Александр Рудазов

Три мудреца в одном тазу

Три мудреца в одном тазу

Пустились по морю в грозу.

Будь попрочнее старый таз,

Длиннее был бы мой рассказ.

Самуил Маршак

И явились в тот город трое волхвов из далеких земель, и пришли они к указанному месту, и свершили проскинезу, и преподнесли в дар золото, ладан и мирру. И самый старый и мудрый из волхвов рек благим голосом:

— Э-э-э… а кто-нибудь помнит, зачем мы сюда приперлись?

Утраченный эпизод

Пролог

— Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки!

— Чепуха! У ветра нет щек! Как может лопнуть то, чего нет?

— Это метафора. Ну, знаешь, говорят же, например: «пей, пока не лопнешь». Никто же не думает, что он и в самом деле лопнет?

— Кто «он»?

— Тот, кому говорят, само собой.

— Ну, даже не знаю… Когда я говорю «пей, пока не лопнешь», человек обычно так и делает. Помнишь, в прошлый раз?

— Да, тогда все стены забрызгало…

— Хррр-пс… хррр-пс-пс…

— Он опять уснул. Разбуди его!

— А?! Что?! Кто уснул, я уснул?! Я просто устал и прикрыл глаза!

— Ты храпел.

— Неправда. Я не храпел.

— Храпел, храпел, мы слышали.

— Храпел, точно храпел. Вот этот «хррр…» — это что было, если не храп? Ты храпел.

— Это от задумчивости. Когда я углубляюсь в раздумья, то всегда издаю… всякие звуки.

— Да, но обычно они звучат по-другому — «скрип-скрип». Ну знаешь, как от ржавых шестеренок. А в этот раз был явный «хррр…». Ты спал и храпел во сне.

— Я никогда не храплю. Это все наговор!

— Ты храпел, следовательно ты спал. Эрго!

— Что?

— Ну, это такое умное слово — означает, что я все убедительно доказал.

— Чепуха! Это слово значит совсем не это!

— А что же тогда?

— Э-э-э… не помню. А ты сам-то помнишь?

— Подзабыл. Но сейчас вспомню…

— Не вспомнишь, там страница вырвана.

— Где?

— В словаре, который ты листаешь. Думал, мы не заметим?

— Что-то меня знобит… Этот плед ужасно тонкий. А борода совсем не греет. Не вскипятить ли нам по кружечке чайку?

— Отличная идея! У кого сахар?

— Вот, у меня в кармане. М-дя уж, давненько я тут не убирался, столько мусора… Ну что, кипятим на счет «три»?

— Идет. Только не как в прошлый раз.

— Нет, как в прошлый раз нам совсем не нужно.

— Итак, раз… э-э-э… раз… э-э-э…

— Что такое?

— А какая цифра идет между разом и тремя?

— Ну, это просто! Сейчас вспомню… А на какую букву она начинается?

— Оставь ты эту цифру, давайте кипятить на счет «раз»!

— Отличная идея. Итак, раз!

…

— Ну и что это такое?

— Ну подумаешь, немного ошиблись, немного перепутали, с кем не бывает…

— Может, в книге ошибка? Помните, как в прошлый раз?

— А, это когда ты прочитал строчку задом наперед и на нас сошла лавина?

— Нет… хотя этот случай тоже подходит. Все-таки, почему чайник не вскипел?

— Не знаю. Может, опечатка?

— Или мы что-то напутали?

— А еще интересно, почему рыбы всплывают кверху брюхом… о, чуете, ухой пахнет!

— Да, и вода за бортом кипит… Это ведь не мы?

— Да мы-то тут при чем? Мы чайник кипятили, а не море.

— Раз уж все так удачно сложилось, предлагаю просто налить в чайник воды из-за борта.

— Но она соленая. Чай с сахаром — это хорошо, а чай с солью — это на любителя.

— Я не любитель.

— Да оставь ты этот чай, лучше ушицы похлебаем! Когда мы последний раз ели уху?

— Э-э-э… а на какую букву она начинается?

— Да выкинь ты этот словарь!

— Отдай!

— Отпусти!

— Отдай сюда!

— А ну, прекратите, молокососы! Дайте мне!

— Сам ты молокосос! Дай сюда!

— Не отдам, мое!

— А ну, прекратите! Я вам сейчас!.. Вот вам!

…

— Ну и что это такое?

— Пробоина в днище.

— Днище? А что такое «днище»?

— То, на чем ты сидишь, старый идиот!

— Хм-м, странно, я-то всю жизнь думал, что это задница… век живи, век учись…

— Чему можно научиться всего за век?

— Не знаю, лично я ходить учился дольше… кстати, до сих пор плохо получается. Интересно, в чем тут секрет?

— Да это просто поговорка.

— Поговорка?… Сейчас проверим… а где мой словарь?

— По-моему, утонул.

— Да нет же, вот он!

— Где?

— Да вот, у тебя в руке! Отдай!

— Хм-м, а мое днище промокло…

— Слушай, а у нас остались чистые пеленки?

— Нет, все извели. Этот старый идиот все время мочится под себя.

— Неправда, не все время! Только утром, вечером и еще иногда после обеда!

— Э-э-э… да я не про тебя, а про него.

— А, ну он-то почаще, да… Пьет много.

— Хм-м, а у меня и живот промок…

— Да ведь это лодка тонет!

— Тонет? Это как?

— Ну, вода входит через пробитое днище, а воздух уходит… на ее место. Скоро мы тоже утонем.

— Может, ее как-нибудь починить?

— А как чинят лодки?

— Лодка? Это что?

— Да, давайте сначала определимся, что есть лодка. Это фрукт, овощ, минерал или сумхотепель?

— Сумхотепель? Что такое «сумхотепель»?

— Не знаю. А разве есть такое слово?

— Это ты его только что произнес. Сам и скажи — есть ли такое слово?

— Хм-м, чайник утонул…

— Э-э-э… кто-нибудь помнит, что мы тут вообще делаем?

— Тонем, кажется. Лодка же прохудилась…

— Может, сделаем новую лодку?

— А мы сумеем? Разве для этого не нужно быть… ну, столяром, например…

— Я однажды разговаривал со столяром. Это считается?

— Думаю, считается. Ну что, на счет «три»?

— Э-э-э… а какая цифра…

— Нет, лучше на счет «раз». Итак, раз!

…

— Ну и что это такое?

Глава 1

Давайте быстренько расскажем коротенькую историю…

Бриджет и Джером Добсоны

Чертанов облокотился на фальшборт, глядя на солнце, медленно опускающееся в воду. Удушающая жара спала, воздух наполнился вечерней прохладой, а шеф наконец-то перестал потеть.

Петр Иванович Колобков, работодатель Сергея Чертанова, отличался внушительным телосложением. Но не в смысле роста и уж тем более не в смысле бицепсов. Он удивительно точно соответствовал своей фамилии — невысокий, лысый и круглый, как шар. Крохотные глазки и ушки, носик-пуговка, коротенькие ручки и ножки — колобок, да и только.

Сейчас он умиротворенно опорожнял третью кружку пива, любовался закатом и время от времени перелистывал страницу детектива, купленного в предыдущем порту. Сергей до сих пор удивлялся, как шеф умудряется читать книгу на португальском, не понимая ни единого слова.

— Серега, ты чего там скучаешь? — весело окликнул его начальник. — Ком цу мир, переведешь мне эту ботву! Пивка выпьем!

Сергей только тоскливо простонал. Он любил пиво, но на суше, не на море. Прекрасно знал, что стоит ему принять хоть чуть-чуть, и желудок немедленно взбунтуется — организм Сергея искренне не понимал, как можно сочетать алкоголь и качку. Даже такую ничтожную, как сейчас. Это шефу хорошо — у него желудок луженый, он с малолетства тренируется.

— Все пьете, Петр Иваныч? — грозно нависла над блаженствующим шефом дама огромного роста. — Пьете и пьете, пьете и пьете… Да на вас уже костюмов нет — вон пузень какую своим пивом растянули!

— Матильда Афанасьевна, какое го… счастье! — неискренне заулыбался шеф. — А мы-то уже, грешным делом, наде… боялись, что вас за борт унесло! Вот бы радо… трагедия была бы!

Матильда Афанасьевна Сбруева, в девичестве Штуцерман, была ночным кошмаром шефа. Да и Сергей старался держаться от этой старой мымры подальше. Ибо Матильда Афанасьевна была Тещей с большой буквы — самим воплощением этого ужасного слова. Пожилая мадам отличалась телосложением самки носорога, примерно таким же характером и небольшими, но достаточно заметными усами. Зятя она люто ненавидела, считала, что он испоганил всю жизнь ее единственной доченьки, и портила ему настроение всем, чем только могла.

А могла она очень многое.

— А ты что там стоишь?! — перевела внимание на Чертанова Матильда Афанасьевна. — Вы бы, Петр Иванович, приструнили секретаря-то своего, приструнили! А то я его сама приструню! Ишь, моду взял — пожилой женщине хамить!

— Это как? — живо заинтересовался шеф, ободряюще подмигивая Сергею.

— Да вот так! Я ему говорю — почини эти чертовы весы, а он, стервец, не хочет!

— Они правильно работают, Матильда Афанасьевна, — грустно развел руками Сергей.

— Да где же правильно, когда сто двадцать кило мне показывают! Врут в два раза!

Петр Иванович схватился за живот и дико заржал, пролив пиво на палубу. Матильда Афанасьевна начала густо краснеть. Но отнюдь не от стыда — этого чувства теща шефа не испытывала с самого рождения. От возмущения. Сергей же вновь облокотился на фальшборт, проклиная тот день, когда согласился на этот проклятый круиз.

А ведь все так замечательно начиналось!

Петр Колобков в молодости был простым крановщиком, хорошим комсомольцем (хотя материалы со стройплощадки воровал при каждом удобном случае) и примерным семьянином. Женился в 1986, в двадцать шесть лет, и с тех пор они с женой жили душа в душу (в смысле — до сих пор не развелись). Нажили четырех детей — двух дочерей и двух сыновей.

Ну а потом совершенно неожиданно для всех обрушился Советский Союз. Многие граждане коммунистической империи были погребены под его обломками. Однако многим другим это пошло только на пользу. Среди них оказался и Колобков.

Бывший крановщик сумел вовремя подсуетиться где надо, урвать кусок пожирнее, неожиданно для всех проявил недюжинную деловую сметку, и в одночасье поднялся из крановщика до директора целой строительной конторы «Питерстрой». Название выбрал сам — одновременно и родной город упомянул, и самого себя. И жил с тех пор просто припеваючи, с каждым годом богатея все быстрее и быстрее. Подводных камней российского бизнеса он избегал с везением настоящего Колобка — и от налоговой ушел, и от братвы увернулся, и конкуренты ничего с ним не сделали. Всегда умел вовремя подмазать кого надо, имел волосатую лапу во всех серьезных местах, и… в общем, везучим человеком был Петр Иванович, на редкость везучим. В жизни он придерживался трех основных принципов: «я начальник — ты дурак», «не подмажешь — не поедешь» и «денег много не бывает».

Ему хватало.

Само собой, до Березовского с Абрамовичем Колобков пока что не дотянул. Куда уж там! Однако авторитет имел вполне приличный, да и капиталец сложился кругленький, как он сам. Достаточно сказать, что сейчас все действующие лица находились на борту его личной яхты, купленной всего пару месяцев назад.

Очень большая и дорогая крейсерская яхта класса «Альфа III», голландское производство. Сорок пять метров в длину, семь с половиной в ширину, триста двадцать семь тонн водоизмещения, стальной корпус с алюминиевыми надстройками, два дизельных двигателя, делает до пятнадцати узлов [1]. Отличные условия — новейшая электроника, параболы и антенны для спутниковой навигации и связи, опреснительные установки, полное кондиционирование. Все удобства — вместо кают-компании настоящий салон с коврами, баром и музыкальным центром, дубовые панели, мраморная отделка, а на перекидном мостике самый настоящий солярий с бассейном. Роскошные апартаменты для владельца и его семьи, и пять гостевых кают — четыре одноместных и одна большая, для особо почетных гостей. В общем, настоящая игрушка миллионера.

Название Колобков придумал сам — «Чайка».

Купив яхту, Петр Иванович тут же решил опробовать ее в деле. А поскольку он все привык делать с размахом, то сразу же отправился в настоящий круиз. Вспомнил детские мечты и решительно двинулся вокруг Европы — из Санкт-Петербурга в Сочи. И обязательно заглянуть в Рио-де-Жанейро — все равно по дороге (по географии у Колобкова всегда была двойка). Себя торжественно назначил капитаном судна, а в качестве экипажа нанял пару старых знакомых — Василия Васильевича Фабьева и Евлампия Петровича Угрюмченко.

Первый больше сорока лет прослужил на торговом корабле штурманом. Потом вышел в отставку, но на суше усидеть так и не смог — тосковал по соленым брызгам и качающейся палубе. Старый морской волк с восторгом ухватился за предложенную должность, выгладил любимый китель, вдрызг разругался с дочерью, не желавшей отпускать беспокойного папашу, и гордо поднялся в ходовую рубку. Ясное дело, сам Колобков капитаном только числился — до этого дня он и за границу-то выезжал всего один раз — пару лет назад летал в то самое Рио-де-Жанейро. Весь в делах, весь в работе… Зато теперь решил оторваться за все упущенные годы.

Второго члена экипажа все сразу начали называть попросту Петровичем. Пожилой механик был таким же опытным моряком, что и Фабьев, только служил отнюдь не на море, а под ним. То есть — на подводной лодке. Такой же отставник, как Василий Васильевич, Угрюмченко точно так же не мыслил жизни без океана. И еще без бутылки — но в работе ему это не мешало.

На этом команда яхты заканчивалась. Но большего «Чайке» и не требовалось — сверхсовременное судно вполне могло бы обойтись и одним-единственным человеком. Зато пассажиров на борту набралось несколько побольше — одиннадцать. Хотя при желании на огромную «Альфа III» можно впихнуть человек сто, а то и сто пятьдесят — если немного потесниться. Так что всего-навсего тринадцати обитателям тут было очень просторно.

В первую очередь, семья Колобкова. Как хороший семьянин, Петр Иванович не мог допустить, чтобы родные скучали, пока он развлекается. Поэтому взял с собой всех — жену и четверых детей. А еще тещу… хотя вот тут он отбивался руками и ногами, не желая портить отдых присутствием этой гарпии. Увы, жена настояла. С супругой Колобков никогда не спорил. Единственное, что он сделал, так это прихватил еще четырех человек в качестве «противовеса». Гюнтера Грюнлау — своего немецкого партнера по бизнесу, Гену с Валерой — телохранителей, и Сергея Витальевича Чертанова. Как он заявил, меньшее количество Матильду Афанасьевну не уравновесит.

Сергей сначала обрадовался, когда ему предложили отправиться в морской круиз на халяву, да еще получить на все это время оплаченный отпуск. Потом до него дошло, что отдых в такой компании будет похуже любой работы, и он попытался отвертеться. Колобков нехорошо сощурился, осведомился, не брезгует ли подчиненный обществом начальника, и мягко намекнул, что отказываться лучше не стоит. Пришлось соглашаться.

Вообще-то, сначала Петр Иванович хотел взять секретаршу. Но потом все-таки сообразил, что если жена хотя бы увидит Людочку, то он впервые в жизни обрадуется отсутствию волос. И Сергей его прекрасно понимал — Люда была, возможно, худшим секретарем из всех, кого он знал (даже дворник дядя Митя мог справиться лучше, несмотря на полную глухоту), но зато ее фото охотно напечатали бы на обложке «Playboy».

Поэтому Колобков и прихватил Серегу — он уже успел сообщить жене, что с ним едут секретарь, телохранители и немецкий корефан. Чтобы Сергей не проболтался, ему были выданы хорошая премия и строгое предупреждение.

Сергей и на самом деле работал на Петра Ивановича. Только не секретарем, а системным администратором — или, сокращенно, сисадмином. Говоря доступным языком — следил, чтобы все компьютеры и смежная техника работали без сучка, без задоринки.

Это место ему подкузьмил Володька — старый однокашник, который был сисадмином у Колобкова прежде. Расхваливал он его очень долго — мол, платят щедро, начальник — золото, а работа легкая-прелегкая. Сиди себе, да в потолок плюй — компы работают сами, юзеры все далеко продвинутые, глупостей почти не делают. В общем, рай, а не должность.

Сергей подозрительно спросил, чего же он тогда оттуда увольняется, если там так хорошо. Владимир искренне обиделся на старого товарища и ответил, что всю жизнь бы работал на Петра Ивановича да вот, оказия какая, переезжает в Кишинев — молдаване предложили другую работу, еще лучше. Сергей взглянул в его честные, как у Чубайса, глаза и поверил.

Зря.

Володька не соврал только насчет щедрости начальника. Платил тот, действительно, не скупясь. Но вот насчет легкости… тут он не просто приукрасил, а нагло подставил однокашника. Контора Колобкова оказалась настоящим лесом — что ни служащий, то дуб. Девяносто пять процентов работников пользоваться компьютером не умели совершенно, а еще четыре — тоже не умели, но сами себя считали специалистами высшего класса. Более-менее продвинутых юзеров обнаружилось всего два — глухой дворник дядя Митя и Венька из котельной. Остальные — самые натуральные ламеры.

Большинство сотрудников совершенно серьезно считали Сергея (да и всех его предшественников) тунеядцем. Мол, совершенно непонятно, за что ему деньги платят — даже не может сделать так, чтобы компьютеры не ломались! А ведь одни только основные операции по поддержанию сети занимали у него добрую половину рабочего дня — в конторе всегда была груда разнообразного электронного барахла.

Каковы основные обязанности сисадмина? Проверка логов сервера и программ, заведение и удаление аккаунтов, мониторинг загрузки сети, поддержание рабочих станций в рабочем состоянии, ответы на вопросы (в девяти случаях из десяти абсолютно дурацкие), нажатие на «reset» в случае зависания, переключение кодировки на письмах, отписывание от всяких бредовых рассылок, на которые все зачем-то подписываются и еще много всякого. На это уходило полдня.

На что уходят другие полдня? На выполнение различных просьб пользователей, как-то: поиск информации в Интернете, советы по покупке компьютеров и их комплектующих, обучение азам работы с Windows, Word, Интернетом и электронной почтой… На просмотр информации о новых утилитах, программах, патчах, вирусах, бонусах… На ремонтные работы вроде установки дополнительной сетевой розетки, смены сгоревшей звуковой карточки, чистки CD-ROM и шариковых мышек, восстановления «помявшейся» дискеты с важным отчетом, изъятия зажеванной бумаги из принтеров и ксероксов…

А ведь это еще далеко не все дела сисадмина. Ведь кроме этого надо скачать, протестировать и установить новые драйвера и утилиты; написать для них скрипты использования в автоматическом режиме; обновить антивирусы; дописать наконец-то базу для бухгалтерии; разобраться, почему на секретарской машине глючит «Excel»; поставить боссу новые обои с Анной Курниковой в неглиже и сделать еще кучу всего.

А помимо рабочего дня есть еще и рабочая ночь! То есть такие работы, которые можно выполнять только ночью или по выходным, когда никто не работает. Это, как правило, различные действия с сервером, требующие остановки сети, например, дефрагментация дисков, установка новых компонентов и драйверов, сжатие баз, да мало ли что еще! Некоторые процессы на рабочих станциях также требуют изрядного времени и, соответственно, их тоже приходится делать ночью…

Именно потому, что дел так много, у всех и создается впечатление, что сисадмин вроде ничем и не занят — большинство работ занимают считанные минуты, и кажется, что все сделалось само собой, а мастер так, рядышком постоял, да сигарету стрельнул. И если сисадмин работает хорошо, то его работа не видна и как будто даже и не нужна. И это действительно так. Если сеть работает и не виснет, сотрудники не жалуются, документы не пропадают и компьютеры не ломаются, то начальство тут же озабочивается тем, чем бы этаким занять сисадмина, чтобы не платить ему деньги за тунеядство.

Особенно сильно доставали пользователи. Стандартный юзер — это заклятый враг сисадмина. Сергей не сидел спокойно никогда — ему просто не давали. Вообще никогда. Во время перерыва на обед он скрывался в котельной у Веньки — чтобы хотя бы перекусить в тишине. В остальное время его поминутно донимали с вопросами типа «на какую кнопку нажать, чтобы компьютер починился». Он буквально рыдал от непроходимой тупости этих горе-работничков.

Самым больным местом были тетки из бухгалтерии. Там служили исключительно женщины, причем они четко делились на две группы. Заслуженные работницы пенсионного возраста, трудившиеся в этом здании еще при Брежневе, и молодые девахи, совсем недавно окончившие институт (или какие-нибудь курсы).

Первые боялись компьютеров, как огня, относились к ним с врожденным недоверием и ностальгически вздыхали по таким простым и понятным счетам. Во всех своих ошибках они винили проклятую технику, не желающую им подчиняться, и Сергея, специально над ними издевающегося (по их мнению). Бабульки то и дело катали на несчастного сисадмина кляузы начальству, требуя его уволить. К счастью, Петр Иванович не обращал на эти писульки внимания — тетки в свое время точно так же жаловались и на Володьку, да и на всех прочих сисадминов, перебывавших в этой фирме (они, как выяснилось, сменялись в «Питерстрое» чуть ли не каждый год).

Вторые же компьютеров не боялись. Они перед ними благоговели. Сергей давно отчаялся понять, как эти девчонки умудрились получить свои дипломы — они не разбирались в самых простейших вещах. Очередное «ой, Сережа, компьютер опять сломался!» почти всегда оказывалось случайно свернутым окном или попыткой загрузиться с дискетой в дисководе. По-английски все они говорили свободно… согласно рабочим резюме. Однако когда компьютер вежливо просил вытащить дискету и нажать любую кнопку, девчонки только бестолково пучили глаза и смущенно хихикали, замечая слово «abort».

К тому же все молодые (и не очень) бухгалтерши и секретарши отчаянно хотели замуж. Неважно за кого, лишь бы муж был не слишком пьющий, нормально зарабатывал… ну и не совсем уж урод, конечно. Сергей этим требованиям более или менее удовлетворял, а потому буквально осаждался осатаневшими девками, мечтающими о домашнем очаге. А у него был твердый принцип — с коллегами по работе шашней не заводить. Однажды он на этом крепко обжегся, и с тех пор перестраховывался. А жениться Сергей не торопился, вполне резонно рассуждая, что это он еще успеет, и вообще — от добра добра не ищут. В конце концов, ему даже тридцати еще нет — куда торопиться?

Здесь, в круизе, Чертанову опять-таки приходилось заниматься своей основной профессией — настройкой компьютера. Петр Иванович прихватил с собой целых два могучих агрегата с кучей наворотов: один детям — в игрушки играться, и один себе — работать. Если, конечно, преферанс можно назвать работой. Сергей пару раз пытался обучить начальника более навороченным играм — «Quake» хотя бы. Тот некоторое время с интересом наблюдал, как морской пехотинец палит по электрическим мишкам из гранатомета, а потом решительно заявил, что для него это слишком замудренно. И снова уселся за преферанс. Причем играл он в старую-престарую модель — дремучего восемьдесят восьмого года. Все прочие варианты точно так же объявлялись чересчур замудренными. Сергей давно отчаялся понять, зачем для этой антикварной игрушки нужны четвертый пень, две тысячи метров оперативки, огромные колонки и проигрыватель DVD. Единственный звук, который она иногда издавала, выводился через спикер системного блока. А кроме нее на винте присутствовал только «Word» и коллекция анекдотов, которую Сергей скачал шефу в прошлом месяце.

Тот до сих пор не научился ее запускать.

Но у шефа по крайней мере все работало стабильно (да и чему там ломаться, спрашивается?). А вот его детишки… да, с ними хлопот было побольше. Колобковых-младших насчитывалось четыре штуки — Светлана семнадцати лет, Вадим и Евгений пятнадцати (близнецы) и одиннадцатилетняя Ольга. Они постоянно дрались за место у единственного компьютера (к отцовскому их не допускали), загружали его играми под завязку, причем использовали исключительно пиратские копии, хотя отсутствием денежных средств семья отнюдь не страдала. Сергею то и дело приходилось пылесосить винчестер — незамутненные подростковые мозги искренне верили, что он безразмерный, и ужасно обижались, когда место заканчивалось. Сто пятьдесят гигабайт — это, конечно, довольно много, но учитывая размеры и количество современных игр… в общем, надолго этого не хватало.

Плюс еще и вкусы у всех четверых были разные. Света отдавала предпочтение красочным трехмерным квестам вроде «Атлантиды», Оля играла только в «Sims» и аркады про Гарри Поттера, Вадик резался в стрелялки, а Женя обожал стратегии. И все они почему-то считали, что сисадмин просто обязан разбираться в компьютерных играх. Сергей замучился твердить им, что он тоже не прочь иногда угнать пару машин в «GTA» или повоевать с клисанами в «Рейнджерах», но это совсем не значит, что он знает наизусть все коды и секреты во всех геймах без исключения. Когда Света будила его среди ночи и невинным голосом спрашивала, на сколько оборотов повернуть хрустальное колесо, чтобы открылась дверь на третьем этаже дворца фараона, ему хотелось выпрыгнуть за борт.

Конечно, за одни только компьютерные знания Чертанова в круиз бы не взяли — мало ли в фирме сотрудников? Колобкова привлекли феноменальные языковые способности Сергея. Если бы он мог представить свою жизнь без компьютеров, то обязательно бы стал переводчиком. Ибо владел пятью языками (не считая русского) — английским, немецким, французским, испанским и португальским. Не то чтобы в совершенстве (скорее даже наоборот), но тем не менее. Такой член экипажа в плавании всегда пригодится — сам Колобков кроме русского знал только несколько немецких слов, подхваченных у Грюнлау (и вставлял их по поводу и без повода).

— Серега, ты о чем там задумался? — окликнул его шеф, вытирая пенные усы. — Морская болезнь, что ли? Дуй сюда, в преф срежемся! Гюнтер, ком цу мир, битте!

— О, марьяж! — потер руки Грюнлау. — Это есть хорошо, эта игра развивать логический мышлений!

Сергей неохотно уселся напротив и снял колоду, нетерпеливо протянутую Колобковым. Еще одна причина, по которой его взяли в круиз — нужен был третий для преферанса. В семье у шефа никто не играл, Гена с Валерой так и не смогли осилить ничего сложнее «дурачка», а штурман с механиком не любили карт. Зато вот Грюнлау готов был играть днем и ночью, утром и вечером, летом и зимой.

Гюнтер Грюнлау уже много лет был лучшим другом Колобкова. Удивительная общность характеров — все, что нравилось одному, нравилось и другому. Пиво, колбаса, баня, карты… впрочем, это много кому нравится. Но Грюнлау даже внешне выглядел копией своего русского друга — такой же маленький, кругленький, розовощекий. Только волосы, хоть и редкие, все-таки присутствуют на законном месте, а под носом усы — жиденькие, черненькие, почти как у Гитлера.

— Раз! — гордо заявил шеф, посмотрев карты.

— Пас.

— Пас.

— Ага-а, шесть пик, «Сталинград»… — осклабился Колобков. — Держись, Германия, Жуков близко!

— О, ваш маршал Жюкофф никогда не одолеть великий Германия, если бы фюрер быть чуточка умней! — пренебрежительно фыркнул Грюнлау.

Эти двое постоянно подкалывали друг друга на военную тему. Разумеется, всерьез они это не воспринимали — все-таки Вторая Мировая давно стала историей.

— Фюрер не должен быть атаковал Россия, пока Европа не встал на колен! — нравоучительно заметил Грюнлау. — Второй фронт погубить фатерлянд!

— Гы-гы, Гюнтер, учи историю! — хмыкнул Колобков. — Если бы твой Гитлер не атаковал Союз, Сталин сам бы на него напал! Слышал про операцию «Гроза»?

— Это есть всего лишь глупый болтовня! — отмахнулся Грюнлау. — Никакой «Кроза» не есть существовать, это все выдумка ваш глупый беллетрист Суворофф! Сталин не хотеть напасть на Германия, у нас быть пакт Молотофф-Риббентроп!

— Ну и что? Гитлер же нарушил? А Сталину что — нельзя? Да если б твой фюрер немножко повременил, мы бы ему так в спину ударили!..

— Петер, это не есть хорошо — бить в спина! Великий Германия никогда не бить в спина!

— А зря, — стукнул по столу сушеной воблой Колобков. — Мать моя, что за рыба такая… Зинульчик, ну что ты мне подсунула?! Почисть!

Супруга, читающая книжку в шезлонге, даже не почесалась. Зинаида Михайловна Колобкова, урожденная Сбруева, отнюдь не собиралась прерывать сеанс загара ради капризов муженька. То, что солнце уже почти село, ее не волновало.

— Так вот, что я говорю-то, — выплюнул кусок чешуи Колобков. — Зря твой Гитлер так гнал. Потихоньку, полегоньку, и завоевал бы себе жирный кусок, и травиться бы не пришлось. А так кончил, как Наполеон — проглотил больше, чем в горло влезло, на Россию попер зачем-то… Нельзя на Россию нападать, понимаешь? Мы, русские, народ ленивый, добрый, но если уж нас рассердить!.. Клочков не оставим.

— Это есть верно, еще Бисмарк говорить… — сокрушенно закивал Грюнлау. — В Россия никогда не быть порядок, всегда есть беспорядок. Русише народ — хороший народ, только очень ленивый и безалаберный.

— Помалкивай, немчура… — беззлобно хмыкнул Колобков, утягивая к себе седьмую взятку. — Без одной вы батенька! Я же говорю — «Сталинград»! В Сталинграде немец обязательно проиграет!

Солнце все дальше уползало за горизонт. На виду остался лишь самый краешек, крохотная горбушка. Сергей специально уселся так, чтобы иметь возможность любоваться закатом. Он всегда был немножко эстетом.

А вот Колобков не испытывал никаких особенных симпатий к природным красотам. Ну в самом деле — на хлеб их не намажешь, в карман не положишь, так что с них проку? Вот погулять по лесу, подышать свежим воздухом, попить пивка на природе — это дело другое, это он любил. А бестолковое любование оставим поэтам и экзальтированным барышням.

Другое дело — Грюнлау. Немец относился к подобным чудесам очень хозяйственно. Каждый красивый закат он непременно фотографировал раз семь-восемь, а уже дома выбирал самый лучший кадр и делал слайд. За время круиза его крохотный аппаратик накопил уже несколько тысяч снимков — педантичный немец пользовался цифровиком и прихватил с собой целую кучу дополнительных карточек памяти.

А любоваться он не любовался. Зачем? Зрелище уже сфотографировано, задача выполнена. Дома полюбуется, в положенное время. В его распорядке дня именно так и было написано: «Четверг. 21.00–22.30 — просмотр слайдов». И каждый четверг Гюнтер Грюнлау включал проектор и начинал педантично разглядывать коллекцию красивых видов, собранную за многие годы.

— О, русише пирог! — обрадованно потер руки Грюнлау, отодвигая в стороны карты.

— Не пирог, а пельмени, рожа немецкая! — фыркнула Матильда Афанасьевна, с грохотом ставя в центре огромную миску с самолепными пельменями. — Кушайте, Петр Иваныч, пользуйтесь моей добротой! Может, лопнете уже наконец!

— Матильда Афанасьевна, а вы, может, сдох… помолчите немножечко?! — возмутился Колобков. — Такая су… уважаемая пожилая женщина, что вы на меня так взъелись?! Я что, вашу кону… квартиру украл? Плывете на моей яхте, и так со мной разговариваете!

— А вас, Петр Иваныч, будь моя воля, давно бы отправили в вытрезвитель! На принудительное лечение! Навечно! — уперла руки в бока теща. — Ничего, ничего, вот выберут Зюганова, он вам ужо покажет, как с немцами пиво жрать и пельмени распивать!

— Мама! — прикрикнула на бабку мадам Колобкова. — Ну что ты опять на Петю лаешься? Нет, правда, у тебя уже самой с психикой что-то!

— Родная дочь… — горестно закатила глаза Матильда Афанасьевна. — Э-эх…

— Ты, Гюнтер, на нее не обижайся, — заговорщицки зашептал Колобков, хитро поглядывая на тещу, ушедшую отчитывать дочь. — Ей коммунисты в башку пружину стальную вставили, вот и дурит.

— Да, коммунист быть плохой режим, — согласился Грюнлау. — После того, как есть умирать ваш Сталин, коммунист стать совсем плохой, никуда не годный.

— Да уж, лучше Сталина у нас царя не было… — вздохнул Колобков. — Умный мужик был, лучше всех свое дело знал… Гюнтер, а ты чего не ешь-то? Серега, ты тоже наворачивай! А то мне первому как-то боязно — мало ли чего Матильда туда насовала…

Сергей усмехнулся уголком рта. Порой он не мог понять, прикалывается шеф, или говорит всерьез. Но пельмень взял. А Грюнлау — сразу четыре.

— Во, дело другое, — тоже зачавкал Колобков. — Все за мой счет, пользуйтесь!

— Я все же настаивать внести своя часть, — потянулся за портмоне Грюнлау. Педантичный и честный немец не любил русского слова «халява», и предпочитал всегда оплачивать получаемые услуги. — Я настаивать, чтобы расход на этот круиз быть разделен поровну.

— Ни-ни-ни! — замахал руками Петр Иванович. — Ты что, Гюнтер, какие счеты? Русский и немец — братья навек, имя одно на двоих — человек! Мы же вместе воевали! Мы с вами, а вы с нами!

— О да, совместный война есть объединять народы, — согласился Грюнлау, пряча портмоне обратно.

— Солнышко мое, ну почисть мне рыбку! — заныл Колобков, отчаявшись разорвать воблу самостоятельно.

— Сколько раз я тебя просила не называть меня солнышком? — сухо уточнила жена, сдвигая солнечные очки на переносицу. — Я не желтая, не горячая и не круглая.

— Рыбка? — предложил вариант Колобков.

— Я не мокрая, не холодная и без плавников.

— Птичка?

— Перьев нет, летать не умею, птенцов не высиживаю.

— Зайка?

— Уши у меня не длинные, морковь не люблю, в норе не живу.

— Пупсик?

