дочь Мессии.

М. де Сервантес. Инквизитор мог бы учинить им допрос с пыткой. История свидетельствует, что он прибегал к пыткам. Не колеблясь.

Телло де Сандовал (Дульсинее 2 и Мигелю, имея в виду М. де Сервантеса).

Благородному идальго личность Инквизитора была не слишком хорошо известна. Упрямая женщина даже под пыткой ни в чем бы не призналась. А безумная, наоборот, призналась бы в чем угодно. Кроме того, они нужны были живыми и, по возможности, неповрежденными. Допрос же мог иметь непредсказуемые последствия.

Мигель 2. Что вы хотите этим сказать?

М. де Сервантес. Что они могли слегка умереть.

Дульсинея 2. Что же произошло потом?

Телло де Сандовал. Инквизитор выставил обеих женщин перед евреем.

Дульсинея 2. И что?

Телло де Сандовал. Еврей узнал свою дочь…

Дульсинея 2. И инквизитор ее освободил.

Неловкое молчание.

М. де Сервантес. Нет, Инквизитор освободил другую.

Дульсинея 2. А я думала…

М. де Сервантес. Вы думали, что Инквизитор оставит на свободе дочь главаря Обращенных, еретика, сбежавшего от инквизиции? Инквизитор должен был постоянно ощущать свое всемогущество.

Телло де Сандовал. Инквизитор просто делал работу инквизитора, как автор романов делает свою работу романиста. С той разницей, что Инквизитор избегает откровенного вздора, которым прельщает толпу романист.

М. де Сервантес. Расскажите им, из чего состояла работа Инквизитора, на случай, если они вдруг захотят стать романистами.

Телло де Сандовал (Он в некотором замешательстве). Я… Инквизитор должен был подвергнуть отца допросу. Обычное дело. Даже если дерево гнилое, прежде чем сжечь, следует выпустить из него соки. Он сделал…как бы это сказать? Высек две искры из одного камня.

Мигель 2 и Дульсинея 2 вопрошают М. де Сервантеса взглядом.

М. де Сервантес. Отца и дочь мучили вместе.

Дульсинея 2 (Телло де Сандовалу). Это правда?

Телло де Сандовал. Да.

М. де Сервантес. В одном помещении.

Телло де Сандовал. Да. Допрос — это также проблема производительности труда.

Сцена 3.10

Декорация 5. Камера Сервантеса.

Сервантес. Как вы могли? Собственную дочь!

Тасит. Мигель, Мигель. Представьте на мгновение, что мы состоим из плоти и крови. Ничего другого. Нам предназначено исчезнуть.

Сервантес. Это ваше…тщеславие! Нужно вам было и Дульсинею вовлечь в смерть вместе с нами!

Тасит. Только вместе со мной. Вы не умрете. Во всяком случае, умрете не сейчас. И не от рук Инквизитора.

Сервантес. Не все ли теперь равно.

Тасит. Умереть или жить — не все равно! Вы будете жить. Разговаривать с теми, кто молчит. С теми, кто остался. Кто еще прячется. С теми, кто нуждается в надежде.

Сервантес (горько). Вы последний из истинных рыцарей, дон Тасит. Последний из рыцарей комедии!

Тасит. Латы мои — из белого железа. Надо быть терпеливыми с теми, кто играет в пьесах, и с теми, кто их пишет. Они — зеркало слабостей человеческих.

Сервантс. Даже и не рыцарь, а именно его зеркало.

Тасит (Ему смешно). Вот-вот. Зеркало рыцаря. Для меня всё кончено. Теперь — ваша очередь.

Сервантес. Моя очередь? Моя очередь для чего? Атаковать мельницы? Разговаривать со свиньями? Уничтожать собственное потомство?

Тасит. Колесница смерти приближается. Но что может она против зеркала?

Пауза.

Сервантес. Чего вы ждете от меня?

Тасит. Книгу.

Сервантес. Так же, как и вы, я — в тюрьме. Каким образом я могу добыть вам книгу?

Тасит. Создав ее. Вы — в тюрьме, это правда, но не так, как я. Красивый испанский дворянин. Если кровь ваша и не вполне чиста, то может сойти за таковую. Вы выйдете отсюда. У вас будет время. Надо писать.

Сервантес. Дон Тасит, мне не хотелось бы усугублять ваше смятение, но раз в жизни взгляните правде в лицо. Через несколько часов смерть унесет вас. А мне понадобятся годы…

Тасит. Неважно! Книга — это корабль, плывущий на другую сторону времени.

Сервантес. Мне такие книги неизвестны.

Тасит. Потому что их еще нет, если не считать Книги Книг.

Сервантес. О чем же должна пойти речь в этой чудесной книге?