— А это вообще маразм какой-то! — решительно отказалась Зинаида Михайловна. — Петя, такие выражения унижают достоинство женщины!

— И ничего не унижают, — не согласился Петр Иванович. — Зинульчик, это ж я любя!

— Петя, Арлин Дэниэлс совершенно однозначно доказывает…

— Тьфу, начиталась всякой белиберды! — возмутился Колобков. — Они там в Штатах все сумасшедшие!

— А ты сам почитай! — протянула ему книгу в яркой обложке жена. — Вот, на, возьми! Тут доказывается, что мужчина и женщина должны быть равными! Понимаешь? Когда мужчина целует женщине руку, этим он ее унижает — дает понять, что она всего лишь женщина!

— Я не есть согласен, фрау Зинаида, — нерешительно вмешался Грюнлау. — Мне кажется, это есть совершенно наоборот.

— Да? А почему же тогда женщины мужчинам руки не целуют?

— А почему женщины не бреются? — хмыкнул Колобков. — Зинульчик, ну откуда ты этого набралась?

— Оттуда. Вот, возьми, сам почитай, поймешь.

— Да не читаю я по-английски! — предпринял слабую попытку сопротивления Петр Иванович. — Я к языкам неспособный!

— А плохо! Вот смотри — ты знал, что кардиологи лечат мужчин и женщин по-разному?

— О, разумеется! — оживился Грюнлау. Ему как раз два месяца назад сделали операцию на сердце. — Герр Бутенхофер рассказывать мне, как там все есть устроен! Корональный давлений…

— Он говорил, что мужчинам и женщинам эти операции делают по-разному? — недоверчиво спросила Колобкова.

— О да, говорить. У женщин несколько другой сердцебиений из-за месячный и другой отличий. А что, это есть плохо, фрау Зинаида?

— Но это же сексизм! — возмутилась та. — Почему не делать женщине такую же операцию, как мужчине?! Вот Арлин Дэниэлс тут насчет этого пишет…

— Фрау Зинаида, женщин можно сделать такой же операций, как мужчин, — поспешил перебить ее Грюнлау. — Только женщин от этого умрет.

Зинаида Михайловна Колобкова открыла рот… и так и замерла. Похоже, насчет этого в книге американского классика феминизма ничего не говорилось. Она прищурилась в сторону герра Грюнлау — заподозрила, что он это выдумал, чтобы у нее не нашлось контраргументов. Но, поскольку совершенно не разбиралась в кардиологии, решила отложить спор, пока не доберется до медицинской энциклопедии и не перепроверит все лично.

Жена Петра Ивановича всегда старалась читать «полезные книги». Как только появлялась очередная макулатура, учащая чему-нибудь этакому, она начинала ее штудировать, свято веря, что раз напечатано, значит правда. Правильное питание, астрология, эзотерика, философские учения всех сортов, НЛО, загадки Атлантиды, Гипербореи и Шамбалы, макраме, «гениальные» исследования «академика» Фоменко — все это в свое время прочитывалось и благополучно забывалось. Последние несколько дней Зинаида Михайловна носилась с феминизмом и проповедовала дурацкие идеи, почерпнутые из книжек чокнутых американских теток. В частности — Арлин Дэниэлс, самой чокнутой из всех.

Петр Иванович относился к чудачествам жены снисходительно. Его это никак не затрагивало (кроме того случая, когда любящая женушка пыталась лечить мужа втыканием иголок в пятки), денег на эти книжки уходило немного, так что он и не беспокоился. В конце концов, было бы гораздо хуже, если бы супруга избрала в качестве хобби, допустим, коллекционирование мехов. Или ювелирных изделий — хрен редьки не слаще.

— Рыба! — шваркнул по соседнему столику Петрович. — Все, робяты, ваши не пляшут!

Гена с Валерой понурились, подставляя лбы для щелбанов. Пожилой механик с удовольствием пробил каждому по пять фофанов и начал перемешивать костяшки по новой. Телохранители внимательно уставились на его руки, не забывая время от времени зыркать в сторону шефа — как там он, не требуется ли помощь?

Невысокий, но очень крепкий и кряжистый Петрович на фоне этих двух шкафов совершенно исчезал из видимости. Гена и Валера (их отчеств и фамилий не помнил даже сам Колобков) отличались телосложением, которого хватило бы на четверых. А вот мозгов — только на одного. Два здоровяка свое дело знали туго, но во всем, что не касалось охраны шефа и сворачиванию челюстей тем, на кого тот укажет, были полными профанами. Постоянно ходили в черном и носили темные очки, из-за чего иногда по ночам врезались в стены. Огнестрельного оружия у них при себе не было (на время плавания Колобков конфисковал у них пистолеты и запер в личном сейфе), но они вполне обходились и кулаками. Гена в молодости был боксером-тяжеловесом, Валера имел черный пояс по дзюдо. Имея за спиной этих двоих, Петр Иванович чувствовал себя в безопасности даже в африканских джунглях.

— Петрович, как там с мотором? — для порядка поинтересовался Колобков.

Механик на пару секунд прикрыл глаза, прислушался к едва слышным звукам и удовлетворенно кивнул.

— Все тип-топ. Не волнуйся, Иваныч, у меня на этой скорлупке все схвачено.

— Ну и ладно, — пожал плечами Петр Иванович. — Раз.

— Пас.

— Два.

— Здесь два.

— Три.

— Здесь три.

— Четыре.

— Пас.

Сергей открыл прикуп и скривился — пришла десятка бубен и семерка червей. А ведь он подумывал о мизере, но не рискнул — очень уж опасно играть мизер с длинной мастью без семерки. И вот она — нужная семерка! Мизер был бы чистейший, абсолютно не ловящийся! Но черта с два, придется играть жалкие шесть червей — на семь взяток его карт уже не хватало.

— Ну что там у тебя, Серега? — ткнул вилкой в пельмень Колобков, другой рукой почесывая пузо. — Матильда Афанасьевна, принесите нам еще пивка, будьте так ласковы!

— Была б моя воля, я б вас, Петр Иваныч, мочой коровьей поила, а не пивом этим поганым! — донесся до него ответ любимой тещи.

— Вот су… суровая женщина! — крякнул Петр Иванович. — Светка!.. Олька!.. Вадик!.. Гешка!.. Кто-нибудь!.. У меня на этом корыте еще остались дети, или все утопли?!

— Петер, давай я принести, — предложил добрый Грюнлау.

— Или я, — привстал Сергей.

— Сидеть! — сурово насупил брови Колобков. — Найдем, кого послать!

Он посмотрел на жену, но тут же отвернулся. Петровичу он не доверял — по дороге выпьет половину. Старикану можно было вверить на хранение чемодан денег или любимую секретаршу Людочку — вернет в целости и сохранности. Но даже одну-единственную бутылочку дешевенького пива… проще уж за борт вылить. Остались Гена с Валерой, но Колобков считал, что гонять телохранителей за пивом — это как-то несолидно.

— Папа, папа! — выбежала из каюты зареванная Оля. — Па-а-а-апапопапопааааа!!!

— Это что за звук сейчас был? — удивился Колобков. — Оленька, доченька, ты сказала «папа» или «попа»?

Оля на миг задумалась. Одиннадцать лет — не настолько большой возраст, чтобы решать такие сложные философские проблемы.

— Папа, — наконец сделала выбор она.

— Ну слава богу… А чего голосишь-то? Ну давай, скажи папе, папа сегодня добрый.

— Потому что пива набуляхался, — проворчала Матильда Афанасьевна.

— Хотя бы поэтому, — не стал спорить Петр Иванович.

— Папа! — возмущенно напомнила о себе дочка. И грохнула на стол здоровенную клетку. — Рика-а-а-а-ардо уу-у-уме-е-е-р!!!

Папа чуть не подавился пельменем, Гюнтер деликатно отхлебнул еще пива, оставив под носом шикарные пенные усищи, и наклонился к клетке, Сергей прекратил тасовать колоду. Рикардо действительно лежал в очень неестественной позе.

Рикардо — это хомячок. Снежно-белый сирийский хомячок, живший у Оли уже почти два года. Очень крупный, толстый и страшно кусачий. Оля всегда кормила его сама — к ее руке он привык, позволял брать себя на руки и даже иногда соизволял лизнуть в палец. А вот если его пытался погладить кто-нибудь другой, тут же вгрызался с яростью бешеной пантеры. Отважный хомячок не боялся никого и ничего — когда однажды в гости к Колобковым пришла двоюродная сестра отца со своей кошкой, тот так злобно тявкал на нее из-за прутьев, что бедная киса забилась под диван и сидела там до самого ухода. Она не привыкла к огромным белым мышам, лающим, как собака.

Но теперь Рикардо лежал неподвижно, уткнувшись хвостом в мисочку с водой, а носом — в тарелку с сухим кормом. Оля ревела навзрыд. Мама гладила ее по голове, неуверенно приговаривая что-то неразборчивое — Зинаида Михайловна совершенно не умела обращаться с плачущими детьми. К ее чести надо сказать, что их дети плакали чрезвычайно редко — все четверо унаследовали от отца жизнерадостность и боевитость.

— Хуймяк… — задумчиво почесал лысину Колобков.

Он всегда произносил это слово именно так. А когда ему пеняли, что звучит уже как-то немножко не того, всегда с возмущением парировал: «Может, тогда и «застрахуй» не говорить, а?!»

— Ну ладно, ладно, утри глаза — помер и помер, что ж тут сделаешь? — попыталась утешить дочь Зинаида.

От этих слов Оля заревела еще громче.

— Купим мы тебе другую крысу, не расстраивайся! — сделала вторую попытку мама.

— Это хомя-я-я-як!!! — возмущенно зарыдала дочь.

— А я тебе предлагала собаку завести — они долго живут. Давай возьмем у тети Любы щеночка? У них как раз скоро Полкан кутят принесет.

Пуделиху тети Любы действительно звали Полканом — когда покупали, то не смогли разглядеть половые признаки под кудрявой шерстью, и в конце концов какой-то знаток сказал, что это мальчик. Через два года, когда «мальчик» принес щенков, ошибку поняли, но переименовывать не стали — слишком уж привыкли к имени. Да Полкан и сама привыкла — всегда откликалась, когда ее так называли.

Третья попытка тоже завершилась неудачно — Оля не слишком-то любила собак.

Отец семейства задумчиво почесал переносицу и сунул руку в клетку — вытащить усопшего. В следующую секунду раздалось сразу четыре оглушительных крика.

— Папа, папа, он живой, живой!!!

— А-а-а, [цензура], мой палец!!!

— Петя, не смей материться при детях!!!

Четвертым орал хомячок Рикардо. Громче всех. Он возмущался до глубины души — подумаешь, не дошел до спаленки, уснул прямо рядом с кормушкой! Обязательно надо тыкать в бок всякой гадостью!

Но про него все тут же забыли. Счастливая Оля схватила свою клетку и убежала в каюту — да побыстрее, пока обозлившийся папа не выкинул грызуна за борт. А все остальные устроили консилиум вокруг приплясывающего и вопящего от боли Колобкова — озверевший Рикардо прокусил ему палец насквозь.

— Прямо сквозь кость!.. прямо сквозь кость!.. — орал Петр Иванович, брызгая на всех кровью. — Чертов хуймяк!!!

— Надо говорить «хомяк», папа! — вякнула Оля, еще не дошедшая до каюты. И едва успела увернуться — любящий папочка швырнул в нее тапок.

— Петя, убери руку, дай я посмотрю, Петя, убери руку, дай я посмотрю… ну, Петя! — приговаривала жена, хлопоча вокруг мужа.

— Это вас бог наказал! — довольно хрюкнула Зинаида Афанасьевна. — Господь шельму метит!

— Надо прижечь ранка, этот крыс может быть ядовитый! — вмешался Грюнлау.

— Да не, надо просто водочкой сполоснуть, — сипло посоветовал Петрович. — Иваныч, давай я принесу, а? Где у тебя ключи от бара?

— Папа, ты чего скачешь? Сам же говорил — на палубе не скакать!

Это явились на шум близнецы. Вадик и Гешка — оба одинаково пухлые, широкоплечие, коренастые. Они крайне обрадовались развлечению и начали пихать отца в спину и живот, только усилив болезненные вопли.

— У? О? — задумчиво посмотрел на столпотворение Гена.

— Уяк, — согласно кивнул Валера.

Эти двое так давно работали в паре, что научились разговаривать одними междометиями. И отлично друг друга понимали.

— Эй, на баке! — крикнул из ходовой рубки Василий Васильевич. — Ветер уже в четыре балла, а тут еще вы штормите! Возьмите фордун, да выдерните его!

— Кого взять? — не понял Сергей.

— Веревку, мазут, веревку! Вон, от мачты к борту тянется! Отвяжите ее к чертям — зря болтается только! И выдергивайте!

— А кого выдергивать-то?

— Зуб! У Иваныча ведь зуб болит? — усомнился Фабьев.

— Нет, шкипер, палец! — крикнул Грюнлау. — Палец выдергивать?

— Выдергивай, выдергивай! — обрадовалась теща. — Чтоб не совал, куда не просят!

Сергей обратил внимание, что шеф уже не вопит. Оказалось, что пока они проводили «консилиум», явилась Света с аптечкой, смазала отцу прокушенное место йодом и туго перебинтовала.

— Вот, одна у меня дочка! — умилился Колобков, глядя на белую блямбу вместо пальца. — Помру, все наследство ей оставлю!

— Что?! А нам?! — возмущенно завопили дети мужского пола.

— А вам — дулю с маком! — прикрикнул на близнецов Петр Иванович. — Я вас еще за табеля не отлупил!

Вадик и Гешка закончили девятый класс крайне скверно — причем оценки у них оказались абсолютно одинаковыми. Они все делали вместе — иногда даже говорили хором. Пятерки по физкультуре и труду, четверка за гражданскую оборону и трояки за все остальное. Если бы круглая отличница Светочка, закончившая в этом году школу, тут же не подсунула свой красный аттестат в качестве успокоительного, с папой мог бы случиться инфаркт.

— Ща снаряжу вас к Петровичу — кочегарами! — пригрозил Колобков.

— Да на фуя мне кочегары на дизеле? — пожал плечами механик, снова берясь за костяшки. — Ты, Иваныч, мне лучше стопочку налей. А то у меня запасы уже того… насухо…

— Ну ты даешь, Петрович, — уважительно посмотрел на него Колобков. — Мы ж только вчера из Лиссабона вышли! Ты разве там не отоварился?

— Ну так надо же мне плавание обмыть как следует? — задал риторический вопрос Угрюмченко. — Я, может, последний раз в море вышел!

— А это уж от тебя зависит! — развел руками Петр Иванович. — Я, Петрович, теперь каждое лето так отдыхать буду — проявишь себя с хорошей стороны, и в следующий раз найму. Да и еще всякое там — рыбалка, то, се… Вон, к Гюнтеру в гости плавать будем.

— О, вряд ли, Мюнхен по вода не доплыть! — рассмеялся немец. — Надо лететь самолет, или ехать поезд… Или автомобиль.

— Я с вами, Петр Иваныч, больше не поплыву! — решительно заявила Матильда Афанасьевна. — Так и знайте!

— Да что вы гав… говорите? — обрадовался зять. — Какое сча… огорчение! Василь Василич, может, нам повернуть, пока еще не далеко, а? Высадим Матильду в Лиссабоне, а сами… и-эх!.. да без Матильды я хоть в кругосветку готов!

— О, круглосветное плавание? — заинтересовался Грюнлау. — Это быть весьма интересный приключений, я бы не отказаться от такой отпуск. Думай, Клаус справиться с дела и без меня — он есть хороший заместитель. Петер, ты серьезно говорить насчет круглосветный путешествий?

— Если только Матильду высадим, — хитро покосился на тещу Петр Иванович.

— Петя! — возмутилась Колобкова. — Никуда мы маму не высадим! Мама, ну успокойся, не плачь!

Матильда Афанасьевна недоуменно посмотрела на дочь. Плакать она даже не думала. Выдавить из нее слезу могло только одно средство — резаный лук. Ну, правда, еще она однажды всплакнула в далеком детстве — во время просмотра «Чапаева». Вряд ли стоит уточнять, на каком именно моменте.

— Петр Иваныч, я вам еще сегодня понадоблюсь? — спросил Сергей, вставая из-за стола.

— Ты куда это, Серега, мы ж еще пулю не дописали! — возмутился шеф.

— Поздно уже — солнце почти зашло…

— А мы вот сейчас лампочку зажжем… Василь Василич, у тебя там как — порядок? Смену прислать?

— Да пора бы! — оживился штурман, уже клевавший носом.

Поскольку Фабьеву, как и любому другому, требовалось спать и есть, за штурвалом он стоял отнюдь не круглосуточно. За время плавания он успел обучить начаткам судовождения и Сергея, и супругов Колобковых, и Грюнлау, и старшую дочь Светлану, и даже тупоголовых Гену с Валерой. Обучал он просто: держать штурвал точно так, не отпускать, не отходить, смотреть на компас, и если хоть что-то будет не в порядке — срочно звать его, где бы он ни был.

Профессия рулевого все же не самая сложная в мире, а на «Чайке» все было устроено предельно просто — эта скорлупка не зря стоила бешеных деньжищ. Разумеется, имелась новейшая система спутниковой навигации, имелся и «авторулевой» — прибор, удерживающий судно на заданном курсе, учитывающий снос от течения, ветровой дрейф и еще кучу всего. Но старый штурман в этом отношении отличался редкой несгибаемостью — все делал строго по уставу. А в уставе говорится, что руль пустым быть не имеет права — приборы приборами, но вахту кто-то нести должен! Фабьев и без того страдал, что не может организовать правильную вахтенную службу — попросту не хватало квалифицированных членов экипажа. Он сам, да Петрович — вот и все профессиональные моряки.

— Ладно, завтра допишем… — сладко потянулся Петр Иванович, бросая взгляд на листок, перечеркнутый крест-накрест. — Все, баиньки… Принимай смену, Василь Василич! А экватор скоро?

— Еще почти неделя, — ответил штурман, передавая руль Гене — сегодня была его очередь стоять ночную вахту. — Вахту сдал!

— Вахту принял! — пробасил телохранитель, занимая его место.

Вообще, по уставу рулевой не имеет права отойти от руля, прежде чем вахтенный помощник капитана (или сам капитан) подаст команду. Но поскольку «капитан» Колобков в этих правилах не разбирался, а его единственным помощником был все тот же Фабьев, обычный порядок пришлось изменить. Хотя старому штурману это очень не нравилось.

— Так держать! — приказал он, прикрывая глаза.

— На румбе тридцать градусов! — послушно отозвался Гена, бросив взгляд на компас. Это он уже выучил.

Разумеется, Фабьев спал прямо тут, в раскладном кресле, которое самолично поставил в первый же день. Он с крайним трепетом относился к вверенному судну, и наотрез отказывался ночевать в каюте. Мало ли что эти сухопутные крысы тут натворят без него? Первые дни плавания он вообще дремал только урывками — никому не доверял.

— Спокойной ночи, Петр Иванович, — вежливо кивнул Сергей, задвигая дверь каюты.

Напротив прошипела дверь Грюнлау. Колобков предлагал корефану занять каюту для почетных гостей, но тот отказался — скромный немец привык и жить скромно. Так что это шикарное помещение ныне пустовало.

Валера деликатно пододвинул к двери хозяйских покоев складной стул и уселся на него. Он почти мгновенно заснул, но спал очень чутко, прислушиваясь сквозь сон — не крадется ли к шефу злобный киллер-аквалангист, подосланный неизвестными недоброжелателями? Уж он бы узнал силу правой ноги его верного телохранителя!

Но никто не крался — ночь выдалась тихая и спокойная.

В роскошных апартаментах владельца яхты сначала было довольно шумно. Близнецы дрались подушками, Света на них кричала (одна из подушек была ее), Зинаида Михайловна тоже (ей принадлежала вторая). Оля совала папе под нос хомячка, убеждая, что Рикардо просит прощения за то, что прокусил ему палец. Колобков с сомнением смотрел на тявкающего грызуна-альбиноса, явно намеревающегося продолжить кровавый банкет, и требовал вернуть зверя в клетку. Ну а Матильда Афанасьевна что-то невнятно гудела басом большого ледокола, одновременно доедая клубнику, которую зять и дочка специально приберегли для этой ночи — по вторникам и субботам они всегда… ели под одеялом фрукты.

Формально все это пространство тоже считалось каютой. Одной каютой. Хотя на деле было самой настоящей квартирой из нескольких комнат — Петр Иванович специально заплатил, чтобы все тут оформили под его привычное место обитания. Самая большая комната запиралась изнутри, и там ночевали счастливые супруги. Две комнаты поменьше занимали дети — в одной девочки, в другой мальчики. А самая маленькая — тещина. Хотя та все время ворчала. Колобков предлагал ей переселиться в другую каюту, отдельную, но одна мысль о том, чтобы оставить свою ненаглядную кровиночку в полном распоряжении этого чудовища, приводила Матильду Афанасьевну в возмущение. Она и так страдала, что они от нее запираются.

Но потом все затихло. Над Атлантикой наступила ночь, и безоблачное небо украсилось звездными россыпями. Снизу ему отвечали судовые огни «Чайки» — красный по левому борту, зеленый по правому, белый сверху. Все спали (кроме Гены за штурвалом, Петровича, слушающего радио в машинном отделении, и близнецов, втихаря записывающих на диктофон громогласный бабушкин храп).

Гена широко зевнул и протер слипающиеся глаза. Открыв их снова, он затряс головой, чтобы сбросить сон, и отхлебнул черного кофе из фляжки. Потом неуверенно почесал в затылке — ему показалось, что снаружи что-то изменилось. Что-то такое… неопределенное. Вроде бы стало чуточку темнее, чем раньше. Как будто звезды заволокло тучами. Он немного подумал, а потом пожал плечами — его никогда не волновало, что там делается на небесах.

Разумеется, телохранитель Колобкова даже не подозревал, что судьба «Чайки» и всех ее обитателей только что сделала крутой поворот.

Глава 2

О наблюдательности славян свидетельствует хотя бы тот факт, что они заметили татаро-монгольское иго сразу же, как только оно началось.

Лев Гумилев

— Утро! Утро!

Сергей рефлекторно встал «в коробочку» — когда близнецы так вопили, это означало, что они носятся по коридорам, сшибая всех, кто попадается на пути. Кроме Гены с Валерой, конечно — в них они просто врезались. И Матильды Афанасьевны — та лишь самую малость уступала могучим телохранителям.

— Зубы почистил? — тут же объявилась вышеупомянутая.

— Так точно, Матильда Афанасьевна, — шутливо кивнул Сергей, покидая душевую. «Чайка» предоставляла своим пассажирам такой комфорт, какой не всегда встретишь даже на больших круизных лайнерах.

— Смотри у меня… — подозрительно прищурилась теща шефа. — И чтоб весы мне сегодня же починил, ясно?! А то скажу Петру Ивановичу, чтоб уволил тебя к чертовой матери!

Сергей подумал, что теперь уж точно не будет ничего делать с этими весами. Если эта усатая старуха исполнит свою угрозу, Колобков не уволит Сергея никогда. Более того — вполне реально получить прибавку. Ибо Петр Иванович скорее повесится, чем сделает что-то, что может доставить хотя бы крохотное удовольствие любимой теще.

— Иди жрать, тунеядец! — сумрачно посмотрела на него Матильда Афанасьевна. — Готовишь вам, готовишь, и никакой благодарности…

По крайней мере, один плюс у этой грозной дамы все-таки был — кашеварила она так, что все пальчики облизывали. Зинаида Михайловна даже отговорила мужа нанимать профессионального кока — мол, мама справится гораздо лучше. Все-таки мадам Сбруева большую часть жизни проработала поваром в столовой райкома.

В кают-компании Грюнлау и Света играли в шахматы, Колобков пил «Алкозельцер» и читал книгу (точнее, просто пялился на непонятные буквы — это был все тот же португальский детектив), Гешка и Вадик носились вокруг стола и швыряли друг в друга мандаринами, Валера скромно пил кофе, Петрович ковырялся со злополучными весами.

— Воздух охрененный! — высунулся в иллюминатор Вадик.

— Ага, кайф! Вон дядя Сережа как разоспался! — поддакнул Гешка.

— Тихо, дети, не шумите, потому что папа с бодуна… — вяло буркнул Колобков. — Серега, присаживайся…

Сергей машинально уселся за стол и взял булочку и кофе. Его не оставляло ощущение какой-то неправильности. Что-то вокруг было не так, но что именно — он никак не мог понять. Глаза почему-то болели и слезились, как будто прямо в них светили лампой дневного света. И, судя по красным векам остальных, схожие проблемы возникли у всех. Правда, это постепенно начало проходить…

— Чего это у нас телевизор с утра ерунду всякую показывает?… — задумчиво уставился в иллюминатор Петр Иванович. — Одни только волны…

— Матильда Афанасьевна, починил я ваш прибор, идите, пробуйте! — крикнул Петрович.

Грузная дама ввалилась в помещение, окинула всех суровым взглядом и встала на весы. И удовлетворенно кивнула:

— Ну вот, теперь правильно. Я же говорила, что сломаны, а мне тут вешают тень на плетень!..

— Наводят, — поднял голову Грюнлау.

— Че?

— В русский язык нет выражений «вешать тень на плетень». Надо говорить «наводят».

— Ну ты нас еще русскому языку поучи, немчура, — хмыкнула Матильда Афанасьевна. — А где Зиночка?

— В солярии с Олей, — ответила Света. — Мама загорает, а Оля в бассейне сидит.

— Ну чего ей надо? — простонал похмельный Петр Иванович, придерживая голову, чтобы не раскололась. — Атлантический океан, солнце, благодать, а она в солярии валяется! Говорил же я, надо было вместо него бильярдную устроить!

— О, это вряд ли бы получиться — бильярд в качка играть невозможно, — не согласился Гюнтер.

— Ну или еще чего-нибудь. Парилку, например… Покурить, что ли, пойти…

Колобков вышел, одной рукой зажигая папиросу, а другой отвешивая отеческий подзатыльник врезавшемуся в него Вадику.

— Здоров, Серый, — сунул ему мозолистую ладонь Петрович, усаживаясь рядом. — Что ж ты теще хозяйской весы не починил-то?

— Так они правда сломались? — поразился Сергей.

— Не-а. Я их просто на полста единиц назад перевел. Вот и получилась из тещи балерина. Ты вот, будем говорить, парень молодой, поджарый — ты на сколько тянешь?

— Где-то шестьдесят два… — задумался Чертанов.

— А теперь, значит, всего двенадцать. А я двадцать девять. Дистрофики мы с тобой, Серый, поправляться нам надо! — заржал Петрович, залпом опрокидывая стакан темно-красной жидкости. И скривился — это оказалось не вино, а всего лишь вишневый сок.

— Иваныч тут? — вошел в кают-компанию Фабьев.

— Покурить вышел. А что?

— Пошли в рубку. Там чертовщина какая-то творится. И его позовите.

Сергей насторожился. Выходит, не у него одного странные ощущения. Значит, что-то и в самом деле не в порядке. Они с Грюнлау и Угрюмченко бросили недоеденные завтраки и торопливо последовали за Фабьевым.

На первый взгляд, все было в полном порядке. Видимость, правда, плохая — все заволокло густым туманом. Но все остальное вроде бы в норме.

— Василь Василич, а ты чего двигатель заглушил? — вошел в рубку Колобков.

— Пока не разберусь, что здесь происходит, судно никуда не пойдет, — безапелляционно заявил штурман. — Иваныч, ты ничего странного не замечаешь?

— Да все вроде нормально… Утро только быстро как-то наступило. А так… А чего у тебя не в порядке?

— Компас отказал, — сжал губы Фабьев. Для него любая поломка на доверенном судне была как нож по сердцу. — Все вроде в порядке, а не работает. Сами смотрите.

Все посмотрели — стрелка даже не думала показывать на север. Вместо этого она медленно вращалась по кругу.

— А это гирокомпас или магнитный? — спросила умненькая Светочка. — Может, Гешка с Вадиком магнит подложили?

— Гиро. Но магнитный тоже отказал, — открыл коробку Фабьев.

Да, у магнитного компаса стрелка точно так же вращалась по кругу. Причем абсолютно синхронно с коллегой. Создавалось такое впечатление, что и географический, и магнитный полюса начали кружиться вокруг «Чайки». Или, наоборот, «Чайка»…

— А мы точно не движемся? — озвучил эту мысль Сергей. — Может, вертимся?

— Ну да! — отказался верить Колобков. — Море-то спокойное, ветра нет, волн нет! Чего это мы вдруг вертимся? Василь Василич, а мы сейчас где вообще?…

— Да черт его знает! — огрызнулся штурман. — Навигатор тоже отказал! Как будто все спутники в океан рухнули!

Угрюмченко, все это время копавшийся в сломавшихся приборах, озадаченно сморкнулся в платок и вспомнил:

— Иваныч, а у меня ночью радио заглохло! Слушал себе спокойно, и вдруг хопа! Я уж в нем ковырялся, ковырялся — ни хрена ни поймал! Только шипение и еще писк какой-то — как будто комары пищат. Вроде бы станция какая-то, только чего они там пищат-то?

— Я ж говорю — чертовщина творится… — пригорюнился Фабьев. — И на море пусто — во все стороны ни одного ориентира… Да и не видно в тумане ни черта… Что делать будем, Иваныч?

— Ну, тут с панталыку не решишь, тут покумекать надо… — задумался гигант мысли.

— Евлампий Петрович! — ворвалась в рубку Матильда Афанасьевна. Она единственная называла Угрюмченко по имени-отчеству — пожилой деловитый механик вызывал у нее симпатию. Хоть и женатый. — Там в клозете свет сломался — выключить не могу! Я уже лампочку вывернула, а все равно светло! Почини, а?

— На судне гальюн, а не клозет! — раздраженно буркнул Фабьев. Но его никто не слушал — все устремились посмотреть на новую загадку.

Да уж, выглядело это весьма странно. Свет в «комнате задумчивости», несомненно, отсутствовал. Довольно трудно что-либо освещать, когда в патроне отсутствует лампочка. Но все равно было светло.

— Чертовщина какая-то! — снова выдвинул свое единственное объяснение случившемуся Фабьев.

Сергей задумчиво почесал нос и отправился в свою каюту. Занавесил иллюминатор и выключил все источники света. Но темноты так и не добился.

— Ну, Серега, ну, экспериментатор! — восхищенно покачал головой наблюдавший за этим Колобков. — Может, это здесь эффект такой природный? Вроде как белая ночь?

— Папа, ну какая может быть белая ночь в четырех стенах? — вздохнула Света.

Сергей продолжал опыты. Он выложил из шкафа все вещи, вынул полки и с трудом забрался туда сам. Близнецы заперли его снаружи и выжидающе уставились на дверь.

— Как там? — спросил Грюнлау.

— Тесно, но светло, — озадаченно ответил Чертанов. — Откройте.

Близнецы даже не сдвинулись. Папа приподнял верхнюю губу, показывая клыки, и только тогда Гешка с Вадиком выпустили бедного сисадмина.

— А если одеялом накрыться? — задумался Вадик.

Гешка тут же проверил — это тоже не помогло.

— А что, мне нравится! — задумался Колобков. — Это ж как на электричестве сэкономить можно!

— Так не бывает… — растерянно отняла руки от глаз Света. — Свет же не может быть сам по себе!

— Темноту украли! — обрадовался Гешка. — Просто полонез!

Раньше близнецы очень часто и много ругались матом. Матери это ужасно не нравилось, и она в конце концов сумела их переучить, предложив вместо обычных матюгов использовать какие-нибудь редкие и непонятные слова. Близнецы сначала воротили нос, но жестокие репрессии со стороны родителей постепенно все же привели к нужному результату. А потом им это даже понравилось — учителя, слышащие, как Вадик с Гешкой орут что-нибудь вроде: «Ехидствуй отсюда, евангелист хрестоматийный!», начали взирать на близнецов с уважением. Такой богатый словарный запас! Конечно, они не знали, что близнецы просто попросили старшую сестру написать им на бумажке побольше сложных слов, а потом выучили их, даже не задумываясь о смысле произносимого.

— Пошли по остальным каютам, везде проверим! — предложил Колобков.

Сергей вместе со всеми не пошел — он уже понял, что темнота исчезла отовсюду. Но как такое может быть? Ведь Света права, свет не может существовать сам по себе — ему необходим источник. Чертанов почувствовал, что у него начинает опухать голова. В довершение ко всему он обнаружил еще одну странность — на судне заглохли все телефоны. Разумеется, спутниковый ресивер также перестал работать.

— Мы посреди открытого океана, на корабле без связи… — пробормотал Сергей.

— Корабли бывают только военные и парусные, — строго поправил его стоящий неподалеку Фабьев. — А у нас судно. Понял, салага?

— Ясно, ясно… Василь Василич, так мы поплывем, или будем ждать неизвестно чего?

— Плавает дерьмо. А моряки ходят. Эх ты, мазут, ни черта не знаешь… Куда идти-то? В какую сторону?

— Ну, по солнцу сориентируемся… — поднял голову Сергей. И замер с раскрытым ртом.

Они с Фабьевым очень долго смотрели на небо. И у обоих одновременно стучалась в мозги одна и та же мысль: «Я сошел с ума».

— Что там? — спросил Угрюмченко, поднимаясь на полубак. Он отхлебнул из фляжки, тоже посмотрел на небо, протер глаза и спросил: — Кэп, это у меня одного глюки, или вы то же самое видите?

— Видим… — неживым голосом ответил Сергей. — Точнее, не видим…

— Где солнце, ядрен батон?! — возмутился штурман. — Да что за чертовщина такая?!! Петрович, я сорок лет в море, всякого видел, но чтоб днем на ясном небе солнца не было?!!

— А может, сейчас ночь?… — предположил Чертанов. — Может, это… э-э-э… ну, комета какая-нибудь…

— Сказал, как в воду пукнул… — сплюнул за борт Петрович.