Тасит. О мире скрытом, но не забытом. Мире, который, подобно рыцарству, потерял свой внешний облик, но затаился в душе истинных идальго. О реальности, скрытой за видимостью. О мельнице за крестом святого Андрея. О мире позади другого мира. О книге внутри другой книги.

Сервантес. И это вы, вы требуете, чтобы я скрывался? Не вы ли говорили мне прежде: „Трус, заявивший о своей трусости, — живое существо, а тот, кто это скрывает, — только тень труса“.

Тасит. Я ошибался. С концом пьесы актер снимает свои лохмотья, но персонаж его продолжает жить. Крепко угнездившись в сознании публики, он может продолжать жить до скончания памяти. Сокровище сокрытое не перестает быть сокровищем. Напиши это, Мигель. Напиши словами скрывающими, обманывающими. Выдай изнанку за лицевую сторону; человеческое пусть прикинется животным, а божественное — человеческим, неважно! Кто сумеет тебя прочесть, поймет. Сочини роман самый невероятный, немыслимый, правда сумеет найти дорогу к читателю. Напиши его, Мигель, напиши его!

Сервантес. Какой же персонаж способен выжить в ужасе нашего времени?

Тасит. Возможно, некая старинная душа с еретическими наклонностями? Возможно, человек слегка безумный, но живой? Стареющий идальго в нелепом соединении с ключницей, коей перевалило за сорок, и с девушкой, коей не исполнилось и двадцати. Придай ему еще и юношу, хорошего парня, который увлечен Овидием наравне с Маймонидом. Возраст нашего идальго приближается к пятидесяти годам; когда-то он был крепкого сложения, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спозаранку, влюблен в книги. Он до такой степени пристрастился к книгам, которые ты называешь рыцарскими романами, находил в них такой вкус и удовольствие, что почти совсем забросил свое хозяйство и все дела…

Сервантес. Почему бы вам самому не написать эту книгу?

Тасит. Мне? О, нет. По-еврейски говорят „Ишот“: он умолкнет, будет хранить молчание, тайну. Будучи евреем в нашей бедной Испании, я должен теперь умолкнуть навсегда. Ишот.

Затемнение

Сцена 3.11

Декорация 2. Гостиная в Мадриде. Мигель2 и Дульсинея 2 молча слушают рассказ М. де Сервантеса. Телло де Сандовал в отдалении.

М. де Сервантес. За эту ночь он рассказал все, что считал необходимым сказать. Незадолго до рассвета его увели. Если поднять глаза к небу Испании, то можно сказать: здесь покоится грозный идальго, который бросил вызов всей вселенной. Бесстрашие его распространилось так далеко, что, даже убив его, смерти не удалось восторжествовать над жизнью».

Телло де Сандовал (Мигелю 2 и Дульсинее 2). Мой благородный друг говорит о персонаже романа, который бросил вызов времени. Что же касается Тасита де Ангелеса, или, вернее, Эмета бен Энгели, то он умер на костре. Пламя поднялось быстро и высоко. Старый еврей улетучился беззвучно. Как и положено, убив его, смерть восторжествовала над жизнью. Доказательством служит то, что сегодня никто о нем и не помнит.

Дульсинея 2. А Дульсинея?

Телло де Сандовал. Ни в чем полезном она не созналась, но и не раскаялась ни в чем. С ней поступили так, как поступают с еретиками.

Сцена 3.12

Декорация 5. Камера Сервантеса. На следующее утро после казни Тасита. С пером в руке Сервантес размышляет над чистым листом бумаги. Тюремщик впускает Сандовала.

Сандовал. Пламя поднялось чуть ли не к вашей бойнице. Вы видели?

Сервантес. Нет.

Сандовал. Редко бывает, чтобы все кончалось так быстро. Можно подумать, что его Бог собственноручно утянул к себе за волосы.

Сервантес. А Дульсинея?

Сандовал. Признаться…

Сервантес. Когда?

Сандовал. Сегодня, во второй половине дня. Мне не хотелось, чтобы казнь старика была публичной. В эти дни реакцию толпы довольно трудно предвидеть. Другое дело — тело юной женщины: истинных любителей это всегда привлекает.

Пауза.

Сандовал (Замечает перо и бумагу). Вам надо описать его жизнь, как он об этом просил. Святая Инквизиция поощряет все проявления раскаяния, даже помещенные в биографию: жития святых и мучеников, последние слова казненных, всякие смешные случаи — все это прекрасный воспитательный материал.

Сандовал уходит. Пауза. Входит Тюремщик.

Тюремщик. Я сделал, как вы меня просили. Для старого господина. Хворост сухой, как август в Кастилье, и в большом количестве.

Сервантес. Знаю.

Тюремщик. Вроде бы он не мучился. Но со слепыми — поди знай, что у них внутри происходит.