Солнце на небе отсутствовало. Да, из-за тумана видимость была хуже обычного, но все же вполне достаточно, чтобы разглядеть безоблачное небо без единого светила. Только сплошная голубизна, куда ни кинь взор…

— Мужики, вы чего туда уставились? — весело спросил Петр Иванович, появляясь на полубаке. — Самолет, что ли? А, мужики? Вы чего, а? Слушайте, мы тут с Гюнтером прикинули, сколько сэкономим, если и дальше свет халявный будет! Это ж за все путешествие… ну, много. Туева хуча! Только ночью плохо — я со светом спать не люблю.

— Петр Иваныч, вы ничего странного на небе не замечаете? — спросил Сергей через пять минут.

— Нет, — пожал плечами Колобков. — Небо как небо. Синее.

— А на солнце?

— На солнце… на солнце… — завертелся бизнесмен. — Але, Серега, это что за ботва?… Вы куда солнце подевали?

Почти час на полубаке творился натуральный бедлам. Колобков сначала собирался на некоторое время скрыть от жены, детей и тещи происходящие странности, чтобы не беспокоить их лишний раз. Но объяснить отсутствие солнца оказалось на удивление сложной задачей.

— Главное — не паниковать, — рассуждал Колобков, расхаживая по полубаку. — Наверняка есть разумное объяснение…

— Наверное, это какая-нибудь аномалия вроде Бермудского треугольника, — предположила начитанная Света.

— Или НЛО, — поддакнул Вадик.

— Или НЛО, — с опозданием в полсекунды произнес Гешка.

— Я первый сказал! — возмутился брат.

Сергей сидел и с тоской смотрел на разложенные перед ним мобильники. Восемь экземпляров — его собственный, Грюнлау, Зинаиды Михайловны, Гены, Валеры, Светы и две штуки Колобкова. Они все прекрасно работали, но связи не было. Тихо, как в могиле.

— «Самсунг» — туфта, «Билайн» — туфта, «Мегафон» — тоже туфта, — авторитетно заявил Колобков. У него ужасно болела голова, а от этого он всегда начинал путать фирмы с тарифами. — Все дрянь, все можно выкидывать, не покупая. Ломаются постоянно и с тарифами жульничают. Есть только одна надежная фирма.

— И какая? — с сомнением посмотрел на него Чертанов.

— Гы-гы, Серега, если б я знал… Я б тогда только ей и пользовался. А так, видишь, хожу с «Нокией», как лох педальный. Хотя «Нокия» как раз самая дрянная дрянь — у них не телефоны, а колбаса собачья! Ни хрена работать не умеет никто! Ну, кроме меня, — добавил он, немного подумав.

Угрюмченко возился с лагом — поразмыслив, все решили, что лучше уж куда-нибудь плыть, чем стоять на одном месте и ждать неизвестно чего. И гидродинамический, и гидроакустический лаги работали нормально, скорость соответствовала норме. Так что хотя бы некоторые приборы продолжали службу, как ни в чем не бывало.

Хронометр тоже не помышлял о бунте. Согласно его показаниям, в Гринвиче сейчас было десять часов утра. И остальные часы тикали, как положено. У пунктуального Грюнлау, подводившего часы с каждым меридианом, — девять утра. У расхлябанного Колобкова, по-прежнему живущего по часовому поясу Москвы и Питера, — час дня. У Петровича, уронившего вчера свои ходики в бассейн, — семь часов вечера.

Негодуя на спутниковую навигацию, Фабьев полез за секстантом. Но еще на полпути чертыхнулся и махнул рукой — за отсутствием на небе солнца секстант также стал бесполезен. Оставалось дожидаться ночи, чтобы сориентироваться по звездному небу. Правда, Фабьев был настроен пессимистично, подозревая, что неприятные загадки еще только начинаются…

Он оказался прав. Уже за обедом обнаружилась парочка новых сюрпризов.

— Курицу пережарила! — ворчал Колобков, наворачивая на вилку спагетти. — Лапшу переварила!

— А вы бы, Петр Иваныч, сами сготовили чего, вот я б на вас посмотрела! — огрызнулась Матильда Афанасьевна. — Я тут вся на нервах! Заманили нас куда-то к черту на рога, и сидите, курочку кушаете!

— А что я должен делать? — удивился Петр Иванович.

— Петя, ну ты же у нас капитан, вот и думай, — мягко попросила жена.

Колобков стянул с плешивой макушки капитанскую фуражку, купленную аккурат перед отплытием из Санкт-Петербурга (чисто ради форса), и мрачно на нее уставился. Впервые до него начало доходить, что капитан — это не просто человек, картинно стоящий на мостике и глядящий вдаль. Капитан на судне — царь и бог, все ему подчинены, но и он отвечает за всех и каждого. Любая возникшая проблема — это прежде всего проблема капитана.

Конечно, в навигации Петр Иванович не понимал абсолютно ничего. Но зато у него имелся обширный опыт руководящей работы. А от хорошего капитана в первую очередь требуется именно это — умение управлять людьми. А для навигации есть штурман.

— Гешка, ну-ка, отнеси Василь Василичу пайку, — вспомнил о штурмане Колобков. — Вы тут чавкаете в четыре щеки, а он там за штурвалом стоит, голодный…

— Я не Геша, я Вадик! — обиженно заявил Гешка.

— Тоже мне отец — детей не различает, — поддакнул Вадик.

Петр Иванович посмотрел на детей тяжелым взглядом Медного Всадника. Когда-то папаша честно пытался выучить, кто из близнецов кто, но они родились настолько похожими, что он так и не преуспел. К тому же детишки совершенно не желали сотрудничать. Отец пытался одевать их по-разному — они менялись одеждой. Пытался стричь по-разному — на следующий же день стрижки становились одинаковыми. Однажды, когда его довели до отчаяния, Колобков написал на лбах близнецов имена несмываемыми чернилами.

Всего через час обе надписи превратились в совершенно идентичные картины Малевича.

— Я сама отнесу, — гордо встала из-за стола Матильда Афанасьевна. Бравый штурман тоже вызывал у нее симпатию. Тем более, что вдовец. — Дети у вас, Петр Иваныч, все в вас — толстые и бестолковые!

— Вроде туман рассеивается, нет? — с притворной озабоченностью выглянул в окно Колобков, изо всех сил стараясь удержаться от замечания, что он не толстый, а полный. И то не слишком. А вот у самой Матильды Афанасьевны с фигурой проблемы посерьезнее, чем у Натальи Крачковской.

— Иваныч, глянь-ка сюда, — подозвал его Угрюмченко, стоящий на злополучных весах. — Серый, смотри, еще одна загогулина…

Все моментально вскочили из-за стола (кроме ленивой жены капитана) и сгрудились вокруг весов.

— Свет, вот ты у нас умная, скажи — может человек за два дня похудеть на семь кило? — спросил Петрович.

— Вряд ли… — усомнилась Светлана. — Даже если совсем ничего не есть… А вы ведь ели?

— Ну, как обычно.

— Петрович, так ты же сам эти весы подкрутил, — вспомнил Сергей.

— Так я обратно все сделал — мне ж и самому свеситься интересно. Позавчера только свешивался — семьдесят девять, как всегда. А сегодня — фу-ты, ну-ты! — семьдесят два!

— Может, не до конца докрутил?

— Серый, я на подлодке механиком служил! — возмутился Угрюмченко. — Там знаешь как — чуть где что, и все — буль-буль, карасики. Что я — с весами дурацкими не управлюсь?

— Ну-ка, дай я взвешусь, — столкнул его Колобков. — Гы-гы, восемьдесят восемь… Может, не врут, а? — с надеждой спросил он.

— А сколько быть раньше? — спросил Грюнлау.

— Девяносто пять у него всегда было, — подала голос Колобкова. — С хвостиком.

Взвесился Сергей — вместо всегдашних шестидесяти двух получилось пятьдесят семь. Грюнлау заработал восемьдесят шесть, хотя раньше было девяносто четыре. Близнецы похудели с шестидесяти четырех до пятидесяти девяти. Худенькая Светочка сбросила вес с пятидесяти до сорока шести.

Зинаида Михайловна взвешиваться отказалась.

— Жалко, других весов на борту нет — эксперимент проконтролировать, — задумался Сергей. — Поди угадай — в весах проблема, или опять какая-то чертовщина.

— А вы заметили, что все теряют в весе около восьми процентов? — вычисляла что-то на часах с калькулятором Света. — Жалко, эти весы граммы не показывают, а то бы точнее подсчитали…

— Свет, а сколько же они тогда твоей бабушке показали? — задумался Сергей. — Вчера у нее сто двадцать было…

— Значит… сто десять, — подсчитала Света.

— Да еще я на полста назад открутил, — напомнил Угрюмченко.

— Шестьдесят?! — поразился Петр Иванович. — И Матильда поверила?!

— Иваныч!!! — донеслось из переговорного устройства. — Дуйте все на полубак, я вам такое покажу!!! Я такой чертовщины… такой чертовщины…

Уже через минуту на носу собрались одиннадцать человек (Фабьев, у которого сегодня изрядно прибавилось седины, остался за штурвалом, а Оля сидела с Рикардо и убеждала хомячка не бояться). Туман наконец-то рассеялся и видимость пришла в норму. Никто не произносил ни слова — все молча смотрели на горизонт.

Точнее — на его отсутствие.

Если с тем, что на небе нет солнца, все еще как-то смирились (мало ли, что там творится на небе?), то такой подлянки от родной планеты никто не ожидал. Человек привык, что куда бы он ни посмотрел, взгляд всегда упирается в границу между небом и землей (или водой). А здесь… здесь взгляд летел вдаль, пока бесконечная воздушная толща не становилась непрозрачной. И куда ни глянь — только ровная водная гладь.

Двигатели умолкли, но никто этого даже не заметил. Впрочем, они и без того почти не шумели — модель «Альфа III» обеспечивала своим пассажирам максимальный комфорт.

— Ну? — спустился из рубки штурман. — Есть у кого-нибудь объяснение? Любое сойдет, только дайте хоть какое-нибудь!

— Этого просто не может быть… — прошептала Света. — Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

— Фройляйн Света, может, мы есть на другой планет? — робко предположил Грюнлау. — На Венера или Юпитер…

— В Солнечной Системе нет ни одной планеты с такими условиями, — отрубила круглая отличница. — Это все вообще невозможно с точки зрения физики! Хотя бы горизонт должен быть обязательно!

— А если планета очень-очень большая? — задумался Сергей. — Такая огромная, что…

— Тогда и сила тяжести была бы просто… просто… ну просто очень большой! А она наоборот уменьшилась!

— А если мы… м-м-м… внутри планеты? Как в «Плутонии»? Читали?

— А, это Обручева? — одобрительно закивал Колобков. — Помню, помню, я в детстве эту книжку по ночам с фонариком до дыр зачитывал…

— Да, но тогда бы земля… вода вдали поднималась бы вверх! — уверенно заявила Света. — Был бы такой… такой… ну, антигоризонт!

— Эй, все! — поджала губы Зинаида Михайловна. — Вы что, на солнце перегрелись? Стоите и спорите, на какой мы планете! Вы сами себя послушайте!

— Мам, ну а как все это еще объяснить? — вежливо спросила Светлана. — Смотри, сколько всяких странностей. Горизонт исчез — раз.

— Солнце пропало — два, — загнул два пальца Колобков.

— Вес у всех уменьшился — три, — внес свою лепту Угрюмченко. — Или, может, весы поломались…

— Темноту украли — четыре, — практически одновременно присоединились близнецы.

— Компас отказал — пять, — грустно кивнул Фабьев. — И автопрокладчик без компаса не работает.

— Связи нет — шесть, — добавил Чертанов. — Ни телефона, ни радио, ни Интернета — ни-че-го!

— Одна станция есть, — напомнил механик. — Комариная.

— Что делать-то будем, Иваныч? — спросил Фабьев. — Дальше пойдем или постоим пока?

— Чего стоять-то… — задумался Колобков. — Плыть, конечно… У нас как с горючкой-то?

— Под завязку. Мы и так с запасом брали, а в Лиссабоне еще и заправились. На кругосветное путешествие хватит. Только куда идти-то? В какую сторону? Черт его знает, где мы есть…

— Вадик, ну-ка, сбегай, принеси папе бинокль, — скомандовал Петр Иванович. — Чичас сориентируемся.

— Вон там вроде точка какая-то, — указал Сергей. — Во-о-о-он там…

— У молодости глаза зоркие, — поскреб коротенькую бороду Фабьев. — Я вот ни черта ни вижу… В какую, говоришь, сторону?

— Это вроде птица какая-то… — прищурился Чертанов. — Альбатрос, что ли?

— Если альбатрос, плохо, — глубокомысленно кивнул штурман. — Альбатросы в открытом океане летают, на лету спать умеют. Вот если б чайка или буревестник…

Бинокль до сих пор не появился, и отец отправил Гешку поторопить брата. Теперь без вести пропали уже оба. Зато вместо них появилась Оля в обнимку с клеткой. Из-за прутьев ехидно поблескивали красные глазки Рикардо — сирийский хомячок с явным злорадством взирал на перебинтованный палец Петра Ивановича. Тот тоже вспомнил вчерашнее и сердито наморщил нос.

— Ко мне его не подпускай, — предупредил он. — Он отведал человеческой крови! Теперь это хуймяк-людоед!

— Пап, он ее уже раз сто отведал, — фыркнула Оля. — Он у меня всех подружек перекусал, Гешку с Вадиком раз по пять, маму…

— Кусючий зверек… — неодобрительно закивала Зинаида Михайловна.

— …Светку, дядю Сережу, дядю Гену, дядю Валеру, дядю Гюнтера, дядю Васю, дядю Петровича…

— Слушай, а ты его вообще кормишь? — усомнился папа. — Или он у тебя уже на подножный корм перешел? Сам себе мясо, что ли, добывает?

— Она боевого хомяка воспитывает, — сообщил Вадик, наконец-то доставивший отцу заказанный бинокль.

— Ага, вот еще мы одного купим, будем их стравливать, — добавил Гешка.

— Не будем! — надулась Оля, прижимая к животу драгоценную клетку. — Я вам Рикардо не дам!

Близнецы переглянулись и захихикали. Разрешения у младшей сестры они спрашивать не собирались.

— Мама, скажи им! — поняла их коварные намерения Оля.

— Пусть папа скажет, — вынесла дипломатическое решение Зинаида Михайловна. Вчера вечером она наконец-то дочитала книжку Арлин Дэниэлс и взялась за Дейла Карнеги. Феминизм получил отставку — его место заняло правильное детское воспитание. — Петя, скажи им!

— Ая? — отозвался Колобков, не отрываясь от бинокля. — Зинульчик, не тревожь меня зря. А то вдруг война, а я уставший?

Его слова оказались пророческими.

— Смотри, папа, какая птичка! — восторженно вскрикнула Оля, задирая голову. Сверху донесся резкий свист рассекаемого воздуха.

— Ема-а-а!!! — взревел Гена, отшвыривая Колобкова в сторону. Из бинокля вылетела и укатилась линза.

А на то место, где только что стоял директор «Питерстроя», спикировала какая-то крылатая тварь. Когти клацнули в воздухе. Последние несколько минут никто не смотрел на небо, а зря — «альбатрос» оказался совсем не птицей…

Промахнувшись, монстр сделал крутой вираж, снова нацеливаясь на Колобкова — пухленький бизнесмен показался ему самым аппетитным. Угрюмченко, стоявший прямо на пути, сорвал с щита пожарную лопату и что есть мочи врезал по лапе пикирующего ящера. Послышался сухой треск перелома, но в следующую секунду механик отлетел назад, издав почти такой же ломающийся звук — рептилия ответила ударом на удар.

— Уяк!!! — подпрыгнул на добрый метр Валера, зафигачивая каблуком в живот летучего зверя. Тот невнятно булькнул и резко отвернул, задев крылом мачту, — дюжий телохранитель не зря заработал свой черный пояс. Точность и сила удара сделали бы честь даже Брюсу Ли.

— О!!! У!!! Угу!!! Йо!!! — принял на кулаки чудовище Гена. Арбузоподобные кулачищи просто выбили из зверюги дух. Майк Тайсон помер бы от зависти, увидев эту ходячую молотилку.

Гена схватил жуткую птицу за крылья, подтянул к себе и ударил лбом в клюв, едва не свернув его набок. А Валера прыгнул ей на спину, хватая тощую чешуйчатую шею и загибая ее, как трубочку для коктейля. Телохранители в унисон заработали руками и ногами, нисколько не смущаясь необычностью противника. Они не умели одновременно драться и думать.

Монстр что-то проскрипел и свалился на палубу мешком, надломив клювом одну из палубных досок. Крылья вяло затрепетали, но, похоже, взлететь из такого положении это существо не могло. Неестественно вывернутая шея слабо колебалась — позвоночник все-таки каким-то чудом уцелел.

— Ух, падла! — пробасил Гена, для верности наступая зверю на крыло.

— Сука крылатая! — наступил на второе крыло Валера.

— Все в порядке, шеф? — хором осведомились они, заботливо глядя на Колобкова.

— Живой… — растерянно поднялся на ноги Петр Иванович. Посмотрел на подергивающегося ящера, сглотнул, поняв, чего только что избежал, и восторженно воскликнул: — Ну, Генка! Ну, Валерка! А мне еще говорили — на фига тебе такие дорогие телохранители?! Мужики, да вы же мне жизнь спасли!!!

Два амбала смущенно потупились.

— Считайте, что оклад я вам уже повысил, — пообещал Колобков. — И премиальные выпишу. И еще чего-нибудь придумаю — пушки именные, что ли… Петрович, и тебе тоже — ты ж у нас прямо Муромец! С лопатой на Змея Горыныча! Некрупного, правда… Ты, вообще, как?

— Ар-р-р… у… ы… — с трудом поднялся на ноги механик. — Иваныч, я того… руку, кажись, сломал… о-о-о, как больно…

— Дайте, я посмотрю, — тут же завернула ему рукав Света. — Да, похоже на закрытый перелом лучевой кости… Гешка, ну-ка, принеси аптечку! И шины!

— А чего я-то?…

— Быстро!!! — рявкнула на него мать. — Слышал, что сестра сказала?!

Заполучив набор первой помощи, Света проворно и умело соединила сломанные концы кости, наложила шины, туго перебинтовала и зафиксировала руку косынкой, чтобы механик не вздумал ею двигать.

— Ну и дочка у тебя, Иваныч! — восхищенно ухмыльнулся Угрюмченко, глядя на правую руку. — Прямо докторша!

— Так кто ж ее родил-то? — довольно подбоченился Колобков. — Все, Петрович, отдыхай пока, у тебя боевое ранение.

— А с мышью этой летучей что делать будем? — осторожно подошел поближе Угрюмченко. — Ну и здоровая же…

— Папа, это же дракончик! — восхищенно раскрыла рот Оля. — А можно его оставить?!

— Ни-ни! — аж передернуло папу. — Если я захочу, чтоб меня сожрали, попрошу твоего хуймяка!

— Это хомяк! Папа, ну давай оставим дракончика, а? Он такой симпатичный!

— Вовсе и не симпатичный, — строго заявила мама. — И он все равно уже сдох.

— Да нет, вроде дышит пока… — прислушался Сергей. — Живучий… Шея на девяносто градусов повернута, а все равно живет…

— Прыгнем мы ежу на живо-о-от, еж кричит, но все же живе-о-о-т! — заголосили близнецы.

И тут же заткнулись — добрый папа ласково отвесил обоим по отеческому подзатыльнику. Аж искры из глаз полетели.

— По-моему, это птеродактиль, — заявила Света, приставив палец к губе. — Только странный какой-то. Размах крыльев почти как у птеранодона, но тело крупнее — он и человека унести может. А для рамфоринха великоват, и хвоста нет… И шипы эти на голове непонятные — таких ни у кого не было…

— Вот Светочка у меня умница, все знает… — умилился Петр Иванович, гладя ее по голове. — Я тебя в Оксфорд учиться отдам, хочешь? Или в Кембридж. Сама, в общем, выберешь.

— Папа, отстань, — вырвалась Светлана. — Дядя Сережа, вы как думаете — это птеранодон или все-таки птеродактиль?

— Да фиг его знает… — выдал авторитетное мнение Сергей.

— А по-моему, это просто здоровая летучая мышь, — высказался Угрюмченко. — Руку мне сломала, гадина…

— Черт крылатый, — покосился на ящера Фабьев. — Я такой пакости никогда не видел… Морского змея видел однажды, а таких чертей с крыльями…

— Морской змей? — заинтересовался Грюнлау. — Вы и в самом деле видеть морской змей?

— Потом как-нибудь… — поморщился штурман. — Это давно было.

Матильда Афанасьевна смотрела на поверженного звероящера и сердито поджимала губы. Тоже — хищник нашелся! Не смог Гену с Валерой одолеть! Эх, а если бы он все-таки скушал ее драгоценного зятя… глаза тещи заволокло блаженным туманом. Какие-то десять минут назад чуть было не исполнилась ее самая заветная мечта…

— Что с ним делать-то будем, Петр Иваныч? — спросил Сергей.

— А за борт сбросим, да и дело с концом, — пожал плечами Колобков.

— Nein, nein, auf keinen Fall! — от волнения перешел на родной язык Грюнлау. — Wir sind nicht rechtskrдftig… то есть, я говорить, что мы не иметь право уничтожать такой бесценный животный! Музей естественный история Мюнхен взять его и выставить в самый большой витрин! А если он еще живой…

— То мы его оставим себе! — обрадовалась Оля, безуспешно стараясь высвободиться из материнской хватки и погладить дракончика.

— …если он еще живой, то мы сдать его в зоопарк Гагенбек! — заявил немец.

— Или в Московский… — задумался Колобков.

Перед его мысленным взором появился огромный павильон в лучшем зоопарке страны, длиннющая очередь перед ним и вывеска: «ЖИВОЙ ПТЕРОДАКТИЛЬ!!! Передан в дар нашему зоопарку П. И. Колобковым». А ниже скромненько так — реклама фирмы «Питерстрой».

— Кулагин сдохнет от зависти… — злорадно усмехнулся Колобков, вспомнив своего вечного конкурента. — Ген, Валер, вы тут самые мощные — свяжите эту летучую мышь и сбросьте ее в трюм. Петрович, тебя рука не очень беспокоит?

— Да ничего, жить буду. Хорошо, что правая, а не левая — я ж левша.

— Ну тогда покажи им, где там что. У тебя места в трюме хватит?

— А то! — хмыкнул механик. — Обижаешь, Иваныч — чтоб Петрович да места свободного не нашел? Да у нас там сто пятьдесят кубометров запаса! Слоновью семью поместить можно!.. ну, если утрамбовать, конечно, и ноги связать, чтоб не топотали.

— Тут такой большой трюм? — удивился Колобков. — Ты смотри — а я ни разу не спускался… Упущение! Это, выходит, на сувениры еще много места останется… Серега, а ты сбегай-ка ко мне в каюту, и принеси из сейфа пистолеты. На, ключи возьми. Раз тут такие динозавры летают, пусть Гена с Валерой при оружии ходят — мне спокойней будет…

Телохранители торопливо поволокли стреноженную зверюгу в трюм, предварительно выдав ей еще пару хуков, чтоб не дергалась. Звероящер только тихо крякал и безуспешно пытался взмахнуть крыльями. Петрович сломал ему одну лапу, Валера другую, а клюв у этой рептилии явно не служил оружием — слишком уж неуклюжий. Судя по крупным лапам со скрюченными когтями и мощным крыльям, позволяющим летать с большим грузом, охотился он на манер орлов — хватал добычу и сбрасывал ее с большой высоты на что-нибудь твердое. Ну а после можно спокойно есть вкусное мясо.

— Интересно, чем его кормить?… — задумался Колобков. — Светочка, прелесть моя кареглазая, что эти блеродактили жрут?

— Ну, раз он на тебя напал… — задумалась Света.

— Значит, Петра Иваныча ему и скормим! — закончила теща.

— Уж лучше вас, Матильда Афанасьевна, — сладким голосом предложил Колобков. — В вас го… ума много, зверю надолго хватит. Еще и для бешеного хуймяка останется.

— Это хомяк, папа! — взвизгнула Оля. — Что ты его обижаешь все время?!

— А он первый начал! — показал на клетку папа. — Я вообще твоего хуймяка скоро…

— Человек за бортом!!! — донеслось из ходовой рубки.

Глава 3

Ничего, разместимся как-нибудь. В тесноте, да не в обиде.

Эдвард Хайд

Василий Васильевич мог поклясться, что еще минуту назад на несколько миль вокруг не было ничего, кроме соленой морской воды. И вдруг из-под нее как будто вынырнули эти трое! Ну вот откуда они взялись?

Целых три старика, сидящие в дырявой лодке, доверху заполненной водой. Причем, что самое удивительное, даже не думающие тонуть! Лодка погрузилась по самые бортики, но дальше словно начиналась мель. А никакой мели не было и в помине — уж в этом-то опытный моряк был уверен на все сто.

Когда их подняли на борт, команда и пассажиры «Чайки» с равным удивлением уставились на неожиданных гостей. Конечно, все были очень рады наконец-то встретить живые души, возможно, способные объяснить, что за чертовщина тут творится. Или хотя бы посочувствовать несчастным туристам, у которых уже голова кругом идет от всех этих загадок природы.

Но, похоже, пришельцы вовсе не собирались рассеивать сгустившуюся мглу. Наоборот — они явно вознамерились стать еще одной загадкой.

Уж очень странными оказались эти трое.

Первый — весьма крупных габаритов, похожий на копну сена. Лицо все в морщинах, красное, как помидор, нос вообще лиловый и здоровенный, губы очень толстые, но этого почти не видно за шикарной седой бородищей, спускающейся чуть ли не до колен. Волосы такой же длины — настоящий волосяной плащ до пят. Глаза сонные, слипающиеся, руки пухлые, как окорока, а пальцы удивительно коротенькие. Одет во что-то вроде пижамы свободного покроя, голову украшает нечто, похожее на ночной колпак. Обут в остроносые туфли.

Его звали Каспаром.

Второй — худощавый, но кажется толще из-за нескольких одеяний, надетых одна поверх другой. Две пары просторных туник с широченными рукавами, плащ-покрывало с длинным подолом, еще какие-то странные одежки… И уйма карманов. Обут в мягкие кожаные чувяки. Лицо сморщенное и пожелтевшее, азиатские черты, впалые щеки, раскосые глаза, пальцы очень длинные и хрупкие. Ногти накрашены черным лаком. На голове ни волосинки — светящаяся лысина. Зато есть длинные седые усы до самых плеч и коротенькая бородка.

Его звали Бальтазаром.

Третий — средней комплекции, морщинистый, но кое-какие бицепсы еще присутствуют. Чернокожий, волосы седые, кудрявые, но ни усов, ни бороды нет. Черты лица прямые, четкие, на подбородке огромная бородавка. Одет крайне скромно — только юбка до колен, похожая на слегка увеличенную набедренную повязку. Босой. На груди татуировка — орел, раскинувший крылья. Под мышкой держит громадную книгу в переплете из натуральной кожи, а за ухом — раскрашенная деревянная палочка, похожая на декоративную зубочистку.

Его звали Мельхиором.

И они, в свою очередь, недоуменно рассматривали пассажиров «Чайки».

— Какой странный корабль… — задумчиво огляделся Бальтазар. — Без парусов, без мачт…

— Одна мачта есть, вот! — указал Мельхиор.

— Она деревянная?

— Нет…

— Значит, это не мачта.

— А? Что? Что здесь происходит?

— Ты опять уснул, старый дурак! — прикрикнул на Каспара Бальтазар.

— Неправда!.. хррр-пс-пс-пс… что? Я не сплю, не сплю! А где это мы?

— Смотрите, наша лодка! — обрадованно указал на красивую старинную шлюпку Мельхиор. — Та, которую у нас украл демон!

— А-а-а, помню… — закивал Каспар. — Помню, помню! Помню, помню! Помню… а о чем это мы?…

— Жалко, мы его не поймали, а то бы я его… а что обычно делают с демонами? — задумался Бальтазар.

— Пригласил на чай? — предположил Мельхиор.

— Угостил печеньицем? — добавил Каспар.

— Ну, что-то в этом роде, — неуверенно согласился Бальтазар. — Послушайте, а разве мы этот корабль вызывали?

— Мы вызывали корабль? — удивился Каспар. — Когда?

— И зачем? — добавил Мельхиор.

— Затем, что наша лодка утонула, и мы все мокрые, — отжал рукава Бальтазар.

— А, так это я из-за этого мокрый! — обрадовался Каспар. — А я-то уж думал, что… хотя это тоже. Где мои пеленки?

— Утонули вместе с лодкой?

— Нет, у меня где-то одна осталась… — начал копаться по карманам Бальтазар. — Груша… мед… чей-то зуб… чей это зуб? Никто зуба не терял?

— Кажется, у меня одного не хватает, — ощупал языком дупло Мельхиор. — Дай померить… нет, великоват.

— Это зуб акулы, — любезно подсказал Каспар. — Хррр-пс-пс-пс…

— Не спи, старый дурак! — встряхнул его Бальтазар. — Что такое «акула»?

— Сейчас посмотрим… — раскрыл книгу Мельхиор. — Акула, акула, акула…

— Ты ищешь на «о». А надо на «а».

— Уверен? — засомневался Мельхиор. — Мне всегда казалось…

— У меня есть предложение! — оживился Каспар. — Только я забыл, какое…

— Так, подождите. Давайте сначала вспомним, что мы вообще здесь делаем.

— Вроде бы мы куда-то плыли… — поскреб кучерявую макушку Мельхиор.

— А куда мы могли плыть?

— Э-э-э… может, домой?

— У нас есть дом? — удивился Каспар. — Где?

— Я не помню. Может, здесь?

— Нет, это корабль. А нам нужен дом.

— А чтобы доплыть до дома, нужен корабль! — торжествующе воскликнул Мельхиор. — Эрго! Я мыслю, следовательно, я существую!

Двое других призадумались над такой интересной идеей. А потом Бальтазар решительно рубанул ладонью воздух и заявил:

— Я точно помню, что мы вызывали корабль! Наверное, чтобы доплыть домой. Иначе зачем?

— Но мы вызывали нашу лодку, маленькую… — неуверенно припомнил Каспар.

— Так вот же она! — напомнил им Мельхиор. — Маленькая лодка привела с собой большую! Это же хорошо! Хорошо ведь?

— Ну, на большой хватит места даже ему… — пихнул Каспара в бок Бальтазар. — Но тут вроде бы кто-то уже плывет…

— Матросы! — догадался Мельхиор. — К кораблю прилагаются матросы — это же естественно! Вот вы умеете управлять кораблем?

— Я… — поднял руку Каспар.

— Игрушечные кораблики не считаются, — мотнул головой Бальтазар.

— Почему? — обиделся Каспар.

— Потому что они ненастоящие.

— Ну, все мы в какой-то степени ненастоящие… — развел руками Мельхиор.

— Я лично настоящий, — отрубил Бальтазар. — Насчет вас не знаю — может, вы мне просто кажетесь.

— А почему не вы мне?… хррр-пс-пс-пс…

— Ну вот — он опять уснул.

— Может, весь мир снится такому же вот огромному и бородатому… а как его зовут?… — наморщил лоб Мельхиор.

— Я и твое-то имя не помню, — пожал плечами Бальтазар. — У тебя оно есть?

— Я помню, что меня как-то звали… только вот как?

— Ну что, вы приказали матросам отвезти нас домой? — проснулся Каспар.

— Нет, еще не успели.

— Я так долго спал, а вы еще не успели?!

— Ты спал всего полминуты.

Пока они препирались, «матросы» взирали на них с остолбенелыми лицами. Три старика разных рас, говорящие на каком-то непонятном языке, стали последней каплей в потоке странностей, обрушившемся на «Чайку» сегодня.

— Иваныч, кто это? — шепнул Угрюмченко.

— Вот уж не знаю… — ответил Колобков. — Негр какой-то, китаец… и еще этот бородатый, который все время засыпает… Серега, ты у нас полиглот — они по-каковски базарят-то?

— Это точно не есть немецкий, — категорично заявил Грюнлау.

— Хм-м-м… э-э-э, господа… — нерешительно обратился к старикам Сергей, поняв, что ему, как переводчику-любителю, придется брать на себя основную тяжесть переговоров. — Товарищи… эй, деды, я к вам обращаюсь!!!

Старики посмотрели на него, о чем-то спросили друг друга и снова завязали оживленную беседу. Похоже, так они могли разговаривать часами, а то и сутками. Чертанов растерянно обернулся и развел руками. Колобков нахмурился.

— Алло! — повернулся обратно Сергей, чувствуя под лопатками суровый взгляд шефа. — Господа спасенные, проявите хоть чуть-чуть уважения! Мы же вас все-таки из моря вытащили!

Старик, похожий на китайца, обернулся и что-то сказал на непонятном языке. Все трое замолчали и выжидающе уставились на него. Чертанов почувствовал, что ему не по себе.

— А… вы по-русски понимаете? — вежливо спросил он.

Старцы продолжали молча пялиться. По-русски они явно не понимали.

— And in English? Just one word? — попробовал Сергей.

Никакой реакции.

— Verstehen sie deutsch?… Herr Grjunlau, ich sehe, das dass nicht deutsch ist, aber vielleicht kцnnen sie ihn verstehen?

Старики по-прежнему ничего не поняли.

— Peut-кtre, en franзais? Les compagnons, vous parlez franзais?

— Да ни фига они не понимают! — махнул рукой Колобков. — Серега, у тебя еще много языков осталось?

— El espaсol? Si decнs en espaсol? Y bien, por favor, digan que decнs! — не отчаивался Чертанов.

Испанский тоже не вызвал положительной реакции.

— Acredito, sobre o portuguкs atй para perguntar que nгo seja necessбrio…

Каспар, Бальтазар и Мельхиор слушали очень внимательно. Но произнесенные слова ничего не пробудили в их памяти. Да, на всех этих языках Чертанов говорил примерно так же, как Грюнлау — по-русски (практики не хватало), но смысл-то понять можно было!

— Вам не кажется, что этот юноша пытается привлечь наше внимание? — предположил Каспар.

— В самом деле? — удивился Бальтазар. — А мне казалось, что он просто читает какое-то стихотворение…

— Нет-нет, уверен, эти смешные звуки — какой-то незнакомый язык, — помотал головой Мельхиор. — Давайте хотя бы покиваем, а то невежливо получается — он так старается, а мы не отвечаем.

Старики дружно закивали. Сергей, который к этому моменту закончил со всеми известными ему языками и перешел на русско-матерный, удивленно моргнул.

— По-моему, он недоволен, — поджал губы Бальтазар. — Может, он ожидал, что мы сделаем что-то другое? Вдруг он спрашивал, хотим ли мы вернуться в воду, а мы соглашаемся?

— Нет, нет, мы не хотим! — испугался Каспар.

Старики дружно замотали головами. Сергей удивился еще сильнее.

— Может, попрыгать на одной ножке?… — предложил Мельхиор.

— Не будем перебарщивать, — отказался Бальтазар.

— Послушайте, а разве эти матросы не должны были выучить наш язык? — нахмурил кустистые брови Каспар. — Ведь мы же вызвали их из другого мира, разве нет? Разве при переходе между мирами не даруется знание языка?

— Вероятно, в заклинание вкралась ошибка…

— Как и всегда, — мрачно согласился Бальтазар. — Мы опять что-то сделали не так.

— Но нам надо как-то объясниться с этими людьми… это ведь люди?

— Люди. Или кто-то, кто очень здорово под них замаскировался.

— А у тебя не осталось еще тех волшебных рыбок? — спросил Каспар.

— Где-то здесь были… — начал копаться по карманам Бальтазар. — Хотя нет. Больше нет. Тот демон украл последних. А я собирался сделать из них настоящее чудо!

— Ты собирался поджарить их и съесть.

— Да, но вкус был бы просто чудесным.

— Но ты ведь успел приготовить из них эликсир? Мы же не все истратили в прошлый раз?

— Да, помните, как тогда было весело?…

Три волшебника мечтательно заулыбались. А потом улыбки постепенно начали сползать…

— Я не помню, — угрюмо сказал Бальтазар.

— Я тоже, — согласился Каспар.

— А я не помню даже, о чем мы говорим, — признался Мельхиор. — Стареем, стареем…

— Чепуха! — фыркнул Бальтазар. — Мне всего… э-э-э… а сколько мне лет?

— Не помню. Но я самый старший! — поспешил заявить Каспар.

— То есть самый старый. А ты нашел эликсир?

— Какой эликсир? — удивился Бальтазар. — Ах да… Вот, последняя бутыль… Нет, это не она, это клюквенный пунш.

— М-м-м, пунш… — облизнулся Каспар, снимая с головы колпак. — Поторопись, мне холодно и сыро!

Из колпака выпало несколько кусочков льда и кусок зеленого вонючего сыра.

— Я этого туда не клал!.. кажется… — засомневался Каспар.

Колобков подтолкнул Грюнлау локтем и прошептал:

— Глянь, Гюнтер, у бородатого в шапке лед и сыр!

— Вероятно, это есть какой-то фокус, — предположил немец. — Этот der alte… как же это есть по-русски… старик, должно быть, факир. Возможно, сейчас он вытаскивай из шляпа кролик?

Бальтазар тоже не терял времени даром. Из его карманов появилась бутылочка с живым пауком, баночка с измельченными личинками, баночка с икрой, засушенный эмбрион лемура, красочная раковина и, наконец-то, элегантная хрустальная бутыль с ярко-алой жидкостью. В воздухе сразу запахло клубникой и еще чем-то терпким.

— Сначала должен выпить ты, — сказал Бальтазар, протягивая Сергею бутыль.

Чертанов, разумеется, ничего не понял, но все-таки открыл пробку и нерешительно принюхался. Потом сделал глоток. Еще один. А потом начал торопливо вливать в себя магический эликсир, аж причмокивая от удовольствия.

Старцы несколько секунд смотрели на это, мерно покачивая головами, как китайские болванчики. Каспар было всхрапнул, но очередной приступ нарколепсии прошел быстро.

— Я добавил для вкуса немного корицы и клубничную настойку, — гордо заявил Бальтазар. — Хотел еще укропа добавить, но он куда-то подевался.

— Да… подевался куда-то… — как-то странно отвел глаза Каспар, торопливо вытряхивая из бороды застрявшие укропные веточки.

— Послушайте, а разве эту жидкость можно пить в таких количествах? — спохватился Мельхиор. — Я думал, больше одного глотка нельзя…

— Да, нужно делать только один глоток, — подтвердил Бальтазар. — А если выпить много, человек, знающий несколько языков… ну, хотя бы пять-шесть, сможет говорить с любым разумным существом на его наречии.

— А если он не знает так много?

— Тогда умрет. Или хотя бы… нет, обязательно умрет.

Сергей допил до конца и вернул волшебникам бутыль. На дне плескалось всего несколько капель. Мельхиор заботливо поводил у него перед глазами рукой, густо увитой фиолетовыми венами.

— Все в порядке, он даже не ослеп, — рассеянно кивнул Бальтазар. — Я же говорил, что эликсир хороший.

— Двое предыдущих испытуемых умерли, третий сошел с ума, а с четвертого слезла кожа, — напомнил Мельхиор.

— А пятый превратился в пустельгу! — заявил Каспар.

— Это ты его превратил, — помотал головой Мельхиор. — Он даже не успел глотнуть.

— Подумаешь, не так поставил пальцы… — надулся Каспар. — Я бы превратил обратно, но он улетел…

— Потому что ты начал стрелять в него из лука.

— Я увидел хищную птицу и выстрелил! Что я еще должен был делать? Это же дикий зверь! Он мог убить мою дочь!

— У тебя же нет дочери.

— А могла бы быть!

— Тут еще хватит на троих, — сунул нос в бутыль Бальтазар. — Но только по глоточку.

— На вкус недурно… — чмокнул губами Каспар, сделав свой глоток. — Знаешь, ты варишь отличные эликсиры! Ты не пробовал сделать из этого профессию?

— Пробовал. И сделал. Ты что, опять забыл, старый болван?

— Наговор! Я никогда ничего не забываю! Кстати, как тебя зовут?

— По-моему, начинает действовать, — задумался Мельхиор. — Я чувствую, как в голове что-то копошится…

— Старый дурак, ты опять подцепил вшей! Не подходи ко мне близко! — заворчал совершенно лысый Бальтазар.

— Нет, это слова нового языка. Вот, смотри: «Kak poghivaesh?»

Сергей, услышав из уст старого негра знакомую речь, понял — эти проклятые деды просто над ним издеваются, а сами отлично говорят по-русски. Он недовольно скривился и высказал все, что о них думает. Двух слов вполне хватило.

— Что ты ему сказал? — уголком рта спросил Каспар.

— Я задал вежливый вопрос, не имеющий смысла. Знаешь, один из тех, которые задают, чтобы поддерживать беседу.

— А, что-то вроде: «Не беспокоит ли вас грыжа?», да?

— Примерно.

— Чепуха! Ты сказал что-то совсем другое — смотри, как этот юноша злится!

— Может, его как раз беспокоит грыжа, и он разозлился, что мы так бестактно напомнили?

— Нет, послушайте, теперь я понимаю его слова! Выходит, эликсир все-таки подействовал! Ого, какие нехорошие слова…

— Грхм-хм-рраа! — утробно откашлялся Бальтазар, переходя на русский. — Юноша, если ты немедленно не прекратишь изрыгать столь нечестивые… э-э-э… забыл слово…

— Плевательства? — предположил Мельхиор, листая словарь.

— Нет, ругательства.

— Слушайте, дедушки, вы кто вообще такие? — устало спросил Чертанов.

Волшебники озадаченно переглянулись. Когда-то они смогли бы ответить на этот простой вопрос, но те времена ушли безвозвратно.

— Воспитанные люди вначале представляются сами, — заявил Каспар. — Назови свое имя, юноша.

— Чертанов, Сережа, — пошел им навстречу Сергей. — Двадцать восемь лет, холост, сто семьдесят восемь сэмэ роста, шестьдесят два кэгэ веса, шатен, глаза карие, образование высшее, гуманитарное, по профессии системный администратор, по национальности русский, не был, не привлекался, не участвовал… то, есть, нет, все наоборот. Был… прямо сейчас есть… привлекался… еще в институте… участвовал… случайно, по пьяни.

Старики задумчиво пожевали губами, а потом Бальтазар заявил:

— Мы будем называть тебя Рыжий.

— Я не рыжий, я шатен. И нечего меня так называть, у меня имя есть!

— Если хочешь, чтобы мы называли тебя по имени, напиши его где-нибудь.

— На лбу, — предложил Каспар. — Могу одолжить перо.

— И чтоб большими буквами и разборчиво! — потребовал Мельхиор. — А для начала представься. Как тебя зовут?

— Он же только что сказал — его зовут Рыжий! — насмешливо посмотрел на него Каспар. — Я что — единственный здесь, кто еще что-то соображает?… хррр-пс-пс-пс…

— Он что — уснул? — неуверенно прищурился Сергей. — У него нарколепсия?

Бальтазар и Мельхиор переглянулись. А потом Мельхиор полез в словарь:

— На какую букву начинается это слово?…

— Надоел со своим словарем! — выхватил у него книгу Бальтазар. — Я требую немедленно избавиться от него!

И вышвырнул за борт.

— А? Что? Я не сплю, не сплю! — закричал Каспар, услышав всплеск.

Мельхиор озадаченно почесал в затылке, глядя на пустые руки, и прищелкнул пальцами. Из воды с шумом вылетела толстенная книжища и вернулась обратно к хозяину. Совершенно сухая.

— Иваныч, ты это видел? — тронул Колобкова за рукав Фабьев. — Опять какая-то чертовщина!

— Эх, Василь Василич, я сегодня столько всякого видел, что уже устал удивляться… — вздохнул тот.

— О да, способности человек к удивлений ограничены, — согласился Грюнлау. — В сравнений с несуществующий солнце и горизонт летающий книга — это просто небольшой фокус старый факир. Может, там быть веревка?

Мельхиор же обиженно посмотрел на Бальтазара, встряхнул словарь в воздухе, и тот уменьшился до размеров почтовой марки. После этого волшебник прилепил его к виску.

— А это тоже веревки? — отупело спросил Фабьев.

Сергей тем временем в голос спорил с тремя стариками. Теперь, когда они заговорили по-русски, он вполне мог уступить место шефу, но тот не очень-то торопился принимать эстафетную палочку.

— Что значит, это вы нас сюда вызвали?!! — орал Чертанов. — Да вы кто такие, [цензура] вашу мать?!

— Молодой человек, если ты немедленно не прекратишь ругаться, я превращу тебя в тритона, — сухо заявил Каспар. — Поимей уважение к моей бороде… кстати, никто не видел мою расческу?

— Я не видел.

— Я тоже.

— А на меня вообще не смотрите! — возмутился Сергей.

— А может, это он ее украл? — предположил Мельхиор. — Или кто-то из других матросов?

— Да, как нашу лодку…

— Какую еще лодку? — не понял Чертанов. — Слушайте, у меня уже голова кругом идет… Петр Иваныч, я без вас не разберусь!

— Не тушуйся, Серега, сейчас я тебе помогу, — подошел поближе шеф. — Чего тут?

— Они говорят, что мы у них украли какую-то лодку…

— Да вот же она, — указал Мельхиор на великолепный баркас, отделанный под семнадцатый век, используемый на «Чайке» вместо шлюпки. — Это наша вещь!

— А ху-ху не хо-хо, дедуля?! — возмутился Колобков. — Это моя лодка!

— Между прочим, спасательное средство, — добавил Фабьев. — Обязательная принадлежность любого судна. У нас на борту еще два надувных плота есть.

— Они не наши. А эта наша! Вот, смотрите, тут на борту выжжены наши имена.

Все сгрудились вокруг неразборчивой надписи. Света достала лупу и начала изучать незнакомые буквы по новой — неделю назад она уже пыталась их расшифровать. Безуспешно, разумеется.

— Это по-каковски написано? — спросил Угрюмченко.

— Э-э-э… мы не помним… — признался Бальтазар. — У меня такой неразборчивый почерк…

— А я до конца не дописал — уснул на середине, — добавил Каспар.

— А я забыл, как меня зовут, и просто нарисовал всяких значков, — присоединился Мельхиор. — И еще картинку с птичками. Правда, хорошая картинка получилась?

— Но писали это точно мы! — закончил Бальтазар. — Значит, лодка наша! Ее у нас украл демон!

— Какой еще демон — мне ее Лева подарил! — возмутился Колобков. — Друг детства!

— Лева? Странное имя для демона… — нахмурил чело Каспар.

— Мужики, у меня такое ощущение, что кто-то здесь сошел с ума, — мягко сказал Колобков. — И этот кто-то — не я. Серега, ты что-нибудь понимаешь?

— Ни хрена!

— Разделяю твои чувства, — кивнул шеф. — Гюнтер, Зинулик, Светочка, Василь Василич? Зинуль, ты ведь помнишь Леву?

— Он, кажется, доктор микробиологии? — вспомнила жена.

— Ну да. Среднего роста, худой, нос еще такой востренький… Он же у нас дома был! Вот скажи — он похож на демона?

— Пахло от него как-то странно… — призналась Зинаида Михайловна. — Но на демона… да какого еще демона?! Их вообще не бывает!

— Бывают, — возразил Мельхиор.

— Ну, Зинулик, я уже как-то не уверен… — зачесал в затылке Колобков. — У нас в трюме живой птеродактиль сидит… Я сейчас не удивлюсь, даже если из моря вынырнет пьяный Змей Горыныч с нашим налоговиком на спине.

— Если этот ваш Лева не демон, значит, он купил нашу лодку у демона, — вывел умозаключение Мельхиор. — Где он ее взял?

— У-у-у… а я не знаю… — задумался Петр Иванович. — Я еще помню, удивился — откуда у него такая штукенция? Но как-то забыл спросить…

— В общем, мы вызвали нашу лодку, и вот она здесь, — кивнул Мельхиор. — И еще привела с собой другую лодку — большую. По-моему, все яснее ясного. Эрго!

— Нельзя безнаказанно красть у волшебников! — покачал пальцем Бальтазар. — Мы все возвращаем обратно с прибытком! Мы еще пытались вернуть наших рыбок, но с ними почему-то не получилось… Только вот что появилось…

Он вытащил из кармана несколько гвоздей, вилку, погнутую штопальную иглу, несколько серебряных монет, сырое яйцо и, наконец, мужские трусы с вышитой буквой «К».

— Столько мусора в карманах накапливается… — поджал губы Бальтазар.

— А у меня в шляпе все время появляется то, чего я туда не клал, — пожаловался Каспар, снимая колпак. Из него посыпался песок. Потом полилась вода. И в конце концов вывалилась куча куриных перьев. — Интересно, откуда это берется?

— Ну вот, теперь опять палубу драить… — вздохнул Фабьев.

Вадик с Гешкой уставились на изгвазданные доски и сердито засопели — драить палубу всегда заставляли их двоих. Папа всегда наказывал за паршивые оценки трудовым воспитанием.

— Вот — все, что появилось вместо наших рыбок, — показал трусы Бальтазар.

— А почему ты все еще таскаешь их в кармане? — удивился Мельхиор.

— М-м-м… не знаю, — задумался Бальтазар, выкидывая нижнее белье за борт.

— Я думаю, неважно, виновны вы, или нет, — важно сказал Каспар, мерно кивая. — Я замерз и промок, поэтому я объявляю вас виновными. Властью, данной мне… э-э-э… о чем я сейчас говорил?

— Я согласен, — кивнул Бальтазар. — Кража должна быть наказана. Если вы не воры, то, по крайней мере, скупщики краденого.

— А значит, по Великому Магическому Закону теперь ваш корабль и все, что на нем находится, принадлежит нам! — радостно закончил Мельхиор.

— В том числе и вы сами, — дополнил Бальтазар.

— Чего-о-о-о?!! — повысила голос Матильда Афанасьевна, толкая тощего старика в грудь. — Это вы, сморчки сушеные, меня…

Бальтазар с трудом удержался на ногах, изумленно посмотрел на пышнотелую мадам и указал на нее пальцем. Из-под длинного ногтя пошел черный дым. Матильда Афанасьевна закашлялась и отступила на пару шагов. Бальтазар удивленно потряс рукой возле уха, заглянул себе под ноготь и тоже закашлялся.

— Ну и что это такое?… — недовольно спросил он сам себя, справившись с кашлем. — Где огонь?… Почему только дым?… Опять где-то ошибся…

В следующий миг огонь все-таки появился. Длинный язык пламени вырвался из пальца старика и опалил ему брови. Бальтазар возмущенно взвизгнул и затряс рукой, разбрызгивая во все стороны огненные капельки.

Колобков посмотрел на слегка ошеломленную тещу, и на его лице начала расплываться довольная улыбка.

— Может, еще разок попробовать?… — любезно предложил он. — Матильда Афанасьевна, встаньте вот здесь, чтоб дедушке было удобнее. Вадик, отодвинься от бабушки, а то и тебе достанется!

— Я вам, Петр Иваныч, не бабушка, мне всего шестьдесят четыре! — возмутилась теща.

— Два внука и две внучки — четыре раза бабушка, — ухмыльнулся Колобков. — Слушайте, деды, а что это за закон такой, по которому мы теперь ваша собственность? Это кто его придумал?

— Мы.

— Да, только что.

— И перед законом все равны!

— Э, нет, я так не согласен! — возмутился Петр Иванович.

— Он не согласен, — задумался Мельхиор. — А что же нам тогда делать?

— Наверное, то, что мы обычно делаем, — предположил Бальтазар.

— Выпить чаю?

— Нет…

— С сухариками?

— Нет…

— С лимоном?

— Нет…

— А по-моему, отличная идея! — вмешался Каспар. — Выпьем чаю с сухариками и лимоном!

— Без лимона! У меня от него глаза щиплет.

— Хорошо, без лимона. У кого чайник?

— Был у тебя. Куда ты его дел?

— Я так и знал — он его потерял!

— Наговор! Я отлично знаю, где он!

— И где?

— Остался в той лодке, которая утонула.

— Ну, отлично, теперь мы еще и без чайника… Вот ты своей головой подумал, что мы будем делать без чайника?

— А может, наколдуем новый? Кто-нибудь помнит подходящее заклинание?

— Вроде бы у меня что-то есть… — наморщил лоб Мельхиор. — Давайте по счету…

— …раз, — закончил Бальтазар. — Или кто-нибудь все-таки вспомнил, что идет между разом и тремя?

— Два, — рискнул сказать Сергей.

Волшебники счастливо заулыбались. Загадка века наконец-то получила долгожданное разрешение.

— Весьма благодарны, — кивнул Каспар. — Ты нам очень услужил, молодой человек. Не сделать ли нам тебе ответный подарок?

Мельхиор захлопал по бедрам, видимо, разыскивая карманы, но в его юбке они отсутствовали напрочь. Каспар снял колпак и тряхнул над палубой, однако оттуда вывалилась только дохлая крыса и несколько обрывков бумаги. А вот Бальтазар долго рылся по многочисленным карманам, кармашкам и карманчикам, но в конечном итоге все-таки извлек на белый свет огромную бронзовую шишку и золотую свистульку в виде чертика. Волшебник некоторое время переводил взгляд с одного предмета на другой, а потом протянул Сергею свистульку.

— Нам ее подарили давным-давно, — равнодушно заметил он. — Кажется, она магическая или что-то вроде того. У меня в карманах много мусора завалялось…

— Понятно, — медленно кивнул Чертанов, нерешительно засовывая свисток в карман. Он решил при случае выкинуть эту штуку за борт — мало ли какой пакости от нее можно ожидать?

— На этом корабле есть место, где я мог бы омыть телеса? — спросил Каспар, оглушительно чихая. — Мне также не помешал бы горячий чай с лимоном…

— Без лимона!

— Хорошо, без лимона. Но омыть телеса и высушить одеяние мне просто необходимо… А еще мне нужно в туалет… а, нет, уже не нужно.

— Зато вам нужно вымыть палубу, — любезно подсказал Мельхиор.

— Мы же, кажется, собирались наколдовать чайник? — припомнил Бальтазар. — Итак, по счету «три»! Раз… два… три!..

Волшебники одновременно взмахнули руками, выкрикивая невпопад какую-то тарабарщину. Гром, вспышка… и вот на палубе уже лежит совершенно новенький латунный чайник, похожий на те, из которых пили средневековые монголы.

Только сплющенный до состояния лепешки.

— Ну и что это такое?… — скептически прищурился Бальтазар. — Опять мы что-то перепутали?

— Думаю, в заклинании ошибка, — предположил Каспар.

— Да, не суждено нам сегодня выпить чайку… — загрустил Мельхиор. — Хотя у нас даже заварки нет…

— Неправда! — возмутился Каспар, вытряхивая из колпака кучу чайных листьев и почему-то баклажан. — А это что?

— Петя, они же все мокрые, — прошептала Зинаида Михайловна. — Простудятся ведь! А они даже нам с тобой в дедушки годятся!

— И что ты предлагаешь?… — не понял Колобков. — Хотя ладно, тащи их в солярий, пусть дедки погреются. Эй, деды, ком цу мир!

— Это он нам? — посмотрел на него Бальтазар.

— Зовет куда-то… — задумался Мельхиор.

— Хррр-пс-пс-пс… — сказал Каспар.

Но в солярий их все-таки заманили. Пока Каспар нежил рыхлые телеса на лавке, а Мельхиор отмокал в бассейне, Бальтазар успел снова поругаться с Матильдой Афанасьевной. Та требовала, чтобы он немедленно снял «эти вонючие шмотки». С двумя другими волшебниками проблем не возникло — Каспар из всего одеяния по-настоящему дорожил только волшебным колпаком, а Мельхиор вообще ограничивался самым минимумом. А вот Бальтазар всегда одевался очень пышно, обворачивая себя в несколько слоев материи, красил ногти и даже мазал сурьмой веки — там, где он родился, так было принято. Но, в конце концов, его уговорили.

Зинаида Михайловна предложила старику вынуть вещи из карманов, а они пока все быстренько простирнут. Но, к удивлению жены и тещи Колобкова, вытаскивать ничего не потребовалось — все карманы и потайные отделения (а их в общем счете оказалось свыше семидесяти!) пребывали в девственной пустоте.

Еще вчера эти трое с их бесконечными фокусами вызвали бы у пассажиров «Чайки» настоящий шок. Но сегодня… сегодня они появились слишком поздно. Сначала странности со светом и гравитацией, отсутствие солнца и горизонта, чудачества компаса и средств связи, а в довершение всего — живой птеродактиль. Человек не может удивляться ежеминутно — когда чудес накапливается слишком много, каждое следующее смотрится обыденнее предыдущего.

Колобков и Грюнлау напоили стариканов пивом с охотничьими колбасками, прожарили в солярии и все это время безуспешно пытались выдавить из них какую-нибудь полезную информацию. На предмет того, где все они находятся, чем объяснить многочисленные несуразности, что деды делали в океане и кто они, собственно, такие, какие еще интересные фокусы знают, нельзя ли из всего этого поиметь какую-нибудь выгоду (кроме сидящего в трюме птеродактиля со сломанными лапами) и когда можно будет вернуться обратно на родину.

Ответов они не получили.

Каспар, Бальтазар и Мельхиор вообще плохо понимали, чего от них хотят. Для них все выглядело чрезвычайно просто — им понадобилось плавсредство, они его наколдовали. Все. Люди на борту — всего лишь обязательное приложение. Кто-то же должен управлять этим судном и заботиться об удобствах уважаемых аксакалов? Вот пускай и заботятся.

Единственное, чего удалось от них добиться — они направляются домой. И когда туда доберутся, нужда в «Чайке» отпадет. Где их дом? Воистину затруднительный вопрос… Подумав, они припомнили, что вроде бы живут в заколдованной башне на необитаемом острове. Где этот остров? Ну и вопросы, один сложнее другого… Кажется, у них троих есть кто-то, кто думает о таких мелочах — секретарь или что-то вроде этого. Где этот секретарь? Еще одна загадка… Скорее всего, это не человек, а какое-то оккультное существо, некая нечисть. И чтобы воспользоваться его помощью, его сначала надо вызвать. Но как это сделать, они не помнят. Хотя совсем недавно на глаза попадался предмет, с помощью которого это делается… Только вот куда он подевался? Ну только что же держал в руках!

А Сергей тем временем задумчиво вертел в пальцах золотую свистульку, подаренную Бальтазаром…

«Чайка» медленно дрейфовала с приглушенным двигателем. Фабьев возился с эхолотом, промеряя глубину.

— Интересно, тут валун или хрящ? — спросил он сам у себя. — Черт его разберет…

Он никак не мог решить, становиться ли на якорь, или лучше не стоит. Потому что если дно покрыто большими валунами — рискуешь остаться без якоря. Зацепится за такую глыбу, и все, пиши пропало. А вот «хрящ» (гравий, битая галька) — это гораздо лучше. Якорь хорошо цепляется и без проблем вытаскивается. А еще грунт мог оказаться илом, песком, глиной, ракушками, плитами, да мало ли чем?… Океан чужой, незнакомый.

— Серый, ты что-нибудь во всем этом понимаешь? — спросил Угрюмченко, сидящий перед тазиком с гипсовым раствором.

Света, закусив нижнюю губу, листала медицинскую энциклопедию. Вообще, правила оказания первой помощи требуют обращаться с переломом в поликлинику, но шансы отыскать здесь таковую не слишком отличались от нуля. А механик не мог ходить с обычной перевязкой целый месяц — примерно столько срастается лучевая кость. Поэтому она решила попробовать наложить гипс самостоятельно, хотя опыта, конечно, не было.

— Чертовщина… — мрачно бормотал Фабьев. — Сплошная чертовщина…

— Да, точно, — пожал плечами Чертанов, машинально дуя в свисток.

Звука не последовало. Зато на палубе взметнулось облако багрово-красного дыма, и из него, чихая и тря слезящиеся глаза, выступила молоденькая девушка.

— Вот чертовщина… — совершенно равнодушно посмотрел на нее штурман.

Глава 4

Чую, что бесовщина, только обосновать не могу.

Священник о Интернете

— Пчхи!!! Пчхи!!! Пчхи!!! — оглушительно чихнула девушка. — Крылья Гавриила, как же я ненавижу эти дурацкие спецэффекты! У меня аллергия на дым!

— Правда? А у меня на собачью шерсть, — лениво сообщил Чертанов. — Привет.

Девушка посмотрела на безразличное лицо сисадмина, перевела взгляд на такие же лица Фабьева, Угрюмченко и Светы, а потом спросила:

— Вы что, уже познакомились с моими подопечными?

— С тремя сумасшедшими стариками? — уточнил Сергей. — Познакомились.

— Сразу видно. Если человек после знакомства с ними остается жив и не сходит с ума, его уже ничем не удивишь. Даже мной.

— Девчурка, тебя зовут-то как? — участливо спросил Угрюмченко. — Ты кем будешь?

— Стефания. Ударение на «а». Я… ну, я… я у этих стариков вроде как ангел-хранитель…

— Ты не очень-то похожа на ангела, — заметил Сергей.

— В самом деле, господин Большой Знаток? — сердито уперла руки в бока Стефания. — И на кого же я тогда похожа?

— Э-э-э… на черта.

— Это из-за рогов, да?… Они всегда меня выдают, — угрюмо погладила правый рог девушка.

Без сомнения, Стефания была чертом. Багрово-красная кожа, небольшие изогнутые рожки, остроконечные уши, длинный тонкий хвост со стреловидным окончанием — кем еще может быть существо с такими приметами? Тощая, зеленоглазая, копна огненно-рыжих волос, зачесанных так, чтобы хоть отчасти маскировать рога. Не то чтобы красавица, но все же не лишена некоторого шарма. Одета в стиле хиппи семидесятых, легкие босоножки, ожерелье из дутых стекляшек.

— Я Сережа, — протянул руку Сергей. — Чертанов.

— Какое совпадение! — язвительно показала язык Стефания. Он у нее оказался раздвоенным, как у змеи. — Я тоже!.. что-то в этом роде.

— А разве у чертей не копыта? — задумчиво спросил Сергей, глядя на совершенно обычные ноги Стефании.

— Это у дьяволов, — сердито ответила та. — А я чертовка. Ладно, шутки в сторону, где мои подопечные? Почему этот свисток у тебя? Откуда вы тут взялись, на Эйкре? Вы ведь земляне, правильно? Раз я говорю по… по-русски, да?… значит, вы русские. Все или большинство.

— Ух, сколько вопросов… — усмехнулся уголком рта Сергей. — Мы и сами тут, как ежи в тумане… Пьяные ежи в густом тумане.

— Не пьяные, к сожалению… — вздохнул механик. — Светулик, капни пенсионеру медицинского спиртику, а? Я же ранетый…

— Нельзя, — сурово отказала Светлана. — Папа не разрешает.

— А мы папе не скажем. Ну капни чуть-чуть, а?… Мне же положено дезинфекцию сделать? Ну хоть на руку помажь — я не брезгливый, слизну.

— Уже поздно, — весело ответила Света, затягивая последний узел. — Все. Дядя Вась, может, мне на медфак пойти? Как считаете?

— А что — профессия нужная, — одобрил штурман. — Всегда пригодится.

Чертовка не стала терять зря времени. Она быстренько расспросила всех присутствующих о том, что произошло в этот знаменательный день, обегала всю яхту, познакомилась со всеми обитателями и убедилась, что ее подопечные живы и здоровы.

Впрочем, они ее не узнали.

Появление девушки-черта все воспринимали уже как-то… устало. Еще один шокирующий сюрприз? Ну и хрен с ним. Изумленно ахать всем надоело — так, вежливо цокали языками, чтобы не обидеть. Человек удивляется чему-то новому только до тех пор, пока не осознает окончательно факт его существования. К тому же Стефания совсем не выглядела страшной — самая обычная девчонка лет двадцати-двадцати двух, только с рогами и хвостом. Надеть шляпу, спрятать хвост под платье и вообще никто ничего не заметит. Правда, цвет кожи не совсем стандартный, но это уже мелочи.

Только Матильда Афанасьевна с надеждой спросила, не за ее ли зятем прибыли черти? А то давно пора. Петр Иванович не остался в долгу и ответил, что дорогую тещеньку в Аду уж точно возьмут на самую ответственную должность — она же им явно родня!

Хотя Стефания такую родню признавать отказалась, и даже оскорбилась.

— Ладно, времени у меня не так много, так что давайте я сейчас отвечу на самые животрепещущие вопросы, и вы меня отпустите, — деловито предложила девушка, усаживаясь за карточный стол на полубаке.

На остальные места уселись Колобков, Сергей и Света. Гена с Валерой молчаливыми истуканами встали за спиной шефа. Гешка, Вадик и Оля устроились прямо на палубе. Грюнлау, Угрюмченко и Фабьев взяли себе дополнительные стулья. Зинаида Михайловна улеглась в свой шезлонг, хотя и досадливо морщилась — загорать при отсутствии солнца оказалось довольно затруднительным. Матильда Афанасьевна заявила, что ей все это неинтересно, и ушла на камбуз.

Ну а три волшебника вообще ни на что не обращали внимания. Им принесли три глубоких кожаных кресла из кают-компании, привинтили их к палубе, чтобы не слишком укачивало, и на этом забыли. Теперь они сидели у фальшборта, смотрели на море и о чем-то оживленно спорили. Похоже, продолжали обсуждать философскую дилемму, родившуюся во время купания.

В солярии Колобков и Грюнлау долго учили этих троих, что первого следует называть «Петр Иваныч», а второго «герр доктор». Вообще-то, Грюнлау не имел даже отдаленного отношения к медицине и не был доктором каких-либо наук — ему просто нравилось, когда его так называли. Древние старцы ничего не поняли из того, что им объясняли, зато теперь у них появилась интересная тема для беседы — что же все-таки эти толстенькие матросы имели в виду?

Но все остальные взгляды скрестились на Стефании. Особенно сильно пялились близнецы — все-таки увидеть живого черта удается не каждый день.

— Я Стефания дель Морго, чертовка первого ранга, — официально представилась девушка.

— Ух ты, первого! — восхитился Колобков.

— Первый — это самый низший, — сухо пояснила Стефания. — Даже инфернарии-стражи стоят выше меня! Я живу в Первом Кругу и занимаюсь всякой ерундой… вроде той, что сейчас.

— Вопросы задавать уже можно? — спросила Света, приготовившая блокнотик.

— Можно. И сразу отвечаю: да, я черт; да, настоящий; да, Ад существует; да, вы все в него попадете; да, Рай тоже существует, но туда кого попало не пускают; да, я умею громко щелкать хвостом.

— Хвостом? — не понял Сергей.

— А вы разве не собирались про это спросить? — озадаченно нахмурилась Стефания. Она встала, изогнулась и резко щелкнула хвостом в воздухе, издав звук пастушьего бича. — Вот про это?

Все молча замотали головами.

— Странно, а раньше всегда почему-то спрашивали… Хотя правда — почему? Ну ладно, тогда что вас интересует?

— Все, — твердо заявила Света.

— Тогда начинайте.

— Где мы?

— Вы на борту яхты, — ехидно ответила Стефания.

— К черту подробности! — отрубил Фабьев. — Это все еще Атлантика, или что-то другое?

— Это, бедные вы мои смертные людишки, архипелаг Кромаку, — скривила жалостливую улыбку чертовка. — А мир, в котором вы находитесь, называется Эйкром…

Стефания в нескольких словах изложила основные принципы структуры Метавселенной: она двенадцатимерна и состоит из бесконечного множества миров, которые могут быть как очень похожими на нашу Землю, так и абсолютно от нее отличаться. Имеется всего-навсего три правила, справедливых для всех миров без исключения: закон сохранения материи-энергии, единое направление временного потока (и, как следствие — невозможность путешествий назад во времени), круговорот бессмертных душ.

— Все ясно? — закончила она.

Света, бешено строчащая в блокноте, поставила точку и перелистала страницы туда, где составила список непонятных явлений.

— Что здесь с горизонтом? — начала она.

— Этот мир устроен не по космической системе, как ваш. Он плоский, как… как доска. Бесконечная в длину и ширину. Ну, это в теории — точно никто не знает. В высоту… я не помню точно, но что-то около ста миль.

— Каких миль? — сурово уточнил Фабьев. — Морских или сухопутных [2]?