Сервантес. Спасибо.

Тюремщик. Это еще не все. К вам тут пришли. По просьбе моего брата.

Тюремщик впускает Санчо. Некоторое время Санчо и Сервантес молча смотрят друг на друга, потом бросаются друг другу в объятия.

Санчо. Молодой хозяин.

Тюремщик (Санчо). Не буду мешать невинным признаниям.

Тюремщик выходит.

Санчо. Как вы себя чувствуете?

Сервантес. Как видишь, я перестал быть молодым, но все еще в ожидании мудрой зрелости.

Санчо. Мудрым было бы послушаться папеньку и поступить в мадридскую семинарию.

Сервантес. Некоторые из нас совсем не меняются.

Санчо. Меняться? Вы что, не видите, куда приводят нас изменения! Дон Тасит теперь — просто кусочек голубого неба (Крестится). А вы…

Сервантес. А Дульсинея… Как он мог?

Санчо. Надо и его понять, дон Мигель. Он ведь отец ей. Что он мог еще сделать? И потом, барышня Дульсинея отказывалась говорить…

Сервантес. Ты видел ее?

Санчо. Я был там после дискуссии, когда их обеих привели.

Сервантес. Дульсинею и Марселу?

Санчо. Нет! Барышню Дульсинею и эту безумную интриганку, которую мы встретили на постоялом дворе.

Сервантес. Анну Феликс?

Санчо. Разум ее был особенно нетверд, однако она не отчаивалась найти своего Принца Иудейского.

Сервантес. Что дальше?

Санчо. Инквизитор спросил Дульсинею, узнаёт ли она дона Тасита.

Сервантес. И?

Санчо. Дульсинея промолчала. Болтлива, как камень! А хороша была и величественна, как богиня. Тогда Инквизитор спрашивает сумасшедшую, отец ли ей дон Тасит.

Сервантес. И что?

Санчо. Та тоже промолчала. Тогда Инквизитор приказывает подвести обеих женщин к дону Таситу, чтобы он руками определил их черты.

Пауза.

Сервантес. Продолжай, не останавливайся!

Санчо (Яростно). Тогда я закричал, что нельзя! Нельзя требовать от отца, чтобы он пожертвовал своей дочерью, как и от дочери, чтобы она пожертвовала своим отцом! Нельзя даже Инквизитору, даже Королю, даже Папе! Даже сам Господь не заставлял Авраама принести в жертву сынишку.

Сервантес. Дальше?

Санчо. Дальше, дальше…взяли меня за ноги и за руки и выбросили вон. Я немного подождал, а потом забоялся и смылся, как кошка под дождем.

Сервантес. Ее сожгут сегодня, во второй половине дня.

Санчо. Я знаю.

Входит Тюремщик.

Тюремщик. Пора.

Санчо и Сервантес обнимаются.

Санчо. Не бойтесь, молодой хозяин. Ваша семья знакома с архиепископом.

Санчо уходит. Затемнение.

Сцена 3.13

Декорация 5. Камера Сервантеса во второй половине того же дня. Сервантес пишет. С улицы доносятся крики толпы. Входит Инквизитор. Сервантес перестает писать и прикрывает написанное белым листом бумаги.

Инквизитор. Будете ли вы смотреть, на сей раз?

Сервантес. …

Инквизитор. Она как будто смирилась, ведет себя спокойно. Мне казалось, вы захотите запечатлеть в душе этот ее образ.

Сандовал подходит к столу и приподнимает белый листок, чтобы увидеть, что написал Сервантес.

Инквизитор. Архиепископ? Вы что, думаете, я сгибаюсь при сильном ветре? Прогибаюсь перед кем бы то ни было? Неужели вы принадлежите к той части людей, которые до сих пор полагают, будто Инквизиция служит Церкви? Инквизиция не нуждается больше ни в чем и ни в ком, дон Мигель, кроме разве что жертв. Сегодня церковь служит Инквизиции, как Король, как все его подданные, как все учреждения этой страны. Поверьте, битва за чистоту крови гораздо важнее битвы за веру. Я вношу в нее мой скромный вклад, но она будет продолжаться и после меня.

Снаружи толпа замолкает. Барабанная дробь. Сервантес с тоской смотрит на окошко.

Сандовал. Это она. Ваша Дульсинея. Достанет ли у вас сил не знать этого до конца?

Сервантес не в силах больше усидеть на месте. Как бы против воли он вскакивает, бежит к окну и выглядывает наружу.

Пауза. Все громче становится треск хвороста.

Голос Анны Феликс. Это ты! Мой принц! Принц мой Иудейский! Я буду Дульсинеей, если ты назовешь меня Дульсинеей. Взгляни, я поднимаюсь вверх! Я воспаряю. Небо мой покров…Давай, воспарим вместе, мой принц Иудейский. Я покажу тебе сады Кордовы.