— А какая разница? Все равно вы ни до верха, ни до низа не доберетесь. Да и зачем? Вы сейчас точно посередине — уровень моря на Эйкре проходит по самому центру. Кстати, разницы в атмосферном давлении вы пока не заметили? Странно, оно тут сильнее… Правда, ненамного — тут есть еще один… фактор. Долго объяснять. Ну ладно, еще заметите — головы поболят, поболят…

— Подождите, подождите! — возмутилась Света. — Так не бывает! Так не может быть! Это же все физические законы побоку!

— Земные — да, — кивнула Стефания. — Я же говорю — другой мир, другие законы. Некоторые формулы и константы тут отличаются. К примеру, число Пи равняется трем и тринадцати сотым. И дальше еще бесконечная дробь. Проверьте, если хотите.

На лицах Сергея и Светы отразилось явственное недоверие. Остальные отнеслись к этой новости совершенно спокойно — часть присутствующих вообще не знала, что это за «Пи» такое, а остальные не помнили, чему оно равняется у нас на Земле.

— Ну, хорошо… — неохотно приняла такую модель мира Света. — А где солнце? Ой, хотя да, конечно…

— Ну да. И звезд тут тоже нет.

— А откуда же тогда свет и тепло?

— Мне тоже интересно, — поддержал дочь Колобков. — Тут как — ночь бывает? А то, может, лампочки все вывернуть, раз они нафиг не нужны?

— Понадобятся еще, — успокоила его Стефания. — Ночь тут бывает. Но вот это объяснить будет посложнее…

— Ну уж как-нибудь, — сложил руки на животе Петр Иванович. — Я-то не пойму, так вон Светочка поймет. И Серега у меня парень головастый, пять языков знает.

— Шесть, — машинально поправил его Чертанов.

Он еще не подозревал, что с недавнего времени стал, вероятно, лучшим переводчиком в истории человечества — магический эликсир сумасшедших волшебников, мгновенно убивший бы человека, менее одаренного в лингвистическом плане, наградил его чудесной способностью понимать любое наречие…

— Тепорий, — любезно сообщила Стефания. — Вся жизнь Эйкра зависит от тепория.

— А кто это? — тупо моргнул Сергей.

— Не «кто», а «что». Это природный элемент. Хотя нет, не совсем. В таблицу Менделеева тепорий не впишется — ваша Вселенная его существования не предусматривает. Он не подчиняется обычным законам веществ — не охлаждается и не нагревается. Строго говоря, это даже не материя — скорее энергия. Но тоже не совсем. Нечто среднее между материей и энергией. И тоже не совсем — это еще отчасти и мана… хотя вы, конечно, не знаете, что это такое. На Эйкре тепорий всегда сопутствует кислороду — где один, там и другой. Так что и воздух, и вода Эйкра щедро насыщены тепорием. Вы прямо сейчас вдыхаете его, сами того не замечая.

— А это не вредно? — испугалась Зинаида Михайловна.

— Нет. Будучи промежуточным звеном между материей, энергией и маной, тепорий обеспечивает Эйкру свет и тепло. Его атомы… хотя у него это не совсем атомы, там все устроено совершенно по-другому. Тепорий — это и есть свет, только как бы… сгущенный. И его температура — константа. Семьдесят один градус по Цельсию. Если в воздухе или в воде его много, будет жарко. Если мало — прохладно. Если совсем мало — мороз. То же самое и с освещенностью — если тепория много, дни светлые и яркие, если мало — тусклые и сумрачные.

— И как же тогда смена дня и ночи?

— Тепорий светится не все время. Точнее, он вообще не светится — это ведь и есть свет, «плавающий» в воздухе. В общем, он работает циклично — некоторое время светит, потом потухает. Во время темного времени в тепории происходят… всякие реакции, и он восстанавливается. Я не знаю, как это объяснить быстро и понятно — это уже высшая физика. Даже «сверхвысшая» — любой земной ученый просто скривится и скажет, что это бред. Даже вообще не физика — скорее уж магия. Поскольку вспышки и затухания происходят не мгновенно, а плавно, на Эйкре тоже есть утро и вечер. Полный оборот растраты-восстановления — сорок восемь часов. Это время обычно называют сутками.

— Такие длинные сутки? — уточнила Света, строча в блокнотике.

— Да. А понятия «год» на Эйкре, сами понимаете, нет. В большинстве мест климат постоянно один и тот же — а какой, зависит от насыщенности воздуха тепорием. Если подниматься вверх, концентрация сначала растет, поэтому растения тут тоже тянутся вверх, как и на Земле, а потом начинает убывать — на очень большой высоте его совсем мало, так что там очень холодно. Но зато там он светится гораздо сильнее — гравитация ослабляет силу тепория, вдали от твердых объектов он работает лучше. Поэтому в комнатах все же не так светло, как на улице, а в самых глубоких пещерах вообще иногда бывает сумрак. Круговорот воды такой же, как на Земле — влага испаряется, пар поднимается вверх, превращается в облака, а из них изливается дождем, градом, снегом… Есть и ветра, теплые и холодные течения, огненные реки и вулканы, кристаллы вечной мерзлоты… Эйкр, знаете ли, живой мир, он разумен и сам себя контролирует. Поэтому на нем все происходит так, как того хочет он сам. Именно он и обеспечивает стабильную работу… самого себя. Ну все, с этим вопросом закончили, или дальше вам лекцию по физике читать? Я тороплюсь, давайте дальше!

— Весы, — сказал Угрюмченко.

— Компас, — одновременно с ним сказал Фабьев.

— Ну, весы — это просто. На Эйкре гравитация на восемь процентов меньше, чем на Земле… кстати, формула ее вычисления тут совсем другая. Сами понимаете, Эйкр — не планета. И с компасом то же самое — магнитного полюса здесь нет.

— А гирокомпас?

— Физика. Небольшое различие в физических законах… и гироскоп этой конструкции становится бесполезной игрушкой. Еще вопросы?

— Ну, со связью понятно… — грустно махнул рукой Чертанов. — И птеродактиль…

— Это называется «роскинго», — поправила Стефания, успевшая заглянуть в трюм и посмотреть на пленника. — Они в этих местах водятся редко — наверное, залетный с юга, из Юберии. На людей обычно не нападают — выбирают что помельче. Оголодал, наверное… Эйкр в миллиарды раз больше Земли, и всякой фауны тут — не сосчитать.

— Ладно, это все фигня, — заявил Колобков. — Вы, гражданка черт, лучше объясните, что это за пенсионеры и чего они к нам привязались! И как нам домой-то возвращаться!

— А! — явно обрадовалась вопросу Стефания. — Ну наконец-то самое главное! Постараюсь побыстрее, а то мне уже домой хочется…

— В Ад? — уточнил Сергей.

— Кому-то Ад, а кому-то дом… У этих, как вы говорите, пенсионеров тоже есть дом и они тоже хотят туда вернуться. Вот это и есть ваша основная проблема. Как я понимаю, пока меня не было, они решили совершить морскую прогулку. Лодка прохудилась, они начали тонуть и вызвали себе другую. То, что они волшебники, вы, надеюсь, уже поняли?

— Ага, — рассеянно ответил Колобков. — А чего они говорили, что я у них шлюпку какую-то украл?

— Ну, вот этот баркас и правда раньше принадлежал им. Откуда вы его взяли… м-да, вам лучше знать. Но, похоже, все ваши неприятности именно из-за него…

Петр Иванович надулся и помрачнел, как грозовая туча. А он-то, наивный, еще радовался такому щедрому подарку от старого друга! А конфетка-то оказалась с гвоздями…

— Они все очень-очень-очень старые, — скороговоркой начала рассказывать чертовка. — И все с Земли, как и вы. Бородатый родился в 651 году до нашей эры где-то там, где сейчас Финляндия. Настоящее имя — Калеванпойка. Лысый — китаец, родился в 606 до нашей эры, по-настоящему зовут Гуншу Бань. А кудрявый — африканец, из народа ашанти, родился в 604 до нашей эры, по-настоящему зовут Окомфо Аноче.

— Им по две с половиной тысячи лет? — тихо спросила Света, невольно оборачиваясь к мирно беседующим старикам.

Хотя сейчас они беседовали не слишком мирно — шло весьма бурное обсуждение чего-то важного. Настолько бурное, что уже дошло до рукоприкладства. Дрались стариканы, как девочки-школьницы — часто-часто хлопали друг друга ладошками куда попало.

— А, они все время из-за чего-нибудь спорят, — отмахнулась Стефания, когда ей на это указали. — Когда-то были великими… величайшими! Но это было очень давно. А теперь старые, как египетские пирамиды, в голове сплошные тараканы. У бородатого энурез и нарколепсия, у лысого паранойя, артрит и повышенная сварливость, кудрявый периодически впадает в детство и страдает радикулитом… А маразм и склероз у всех троих. У них такой букет болезней, что они до сих пор живы только потому, что каждый напичкан магией по самые уши. Сильному волшебнику очень трудно умереть — чем могущественнее, тем дольше живет. Так, так, дальше… В общем, впервые они встретились в нулевом году — когда одновременно явились на место, в котором произошло одно хорошо всем известное событие. Там и познакомились, и с тех пор везде шляются вместе. Сменили множество имен: Авимелех, Охозат и Фикол… Гормизд, Яздегерд и Пероз… сейчас они Каспар, Бальтазар и Мельхиор. Примерно полтораста лет назад перебрались на Эйкр — думаю, сами не помнят, зачем им это понадобилось. Я за ними приглядываю всего лет двадцать. И то они меня вызывали раза три, не больше.

— А почему ты за ними… ну… — помешкал Чертанов, не зная, как поделикатнее задать вопрос.

— Сама виновата, — надулась Стефания. — Я действительно была когда-то ангелом. А потом сделала кое-что нехорошее… нет, не скажу, и не надейтесь. В общем, меня скинули в Ад, а как дополнительное наказание — поручили этих троих. У них все-таки были в свое время кое-какие заслуги перед моими бывшими боссами… Работенка непыльная, только раздражает здорово. Они меня вызывали не когда действительно были проблемы, а когда находили этот свисток и пытались вспомнить, что это за предмет.

— Ладно, черт с ними!.. — поморщился Колобков.

— Да, с ними. Уже двадцать лет с ними, — ехидно прищурилась чертовка. — Между прочим, нам, чертям, неприятно, когда нас используют вместо ругательств. Слышали такое — не поминай черта, а то явится! Раньше и правда иногда являлись. А потом надоело — все время кто-то поминает! Замучаешься каждый раз являться! Хотя души скупать легко стало — сейчас в это никто не верит… К любому подойди, предложи — продай душу за «Мерседес»! И ведь согласится!

— За «Мерседес»? — заинтересовался Колобков. — А торг уместен? Мне «Мерседес» — мелко, у меня «Майбах»! Вот если бы виллу где-нибудь на Мальте… У меня на Кипре одна есть, но мне этот остров че-то не нравится — больно наших там много развелось… Даже за границей от них не продохнешь!

— Петя, даже не думай! — пихнула его в бок жена. — Зачем ты мне такой нужен — без души?

Стефания, уже вытащившая из кармана тоненький свиток и остро наточенное перо с красной каплей на конце, разочарованно убрала эти принадлежности обратно.

— Но если кто надумает — всегда пожалуйста, — напомнила она. — В любое время дня и ночи.

— Слушайте, гражданка черт, а что нам делать-то теперь? — напомнил Колобков.

— А что?… Просто подвезите их до дому — тут не так уж далеко. Миль сто-сто двадцать, не больше.

— А каких…

— Двести километров! — раздраженно перешла на метрическую систему Стефания. — Если постараетесь, еще до вечера успеете.

— А как же я пойду — без карт, без компаса? — саркастично осведомился Фабьев.

Чертовка задумчиво пожевала губами, а потом подошла к трем старикам и о чем-то спросила. Всего через минуту волшебники заметили, что с ними кто-то говорит. Еще через минуту — вспомнили, что в таких случаях полагается отвечать. В общем, не прошло и десяти минут, как она все-таки добилась от них того, что добивалась.

— Вот, — отдуваясь, бухнула на стол толстенный фолиант Мельхиора она. — Здесь есть все карты. Сейчас… сейчас… ага!..

Она пролистала до нужного места и тут же вырвала из книги страницу, оказавшуюся весьма точной и подробной картой большого архипелага. В книге тут же выросла новая, точно такая же.

— А это разве не словарь? — жадно потянула руки к книге Света.

— Это Орто Матезис Сцентия, Великая Книга Знаний, — рассеянно ответила Стефания, проглядывая карту. — Тут есть любая информация о чем угодно… если, конечно, умеешь пользоваться.

— А можно посмотреть?… — с надеждой спросила круглая отличница.

— Нет, это мое, — ответил Мельхиор, возвращая волшебную книгу себе за ухо.

— Думаю, мы где-то вот здесь… — не очень уверенно ткнула пальцем в бумагу чертовка. — А вот — остров Волхвов, там они и живут.

— Что это за филькина грамота? — нахмурился Фабьев, принимая карту. — Нормальная морская карта составляется в меркаторской проекции. А тут даже простого масштаба нет! Как я по этой туфте пойду? Проще уж сразу кингстоны открыть, чтоб не возиться!

— Василь Василич, ну не ворчи… — вздохнул Колобков. — Бери уж, что дают…

— Петр Иваныч, но это ж не дело! — не сдавался штурман. — Где мы сейчас находимся?…

— Тут, — снова ткнула пальцем чертовка.

— Ту-у-ут! — передразнил ее Фабьев. — И что это за отметка такая — тут? Знаешь, почему мы, штурманы, точим карандаши так, чтоб острее иглы были? Да потому, что даже просто жирная точка — уже неопределенность! А пальцы у вас, дамочка, хоть и тоненькие, да все равно потолще карандаша! Смотри, островок какой маленький — раз-два, и промахнулся! Отметки непонятные, не наши. Написано не по-русски. Я и по-английски читаю, и по-немецки пару слов пойму, но тут вообще какие-то ероглифы! Ах да, у меня же и компаса нет! — спохватился он. — В какую сторону идти-то? На глазок? Дома еще по солнцу можно было бы, по звездам на худой конец… А здесь как? Не, господа хорошие, это не дело, мы так только горючку зря пожжем!

— А, компас… — вспомнила Стефания. — Учитель Фугодаши, у вас не найдется лишней иголки?

Бальтазар, к которому она обращалась, почесал лысину, порылся в карманах и извлек длинную иглу из странного металла, подвешенную на ниточке.

— Это… компас? — недоверчиво спросил Фабьев, крутя иглу в пальцах. Она упорно поворачивалась острием в одном и том же направлении.

— Это хриспандровая иголка.

— Какая-какая?

— Ну, считайте, что заговоренная. А то замучаюсь объяснять. Она всегда показывает вон туда, — вытянула руку чертовка. — Простенькое, но очень полезное волшебство — тут такие штучки на каждом шагу встречаются. На картах это направление всегда наверху — считайте, что север.

— А что там? Как это действует? — жадно спросила Света.

— Откуда я знаю? — пожала плечами девушка. — Если я демон-справочник, так я что — все обязана знать?! Действует и действует, чего еще надо? Все, давайте прощаться. Подбросьте их до дому, и сами домой вернетесь. У них в башне стоит портал на Землю. Надеюсь, на этот раз получится… Сами видите, как у них все выходит — всегда что-нибудь не приведи Господь… тьфу-тьфу, опять всякую гадость поминаю… Как была ангелом, так с тех пор и не отучусь никак! — пожаловалась она. — Ну, в общем, ваш путь домой лежит через их башню, понятно?

— Что-то мне таксистом неохота… — лениво откинулся на стуле Колобков. — Мне расходы кто-нибудь оплатит? Горючее, кормежку, каюту им выделять, палуба изнашивается, время потеряно, круиз загублен… Моральный ущерб треба возместить!

— У них подвал завален мешками с алмазами, — ласково сказала Стефания. — И им они совсем не нужны. Обещаю — если вы возьмете в награду центнер-другой, возражать не станут.

— Хы!.. Хы!.. А!.. Кх-х-х-кх-хх… — закашлялся Колобков, расширяя глаза до размеров блюдечек. — Скокх… скхолько?!! Ху… ху… ху… я спокоен, я спокоен… я глубоко дышу, я расслабился… Гражданка черт, можете мной располагать. Василь Василич, заводи свою машину — доставим пенсионеров по адресу! Петрович, раскочегаривай дизель — извини, болеть теперь некогда. Вернемся, я тебе руку сделаю, как у Никулина — бриллиантовую! А пока — извиняй…

— Меня обратно отправьте, — напомнила Стефания.

— А что — держит кто-то? — удивился Колобков.

— Я сама не умею, — сердито сообщила чертовка. — Я самая младшая в ранге, никакой магией не владею. Свистните снова в этот ангельский свисток! Ну?!

— Серега, не заставляй женщину ждать, — строго приказал Петр Иванович.

Чертанов послушно дунул в свисток, и Стефания растворилась в воздухе. На этот раз — без вспышки, бесследно.

— Так, деды… — потер ладони Колобков, взирая на старичков уже совсем другими глазами. — Бриллиантовые вы мои… Вот, Матильда Афанасьевна, учитесь! Если б вы свою пенсию не фукали на всякую ерунду, а спокойно складывали в чулочек, глядишь, за тыщу лет тоже на алмазную комнату скопили бы!

— А вы, Петр Иваныч, меня не учите, не учите! — встала на дыбы теща. — Вы свои капиталы у народа наворовали, государство обокрали! Ничего, ужо налоговая-то вами займется, посадят, как миленького!

— Вашими заботами!.. — издевательски поклонился зять. — Думаете, я не знаю, кто на меня каждую неделю кляузы налоговикам строчит? И что? Нету ничего, прокля… уважаемая Матильда Афанасьевна! Вы б хоть думали иногда — если я сяду, кто вас с дочкой и внуками кормить-то станет? Зинку вы к труду совсем не приучили, а Светка пока-то еще институт закончит…

— Петя! — возмутилась жена.

— А что — неправда, что ли? — покосился на нее муж.

— Слушайте, а я это понимаю! — вдруг воскликнул Сергей, пялящийся на карту. — Вот, смотрите — остров Волхвов, Юберия, Черные острова, остров Цепь…

— Молодец, Серега, полиглот! — одобрил Колобков. — Не зря, значит, в институте корячился… Видите, охламоны, есть польза от образования!

— Да, но я этого языка не учил… — непонимающе посмотрел на него Чертанов.

— Чего? — оторвался от воспитания близнецов Петр Иванович. — А откуда тогда знаешь?

— Это наш эликсир, — любезно сообщил Каспар.

— Да, теперь ты можешь понимать и говорить на любом языке, — кивнул Мельхиор.

— Но если вдруг почувствуешь себя плохо, сразу иди к борту, — заботливо посоветовал Бальтазар.

— А что? — испугался Чертанов.

— С непривычки этот эликсир может вызывать тошноту, зуд, жжение, чесотку, сыпь, опухание щитовидной железы…

— Какой-какой железы? — нахмурился Каспар.

— Щитовидной.

— Такой не бывает, ты ее сам придумал.

— Ничего подобного, бывает!

— Давайте посмотрим в словаре, — вытащил книгу из-за уха Мельхиор. — Же… желе… о, желе!

— Ищи дальше, желе нам не нужно.

— Возражаю! — возмутился Каспар. — Как это не нужно? Желе нам нужно! Где оно?

— У меня только пудинг… — вытащил из кармана слипшуюся массу Бальтазар. — Пудинг хочешь?

— Немедленно убери эту гадость, или я засуну ее… э-э-э… никто не помнит, куда я… э-э-э… а о чем мы вообще говорим?

— Петя, ты уверен, что мешок бриллиантов этого стоит? — с сомнением шепнула мужу на ухо Зинаида Михайловна.

— Уже не очень…

Глава 5

Не находитесь в воде слишком долго. Помните, что в декабре она замерзнет.

Правила поведения на водах

«Чайка» неслась на восток, делая полные пятнадцать узлов, а сердитый Василий Васильевич в рубке корячился с допотопными средствами навигации — примитивной картой и хриспандровой иголкой вместо компаса. Ему было трудно и неудобно. Он поставил рулевым Валеру, а сам вместе с Чертановым засел за навигацию. Опытный компьютерщик был единственным человеком на борту, что-то знавшим об этой мудреной науке. Кроме самого Фабьева, разумеется.

Гена безуспешно пытался набрать воды из-за борта. Причем совершенно бессмысленно — на «Чайке» стояли обратно осмотические опреснительные установки PP-4000, способные выдавать по шестьсот литров пресной воды в час. Мощный бустерный насос работал почти бесшумно, а электронный цифровой дисплей позволял управляться со всей этой машинерией даже Оле. Так что ведро на канате находилось здесь просто для порядка — положено по уставу. К сожалению, Матильде Афанасьевне захотелось принять ножную ванну в морской воде. Прямо сейчас.

Гена ужасно мучался. Поколотить кого-нибудь — это он всегда пожалуйста. Сломать что-нибудь — еще проще. Но в морском деле он почти ничего не понимал. Только как держать руль по нужному курсу — это в них Фабьев все-таки вдолбил. Но набирать воду он их не учил…

Могучий телохранитель снял темные очки, протер их и надел обратно. Потом снова бросил ведро в воду. И его тут же потянуло к корме натянувшейся веревкой. Прокачанные бицепсы вздулись, с трудом удерживая ведро, захваченное течением. А потом оно выскочило на поверхность, несколько раз подпрыгнуло в воздухе и, наконец-то, ослабло. Гена вынул ведро и тяжело вздохнул — воды он достал стакана на полтора, не больше. Он терпеливо перелил ее в другое ведро, и размахнулся в пятый раз…

— Эй, мазут! — рявкнул штурман, все-таки не выдержавший такой неумелости. — Крыса береговая! Метай ведро вперед! Вперед, по ходу судна! А когда оно, полное, подойдет к тебе, одним рывком выдерни! Только осторожно! Понял, мазут?!

Гена послушно кивнул и сделал, как сказал Фабьев. На широком добродушном лице расплылась счастливая улыбка — на этот раз все получилось удивительно легко. Валера за штурвалом показал напарнику оттопыренный большой палец и радостно гоготнул.

— Ну вот как тут работать? — ворчал штурман, чертя циркулем дугу. — Компаса нет, автопрокладчик накрылся…

— Так у нас же теперь этот есть… волшебный… — показал на раскачивающуюся иголку Чертанов.

— А толку-то? К автопрокладчику же его не подключишь, верно? А на этой, с позволения сказать, карте даже масштаба нет. Ну вот он — островок. А какого он размера? Пять миль?… десять?… двадцать?… Береговой линии и в помине нет — может, там сплошные рифы! Не, это не дело…

— Можно высчитать масштаб… приблизительно. Стефания сказала, что отсюда до острова миль сто-сто двадцать…

— Правильно, плюс-минус двадцать миль — это для нас уже не расстояние, — устало хмыкнул Фабьев. — Эх, Сережка, вот ты парень умный, образованный, языки знаешь, а все равно мазут сухопутный… На флоте уже одна миля — это недопустимая погрешность! Ты думаешь, Иваныч меня просто так тут главным назначил? Нет, он мужик неглупый, знает, что сам эту красавицу загробит… — штурман любовно погладил переборку. — А сколько эта посудина стоит, прикинь? Тут на миллионы счет идет…

— Но ведь приблизительно можно? — настаивал Сергей. — Отсюда и до…

— Отсюда? Откуда — отсюда? У этой чертовой девки… чтоб ей в ее пекле икалось погромче… палец в десять раз толще этого острова! Хорошо хоть, не Иваныч показывал — у него они вообще как сосиски… Вот, смотри, я кружок нарисовал — мы где-то в нем. А вот остров. Диаметр острова в десять раз меньше диаметра кружка. Нет, Сережка, с такими ценными навигационными данными мы дня два будем плавать… Меня на этом… как она сказала?…

— Эйкре.

— Ну да. Меня на этом Экре только одно радует — без горизонта по морю ходить проще. Если бинокль помощнее взять, любой остров из тако-о-ой дали разглядишь… А у меня как раз самый мощный. Слушай, не в службу, а в дружбу — приведи сюда хозяйских пацанов? Они тут все равно задницы зря протирают, от скуки уже с ахтерштевня свисают. Пусть делом займутся — у меня-то уж глаза не те… Да и не по чину штурману за впередсмотрящего работать — на то юнги есть.

— А Петр Иваныч против не будет, что вы его детей эксплуатируете?

— Разрешаю! — вошел Колобков. Словно специально ждал за дверью. — Я своему бате уже в четыре года в автомастерской помогал! А эти — лодыри, даже матери за хлебом не ходят! Только и знают пуза отращивать, да в телик пялиться!

Чертанов и Фабьев как по команде уставились на объемистый животик самого Петра Ивановича. Тот смущенно закряхтел и попытался его втянуть. Не получилось — девяносто пять килограмм при росте в сто шестьдесят пять так просто не спрячешь.

— Василь Василич, а вы чего тут — даже курс не определили? — наморщил нос Колобков. — А куда ж мы плывем тогда?

— Пока идем на восток, — пожал плечами Фабьев. — Скоро будем поворачивать южнее. Общее направление мы, в принципе, знаем, вот и поставлю ваших хулиганов с биноклями. Тут в округе остров только один — найдем как-нибудь. Тем более горизонта нет, проще будет.

— Я чего-то не пойму, — почесал лоб Колобков. — Серега, ты ж программист — ну и сделай какую-нибудь программу, чтоб курс нашла! Чего, трудно?

— Петр Иваныч, я не программист, я сисадмин.

— Погодь-ка. Ты у меня в платежной ведомости кем числишься?

— Системным администратором и числюсь.

— Это еще что за ботва такая?

— Это тот, кто следит, чтобы компьютеры работали без сбоев.

— Ну, программист, — уверенно заявил Колобков.

— Нет. Совершенно другое.

— Серега, ты меня не путай. Ты компьютерщик?

— Компьютерщик.

— Компьютерщик и программист — это одно и то же?

— Нет.

— Как это?

— Петр Иваныч… — задумался, как бы объяснить подоходчивее, Чертанов. — Вот вы раньше кем работали? При советском строе?

— Крановщиком! — гордо выпятил живот Колобков. Вообще-то, он пытался выпятить грудь, но живот победил.

— Крановщик — это строитель?

— Спрашиваешь!

— А еще есть… ну, допустим, штукатур. Штукатур — это ведь тоже строитель?

— Конечно.

— Ну вот. Крановщик — строитель, и штукатур — строитель. Но это совсем разные профессии. Правильно ведь? Вот так и программист с сисадмином — оба компьютерщики, но занимаются совсем разными вещами.

Колобков задумался. А потом спросил:

— Так в чем разница-то?

— М-м-м… Ну, как между крановщиком и штукатуром, — вывернулся Сергей.

— Серега, а я, если надо, и штукатурить могу! — заявил Петр Иванович, еще немного подумав. — Я и на экскаваторе работал, и на бульдозере, и стекольщиком, и кирпичи клал, и все, что хочешь! На стройке если ты чего не умеешь — на хрен ты такой нужен? Я на своем КБ-405 знаешь что выделывал? Человека мог крюком за шиворот подцепить и поднять без единой травмы! А ты почему программы составлять не умеешь? Я тебе за что деньги плачу?!

— Я у вас еще и переводчик, — пробурчал Чертанов. — Бесплатно.

— Так тут я и не спорю — переводчик ты хороший. А программу Василь Василичу все равно составь.

Сергей мрачно уставился на шефа. Нет, он свободно мог работать в «Паскале», «Ассемблере», да и «Си++» знал от и до. Но это ж надо придумать такую задачку — составь программу, чтобы автоматически прокладывала курс в совершенно незнакомом мире, опираясь только на волшебную иголку и крайне неточную карту без масштаба и координатной сетки. Интересно, шеф вообще представляет, о чем просит? А если учесть, что на колобковских компьютерах из всех рабочих программ есть только урезанный пакет «Microsoft Office», задача усложняется вдвойне. Ну откуда же Чертанов мог знать, что понадобится! А даже если бы вдруг и понадобилось — он всегда мог скачать себе что-нибудь этакое из Интернета. Вот только теперь его нету…

— Не кривляйся, Серега, работай, — приказал шеф. — Давай, давай, шевели ручонками, не отлынивай. Может, мне вам Светку в помощь прислать? Вы не смотрите, что ей всего семнадцать!.. а кстати, где она?

— На полубаке, со стариками, — кивнул в ту сторону Фабьев, зажигая папиросу. — Ты, Иваныч, дочку зря не тревожь — может, она чего полезного у них узнает.

Светлана тоже на это надеялась. Она терпеливо выспрашивала Каспара, Бальтазара и Мельхиора обо всем подряд, заполняя страничку за страничкой. Только вот полезной информации пока что не попадалось…

— И тогда я достал из печи жареного тетерева, — рассказывал Каспар. — О-о-о, это была очень вкусная птица! Мы называли ее «каменной птицей»…

— Почему? — перебила его Света.

— Э-э-э?… — нахмурился Каспар. Он уже забыл, о чем только что говорил. — Что тебе, девочка?

— Хочешь конфету? — предложил Бальтазар, копаясь в карманах. — Вот, возьми.

— Это не конфета… — смущенно приняла угощение Света. — Это кусок янтаря. А в нем — скорпиончик…

— Кушай на здоровье… — благодушно закивал Бальтазар.

— Спасибо, но…

— Кушай, тебе говорят! — зарычал старый китаец.

— Не кричи на эту малютку! Может, у нее алеррр… интересно, как это слово пишется?… — углубился в свой словарь Мельхиор.

— Не хочешь конфету? Давай посмотрим, может, у меня найдется что-нибудь получше… — задумчиво тряхнул колпак над палубой Каспар. — О, кое-что есть…

— Пирожок! — облизнулся Мельхиор, закрывая книгу. — С мясом!

— Это не пирожок, это черепаха, — поправила его Света. — Живая…

— Пирожок… — не слушая ее, схватил несчастную черепаху старик. Он откусил кусок панциря с такой легкостью, как будто вместо зубов таскал во рту чистые алмазы. — М-м-м, вкусно…

— Поделись! — выхватил у него рептилию Бальтазар. — Я тоже хочу!

— Эй, молокососы, это же мой пирожо… хррр… хррр…

Бальтазар и Мельхиор некоторое время вырывали друг у друга бедную зверюшку, пока Света не улучила момент и не выдернула у них «пирожок». Укус Мельхиора оставил в панцире уродливую выбоину, но в остальном черепаха не пострадала.

— Отдам Оле… — решила девочка.

— Что?! — возмутился Бальтазар. — Мой пирожок?! Проснись, старый дурак, нас грабят!

— Ахррр… что?! Я не сплю, не сплю! Требую немедленно объяснить, что здесь происходит! Нет, молодежь определенно портится — мы в свое время так себя не вели!

По палубе промчались Гешка с Вадиком. Они играли в кошки-мышки и топотали, как стадо африканских слонов. Мельхиор уже просился поиграть с ними, но его не приняли — мальчишки не верили, что дряхлый старец сможет составить достойную конкуренцию. Хотя он мог.

— Колобковы-младшие! — крикнул Сергей, спускаясь из ходовой рубки. — Вас папа зовет!

— Да ну-у-у-у… — заныли близнецы.

— Да мне-то что, не ходите, — пожал плечами Чертанов.

— Ну и не пойдем.

— Ну и не ходите.

Сергей и мальчишки уставились друг на друга притворно равнодушными глазами. Но близнецы не выдержали первыми — ворча на надоедливого папашу, они поплелись к лестнице. Петр Иванович, в обычное время смешливый и добродушный, превращался в беспощадного деспота, когда подчиненные неосторожно игнорировали его пожелания. А то, что дети до наступления совершеннолетия (да и после него) подчинены родителям, он считал само собой разумеющимся.

— Свет, ты бы тоже увела этих пенсионеров под крышу, — посоветовал Чертанов. — В кают-компанию или еще куда…

— Почему? — забеспокоилась девушка.

— Василь Василич говорит, ураган скоро.

— Так небо вроде чистое?…

— А вон, видишь, те, маленькие, мчатся как быстро? Это перистые облака — они всегда появляются перед бурей.

— Буря? — оживился Мельхиор. — Чую, чую, грянет буря! И над миром распрострутся крылья ветра! Взвихрится, задует, заволнуется синее море!..

— Заткнись! — шлепнул его по кудрявой голове Бальтазар. — Юноша, срочно устрой нам укрытие — моим костям вредно находиться на холоде и дожде!

— Да, промокнуть мы не хотим, — согласно закивал Каспар. — И вот еще что, молодой человек — добудь-ка мне чего-нибудь попить. Лучше всего хорошего винца.

— Тебе нельзя много пить, ты опять намочишь мантию.

— Наговор! — возмутился Каспар. — Я пью очень осторожно! Я еще ни разу не пролил ни капли! Или ты хочешь сказать, что у меня дрожат руки?!

— Ты намочишь ее уже после того, как попьешь, — холодно заявил Бальтазар. — Давай приготовим тебе лекарство от недержания?

— Ты уже готовил его в прошлом центуме [3], - напомнил Мельхиор.

— Да, хорошо, что мы решили сначала попробовать его на кролике, — затряс бородой Каспар.

— А что случилось? — заинтересовалась Света.

— Сначала у кролика выросли четыре новых ноги, а потом он просто вспух и лопнул.

— Я говорил, что этот эликсир только для людей, — заворчал Бальтазар. — На кроликов не действует.

— Мы попробовали и на человеке, — снова напомнил Мельхиор. — На том бродяге, помнишь?

— А что случилось с бродягой?… — приготовилась к худшему Света.

— Не знаем. Он выпил, а потом побежал и прыгнул в пропасть. С тех пор мы его не видели.

— Надо было все-таки проверить еще раз… — не переставал ворчать Бальтазар. — У эликсиров всегда бывают побочные эффекты…

— Да, Свет, меня и правда что-то знобит… — поежился Чертанов. С тех пор, как он выпил волшебный эликсир, организм все больше и больше расстраивался. Постоянно бил озноб и раскалывалась голова. Сергей очень надеялся, что это все-таки когда-нибудь прекратится — ужасно не хотелось платить за универсальные переводческие способности так дорого. — Дай мне таблеток каких-нибудь, а?

— Опишите подробно симптомы, Сергей Витальевич, — строго приказала Света, заведовавшая на «Чайке» маленьким лазаретом. — Если это что-то бактериальное, надо принять гентамицин или тетрациклин, а если вирусное — амантадин. А если просто сильная боль, то лучше всего обычный аспирин.

— Чепуха! — заявил Бальтазар. — Лучше всего применить шиацу [4]! Я когда-то был великим мастером шиацу!

— Только однажды продавил пациенту череп насквозь, — напомнил Мельхиор. — Лучше давайте просто вылечим его волшебным способом.

— Шиацу — это и есть магия! — настаивал Бальтазар.

— Магия — это когда кругом огни, все подряд превращается во что-нибудь другое, а на шум заглядывают демоны, — заявил Каспар. — Вот что я называю настоящей магией! Помню, в прошлый раз демон хотел одолжить у меня сахарку… Здоровый такой, толстый, красный, с рогами…

— Так он только сахарку хотел?! — поразился Мельхиор. — Да, тогда, конечно, не стоило бить его палкой…

— Еще как стоило! — возмутился Бальтазар. — Мы никому не позволим безнаказанно одалживать у нас сахар!

— Знаете, я лучше все-таки таблетку выпью, — покачал головой Чертанов.

— Пожалуйста, пожалуйста, если вы упорно желаете применять непроверенные антинаучные методы… — обиделся Каспар. — По мне, так нет ничего лучше хорошего заклинания.

Очень скоро действительно разразился шторм. Ветер задул с такой силой, что стало трудно передвигаться по палубе. Матильда Афанасьевна торопливо хлопотала на носу, убирая шезлонги, забытые легкомысленной дочерью. Едва она уволокла последний и захлопнула за собой дверь, налетел особо сильный порыв, вполне способный унести в море даже даму ее габаритов. Петр Иванович, наблюдавший за этим из ходовой рубки, горестно вздохнул.

Водная гладь перестала быть гладью. По ней шли суровые седые валы. Ветер ярился, мча по небу клочья облаков и играя «Чайкой», как щепкой. Фабьев прогнал от штурвала Гену и встал за него сам. Уверенные руки опытного штурмана вели роскошную яхту по этому океану другого мира с той же легкостью, что и по изведанным морям Земли. Глаза то и дело привычно падали на компас, автопрокладчик, экран спутниковой навигации, но тут же разочарованно перебирались к висящей над штурвалом хриспандровой иголке, твердо указывающей в одну и ту же сторону.

— Ух, как бушует! — заглянул в иллюминатор Колобков. — Не потонем, Василь Василич?

— Иваныч, пошел к черту из моей рубки!!! — зарычал на него Фабьев. — Не до тебя!

Колобков трусливо ретировался. В такие минуты тихий штурман в отставке превращался в бешеного зверя. Вполне мог и в ухо заехать.

Шторм бушевал несколько часов. Девять баллов переросли в десять, а затем и в одиннадцать. На палубу никто не выходил — волны перехлестывали через борта. «Чайку» несло по воле стихии, как бумажный кораблик. Но великолепное судно, разработанное калифорнийскими инженерами и построенное на голландских судоверфях, вновь подтвердило, что стоит своих денег с лихвой. Да и Василий Васильевич за свою зарплату выкладывался по полной. На суровом обветренном лице играла счастливая улыбка — ради таких минут он жил.

К ночи волнение утихло. Хотя увидел это один только Фабьев — все остальные давно уже спали, не обращая внимания на качку. Очень уж длинные сутки на Эйкре — организмы, привыкшие к земным двадцати четырехчасовым циклам, не могли сходу перестроиться.

Чудесный элемент тепорий светился все слабее и слабее. Штурман включил прожектор — узкий сноп белого огня прочертил непроглядную тьму, устремляясь в бесконечную даль. Фабьев начал медленно поворачивать его из стороны в сторону — не мелькнет ли где клочок суши? Однако шторм окончательно спутал и без того очень приблизительный курс — теперь догадаться, где в этом океане затаился остров Волхвов, стало еще труднее.

К середине ночи пассажиры «Чайки» начали просыпаться. Хотя до рассвета еще оставалось больше двенадцати часов. За обеденным столом все чувствовали себя ужасно неловко — никто не привык завтракать, когда за иллюминаторами царит беспросветная мгла. Ее отчасти рассеивали только легкие зарницы высоко в небе — большие сгустки тепория, находясь в темной фазе, иногда вспыхивали на какой-то миг.

— Серега, а я вот вчера насчет штукатура не понял, — вернулся к запавшей в душу теме Колобков. — Что общего-то?

— Совершенно ничего… — равнодушно ответил Чертанов, ковыряя холодную овсянку.

Дизельный генератор после шторма забарахлил, и завтрак остался наполовину сырым. Угрюмченко уже целый час копался в его недрах, но с одной рукой ему приходилось нелегко. Правда, Колобков выдал ему в полное распоряжение Вадика с Гешкой — все-таки по труду у близнецов были пятерки. А школьный трудовик гонял своих подопечных самым суровым образом.

Впрочем, Петрович ему ничем не уступал.

— Щетка сломалась… — ворчал механик, стараясь встать на четвереньки так, чтобы не побеспокоить загипсованную руку. — Кабель прохудился… Шов разошелся… Ты, тот, что потолще, дай-ка сварку.

— Это он тебе, — заявил Вадик.

— Нет, тебе, — отпарировал Гешка.

— Сварку!

— Ты толще!

— Ни фига, ты!

— Сварку!

— Я с Нового Года на два кило похудел!

— А я на три!

— Сварку!!!

— Да ты в дверь не пролезешь!

— А ты в ворота!

— [цензура] мать, где сварка?!! — не выдержал Угрюмченко. И испуганно зажал рот рукой — как уже упоминалось, жена хозяина не выносила мата.

— А-а-а… — довольно заулыбались близнецы.

— Чур, договор, — прищурился пожилой механик. — Вы, черти, не говорите маме, что я вас учу всяким словам, а я не говорю папе, что вы мне ни хрена не помогаете. Идет?

Близнецы переглянулись и кивнули:

— Идет.

— Тогда ты принеси сварку, а ты держи фонарь.

Ремонт затянулся часа на три. Петрович в маске сварщика ползал на корточках, с трудом управляясь со сварочным аппаратом одной рукой. Вторую, неряшливо загипсованную, он прижимал к груди. Вадик держал баллон, а Гешка — фонарь. Причем как бы он его ни держал, механик все равно требовал не придуриваться и направить свет так, чтобы ему было удобно. Хотя такая позиция попросту отсутствовала.

— Черти, скажите кэпу, чтоб не раскачивал посудину! — крикнул Угрюмченко из недр машинного отделения. Оттуда слышался шум сварки и летели искры. — Если у меня сейчас шланг дернется, совсем без рук останусь!

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — задумчиво спросил Гешка, глядя на генератор.

— Ага. Давай ему шланг тряхнем!

— Я вам тряхну! — приглушенно прокричал механик. — Не майтесь дурью, черти, лучше держите фонарь правильно! Одно вам дело доверил, и то не справляетесь! Вот я вашему папке скажу, он вам ремня всыпет! Ну все, вроде работает…

Лампочка в кают-компании наконец-то перестала моргать и засветила ровно. Колобков поднял голову и удовлетворенно хмыкнул:

— Да, рано еще электричество на свалку списывать… Матильда Афанасьевна, а в холодильничке пиво еще осталось?

— Осталось, — каким-то очень добрым голосом ответила теща. — Только недолго вам радоваться, Петр Иваныч! Кончится скоро ваше пиво, а нового вы тута не купите!

— А-а! — тоненько взвизгнул Колобков при мысли о таком ужасе. Но тут же успокоился: — Вы меня зря не пугайте, Матильда Афанасьевна! Пива я в Лиссабоне на две недели взял, а мы сейчас старичков до дому подбросим, и обратно домой! С полным трюмом брильянтов! Будете себя хорошо вести, я и вам брильянтовый ошей… ожерелье подарю.

— Да я из ваших рук хлеба кусок в голодный год не возьму! — возмутилась теща. — Лучше помирать буду!

— Ой ли? — ехидно прищурился зять. — То-то вы, гляжу, прямо с голоду пухнете за мой счет-то. Или это вы на свою пенсию икорку черненькую сейчас трескаете?

Матильда Афанасьевна поперхнулась черной икрой, которую действительно наворачивала столовыми ложками, и свирепо уставилась на своего вечного врага. Тот ответил таким же взглядом. Их жена и дочь нерешительно переводила глаза с мужа на маму, размышляя, кого поддержать на этот раз. Обычно она старалась лавировать между противоборствующими стихиями, создавая у каждого иллюзию, что стоит именно на его стороне.

Однако на этот раз перебранка затухла в самом начале. Из ходовой рубки донесся крик штурмана:

— Земля!!!

Глава 6

Природа, звонко пробуждаясь,

Теплом и радостью полна.

И громко солнцу улыбаясь,

Повисли дети из окна.

Альфред Хичкок

— Это ваш остров? — прищурившись, спросил Колобков.

До эйкрийского утра оставалось еще часов шесть. Далеко впереди в луче мощного прожектора виднелась темная масса, круто поднимающаяся из воды. В бинокль можно было разглядеть редкие кокосовые пальмы, торчащие на берегу то там, то сям. А дальше вставала сплошная стена зелени.

— Лучше подождем утра, — предложил Фабьев. — В темноте я к берегу не пойду — черт его знает, где там идти. Может камни, может мели…

— Подождем, конечно, — согласился Колобков. — Где на якорь думаешь вставать, Василь Василич?

— Так сразу не решишь… — пожевал папироску штурман. — Но не здесь — смотри, какой тут берег крутой. Может, с другой стороны пристань получше будет? А, деды? Это же ваш остров, или нет?

— Остров? — удивился Мельхиор. — У нас есть остров?

— Кто из вас, молокососов, украл мою вставную челюсть?! — повысил голос Каспар.

— Зачем тебе вставная челюсть, у тебя же все зубы свои! — брюзгливо посмотрел на него Бальтазар.

— Ну и что? По-твоему, я не могу иметь вставную челюсть?! Я ей орехи колю! Кто ее взял?!

— Смотрите, я нашел картинку с нашим островом! — раскрыл книгу Мельхиор. — Точь-в-точь, правда?

— Это не остров, это сливовый пудинг, — фыркнул Бальтазар.

— Пудинг? Мы живем на пудинге? — удивился Каспар. — А почему никто мне об этом не говорил?

— Старый дурак! Вы оба старые идиоты! — разозлился Бальтазар. — Зачем я только с вами связался?! Вы же все время только путаетесь у меня под ногами! И уверен, хотите меня убить! Все хотят меня убить, все! Вот этот стол ведет себя очень подозрительно! И не смотри на меня так!

Колобков, Фабьев и Грюнлау уставились на Бальтазара, орущего на ни в чем не повинный столик, и одновременно вздохнули. От полоумных волшебников помощи ожидать не приходилось.

— Петер, ты не хотеть взять эти старый колдун с собой на Земля? — прошептал Грюнлау. — Я думай, зоопарк Гагенбек их тоже принять с удовольствием.

До самого утра «Чайка» осторожно шла вокруг острова Волхвов, выбирая место, где лучше встать на якорь. Петрович возился с эхолотом, промеривая глубину. Пока что результаты не обнадеживали.

Постепенно воздух начал светлеть. Тепорий завершил очередной цикл и вновь засветился — сначала слабо, потом все ярче и ярче. Наступало эйкрийское утро.

И в бледном свете тепория, пропитавшего воздух, «Чайка» начала входить в крохотную бухточку — пожалуй, единственное место на всем острове, где можно было спокойно встать на якорь. Подойти вплотную огромная яхта все равно не смогла — у самого берега начиналось мелководье. Осадка «Чайки» составляла четыре метра — не то чтобы очень много, но все-таки и не мало.

Машина работала на самом малом ходу. Гена с Валерой уже разматывали якорную цепь возле клюза [5]. Последний рывок, и вот великолепная яхта замерла неподвижно, а якорь зацепился лапами за грунт. Вадик с Гешкой под руководством Петровича спускали шлюпку.

— Серега! — ворвался в каюту смерчеподобный Петр Иванович. — Серега, офигенные новости!

— Что? — лениво ответил сисадмин, по-прежнему пялясь в монитор.

— Подошли к острову!

— И что?

— Я иду в поход!

— И что?

— И Гюнтер идет в поход!

— И что?

— И Гена с Валерой идут в поход!

— И что?

— И стариканы идут в поход!

— И что?

— И братва моя лихая идет в поход!

— И что?

— И ты идешь в поход!

— Вашу мать!!!

Колобков радостно захохотал, приказал не капризничать и убежал обратно — подгонять остальных.

— Никак не разберу — прилив сейчас или отлив? — припал тем временем к биноклю штурман. — Старею, видно — раньше всегда с первого взгляда определял…

— Дядя Вася, так здесь же ни солнца, ни луны нет, — напомнила Света. — А значит, и приливов с отливами не бывает. Папа, ты готов?

— Светулик, а это обязательно? — заныл Колобков, заметив в ее руках знакомую баночку. — У меня от этой дряни кожа зудит…

— Папа, в другом мире могут быть неизвестные бактерии, — строго напомнила Света, следя за тем, как вся семья мажется обеззараживающей мазью. — И насекомые. И хищники. Тебя и так чуть птеродактиль не сцапал.

— Ой, а дракончика покормили? — вспомнила Оля.

— Накормила я твоего динозавра, — проворчала Матильда Афанасьевна. — Ух, и жрет же он! Почти все мясо для фарша сожрал…

— Как это?! — возмутился Колобков. — А что мы кушать-то будем?!

— А не знаю, — растянула губы в улыбке теща. — Что найдете, то и кушайте.

Хорошо, что Петр Иванович не видел, как любимая мама его жены кормила с руки жуткого крылатого ящера и давала нюхать его, Колобкова, галстук, измазанный мясным соком. Ей очень хотелось, чтобы «дракончик» завершил начатое.

— По-моему, мы тут уже были раньше, — посмотрел на берег Мельхиор. — Что это за место?

— Это ваш остров… надеюсь, — покосился на него Сергей. — Где ваш дом?

— Кажется, у нас была башня, — вспомнил Каспар. — Большая блестящая башня. В самом центре.

— Чепуха! Это все твои фантазии! Не было у нас никакой башни!

— Не смей говорить со мной в таком тоне, молокосос!.. хррр-пс-пс-пс…

— Гена, Валера, берите этого бородатого и грузите в шлюпку, — приказал Колобков, руководя высадкой. — Василич, ты идешь?

— Лучше уж посторожу…

— Что так? Боишься? — хитро прищурился бизнесмен.

— Да чтоб я, морской офицер!.. и перся черт знает куда?! Не пойду, Иваныч, и не уговаривай.

В общем, на берег сошли не все. Остался Фабьев — сторожить драгоценную яхту. Остался временно нетрудоспособный Угрюмченко. Остались женщины, не пожелавшие бродить по джунглям. Осталась Оля, хотя она очень просилась. И Сергей тоже пытался остаться, но вот как раз ему не позволили. Его, как и телохранителей, и близнецов, навьючили брезентовыми мешками, предназначенными для складывания бриллиантов. Колобков твердо намеревался опустошить башню волшебников дочиста.

Островок попался не самый крупный, но и не самый мелкий. Почти круглой формы, километров пятнадцать в диаметре. И почти весь зарос тропическим лесом — лишь узенькая тропка, исчезающая в чаще, показывала, что люди здесь все-таки проживают. Хотя и всего-навсего трое.

— Я рассуждаю так, — задумчиво окинул взглядом зеленую стену Колобков. — Если эти три пенсионера живут тут совсем одни, значит, ничего опасного на острове не водится.

— Да, но они же волшебники, — напомнил Сергей.

— Гы-гы, Серега, ты сам-то понял, что сказал? — развеселился шеф. — Волшебники!.. фиговы!.. Помнишь, как этот узкоглазый сам себе брови сжег? Хотя репеллентом все равно помажься на всякий случай — в лесу всякий гнус может быть, Светочка правильно говорит.

В магической книге Орто Матезис Сцентия все-таки нашлась подробная карта острова Волхвов, только вот искать ее пришлось очень долго. Когда этим фолиантом пытался воспользоваться кто-нибудь, кроме Мельхиора (или Стефании, явно знавшей какой-то секрет), все листы мгновенно становились чистыми. А сам старик никак не мог сообразить, чего от него хотят, и все время подсовывал картинку со сливовым пудингом. Увы, умы древних волхвов пришли в полную негодность, и теперь они могли сотворить какое-нибудь полезное чудо разве что по счастливой случайности.

Но в конце концов Сергей все-таки нашел подход к стариканам — он медленно и осторожно направлял их по нужному пути, пресекая все попытки уклониться в сторону. В конце концов, он уже много лет работал системным администратором, а программные оболочки порой ведут себя почти так же, как и эти старые маразматики. Чертанов накопил немалый опыт по борьбе с глюками, багами и червями.

Колобков, получив карту, тут же проложил маршрут. В области пешего туризма этот бизнесмен в свое время съел пару крупных собак и закусил кошкой. Он быстренько рассчитал время нахождения в пути, прикинул скорость передвижения, ориентируясь на самых слабых и медлительных — Сергея и Свету, и назначил один десятиминутный привал после сорока минут ходьбы.

Сначала Петр Иванович опасался, что ходячие развалины, именующие себя великими чародеями, рассыплются на полпути. Но, похоже, в стариканах все еще теплились скрытые резервы — двигались они удивительно бодро, хотя время от времени и чудесили. То Каспар засыпал на ходу, то Бальтазар требовал немедленно объяснить, куда его ведут, то Мельхиор начинал гоняться за бабочками. Потом они нашли какой-то странный папоротник и минут десять стояли перед ним и спорили — рододендрон это или не рододендрон? Хотя даже столь далекий от ботаники человек, как Колобков, сразу же понял, что с рододендроном эта флора ничего общего не имеет.

Русский и немецкий бизнесмены чувствовали себя превосходно. Оба облачились в легкие шортики, маечки и сандалеты — концентрация тепория на острове Волхвов изрядно превышала норму, так что стояла серьезная жара. Грюнлау напялил пробковый шлем и стал похож на британского колониста. Зинаида Михайловна сначала требовала, чтобы муж тоже надел шляпу, иначе, мол, получит солнечный удар, но потом вспомнила, что на Эйкре этой опасности не существует, и успокоилась. Петр Иванович в молодости частенько ходил в походы и чувствовал себя в лесу, как дома. Даже таком непривычном.

У остальных дела тоже обстояли вполне нормально. Телохранители переоделись в легкие хлопчатобумажные куртки защитного цвета, и теперь Гена шел впереди, а Валера прикрывал группу сзади. Оба держали наготове девятимиллиметровые бельгийские браунинги, чутко реагируя на малейший шорох. Двадцать шесть патронов только и ждали момента, когда смогут поразить какую-нибудь движущуюся мишень.

— Уяк? — еле слышно подал голос Валера.

— О! У! — ответил Гена.

Если бы эти двое двигались без балласта в виде гражданских, они шли бы куда проворнее и незаметнее. И уж точно не стали бы идти по тропке, где их мог заметить кто угодно. Собственно, они и сейчас в основном бесшумно скользили сквозь заросли, прикрывая начальство. В первую очередь, конечно, Колобкова.

Полной противоположностью опытным телохранителям были дети Колобкова. Вадик и Гешка гонялись друг за другом, пугали ярких птиц, постоянно толкали сестру, папу, дядю Сережу и дядю Гюнтера. Хорошо хоть, у них хватило ума не приставать к волшебникам — хоть и сумасшедшие, а мало ли что могут сотворить? Сумасшедший маг, пожалуй, даже опаснее нормального.

Света вела себя прилично, но Колобков все равно посматривал на нее с тревогой. Старшая дочь у него не отличалась железным здоровьем, часто болела и быстро уставала. Он вообще оставил бы ее на яхте, если бы она так не просилась. Светлана Петровна, пожалуй, единственная не желала возвращаться в родной мир — уж она-то сразу смекнула, какие возможности здесь открываются для будущего ученого-естествоиспытателя (а другой карьеры для себя Светлана не мыслила). Другая вселенная, да еще такая необычная! Один только элемент тепорий, привезенный на Землю, может обеспечить Нобелевскую премию. Если, конечно, сохранит там свои невероятные свойства…

А вот кто раскис почти сразу же, так это Чертанов. Его вся эта природа, дурацкий пеший туризм и прочая лабуда нисколечко не радовали. Вернуться бы в родной офис, к любимым компьютерам, и пусть тогда система виснет, сколько влезет, а юзеры хором орут, что сисадмин тупой и его срочно надо уволить. Не страшно!

— Привал! — наконец потребовал Колобков, когда отряд вышел на небольшую полянку. — Серега что-то совсем расклеился. Отдохнем минуток десять.

Чертанов тут же блаженно повалился на траву. Ему было жарко, он устал, натер ноги и с ужасом прислушивался к зудящим над головой комарам. Они пока что никого не тронули — только пищали и ярились. Похоже, противокомариная мазь, изобретенная в двадцатом веке, оказалась этим порождениям другого мира не по зубам.

— Серега, а ну встал! — пнул его в бок Колобков. — Не лежать, только хуже сделаешь!

— Петр Ива-а-аныч…

— Я, Серега, уже сорок шесть лет Петр Иваныч. Говорят, не лежать! Гена, Валера, ну-ка, подняли его! И гонять пинками по поляне! Нельзя сразу ложиться, надо походить, расслабить ноги. А то потом не поднимешься. И ступни разотри чем-нибудь, а то волдыри будут.

Перекусить никто не взял — зачем, если часов через пять-шесть уже вернутся обратно на яхту? А вот попить, конечно, захватили — у всех, кроме Светы, на поясе висели фляжки. Колобков сделал большой глоток, плеснул немного в ладошку и смочил лысину.

— Хо-ро-шо! — встряхнулся он. — Благодать какая! Птички, цветочки!..

Один из самых крупных цветочков в этот момент как раз выстрелил стеблем и слопал маленькую птичку. Но этого никто не заметил.

— Серега, тебе что — плохо, что ли? — заботливо посмотрел на подчиненного Колобков.

— Мутит… — ответил позеленевший Чертанов. — Как я выпил эту гадость, так до сих пор внутри все вверх ногами…

— Хреново, — сочувственно кивнул Колобков. — Ты Свете скажи, пусть таблетку даст или ширнет чем-нибудь.

— Нету таких таблеток… и болезни такой нет… Старики говорят — скоро пройдет, но для них и сто лет — скоро…

— Ну ничего, терпи. Зато прикинь, какой ты у меня теперь квалифицированный! Я тебя от этих компьютеров выгоню — будешь чисто переводчиком. Оклад повышу, не сомневайся. У меня вот с японцами сделка наклевывается — поработаешь! Гы-гы, Серега, да тебя теперь хоть к президенту в переводчики зачисляй!

— Бу-э-э-э-э-э!!! — ответил Чертанов, выплескивая на траву завтрак. — Слабое утешение, Петр Иваныч…

— А все потому, что ты такой дохлый, — наставительно заметил шеф. — Работник умственного труда! Вот на что ты тут пригоден? Был бы один, давно бы загнулся! Что значит — поколение техники! Небось, пока студентом был, от практики отмазывался? И в армии не был?

— Не был… — вздохнул Сергей. — У меня…

— …желание откосить! — гыгыкнул Колобков. — А вот я своих пацанов после института обязательно в армию загоню — нефиг у батьки на шее баловаться!

— Э-эй! — услышали Вадик с Гешкой.

— А вы как думали? Папа будет военкому иномарку подгонять, чтоб только двух оболтусов отмазать? Ничего, ничего, вам полезно будет! Может, даже до института отправлю, а не после — так что готовьтесь на всякий случай. Школы вам всего два класса осталось. Серега, ты как — дышишь пока?

— Ы-ххы…

— Это хорошо, — успокоился Колобков. — Гюнтер, ком цу мир, битте! Глянь, Серега — вот каким должен быть опытный турист.

— О да, я есть бывать в джунгли Амазонка, посещать африканский сафари, американский каньон и австралийский красный скала! — похвастался Грюнлау. — Если мы быть в мой вилла Мюнхен, я показывать все слайды!

— Ну и я тоже не лыком шит, — не пожелал отставать Колобков. — Был помоложе, каждое лето в поход ходил. Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры — дети рабочих! Костры жгли, рыбу ловили, самогонку пи… хотя вот это пример плохой. Да и самогонка была дрянная — чисто сивуха. Но все равно — весело было! В «Зарницу» играли… щас-то, небось, и не помните, что это за зверь такой? А это круче любых плэйстэйшенов было! Все-таки зря пионерию отменили — нет теперь правильного воспитания, нету… Помню, работаю я на кране, смотрю — колонна пацанов с красными галстуками идет. Все в ногу, под барабан, один знаменем машет… Так сразу на душе тепло — подрастает смена! Теперь разве такое увидишь?… Одни скинхеды…

— Только при коммунизме у вас такой яхты бы не было, — напомнил Сергей. — И виллы на Кипре, и счета в Швейцарском банке…

— Ну, Серега, ты меня на слове не лови, — запротестовал Колобков. — Я ж не говорю, что при Советах все хорошо было. Но были ведь хорошие моменты! Страна спала спокойно, уверенность была в завтрашнем дне. Люди гордились, что в Союзе живут, а теперь все норовят за границу сбрызнуть… Может, мне бы и лучше было до сих пор на кране работать… — пригорюнился он. — А ты, Серега, спортом займись каким-нибудь — хоть немножко от тебя пользы будет.

— Петр Иваныч, я системщик, — угрюмо покосился на него Чертанов. — Админ. И еще переводчик. Компьютеры и лингвистика — вот тут я кого угодно за пояс заткну. А больше мне ничего не надо. По-моему, главное — свое дело знать.

— Серега, ты не прав. Вот мы уже сегодня домой вернемся, это хорошо. А если б, тьфу-тьфу-тьфу, нельзя было вернуться? Если б мы тут надолго застряли? Кому тут твои компьютеры нужны?

— Зато языки…

— Э, э! Ты, Серега, не гони паровоз! Скажи спасибо ветеранам колдунского фронта, что они тебя волшебной настойкой напоили! А если б не напоили? Хрена тут пользы от твоих английских с немецкими? Вот ты в своем лингвистическом учился, учился, а толку?

— Петр Иваныч, так вы ж тоже институт закончили, — напомнил Чертанов. — Строительный.

— Твоя правда, — хмыкнул шеф. — Один-один. Только ты свой ликбез с моим не равняй — у нас там строить учили, а не в компьютерах зрение портить. Я учился на тройки, я работал на стройке! А смотри — у меня на счету десять лимонов лежит, а ты в однокомнатной живешь, даже машины у тебя нет. А у меня «Майбах»! Видишь часы — «Улисс Нардин»! А у тебя фуфло барахольное — полгода проработает, и выкидывай! Два-один!

— Петр Иваныч, так вы ж меня на восемнадцать лет старше. В моем возрасте вы сколько зарабатывали?

— Эк… — крякнул Колобков. — Гол! Два-два. Да, в… в восемьдесят восьмом я даже меньше зарабатывал… если валютный курс пересчитать, конечно. Ну так у тебя начальник добрый — радуйся! А зато я в двадцать восемь уже два года как женатый был! А ты до сих пор холостой ходишь — смотри, профукаешь всех барышень, поздно будет! У меня Зиночка и сейчас еще ого-го, а в те годы вообще огонь была! Мы ж с ней на одном факультете учились — на нее весь институт облизывался, во главе с преподавателями! А гуляла только со мной, во! А потом и замуж вышла. Три-два!

— Только к жене вы еще и Матильду Афанасьевну получили в довесок.

— Ух, Серега, это уже ниже пояса! — возмутился Колобков. — Да, Матильда — аргумент серьезный… Три-три.

— Пап, мы дальше идем, или как? — подошла Света. — А то старики уже разбредаются. И Вадика какой-то жук чуть не укусил.

— Ладно, Серега, ничья, — встал Колобков. — Светулик, кликни там Гену с Валерой — куда они исчезли?

— Никуда не исчезли, — встал из-за куста Гена.

— Тут мы, шеф, — показался из чащи Валера. — Что?

— Что значит профессионалы, — уважительно хмыкнул Колобков. — Гляди, Серега, вот Гена с Валерой точно тут не пропадут — видел, как они летучую мышь завалили? Боевики! Их хоть в Ирак, хоть в Индонезию, хоть к черту в зубы — я самых лучших себе нанял!

— Шеф, происшествий не было, — доложил Валера из чащи. — Только зверь какой-то пробегал — маленький, белый, пушистый.

— Пристрелил?

— Никак нет! Угрозы не представлял, в мясе не нуждаемся!

— Дурак ты, Валерка! Белый и пушистый зверь — это песец! Хорошо, что мимо пробежал, а если б прямо к нам пришел?!

— А что было бы? — удивилась Света.

— Светулик! Запомни — нет хуже, чем если песец пришел! Примета плохая и вообще…

Примета действительно оказалась плохая — с того конца поляны, где расположились волшебники, донесся шум и запах гари. Трое сумасшедших зачем-то вздумали развести костер, но вместо этого устроили настоящий лесной пожар. Заклинание подействовало не так, как они того хотели, но очень действенно. Саговые пальмы, преобладающие в этом районе острова, почти мгновенно превратились в огромные факелы.

— Вот он — песец! — возопил Колобков. — Деды, вы что — очумели?!

— Мы хотели развести костерок и погреться…

— И еще, возможно, вскипятить чайку.

— Хррр-пс-пс-пс…

— Погреться?! Да я употел, как в парной, а вам холодно?!

— Что?! Кто?! Откуда огонь?! Мне объяснит кто-нибудь, что происходит?! — проснулся от жара Каспар. — Я вас сейчас, молокососы!.. хррр-пс-пс-пс…

— Лучшее средство для тушения пожара… — открыл Орто Матезис Сцентию Мельхиор, — …другой пожар, пущенный навстречу.

Бальтазар наморщил лоб и взмахнул руками. В другом конце поляны вспыхнуло еще несколько пальм.

— Теперь осталось только ждать, — удовлетворенно кивнул Мельхиор, усаживаясь прямо в огонь.

Языки пламени в мгновение ока объяли его с головы до ног, но старый йог только заулыбался, как будто уселся в теплую ванну. Юбка-передник, обладающая теми же магическими свойствами, что и ее хозяин, также осталась целой и невредимой.

— Светулик, прости, что я тебя с собой потащил, — прижал к себе дочь Колобков. — Пацаны, простите, что я вас выпорол за табеля…

— Пап, ты нас не порол… — удивился Гешка.

— А следовало.

Пожар рос все быстрее. Лесную поляну уже со всех сторон окружали ревущие стены пламени. Гена с Валерой пытались что-то сделать, но очень быстро поняли всю тщетность усилий. Здесь нужна была настоящая пожарная машина.

— Мы все умрем!!! — в панике завопил Чертанов, едва не кинувшись в огонь. Валера в последний момент поймал его за шиворот.

— Красиво… — задумчиво сказал Бальтазар. — Хорошо полыхает… Может, шашлычок поджарим?

— Поддерживаю! — крикнул из огня Мельхиор.

— А, что, где?! — завопил Каспар. Он проснулся от искры, залетевшей за шиворот. — Как вы смеете меня будить, паршивцы?! Я же весь день работал!

— Ты весь день спал, — брюзгливо напомнил Бальтазар.

— Но я очень устал спать, мне надо отдохнуть! Зачем вы развели такой большой огонь? Индейка пережарится! Прекратите немедленно! Я вас сейчас!.. вот вам!..

Каспар сдернул колпак и направил его на Бальтазара. Из головного убора вырвался мощный столб воды, снесший дряхлого китайца, как пушинку.

— Вот тебе!.. — крикнул Каспар, переводя импровизированный шланг на Мельхиора.

— Дай-ка кишку, дед! — потребовал Колобков, выхватывая у него колпак.

Петр Иванович ударил магической поливалкой по горящей пальме. К сожалению, он уступал Каспару в массе, да и волшебный колпак не желал повиноваться кому-то, кроме законного владельца. Поэтому Колобкова отбросило назад сильнейшей отдачей, а колпак начал биться, как пожарный шланг, включенный на полную мощность.

Но спустя какой-то миг его уже подхватили Гена с Валерой. Телохранители встали, как два атланта, удерживая шефа, который, в свою очередь, удерживал колпак Каспара. Водяной столб перемещался по кругу, огонь с шипением гас, исторгая в небеса паровые клубы. Через несколько минут от лесного пожара осталось только воспоминание.

Мокрый Бальтазар поднялся на ноги и подозрительно посмотрел на присутствующих, пытаясь вспомнить, кто его намочил. Он посмотрел на такого же промокшего Мельхиора, без малейшего смущения выжимающего юбку (нижнего белья под ней не было и в помине), перевел взгляд на совершенно сухого Каспара и недобро прищурился.

— Хм-м-м… — зловеще скрестил пальцы он. — Хм-м-м… У кого-нибудь есть булочка с изюмом?

— Изюм у меня был, — припомнил Каспар, напяливая на голову мокрый колпак. — Но, кажется, он убежал…

— Это был не изюм, а тараканы, — сказал Мельхиор.

— Тараканы?… А на вкус, как изюм…

— Да, они одинаковые на вкус, я проверял, — согласился Мельхиор.

— Чепуха! — заявил Бальтазар. — Тараканы гораздо вкуснее! Они так приятно похрустывают…

Колобков проверил направление по хриспандровой иголке и решительно махнул рукой — если верить карте, до башни чокнутых стариков осталось полчаса пути, не больше. Чертанов тоскливо застонал — ему хотелось просто лечь на землю и умереть.

— Серега, ты слабак, — жалостливо посмотрел на него начальник. — Физически и духовно. В следующий раз, когда пойду в поход, тебя с собой не возьму. Останешься со своими компьютерами.

— О-о-о… — мечтательно улыбнулся Сергей.