Пауза. Сервантес отходит от окна и поворачивается к Сандовалу. На его лице и печаль, и облегчение.

Сандовал (Удивлен выражением лица Сервантеса). Ну что? Что вы видели?

Сервантес улыбается. Затемнение.

Сцена 3.14

Декорация 2. Гостиная в Мадриде.

Дульсинея 2. Инквизитор…

Телло де Сандовал (Он раздражен). Он выполнил свою задачу.

Сервантес. Нет, он ошибся. На костер он послал безумную.

Телло де Сандовал. Случаются и ошибки. Инквизиция — не была машиной для разрушения, она была машиной для убеждения.

Мигель 2. А если кто не хотел, чтобы его убеждали?

Дульсинея 2. Какая разница, хотел или не хотел! Смерти никто не заслуживал!

Телло де Сандовал. Повторяю, ошибки случаются и у нас. Я этого не отрицаю. Даже нацисты, даже ЭсЭс совершали ошибки!

Пауза. Телло де Сандовал осознаёт масштабы только что им сказанного.

Телло де Сандовал. В любой системе, даже самой совершенной, есть потери, но есть и те, кто счастливо их избежал.

Мигель 2 и Дульсинея 2 подходят поближе друг к другу, как бы пытаясь защититься от беды.

Телло де Сандовал. Мы только люди, не более того.

Дульсинея 2. Только инструмент не может выйти за пределы своей функции. Человек — совсем другое дело.

Телло де Сандовал. Церковь трудится на многих мельницах, для которых инквизиторы являются… были убежденными мельниками. Следовало перемолоть черную пшеницу ереси…отбелить… очистить. Следовало потрудиться ради хлеба Господня.

Мигель 2. Отец мой говаривал, что у плохого рабочего всегда плохие инструменты.

Мигель 2 и Дульсинея 2 молча уходят. Телло де Сандовал и М. де Сервантес остаются одни. Какое-то время оба молчат.

Телло де Сандовал. Стало быть, мой победитель это он? Ваш рыцарь печального образа?

М. де Сервантес. Он…и Дульсинея. Как принято писать в книгах, она прожила долго, и у нее было много детей.

Затемнение

Сцена 3.15

Декорация 5. Камера Сервантеса. Он сидит за столом. Приподнимает белый листок, берет письмо архиепископу и рвет его. Достает чистый лист бумаги, умокает перо в чернила и пишет.

Голос Сервантеса. В некоем селе Ламанчском, название которого у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Надобно сказать, что вышеупомянутый идальго с жаром и увлечением отдавался чтению. Сидел он над книгами каждую ночь с вечера до утра и каждый день с утра до вечера; и вот, оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что, в конце концов, он и вовсе потерял рассудок. Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок. В воображении своем встречал он на своем пути великанов, как это обычно бывает со странствующими рыцарями, великанов, которые падали на колени и говорили смиренно: «Я — великан Каракульямбр, правитель острова Малиндрании, побежденный на поединке рыцарем Ламанчским, еще не в должной мере оцененным. Он и велел мне явиться к вашей милости, дабы ваше величие располагало мной по своему благоусмотрению». Как и положено, наш доблестный рыцарь присовокупил к своему имени название своей родины. Вследствие чего стал он называться дон Ишот… (Сервантес раздумывает некоторое время, потом зачеркивает слово и продолжает). Вследствие чего стал он называться…Дон Кихотом Ламанчским.

Сцена 3.16

Декорация первая. Год 1563. В степи. Пустое пространство. Темно. Слышны шаги лошади и тяжело нагруженного мула по каменистой дороге.

Голос Тасита. Санчо…

Голос Санчо. Дон Кихот?

Голос Тасита. Мой добрый Санчо. Мне следует отдать принадлежащую тебе долю богатств. Золотую императорскую корону …или крылья Купидона, которые я вырвал у него против шерсти.

Голос Санчо. Будет вам… Короны в комедиях сделаны из белого железа.

Голос Тасита. Не говори дурно о комедиях, Санчо. Ни о тех, кто их пишет, и кто играет. Как только пьеса заканчивается, за кулисами все становятся равны.

Голос Санчо. Не поручусь, что мы все еще на большой дороге.

Голос Тасита. Видишь ли ты что-нибудь?

Голос Санчо. Нет, дон Кихот, но я чувствую запах сосисок. Толедских сосисок, поджаренных на углях и истощающих жир, подобно неверному на костре.

Конец

Content

Ролан Давид Валейр
Даша Инсиарте
Умолкнет навсегда (ИШОТ)

Часть первая

Акт I. Безмолвная песнь

Акт II. Взгляд Слепого

Часть вторая

Акт III. Взлет ампутированного