— Ну давай, Серега, ты мужик или не мужик?! — подтолкнул его Колобков. — Шагай, уже недолго осталось! Терпи, кандидат, президентом будешь! Светочка у меня вон какая бледненькая, а ничего — не жалуется.

— Жаловаться?! — возмутилась Света, собирающая в спичечный коробок какие-то желтенькие шарики. — Да я бы тут и на месяц осталась! Пап, ты подумай — это же другой мир! Целая новая вселенная! Такое не снилось ни Колумбу, ни Нилу Армстронгу!

— О да, я есть согласен, — присоединился Грюнлау. — Это удивительный приключений, гораздо больше круглосветный плаваний!

— Спать что-то охота, Петр Иваныч… — виновато зевнул Чертанов. — А вроде утро недавно наступило…

— По моим часам я проснулся в семь утра… а сейчас уже почти полночь, — поднял руку к глазам Колобков. — Неудобный тут часовой пояс, хорошо, что нам к нему не привыкать. Вот, глянь, уже холмик впереди приметный, озерцо виднеется — еще чуть-чуть, и пришли. Сейчас бриллиантов нагребем… мешки никто не потерял?

До Сергея только сейчас доперло, что обратно идти будет еще тяжелее — с набитым мешком за плечами. Хорошо зная шефа, он прекрасно понимал, что тот нагрузит отряд так, чтоб только на ногах держались.

— Скоро, скоро стану я богатым, стану я богатым… — напевал Колобков, раздвигая листья. — Стану, стану… еще богаче, чем сейчас!.. Алмазы и сапфиры, рубины и топазы… только бы не стразы!.. Ну что, деды, пришли домой! Вот она, ваша ба-а-а-а-а-а-а?!!!

Без сомнения, место было то самое. Холм, озеро, все как на карте. Но башни не было и в помине. Был только огромный котлован.

Глава 7

Выкопать яму — полдела. Нужно еще кого-нибудь в нее посадить.

Дейл Карнеги

Отряд очень медленно приблизился к яме. Гена с Валерой тут же заняли охранные позиции по краям.

Судя по всему, когда-то здесь действительно находился фундамент некоего здания. Но сейчас он несомненно отсутствовал.

Как и все здание целиком.

Колобков растерянно наклонился, надеясь в глубине души, что обещанные бриллианты где-то там, внизу. Но увидел только ровный земляной слой. Несмотря на внушительную глубину, видно было очень хорошо — днем на Эйкре просто нет ничего темного. Даже в ямах и пещерах все прекрасно освещено.

— Может, местом ошиблись? — с надеждой спросил он. — Проверим-ка приметы…

— А-а-а, я помню это место… — приятно улыбнулся Мельхиор. — Кажется, мы тут живем…

— Только здесь что-то изменилось с последнего раза… — задумался Бальтазар. — По-моему, этой дыры раньше не было…

— Но зато была башня, — кивнул Каспар. — Большая алмазная башня — я хорошо помню…

— Алмазная?! — подался вперед Колобков. — Так у вас не только в подвале алмазы были?!

— В подвале?… — задумался Мельхиор. — Ах да, верно, мы сложили туда остатки строительных материалов…

— Хотя я предлагал их выкинуть! — ворчливо заявил Бальтазар. — Кому нужны эти блестящие камешки?

— Мне! — заявил Колобков. — Деды, где ваша башня?!

— А в самом деле, где наша… хррр-пс-пс-пс…

— Немедленно проснись! — прикрикнул на Каспара Бальтазар. — У нас пропала башня, а ты спишь!

— Спокойно, ветераны колдунского труда, сейчас разберемся, — выставил вперед руки Петр Иванович. — Наверняка существует какое-нибудь разумное объяснение…

— Да, она улетела.

— Нет, ее украли, говорю вам, украли!

— Да она просто стала невидимой — подойдите, потрогайте, она все еще тут!

— А по-моему, она провалилась сквозь землю.

Колобков с каменным лицом выслушал все мнения. Заслуживающим некоторого внимания ему показалось только самое последнее, высказанное Гешкой. Первые три, выданные волшебниками, прозвучали феноменально дико. Но он все-таки решил проверить и их.

— Она не невидима, — тут же отверг одну из версий он, просто протянув руку. — И, похоже, не провалилась… И уж точно не улетела!

— Почему?

— Потому что башни не летают.

— Ты еще скажи, что слоны не летают! — возмутился Мельхиор.

— И слоны тоже не летают.

— Скажи это тому слону, на котором мы испробовали заклинание Птичье Перо.

— Да, верно, хорошее было заклинание… — закивал Каспар. — Кажется, его изобрел великий Шэнь Цюань?

— Неправда, его изобрел я, а Шэнь Цюань его украл! — возмутился Бальтазар.

— Как он мог украсть его у тебя, если жил на тысячу лет раньше твоего рождения?

— Не знаю. Но украл. А почему ты его защищаешь? Ты с ним заодно?!

— Слушайте, а какого она была размера? — спросил Сергей, рассеянно вычисляя что-то в уме.

— Высота вдвое больше ширины, — ответил Бальтазар.

— Ну хоть что-то вы помните…

— Что? Помню? Что я помню?

— Тут около двадцати метров, — крикнула с другой стороны ямы Света, успевшая измерить ее шагами. — Значит, в высоту примерно сорок.

— Тогда и не украли… — вздохнул Колобков. — Кто мог украсть сорокаметровую башню?

— И зачем? — добавил Чертанов.

— Серега, ты двинулся? Сорокаметровая алмазная башня!!! Гхррррр… — приоткрыл рот Колобков.

— Я требую немедленно вернуть нам башню! — повысил голос Каспар.

Еще час назад три сумасшедших старца вообще не помнили, что у них есть такая драгоценность. Но теперь, увидев этот котлован, их высохшие мозги переклинило. У них украли дом! Какая наглость! Неважно, что они даже не помнят, как этот дом выглядел — ни один волшебник никогда и никому не спустит подобной обиды.

— Башню вам вернет только хороший психиатр… — почесал лысину Колобков, глядя на беснующихся стариков.

— Петр Иваныч, а может ее правда украли? — шепнул Чертанов.

— Серега, иди на хрен. Ты с кем говоришь? Я десять лет крановщиком проработал! Вывернуть такую махину вместе с фундаментом и утащить так, чтобы и следов не осталось… Даже не слушаю.

— Но Копперфильд же со Статуей Свободы сумел? — напомнил Сергей.

— Копперфильд был фоку… погоди-ка, погоди-ка… Кажется, доходит… Думаешь, поработал кто-то вроде наших дедов?

— Ну да. Если уж они смогли спереть вашу яхту прямо с Атлантического океана, почему кому-то другому не спереть их башню?

— А ведь ты, может, и прав… — задумался Колобков. — Эй, братва лихая, хватит вола гонять, слазьте-ка на дно, пошуруйте там!

Вадик с Гешкой сначала хотели возмутиться папашей-деспотом, но потом сообразили, что полазить в огромной грязной яме будет весело. Гена с Валерой выломали тоненькую пальму и с помощью этой импровизированной жерди спустили близнецов на дно. Те тут же зарылись в землю, как кроты.

— Петер, а как же мы теперь есть попадать обратно Германия? — забеспокоился Гюнтер. — Фройляйн черт говорить, что без башня старый волшебник мы не вернуться!

— Не знаю, Гюнтер, даже не знаю…

Минут через пять Вадика и Гешку вытащили обратно. Чумазых, как поросят. Вадик разжал кулак и показал папе пять крохотных разноцветных камешков — два прозрачных, сине-зеленый, красный и радужный.

— Вот это необработанные алмазы, — тут же проявила свои геологические познания Света. — Это рубин. Это опал. А это, скорее всего, аквамарин…

— Значит, место то самое… — утратил последнюю хрупкую надежду Колобков. — А башни нет и в помине… Гешка, а ты чего-нибудь нашел?

Тот показал еще два камешка — зеленый и красный. Изумруд и гранат. А потом еще одну штуковину — перемазанные в земле бусы. Жемчужины двух размеров, снизанные поочередно, а в самом центре своего рода кулон — залитое янтарем птичье перо.

— Это тоже ваше? — поднял к глазам украшение Колобков.

Старики равнодушно посмотрели на бусы — те не вызвали у них никаких эмоций. А все уже успели убедиться, что эти трое отличаются удивительной жадностью, когда дело касается их личного имущества…

— Кто что думает? — предложил высказываться Колобков.

Света попросила бусы посмотреть и старательно отчистила их от грязи. Жемчужины ярко заблестели в тепориевом свете, обволакивающем их со всех сторон.

— Пап, можно?…

— Носи на здоровье, — отмахнулся отец.

— Эй, это я нашел! — возмутился Гешка.

— Светулик, отдай брату бусы, — усмехнулся Колобков. — Пускай носит, если ориентацию сменил.

Вадик ехидно заржал, глядя на брата. А Гешка расширил глаза и распахнул рот от такого обидного навета. Больше он возвращения находки не требовал.

— Ну что, никто ничего не придумал?… — тоскливо посмотрел на остальных Колобков. — Гюнтер?… Серега?… Светулик?… Деды, может, хоть вы чего умное скажете?…

— А ты кто такой? — уставился на него Мельхиор.

— Э-э-э… по-моему, это кто-то из наших матросов… — предположил Бальтазар.

— Серега, вызывай подкрепление, — вздохнул Колобков. — Сами мы тут не разберемся…

— Кого вызывать? — не понял Чертанов.

— Девчонку ту рогатую! Ты свистульку не потерял?

— А-а-а! — обрадовался хорошей идее Сергей, дуя в свисток.

Он сделал огромную ошибку, не выбрав предварительно места получше. В момент свиста Сергей стоял лицом к котловану, причем всего в паре шагов от края.

В воздухе вспыхнуло облако красного дыма. И из него выступила… точнее, свалилась на дно ямы Стефания. Девушка-черт одновременно чихнула и завопила дурным голосом — падение с добрых восьми метров явно не пришлось ей по душе. В довершение всего она оказалась одетой в розовую ночную рубашку с премилым узорчиком.

— Вы!.. А!.. Какого?… Чтоб вас!.. — закричала она, проглатывая окончания фраз. — Вытащите меня отсюда!

При виде того, как Гена с Валерой поднимают чертовку на поверхность с помощью пальмовой жерди, Сергей подумал, что раньше представлял адских обитателей немного по-другому. Разобиженная на весь мир краснокожая девушка в грязной ночной рубашке мало напоминала хрестоматийный образ. Грустно поникший хвост и рога, облепленные землей, не слишком-то помогали.

— Пчхи!.. — гневно сообщила Стефания, усаживаясь на травку. — Пчхи!.. Чего вам надо?… ой, а куда это вы алмазную башню подевали?

— Вот мы как раз поэтому вас и вызвали, — слащаво сообщил Колобков. — Нам, кажется, кто-то обещал, что мы сейчас уже будем грузить в мешки брильянты и радоваться возвращению домой? А нашли мы только яму под фундамент! Где остальное, гражданка черт?

— Не знаю… — растерянно взлохматила рыжие волосы чертовка.

— А почему ты в ночнушке? — спросил Сергей.

— Спала потому что, ясно?! Думаешь, если я черт, то никогда не сплю?! Может, мне и отдохнуть нельзя?! Вот тебе бы понравилось, если бы тебя разбудили среди ночи и швырнули в грязь?

— Извини… — покраснел Чертанов. — Ты не ушиблась?

— Нас, чертей, можно сбрасывать с самолетов без парашюта, — все еще сердито, но уже с намеком на снисхождение ответила Стефания. — Главное — не боль, а унижение. К тому же я бывший ангел, я не привыкла! Ангелов никогда не швыряют в грязь, а вот черта — пожалуйста!

Чертовка перевела взгляд на стариков, рассеянно лепящих куличики из грязи, и решила пока что прекратить выяснение того, кто виноват в том, что с ней так бесцеремонно обращаются. Она на дух не выносила своих подопечных, но по долгу службы обязана была о них заботиться. И ничего не могла с этим поделать.

— Серега, может, сказать ей, что у нее ночнушка просвечивает? — шепнул Колобков, глядя на задумавшуюся чертовку.

— Не надо, — одним уголком рта ответил Чертанов.

Оправившись от шока, вызванного резким пробуждением и перебрасыванием в другой мир, Стефания стала чуть больше походить на то, чем являлась — одного из адских демонов. Она легко спрыгнула обратно в котлован, поковыряла грязь заостренным кончиком хвоста, найдя еще один алмазик, пропущенный близнецами, задумчиво чихнула и резким толчком выпрыгнула обратно, подлетев метров на десять. Ноги у нее при этом согнулись так, словно принадлежали кузнечику.

— Ничего, — пожала плечами она. — Но я…

— Стойте! — воскликнул Мельхиор. — Я придумал! Та-та-та, та-та, да-да-дам, там-там, та-та-та, та-та, та-та…

— Хватит петь, что ты придумал?! — скривился Бальтазар.

— Та-та-там, там-там… Песню, конечно! Правда, хорошая песенка?

— А-а-а… да… — поджала губы Стефания. — Господа, вы не уделите мне минуточку внимания?

Колобков, Чертанов, Грюнлау и Света вместе с ней удалились на противоположный конец холма. Телохранители с пистолетами зашуршали по чаще, проверяя, нет ли опасных животных. А премудрые волхвы и Колобковы-младшие остались скучать.

— Это все из-за тебя, дятел! — стукнул брата в плечо Гешка. — Если бы ты не был таким тупым, нас бы тоже взяли!

— Заткнись, козлодой! — врезал в ответ Вадик.

— Какая забавная игра! — стукнул Каспара Мельхиор.

— А?! Что?! Я не сплю, не сплю!

— Тихо, дети, я ваш папа! — сурово прикрикнул на них Колобков. — Папа любит тишину!

Стефания некоторое время смотрела на дерущихся близнецов и ругающихся волхвов, а потом тяжело вздохнула и сказала:

— У нас проблемы. Особенно у вас.

— Давайте уточним, — соединил кончики указательных пальцев Колобков. — Где все-таки мои бриллианты?

— Петр Иваныч, сейчас не до бриллиантов, — напомнил Чертанов.

— Вот из-за такого настроя у тебя и нет «Майбаха», — хмыкнул шеф. — Такого не бывает, чтоб не до бриллиантов. Гражданка черт, так где все-таки…

— Там же, где и все остальное! — обвела рукой широкий круг чертовка. — Неизвестно где. Читайте по губам: Я НЕ ЗНАЮ!

— Ты же черт, — не поверил Сергей. — Разве черти не все знают?

— Не понимаю, откуда берутся все эти мифы о всемогуществе нечистой силы. Да, мы демонические существа, мы не стареем, обладаем повышенными магическими возможностями и некоторыми естественными уникальными способностями…

— Например?

Вместо ответа Стефания еще раз со свистом подпрыгнула метров на десять.

— А еще разок не слабо?! — обрадовался Колобков. Адская модель ночной рубашки оказалась весьма свободного покроя и почти ничего не скрывала — снизу открывался отличный обзор.

— Я вам не акробатка, — отказалась Стефания, торопливо оправляя подол. — В общем, на помощь Ада не рассчитывайте. Мы не контролируем Эйкр — здесь нет христиан. Почти. Так что и чертей тут нет. Почти.

— Позвольте! — возмутился Чертанов. — А как же весь этот треп, что у каждого человека есть ангел-хранитель и бес-искуситель?

— Еще один дурацкий миф, который вы сами же и сочинили. Кем вы себя возомнили, смертные?! Чтобы и Рай, и Ад держали по полевому агенту на каждого человека?! Не много ли чести?! Нет уж, не сваливайте на чертей свои грехи — а то привыкли, как что натворил, так сразу «бес попутал»! Нужны вы нам — путать вас!

— А как же ты сама?

— А-а-а! — покачала пальцем Стефания. — Во-первых, я молодая и неопытная чертовка всего-навсего первого круга. Я даже между мирами сама перемещаться не умею. Да еще и бывший ангел… знаете, как в Аду косятся на бывших ангелов?! Нужно лет сто беспорочной службы, чтобы все забыли, из какой клоаки ты выполз! Во-вторых, подопечных у меня все-таки трое, а не один. В-третьих, у них большие заслуги — когда-то они были величайшими волшебниками вашего мира… когда у них еще были мозги. Нет, они и сейчас могут сотворить любое чудо… только в итоге всегда получается не то, что задумывалось. В-четвертых, меня на эту должность назначили в наказание. В-пятых…

— Может, остальное пропустим? — перебил ее Колобков. — Что нам делать-то?

— Ну, полагаю, я могу добиться возвращения вас в родной мир… — как-то подозрительно отвела глаза Стефания. — Я знакома с великим Гаапом [6], он вполне может вернуть вас…

— Но-о-о?… — недоверчиво прищурился бизнесмен.

— Но все, что от вас потребуется, это поставить подпись в нужном месте! — быстро закончила Стефания. — Контракт можно составить один на всех, это даже быстрее! Всего лишь по капельке крови, ну чистая формальность! Зато уже через час вы будете дома!

— Никогда! — ужаснулся Грюнлау. — Фройляйн черт, мой отец всегда говорить — не заключай сделка с дьявол, маленький Гюнтер, не губи свой душа, она у тебя один, другой не будет!

— Крылья Гавриила… — заскрежетала зубами чертовка. — Как же я не люблю таких несговорчивых… Атеистов среди вас, случайно, нет, а?… С ними так легко работать… Ну хорошо, я еще прибавлю бесплатные микроволновки!

— Nein! BloЯ nicht! Peter, du darfst nicht auf sie hцren! — повысил голос Грюнлау. — Не говори с черт, это искушение ведет к погибель душа!

— Да, но бесплатные микроволновки… — задумался Колобков. — А какой фирмы?

— Какой пожелаете… — прищурилась Стефания.

— Петр Иваныч, да на черта нам сдались эти микроволновки? — пожал плечами Сергей.

— Почему опять «на черта»?! — сжала кулачки чертовка. — Других народов нет?!

— А без продажи души никак? — вздохнул Колобков.

— Нет. Ад бесплатно не работает. К тому же я не могу вредить моим подопечным. А если я оставлю их без судна и команды — это будет вред.

— И что же нам делать?

— Верните им их башню.

— Серега, поройся в карманах, у тебя там башни не завалялось? Гюнтер, а у тебя? И у меня нет… — развел руками Колобков. — Гражданка черт, вы б нам совет какой дали, что ли, а? Где ее искать-то? Вот, мы нашли какую-то побрякушку… Светулик, дай тете посмотреть.

Чертовка пренебрежительно изучила бусы, чуть внимательнее пригляделась к перу, постучала ноготком по янтарю и вернула безделушку Свете.

— Похоже на изделие мбумбу… — не очень уверенно сказала она. — Или умелая подделка. Вы ее в яме нашли? Странно, такие амулеты обычно не теряют…

— Это амулет? — заинтересовалась Света. — А что такое «мбумбу»?

— Не что, а кто. Народ. Они живут к востоку — на Черных островах. До ближайшего… миль сто пятьдесят или около того…

— Гражданка черт, ваше пекло что, все на метрическую систему перейти забывает? В километрах это сколько?

— Не знаю, считайте сами. Плывите к ним и спросите, чье это перо, а я больше ничего не знаю. Так вы твердо решили насчет контрактов? А то я еще могу добавить по окороку… самого лучшего копчения!

— Окорок?…

— И бочку лучшего баварского пива.

— Дьявол мастер искушать христианин! — в ужасе возопил Грюнлау, особенно обожающий именно баварское пиво. — Петер, не поддавайся, душа стоит дороже бочка пива!

— Смотря чья, — пробурчала Стефания. — Многие и этого не стоят. А еще ведь окорок, микроволновки и возвращение домой!.. все равно нет?… Ну, как знаете… Свисти!

— Подождите, — поднес было к губам волшебный свисток Чертанов. — Стефания… кстати, а уменьшительное имя есть?

— Фаня?… — предположил Колобков.

— Только попробуй! — возмутилась чертовка. — Стефания — это и есть уменьшительное! А полностью я для вас всех госпожа Стефания дель Морго! Между прочим, очень знаменитый род. Давай, свисти.

— Еще чуть-чуть. Эти пенсионеры… которые к нам прилепились… что они вообще умеют? От них польза какая-то может быть, или только лесные пожары?

— Они устроили лесной пожар? — заинтересовалась Стефания. — Ну надо же… Но я уверена, что замышлялось что-то совсем другое, верно?

— Костер, погреться.

— Погреться? Тут же воздух перенасыщен тепорием — жара почти как дома!

— Я знаю! — грустно кивнул Колобков, с которого текло, как из-под крана.

— В общем, так… — на миг задумалась чертовка. — Каспар — трансформатор. Он может превратить что угодно во что угодно. Если, конечно, все сделает правильно — обычно получается совсем не то, что он хочет. Бальтазар — эликсировед. Он может сварить любой эликсир с любыми свойствами. Только все время путает ингредиенты, и получается какая-нибудь бурда. Мельхиор — йог. Совершенно неуязвимый и может голыми руками выжимать воду из камней. Если бы только он еще не забывал, что это умеет… Ну и, конечно, у каждого еще много разных примочек из других областей. То, что я перечислила — это просто основные специализации.

— У бородатого все время что-то сыплется из колпака, — пожаловался Чертанов.

— Конечно, сыплется. Его колпак — это хаотический портал в другие миры. Оттуда может вывалиться все, что угодно.

— Тогда… мы можем через него вернуться домой?

— Это односторонний портал — только на выход. К тому же он перемещается случайно. А главное — вы туда не пролезете.

— А у лысого в карманах тоже порталы?

— Нет, у Бальтазара карманы просто многомерные. Все… хотя нет, один обычный, кажется, все-таки есть. Вещи в них теряют вес и объем. А он запасливый, много всякой дряни скопил… Думаю, содержимым его карманов можно заполнить десяток амбаров.

— А у негра что?

— У Мельхиора вещей при себе почти нет — все равно бы растерял. Только Орто Матезис Сцентия за правым ухом и живая и-виза за левым.

— «Виза»? — обрадовался Колобков. — У меня тоже есть! Платиновая!

Он вытащил бумажник и гордо продемонстрировал Стефании карточку «VISA». Та насмешливо изогнула уголок рта и разъяснила, что и-виза — это зулусская палица из твердого дерева с круглым утяжеленным набалдашником. Оружие как для рукопашной, так и метательное.

— О-о-оррр… — неожиданно прохрипел Чертанов, падая на траву и держась за живот. — Опять… опять… ай-ееее…

Стефания без особого интереса понаблюдала за его страданиями и предложила немедленно его вылечить. В обмен на душу, конечно. Но Сергей даже в такую минуту не поддался — горячая речь Грюнлау его весьма впечатлила. Минуты через две резь в животе прошла, и он с трудом поднялся на ноги.

— Чертова бурда… — прошептал он, держась за живот.

— Почему чертова?! Почему опять ЧЕРТОВА?! Это что — я тебя этой дрянью напоила?! Или другой черт?! Почему не говорят «человечья бурда»?! И вообще — будь доволен, что еще жив. Бальтазар во все языковые эликсиры добавляет вытяжку из корня белладонны.

— Зачем?!

— Просто так, для вкуса. Ты оклемался? Вопросов больше нет?! — нетерпеливо щелкнула хвостом чертовка. — Свисти!

— Ладно, ладно… — поднес к губам свистульку Чертанов.

— Пап, выходит, мы остаемся тут? — спросила Света, когда Стефания растворилась в воздухе.

— Эх, Светулик, а что ж делать-то? — почесал лысину отец. — Пока что остаемся. Смотри, Серега какой кислый — он же у нас дохлый, неприспособленный ни к чему… Одно слово — ин-тел-ли-гент!

— Петр Иваныч, чего вы все время обзываетесь? — насупился сисадмин. — Затащили меня в этот [цензура] круиз…

— Серега, еще раз при Светике матюгнешься, уволю к чертовой матери!.. — прошипел Колобков. — У меня на борту материться можно только мне! И то только в минуты сильных душевных переживаний, понял?

— Да увольняйте… — равнодушно пожал плечами Сергей. — Хороший сисадмин без работы никогда не останется. И хороший переводчик тоже. Пойду и правда куда-нибудь в посольство попрошусь…

— Серега, не горячись, — пошел на попятный шеф. — Никогда не надо принимать поспешных решений. Я вот однажды принял — согласился, чтоб Матильда у нас жила. До сих пор мучаюсь. Ты не кипятись так — мне хороший сиса… слово-то какое похабное… программер тоже нужен. И хороший переводчик нужен. Я тебе сейчас анекдот расскажу в тему. Идет Иван-царевич по лесу — видит мышку. Схватил ее, хотел раздавить, а она ему говорит: не дави меня, Иван, я тебе еще пригожусь. Взял он ее с собой, пошел дальше. Видит лягушку — захотел ее раздавить. Но не поймал — ускакала лягушка. Тут-то мышка и пригодилась! Понял, где тут мораль? Мы вот сейчас поплывем к… к…

— Племени мбумбу, — подсказала Света.

— Во-во. Вот там-то нам переводчик и пригодится!

— Это опять где-то по лесам шляться, да еще к каким-то дикарям?! — ужаснулся Чертанов. — Петр Иваныч, а можно я на «Чайке» останусь?…

— Серега, не отлынивай, — строго погрозил ему пальцем шеф. — Я тебе деньги за работу плачу, а не за отлынивание. Не расстраивайся, я тебе за вредность оклад увеличу, я не жадный. И премиальные.

— Ну-у-у…

— И еще учти, что если ты уволишься без разрешения, ты меня крепко подставишь, — добренько улыбнулся шеф. — А за это Гена с Валерой тебе все кости переломают. Им я тоже деньги не за просто так плачу.

Глава 8

Вот опять эксперимент не получается,

Агрегат скрипит, трясется и качается,

Мы вручную измеряем напряжение…

Почему лежит профессор без движения?

Песня студентов-физиков

Обратный путь к яхте прошел тоскливо. Сергей совсем расклеился — побочные эффекты от волшебного эликсира никак не желали проходить. Полпути он просто ехал на плечах у Валеры, причем тому несколько раз пришлось останавливаться — измученного сисадмина все время тошнило. Гена охранял за двоих, хотя уже не так рьяно — путь проверенный, опасности нет.

Света тоже устала, но крепилась. Близнецы шагали мрачно и тихо спорили по поводу того, кто первый будет играть в компьютер. Дряхлые волшебники поминутно жаловались на ревматизм, боли в спине, плохое обслуживание, скверную погоду и недостаток внимания. Они совершенно не понимали, что происходит вокруг и куда их опять ведут. Грюнлау был настроен пессимистично — ему все время вспоминалась Стефания дель Морго и ее посулы. Он вырос в религиозной семье и контакт с представителем адских сил вызывал у него сильную неприязнь.

Радовался жизни один только Колобков. Да и чего бы ему не радоваться? Он здоров, богат, у него собственная яхта высшей комфортабельности и искренняя убежденность в том, что неприятности происходят только с теми, кто их заслуживает. А он, П. И. Колобков, их не заслуживает. Значит, ничего плохого с ним случиться не может — только хорошее.

Но когда он ступил на борт «Чайки» и рассказал о произошедшем тем, кто не был на острове, всеобщее уныние передалось и ему. Жена и теща начали дружно пилить Колобкова за то, что он… серьезной причины они придумать не сумели. Просто за то, что сидит сложа руки и ничего не делает.

Хотя Колобков вовсе не сидел сложа руки. Он делал то, что умел лучше всего на свете — управлял. Раньше он управлял подъемным краном КБ-405, потом строительной фирмой «Питерстрой», теперь вот яхтой «Чайка» с командой, семьей, подчиненными и старыми ненормальными волшебниками. Какая, в сущности, разница, чем управлять?

Карта архипелага Кромаку отправилась в распоряжение Сергея. Чертанов отсканировал ее, увеличил, наложил сетку и вновь отпечатал. Они со Светой и Фабьевым рассчитали масштаб, хотя это заняло немало времени. Штурман обошел на яхте вокруг острова Волхвов, не отрываясь от пеленгатора, и вычислил периметр этого клочка суши с точностью до нескольких метров. Поскольку великая книга Орто Матезис Сцентия выдавала только абсолютно точные сведения, очертания острова на карте полностью совпадали с реальными. Дальше дело техники.

К исходу суток в распоряжении «Чайки» имелась более или менее точная карта и компас. Света догадалась положить хриспандровую иголку в чашку с водой — в плавучем состоянии она работала лучше, чем в висячем. Эйкрийская навигация мало походила на земную, но приспособиться оказалось не так уж трудно. Да, отсутствие солнца и звезд ужасно затрудняло плавание, но зато отсутствие горизонта его облегчало. Да и картография получила огромное преимущество. Как известно, земные карты всегда страдают погрешностями — поверхность сферы невозможно нарисовать на плоском листе без определенных искажений. На Эйкре подобной проблемы не было. А вот слова «глобус» не знал ни один из многочисленных обитателей этой необычной вселенной…

— А?! Что?! — воскликнул Чертанов, просыпаясь. — Какой странный сон… как будто я попал в другой мир…

Он поднял голову с клавиатуры, протер глаза и посмотрел на мерцающий в темноте экран с картой архипелага Кромаку.

— Нет, это не сон… — мрачно произнес он. — Жаль.

Чертанов работал так долго, что в конце концов уснул за компьютером. Голова жутко болела — отчасти от проклятого языкового эликсира, отчасти от долгого смотрения на монитор, отчасти от того, что спать пришлось при свете. Сорокавосьмичасовые эйкрийские сутки всем долбили по мозгам.

Колобков великодушно позволил перетащить свой компьютер в каюту Сергея. Конечно, ему пришлось отказаться от любимого преферанса, но он пошел на эту жертву. К тому же последние несколько часов они с Гюнтером и тремя волшебниками играли в какую-то новую игру для пятерых участников. Директор «Питерстроя» моментально ее освоил и уже выиграл у стариков пятнадцать процентов их потерянной башни. Сначала он подзуживал Каспара поставить на кон свой чудесный колпак, но выяснил, что в чужих руках этот артефакт работать не будет, и отстал.

— Дядя Сережа? — влезла в дверь светловолосая головка с прической «конский хвост».

— Да, Свет? — сонно ответил Чертанов.

— Я там работу научную пишу, про нашего птеродактиля, а там какая-то ерунда…

— Где «там»?

— В компьютере… Он почему-то большие буквы пишет…

— Свет, у вас в школе информатику вообще преподавали? — устало спросил Чертанов.

— Да, но там «Окошек» не было, только DOS. Мы на «Бейсике» учились работать…

— Давно пора проводить реформу образования, — угрюмо констатировал сисадмин. — Если отличница с красным дипломом не знает таких пустяков… Свет, просто нажми «Caps Lock».

— Спасибо, дядя Сережа, — исчезла Света. — Простите, что разбудила.

— Админы не спят, они перезагружаются… — вздохнул Сергей, с трудом отлепляя задницу от сиденья.

Выходя из каюты, он едва не споткнулся о Мельхиора, недвижимо лежащего на полу. Глаза открыты, но жизни в них не просматривается, зрачки неподвижны, кожа холодная, сердце не бьется.

— О нет, еще и этот умер!.. — схватился за лоб Чертанов, пощупав старику пульс.

— Кто умер? — приподнял голову старый негр.

Пульс в ту же секунду благополучно возвратился.

— Нельзя так пугать человека! — возмущенно заорал на него Сергей, убирая ладонь со лба и переводя ее на сердце. — Так и инфаркт получить можно!

— Так кто умер? — не отставал Мельхиор.

— Я. Почти. Только что. У меня же был шок!

— Тебя так огорчила моя смерть… м-м-м… Рыжий?

— Нет, оживление. И я не рыжий, я шатен.

— Возраст дает о себе знать, — рассеянно заложил ноги за голову Мельхиор. — Поясницу ломит, сердце все время останавливается, кожа отслаивается… где мой словарь?

Сергей медленно попятился, глядя, как дряхлый йог идет на указательном и среднем пальцах левой руки, держа ноги на весу. А с правой рукой вообще происходило что-то странное — она извивалась, как змея, ее очертания становились все более размытыми.

— Что у вас с рукой?…

— С рукой?… — удивленно посмотрел на это сморщенное нечто Мельхиор. — Ничего. Убедись сам…

— Убери ее! — тоненько взвизгнул Чертанов, отшатываясь от него.

Он развернулся и бросился наутек. Вверх по лестнице, в кают-компанию, оттуда в ходовую рубку. Фабьев, уверенно стоящий за штурвалом, подействовал на него успокаивающе.

— Не спите, Василь Василич?… — прислонился к двери он. — А я сейчас такое видел…

— Я тоже много чего видел, — устало кивнул штурман. — Жалко, ты проспал — тут летучие рыбы были, целые хороводы. Яркие такие, разноцветные…

— Может, подменить?… — предложил Чертанов.

— Пока не надо. Пойди лучше со стариками разберись — они там опять что-то куролесят…

— Нет!

— Да не бойся ты их, — поморщился Фабьев.

Но Сергей все равно боялся.

— Ладно, иди сюда. Видишь чашку? Мы тут с хозяйской дочкой ее расчертили — норд, зюйд, вест, ост и так далее…

— А что — так далее? Все уже перечислили…

— На компасе тридцать два румба, мазут! — щелкнул его по носу штурман. — Тридцать две стороны света! Держи на ост-норд-ост. Следи за иголкой, чтоб не отклонялась. Вообще-то, эта штучка даже лучше нормального компаса — простенькая такая, не ломается, показывает все точно. А вот с магнитным компасом было сложно — склонение [7] рассчитай, девиацию [8]… С гироскопическим, само собой, полегче. А с этой иголкой вообще элементарно.

— Понял, — протянул руки к штурвалу Чертанов.

— Спусти паруса, мазут! Это не все. Смотри на карту — ты ее сам делал. Видишь отметку? Мы сейчас здесь. Следи за компасом — движемся в эту сторону. Гляди на лаг — скорость четырнадцать узлов. Засекай по хронометру время. Вот линейка, вот карандаш, черти курс. Вычислить-то сможешь? Направление у тебя есть, скорость есть, время есть, тут и первоклашка справится. Давай, попробуй, а я погляжу.

— А электронная карта не работает? — посмотрел на выключенный прибор Сергей.

— Работает, да толку-то от нее… Неправильно она работает. Сам же видишь, что творится — формулы физические другие, планета другая, карты тоже другие, а она все по старым вычислять пытается. Вот если б ее перепрограммировать… — с надеждой посмотрел на Чертанова штурман.

Сергей вздохнул, раздраженно думая, что все почему-то считают, будто сисадмин может починить все, что угодно. От автомобиля до тостера. Шеф уже несколько раз требовал наладить его телевизор (там просто надо было заменить батарейки в пульте).

— Ты это, кстати, учти, что формулы другие. Вот, дочка хозяйская мне уже написала три, которые немножко не так работают. Они нам, правда, не понадобятся, но все равно учти. Если еще какие отличия заметишь, запиши, а потом ей скажи — она девчонка головастая, высчитает, что там куда относится.

Чертанов промолчал, но про себя решил, что сначала попробует сам, а уж потом пойдет просить помощи у Светы. Чтоб сисадмин с шестилетним стажем, да не справился с какими-то дурацкими формулами?

Хотя в глубине души отлично понимал, что не справится — из физики Сергей не помнил ничего, кроме самых основ. В конце концов, кому нужны знания, непригодные в повседневной жизни? Другое дело, если эта самая повседневная жизнь делает разворот на сто восемьдесят градусов…

— Короче, мазут, ты все понял. Бери карандаш и заступай на вахту. И про точилку не забывай — карандаш должен быть такой, чтоб им заколоться можно было. А если вдруг что — сразу буди меня, без команды ничего не предпринимай. У матросов есть вопросы?

— Один. Куда мы плывем?

— А… ну, мы тут с Иванычем посоветовались и решили, что пойдем вот на этот островок, — тонкий палец пожилого штурмана уперся в остров Бунтабу. — Он ближе всех. А еще мы…

Яхту ощутимо колыхнуло. Под ногами разнесся звенящий стук, как будто шел частый дождь.

— Это что? — насторожился Сергей.

— Это в трюме, — ничуть не взволновался Фабьев, подходя к переговорной трубе. — Эй, в машинном, что у вас там? Петрович, ты как? А ты, мазут, не отвлекайся — что ниже ватерлинии, дело не мое. Там Петровича дело. Значит, накладываешь транспортир на карту, измеряешь угол…

В трюме тем временем творилось нечто очень скверное. Связанный птеродактиль бился и кричал в углу, но на него никто не обращал внимания. Все были поглощены Каспаром и его колпаком.

Старый волшебник растерянно держал в руках этот злосчастный головной убор, а из него сыпались и сыпались гвозди, шурупы, болты, шайбы, гайки, винты и прочая мелкая железная утварь. Колобков с женой и Угрюмченко в три голоса кричали на колдуна, требуя немедленно прекратить безобразие, и отодвигались все дальше к выходу — железная куча росла с каждой секундой.

— Как странно, я мог бы поклясться, что раньше там этого не было… — бормотал Каспар, уже по пояс заваленный железным хламом. — Откуда это могло взяться?…

— Остановите его кто-нибудь! Остановите! — вопила Зинаида Михайловна. — Петя, сделай что-нибудь! Останови его!

— Колдун, стой, раз, два! — скомандовал Колобков.

— Не помогает, Иваныч… — почесал в затылке Угрюмченко. — Может, отнять у него эту кепку?

Колобков кивнул телохранителям, и Гена с Валерой одновременно бросились на Каспара. Но бородатый волшебник удивительно ловко выбрался из горы железной дряни, вскарабкался на самую макушку и направил поток гвоздей в сторону нападающих. Если бы качки попались чуть менее тренированные и не успели отскочить, их бы попросту убило этим страшным ливнем.

— Иваныч, как у него так получается? Там же отдача должна быть страшенная, как от пулемета! Гляди, у нас скоро в днище дырища будет!

— Не знаю! Когда я играл с этой штукой в пожарника, Гена с Валерой меня вдвоем держали, чтоб не улетел. А этот, кажись, секрет какой-то знает… Где Серега со своей свистулькой?!

— Каспар Каспарович! — крикнула Зинаида. — Прекратите, пожалуйста! Вы же нас сейчас потопите!

— Это точно, — торопливо закивал механик, прижимаясь к стене. — У нас уже место в трюме кончается!

Гена с Валерой все пытались подобраться к старику. В конце концов Валера все-таки сумел подкатиться ему под ноги, ударить по коленям и выбить из рук волшебный колпак. Его тут же подхватил Гена и торопливо направил вниз — артефакт действительно бился, как пулемет, работающий в полную силу.

— Что… с этим… делать… шеф?! — крикнул Гена. — Он не… затыкается!..

— За борт его, за борт! — скомандовал Колобков. — Срочно за борт!

Сразу же после этих слов колпак, будто напуганный угрозой, прекратил фонтанировать гайками и печально обвис. Гена тут же затянул его тугим узлом.

— Юноша, у тебя в руках моя вещь, — проскрипел Каспар. — Я требую немедленно ее вер… хррр-пс-пс-пс…

— Отдай ему шапку, — кивнул Колобков. — А то еще распсихуется…

Гена повертел в руках колпак, осторожно развязал узел, потряс, убеждаясь, что оттуда больше ничего не сыплется, и напялил на седую голову Каспара.

— Ух ты, папа! — скатились в трюм близнецы. — Сколько гвоздей!

— Да уж… — согласился папа, обводя взглядом заваленное помещение. — А вы почему не спите?! Одиннадцать часов!

— Так светло еще!

— А на Северный полюс попадете, вообще по полгода спать не будете?! Марш!

Близнецы даже не шелохнулись.

— Смотрите, гаденыши, доведете меня… — добродушно осклабился Колобков.

— Ну прости, папа…

— …что мы вообще родились.

— Не стоит просить прощения! — заключил детей в объятья любящий отец. — В этом виноват один только я!.. Эх, если б не поленился тогда зайти в аптеку… подумать только, такая мелочь, и вся жизнь испорчена…

«Чайка» заметно осела. Гора металлического мусора, перекачанного магическим колпаком из какого-то измерения, возвышалась почти до потолка. Весило это добро тонн двадцать, если не больше. Птеродактиль тоскливо хрипел, пытаясь отползти от гаек, засыпавших уголок крыла, но с переломанными лапами у него ничего не получалось.

— Мы с такой нагрузкой не булькнемся? — опасливо спросил Колобков.

— Нет, Иваныч, можно и еще немножко добавить. Суденышко хорошее, доброе. Только куда все это девать?…

— Выкинуть, конечно, — пожала плечами мадам Колобкова. — Вадик, Гешка, ну-ка, взялись…

— Ма-а-а-ам!!! — в ужасе завопили близнецы, оценив фронт работ.

— Не мамкать! Вот Гена с Валерой вам помогут.

Телохранители замялись, пряча глаза. Им, тертым мордоворотам, явно не хотелось пахать вместо грузчиков. В принципе, они не возражали против физической работы, но… но именно что только в принципе.

— Давайте лучше бабушку запряжем, — предложил Гешка. — Она сама всегда хвалилась…

— …что у себя в столовой одна всю работу тянула, — закончил Вадик.

— Евгений! — прикрикнула на него мать.

— А мне нравится! — оценил идею отец. — Матильду давно пора нагрузить, а то она слабо нагружена. Отъедается тут, понимаешь, за чужой счет…

— Петя, оставь маму в покое!

— Кому мама, а кому и теща…

— Ольга Васильевна, знаешь, тоже не подарок была! — отпарировала Зинаида Михайловна.

— А вот мою маму оставь в покое! — возмутился муж. — О покойных плохо не говорят!

Скончавшаяся три года назад Ольга Васильевна Колобкова, мать Петра Ивановича, в честь которой назвали младшую дочь, действительно не была приятной свекровью. Маленькая сухонькая старушка, с виду тихая и робкая, но на самом деле — удивительно вредное существо. Сноху она третировала без передышки, но только в отсутствие «Петрушеньки». При сыне же относилась к его жене с подчеркнутой ласковостью. В этом ей охотно помогала любимая доченька Клава, озлобленная на весь мир старая дева. К счастью, с сестрой у Колобкова отношения никогда не складывались, а когда он пошел в гору, начав зашибать миллионы, они окончательно разругались. Клавдию Ивановну в доме Колобковых не видели уже лет десять.

— Иваныч, а может, и не стоит выбрасывать-то? — хозяйственным взором окинул халявные гвозди и болты Угрюмченко. — Имущества-то сколько…

— А куда ж его тогда? — удивился Колобков. — С собой возить?

— Ну мало ли чего бывает… Знаешь, Иваныч, наша лодка лет тридцать назад около Новой Гвинеи ходила, мы там за гвозди кокосы покупали. А Яков Игорич, капитан наш, бабу купил за коловорот.

— В рабство, что ли? — не понял Колобков.

— Да не, на одну ночь. Хотя та негра больше и не стоила…

Директор «Питерстроя» задумался. Если бы он разбрасывался имуществом, самим попавшим в руки, то никогда бы не сумел купить «Чайку». В России эта куча гвоздей стоила бы не так уж много, но все равно вполне прилично. А здесь, среди тропических островов, населенных первобытными племенами, подобные вещицы действительно представляли весьма значительную ценность.

— Уговорил, черт речистый! — хлопнул Угрюмченко по плечу Колобков.

— Ай-ё-ё-ё! — скривился механик. — Иваныч, мля, у меня ж рука сломана, ты что, мля, делаешь?!

— Так она же у тебя пониже сломана, — испугался Колобков.

— Дак все равно больно! Бутылка с тебя за это, Иваныч.

— Хи-и-итрый… — осклабился Петр Иванович. — Зинулик, выдели Петровичу за мой счет четверть коньячку.

— Вот кого точно надо за борт, — указал на птеродактиля Угрюмченко. Тот, догадавшись, что речь о нем, яростно защелкал клювом. — Я из-за этой птицы в гипсе хожу. Вот как я буду тут все раскладывать, если у меня рука сломана?

— Рука сломана? — неожиданно проснулся Каспар. Он взглянул с вершины металлической горы на механика, оглушительно чихнул, надышавшись ржавчины, и сонно переспросил: — Рука сломана? Птица сломала руку?

— Ага, — осторожно кивнул Угрюмченко.

— Ну, этому горю нетрудно помочь. Шшука’покр аутлесс иттен-хорр зоно… или соно?…

С коротеньких толстых пальцев Каспара сорвались тысячи крошечных искорок. Они в мгновение ока окутали Петровича, и гипс упал на пол. И одежда тоже.

А вместо механика из-под нее выбрался здоровенный взъерошенный беркут.

Глава 9

Сотворить жизнь? Ничего сложного.

Хэвиланд Таф

— Петрович, это ты? — осторожно спросил Колобков.

— Не уверен… — медленно ответил беркут.

Голос прозвучал глухо и в другой тональности — за отсутствием зубов и совершенно иным строением языка и неба Угрюмченко не мог говорить так же, как раньше. Но все буквы выговаривал совершенно отчетливо.

Птица, в которую он превратился, оказалась весьма крупным представителем орлов. Настоящий «царь птиц». Почти метр в длину, а размах крыльев добрых два с половиной. Длиннющие искривленные когти на лапах, мощный клюв, суровые желтые глаза. Перья по большей части коричневые, но на затылке и шее — белые. Видимо, так отразилась седина Угрюмченко.

— Ну как, рука больше не сломана? — добродушно улыбнулся Каспар.

— Нет… но теперь это вообще не рука! — угрожающе взмахнул крылом Угрюмченко.

Огромный беркут раздраженно прошелся взад-вперед, сопровождаемый загипнотизированными взглядами семьи Колобковых и Гены с Валерой. Когтистые пальцы шевелились очень неуклюже — человек, попавший в это тело, чувствовал себя крайне неловко. Он все время поворачивал голову влево-вправо, не в силах приспособиться к птичьему боковому зрению, когда отлично видно все, расположенное по бокам головы, и крайне скверно — то, что прямо спереди.

— Иваныч, я так не согласен! — наконец заявил он. — Ты, Кио недоделанный, превращай меня обратно, слышишь?!

— Обратно? — удивился Каспар. — Ты что, не птица? Тебя кто-то заколдовал?

Старый склеротик уже успел позабыть, что сам только что превратил Угрюмченко в беркута.

— Петя, сделай что-нибудь! — шепнула Зинаида Михайловна, с ужасом глядя на седого орла, десять минут назад бывшего их механиком.

— Зинулик, а что ж я тут сделаю-то? Пацаны, ком цу мир! Ну-ка, найдите мне Светку… Серегу… ну и еще кого-нибудь потолковее. И посмотрите, как там Гюнтер — очнулся, или все так же.

Грюнлау не очнулся. Он по-прежнему лежал в своей каюте, лихорадочно метался на койке и непрестанно бредил на немецком языке.

— Zeichne auf… Mein Kopf… Heiss… Warum ist mir heiss… Das Grauen… Das Grauen mit den Schwingen… Das geflьgelte Grauen… Schalten Sie das Licht aus… Lassen Sie mich…

Это продолжалось уже больше десяти часов. С того момента, как немецкий бизнесмен вернулся с острова Волхвов, ему становилось все хуже и хуже, а потом он совсем слег, колотимый неизвестной болезнью. Рядом сидела Света, оставившая свою научную работу, и Бальтазар, злобно ворчащий в сторону иллюминатора.

— Я знаю, вы там, вы там!.. — хрипел он, глядя на мерно качающиеся волны. — Вы следите за мной! Я вас найду, найду!..

— Похоже на тропическую лихорадку… — вздохнула Света, забирая у Грюнлау градусник и листая медицинскую энциклопедию. — Симптомы скверные… Какой-то иномирческий микроб… Так, посмотрим… жар, головная боль… дядя Гюнтер, а мышцы у вас болят?

— Heiss…

— Точно, тропическая лихорадка. Дядя Бальтазар, как вы так долго прожили на том острове? Там же сплошная зараза!

— Зараза? Пфе! — фыркнул волшебник. — Ко мне никакая болезнь не пристает!.. Стучи же, стучи, хватит лентяйничать! — заколотил себя в грудь он. — Это дурацкое сердце все время останавливается. Не волнуйся, девочка, сейчас я приготовлю волшебный эликсир, излечивающий от любых болезней, и мы поставим твоего друга на ноги… Чем, говоришь, он болен?

— Тропической лихорадкой.

— Это неизлечимо, он умрет, — уверенно заявил Бальтазар. — Лучше убить его прямо сейчас, а то начнет вонять. У вас есть нож с черной ручкой?

— У нас есть аптечка, — сердито ответила Света. — А в ней анальгетики и анабиотики. Поболеет и выздоровеет.

— Это лженаучно! — строго посмотрел на нее Бальтазар. — Ему нужно сделать массаж ступней, освежающую клизму, отрегулировать потоки Ци и сжечь кусочек полыни на головке иглы, воткнутой в кожу. А потом обернуть в мокрую простыню и подготовить к похоронам. Вот ты скажи… а где те двое, которые все время торчат рядом со мной? Мне без них скучно.

— Светка, тебя папа зовет! — ворвался в каюту Гешка.

— Не могу, дяде Гюнтеру хуже стало…

— Светка, иди посмотри, там такое! — перелез через Гешку Вадик.

— Петровича в орла превратили! — торопливо закончил за брата Гешка.

— Че… — не сумела закончить коротенькое слово Света.

Она несколько раз моргнула, а потом встала и пошла смотреть — все-таки не каждый день твоих знакомых превращают в птиц. Неделю назад она бы даже не сдвинулась с места, решив, что это просто очередная глупость, придуманная ее хулиганистыми братцами, но в последнее время на «Чайке» творилось черти что…

Небо стремительно темнело — завершался очередной кругооборот светимости тепория. А на полубаке все столпились вокруг Петровича, неуверенно переступающего с лапы на лапу. Время от времени седой беркут пытался взмахнуть крыльями, но каждый раз вовремя останавливался — если бы даже ему и удалось взлететь, делать это ночью посреди океана было бы крайне неблагоразумно. Особенно существу, доселе ни разу не поднимавшемуся в воздух.

— Сейчас я превращу его в человека, — пообещал Каспар, разминая кисти. — Сейчас… сейчас…

— Не тяни! — сварливо прикрикнул на него Бальтазар.

— Быть птицей совсем неплохо, — с интересом заметил Мельхиор. — Я однажды был птицей.

— Ты был мышью-полевкой, — фыркнул Бальтазар. — И тебя чуть не съела неясыть.

— Не помню такого…

— Я всегда говорил, что ты просто старый идиот. Вы оба старые идиоты!

— Закрой рот, молокосос! — повысил голос Каспар. — Сейчас как стукну палкой!

— Ты потерял ее еще в прошлом центуме.

— Наговор! Не потерял, а сломал! О голову ужасного чудовища!

— Да, до сих пор еще побаливает… — потер затылок Мельхиор.

Беркут подошел к Колобкову и тихо спросил:

— Иваныч, может не надо? Что-то мне боязно… Вдруг еще хуже станет?

— И то правда… — с сомнением посмотрел на волшебников Колобков. — Дурные деды… Василь Василич, ты как думаешь?

Фабьев, не отрываясь, пялился на Угрюмченко, все еще не в силах поверить, что этот орел — его товарищ по команде. Правда, белые перья на макушке очень напоминали седину пожилого механика, да и голос остался тем же, хоть в нем и появился непривычный клекот.

— Петр Иваныч, а может, сначала пробный эксперимент проведем? — предложил Чертанов. — Пусть этот бородатый на чем-нибудь другом попробует, и если все нормаль…

— Понял, — не дал ему закончить Колобков. — Вадик, шнель, принеси-ка сюда чего-нибудь размером с Петровича.

— А… э… а с того, какой он был, или какой сейчас? — задумался подросток.

— Какой сейчас. Петрович, сложи-ка крылья. Во… ну, почти что метр в высоту. У тебя перелом-то правда сросся?

— Оба целые, — с явным удовольствием взмахнул великолепными крыльями Угрюмченко-беркут. — Как молодой! Иваныч, а может, погодить немножко? Страсть полетать попробовать хочу… Всю жизнь под водой плавал, охота хоть разок в небушко порхнуть…

После того, как первый шок прошел, Угрюмченко перестал требовать, чтоб его срочно вернули к человеческому облику. Не потому, что понравилось быть птицей, а просто по причине осторожности — а вдруг и правда так расколдуют, что еще хуже станет? К тому же Петрович-беркут чувствовал себя лучше, чем Петрович-человек: пропали неприятные хрипы в груди, перестала шалить печень, давно изъеденная циррозом, и, хотя этого он пока еще не знал, бесследно испарился нарождающийся рак пищевода.

— Подушка пойдет? — приволок огромную подушку Вадик.

— Пойдет! Тоже с перьями! Гы-гы, Вадик, а ты где это такую подушищу нашел? У нас такие только…

— Ага, у бабушки, — расплылся в улыбке близнец. — Я у нее из-под головы вытащил.

— А я — вторую! — пропыхтел Гешка, тащащий вторую подушку, точно такую же.

Матильда Афанасьевна всегда спала на двух огромных подушках, положенных друг на друга. А третью, маленькую, клала под ноги.

— Бабку без подушек оставили?… — сурово нахмурился Колобков. — Надо вас за это наказать!.. потом. А пока вот вам немножко мелочи на мороженое.

Близнецы приняли от отца две сторублевки и одинаково ухмыльнулись. Они уже давно выучили, что папа никогда не сердится, если подстроить бабушке Матильде какую-нибудь гадость. Наоборот, может слегка субсидировать наличными.

— Дед! — хлопнул Каспара по плечу Чертанов.

— А?! Что?! Я не сплю, не сплю! Чего надо?!

— Вот тебе экспериментальный полигон. Преврати подушку в человека.

— Да не в какого попало, а в Петровича! — дополнил Колобков.

— Э, э, Иваныч, не надо! — заволновался настоящий механик. — Зачем нам тут два Петровича?

— А мы одного за борт скинем.

— Не надо, Иваныч! А вдруг перепутаете и настоящего скинете?!

— Вы сами знаете, чего хотите? — сухо осведомился Бальтазар.

А с рук Каспара уже срывались миллионы крошечных искорок, несущихся к подушке. Они окутали ее плотным кольцом, постельная принадлежность начала вздуваться, расти… и вдруг резко лопнула. Только перья во все стороны полетели, да сиротливо опала на палубу рваная наволочка.

— Это мог быть я, — тихо констатировал Угрюмченко, невольно пряча клюв под крылом в чисто птичьем жесте. Орлиное тело начинало потихоньку сливаться с человеческими разумом и душой, привнося новые инстинкты и умения.

— Ничего страшного, у нас еще одна есть! — поспешил пододвинуть вторую подушку Колобков. — Давай, дед, попробуй еще раз! Только аккуратнее!

Каспар вновь послушно использовал заклинание. На сей раз подушка не лопнула. Наоборот, она со свистом сморщилась, почернела и в конце концов трансформировалась во что-то, больше всего похожее на сильно помятый уголек.

— Это тоже мог быть я, — встопорщил перья Петрович.

— Кого еще превратить в человека? — радушно предложил Каспар. — По-моему, у меня неплохо получается…

Все невольно сделали шаг назад.

— Не бойтесь, — широко улыбнулся Мельхиор.

Его слова мало кого ободрили.

— Предлагаю пока погодить, — выразил общее мнение Колобков. — Петрович, ты как считаешь?

— Да как… Орлом, конечно, хуже, чем человеком, но зато лучше, чем… чем тем, что может выйти.

— Петрович, а как ты теперь дизель-то чинить думаешь? — возмутился Фабьев.

— Так он пока вроде работает…

— А если, тьфу-тьфу, к черту, вдруг сломается?

— А Серый у нас на что?

Чертанов втянул голову в плечи. Он разбирался исключительно в компьютерной технике. Ну и еще в смежной — всякое видео-аудио, фотоаппараты, ксероксы и прочее добро, которое можно подключить к компьютеру. Но он отлично понимал, что если попытается это объяснить, то вызовет лишь возмущение Колобкова и требование отчитаться за раздутую зарплату, выплачиваемую непонятно за что.

— А теперь научите меня летать, — потребовал Угрюмченко, нетерпеливо подпрыгивая на кривых лапах. — Вот научусь, буду заместо впередсмотрящего. Покумекай, кэп, сколько сразу пользы!

Фабьеву мысль понравилась. Действительно, иметь на судне летающее существо, способное подняться высоко-высоко и посмотреть, что там вдали, было бы очень полезно. Тем более, если у него орлиное зрение.

Тепорий в воздухе окончательно перестал светиться — наступила эйкрийская ночь. Вода, днем удивительно прозрачная и освещенная, обернулась чернильно-черной жидкостью. «Чайка» превратилась в плавучий маяк — зажглись ходовые огни, включились все лампы и, конечно, мощный прожектор.

Колобков все-таки загнал сыновей спать, но зато вместо них проснулась Оля. Ее превращение Петровича несказанно обрадовало — подумать только, живой орел! Хотя вредный папка не разрешил дергать его за хвост и гладить клюв.

Обучение Угрюмченко полету шло довольно вяло — у него ничего не получалось. Он старательно взмахивал крыльями, но делал это чисто механически, как машут актеры, одевшиеся птицами. И, конечно, результат выглядел довольно жидко. Гена с Валерой несколько раз подбрасывали огромного беркута в небо, но из этого тоже ничего не вышло.

— Когда мама-орлица учит орлят, она выкидывает их из гнезда, — поведала Света. С больным немцем сейчас сидела Зинаида Михайловна. — Дядя Петрович, может…

— Нет уж, дочка, на такое я не согласен, — отказался беркут. — Я уже старый, тебе меня что, не жалко? Хорошо, если полечу, а вдруг да нет? Надо другое чего-то придумать…

— Сейчас…

— …на примере…

— …покажем! — пропыхтели близнецы, тащащие связанного птеродактиля.

— Эй, я кому велел спать ложится?! — возмущенно гаркнул на них Колобков.

— Да ну, нафиг, пап, чего мы там не видели?! Успеем! — хором заявили Вадик с Гешкой, подтаскивая вырывающегося ящера к фальшборту.

— А ничего придумали, — одобрительно посмотрел на них беркут Петрович. — Ну-ка, сынки, столкните его, а я посмотрю, как надо…

— Щас! — хором отрапортовали близнецы, переваливая птеродактиля через фальшборт.

— Лети, лети, дракончик!.. — возбужденно запищала Оля, — …ой…

Птеродактиль никуда не полетел. Он только каркнул что-то бессвязное, плюхнулся в воду, несколько секунд неуклюже барахтался, а потом очень быстро пошел ко дну.

— Развязать забыли, — поджал губы Колобков, глядя на круги на воде. — Ну ладно, вперед умнее будете.

— Ах, это удивительное зрелище полета, это чудо, недоступное людям! — обернулся вокруг своей оси Мельхиор, словно балерина. — Рожденный ползать летать не может!

— Чепуха! — фыркнул Бальтазар. — Гусеница рождается именно ползать, но после превращения в бабочку она еще как летает! Совершенно неверная поговорка!

— В самом деле? — удивился Мельхиор. — Надо проверить…

Он тут же зарылся в Орто Матезис Сцентию. Правда, искал почему-то на букву «гха» [9].

— Бедный дракончик… — дрожала верхняя губа у Оли.

— Мне кажется, кому-то надо поменять пеленки… — ласково улыбнулся ей Каспар.

— Кому?!! — оскорбилась Оля.

— Мне… — грустно потупился старый волшебник.

Колобков брезгливо потянул носом в его сторону, а потом задумчиво спросил у Чертанова:

— Серега, а ты никогда не мечтал в детстве, что будешь менять памперсы старикам?

— Нет! — возмущенно отверг такие обвинения сисадмин.

— Жалко… Если бы мечтал, сейчас твоя детская мечта как раз бы и исполнилась…

— Ничего, он сам может, — сухо сказал Бальтазар.

— Да, мы все взрослые, самостоятельные люди и вполне способны сами менять себе пеленки, — добавил Мельхиор.

— Если, конечно, кто-нибудь поможет, — промямлил Каспар.

Длинны эйкрийские ночи. Так же длинны, как и дни. Длинны и темны — ни луна, ни звезды не рассеивают этот мрак. Ибо нет их на небе. Да и неба в привычном нам понимании нет — на Эйкре слова «небесная твердь» употребляются не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.

«Чайка» шла на малых оборотах — Фабьев не собирался рисковать драгоценным судном ночью, да еще в незнакомых водах. Поэтому луч прожектора высветил из темноты горы острова Бунтабу уже под утро, когда в воздухе начали проявляться первые лучики вновь засветившегося тепория.

Люди на борту спали в самое разное время — внутренние часы у всех окончательно сбились. Большинство обитателей Эйкра жили по длинному сорока восьмичасовому циклу, с долгим сном и долгим бодрствованием, но земляне к нему еще не приспособились. Поэтому ходили квелые, толком не понимая, время ли ложиться спать или, наоборот, просыпаться. Положение отчасти исправлял судовой хронометр (Фабьев, например, уже много лет жил исключительно по его показаниям, не обращая внимания на такие переменчивые явления, как день и ночь), но не слишком. Как ни странно, этот прибор единственный на борту даже не заметил различий в физических законах, хотя вроде бы просто обязан был начать глючить.

После бесчисленных подбрасываний в воздух Угрюмченко все-таки научился махать крыльями, как полагается орлу, но так и не решился подняться выше, чем на три метра. Ему было жутковато остаться ночью в небесах над океаном, полагаясь лишь на такое ненадежное средство, как птичьи перья. Он решил еще потренироваться, когда «Чайка» встанет на якорь.

Матильда Афанасьевна, узнав о трансформации судового механика, даже не удивилась. Только приказала внучкам срочно сообщить, чем ей теперь эту птицу кормить. А заодно язвительно прошлась на тему того, что вот, сразу видно настоящего мужчину — орел получился! А из ее горячо любимого зятя вышел бы разве что какой-нибудь драный индюк или гусак. Колобков обиделся и предложил попросить Каспара заколдовать саму Матильду Афанасьевну, а то на камбузе давно яичницы не было, курица пришлась бы как нельзя кстати.

Грюнлау под утро все-таки очнулся, выпил чашку горячего бульона и даже сам дошел до гальюна. Хотя по-прежнему кутался в плед, дрожал, как на морозе, и обливался холодной испариной. Но все-таки ему явно полегчало — медицина двадцать первого века успешно справилась с тропической лихорадкой другой вселенной.

Зато заболели Гешка с Вадиком — чересчур хитрые карапузы единственные на борту умудрились избежать прививок, насильственно сделанных умницей Светой всем остальным. Вот и перехитрили сами себя — заразились от Грюнлау и теперь переживали то же, что ранее он. Даже еще хуже — все-таки организмы молодые, неокрепшие.

— Петя, у них жар! — сквозь слезы сообщила утром Зинаида Михайловна. — Это лихорадка!

— Ну так сделай им по уколу в задницу, и все, — пожал плечами добрый папа. — Вадику в левое полупопие, а Гешке в правое.

— А чего ему в правое?! — сквозь горячечный бред заорал Вадик.

— Патриарх Никон… Антанта… потемкинские деревни… Рюрик, Синеус и Трувор… — пробормотал Гешка. Ему казалось, что он стоит у доски и отвечает урок истории. Разумеется, в бреду, как и в жизни, Гешка ничего не выучил и получил двойку.

Трое волшебников сидели на полубаке и смотрели на приближающийся остров. Мельхиор, как всегда, листал Орто Матезис Сцентию, Бальтазар смешивал коктейль (все ингредиенты для которого отыскал в собственных карманах), Каспар похрапывал.

— Что за таинственный остров там вдали? — спросил Мельхиор. — Какие чудеса нас там ожидают?

— Говори нормально, старый идиот! — прикрикнул на него Бальтазар. — Не делай вид, что ты герой саги!

— Это просто красивый слог. Ну знаешь, чтобы казалось, что я хороший ритор.

— Если хочешь казаться ритором, вставь в глаз… э-э-э… а как называется та штука, которую обычно вставляют в глаз?

— Нож? — предположил Мельхиор.

— Горящий сук! — воскликнул Каспар, просыпаясь.

— Нет, вроде бы какое-то стекло…

— Пенсне?

— Очки?

— Нет, только одно стекло.

— Лупа?

— Лорнет?

— Нет, какое-то другое…

— Тогда не знаю.

— И я тоже.

— Старые дураки!

— Да ты и сам-то не знаешь.

— Я знаю!.. просто забыл…

— А что ты вообще помнишь?

— Я помню… я помню… слушайте, а это разве не наш остров?

— По мне, так они все на одно лицо, — пожал плечами Каспар. — К тому же мне в глаз попала песчинка…

— Его надо вырвать! — радостно предложил Мельхиор. — Найдите мне щипцы и горящий факел! Да пожарче, а то неинтересно будет!

— Чепуха! Не нужно ничего вырывать! Просто дадим ему мой эликсир и сделаем массаж века — оба глаза выпадут сами.

— А может, просто поморгать посильнее? — перетрусил Каспар.

— Не будь ребенком, — сурово посмотрел на него Бальтазар. — Доверься доктору.

— Я не хочу тебе зла, — заверил его Мельхиор. — Просто вырву глаз. Тебе самому будет только легче.

— Почему?

— Не знаю. Но ты еще будешь нас благодарить. Мы твои друзья, доверься нам.

— В самом деле? Тогда приступайте.

Бальтазар с Мельхиором некоторое время возились, пытаясь разыскать среди густых косм Каспара глаза, потом долго переругивались и пихались, споря, какой метод лечения лучше, а в конце концов совершенно забыли, чем они, собственно, занимаются, и из докторов постепенно преобразовались в парикмахеров.

— Брей здесь!

— Бритва не у меня, а у тебя!

— Осторожнее!

— Чубчик оставьте, чубчик оставьте!

— Убери руки, не хватай меня за руки, старый дурак!

— По-моему, слишком коротко.

— Да мы еще даже не начинали.

— Хррр-пс-пс-пс… эй, что это вы делаете, молокососы?!

— Эй, старички! — окликнул их Колобков. — Вы на берег сходить собираетесь?

— А мы что, уже подплываем? — высунулся из-за лысины Бальтазара и кучерявой макушки Мельхиора Каспар.

— Опомнился! Давно приплыли, встали на якорь и спустили трап!

Глава 10

Не все пятна поддаются пятновыводителю.

Михаил Горбачев

Остров Бунтабу, возле которого пришвартовалась «Чайка», среди Черных островов занимает второе место по площади. Чуть поменьше Кипра, формой немного напоминает человеческое ухо. Яхта вошла в большую бухту и причалила к чему-то, что в этих первобытных краях можно было даже назвать пристанью.

Судя по всему, когда-то в этих местах жили люди — остовы хижин все еще сохранились. Но находились они в таком плачевном состоянии, что нетрудно было сделать вывод — жители ушли очень давно. Хотя раньше это место, несомненно, было портовым поселением. Фабьев сразу вычленил в бинокль два самых заметных ориентира — практически целое здание из белого известняка и нечто вроде трехметрового термитника в самом центре деревни.

Благодаря тепорию, освещающему воду до самых низов, на дне бухты можно было разглядеть затонувшее строение — некогда эти останки были домом на сваях. Бревна, на которых он когда-то покоился, обрушились и увлекли хижину в глубину. Впрочем, не такую уж глубину — метров десять, не больше. Подводя «Чайку» к берегу, штурман старательно обошел место «домокрушения» — заполучив дополнительный груз в виде нескольких тонн гвоздей и болтов, яхта увеличила осадку и вполне могла задеть крышу.

Еще под водой виднелся остов большой лодки, сделанной из кожи, натянутой на деревянную раму. Похоже, она затонула не так давно, как дом — очень уж хорошо сохранилась. Фабьев только цокнул языком, рассматривая это техническое достижение неолита — ни грамма металла, только дерево и кожа.

Мостки явно не чинили уже очень давно — они обветшали и угрожающе трещали под ногами. Да и строили их не ахти какие умельцы — всего лишь несколько длинных досок, примотанных прочными лианами к бревенчатым сваям, почти сгнившим за многие годы. Доски производились древним, как мир, способом — каждая вытесана из целого бревна.

Соответствовали мосткам и хижины — построенные из жердей и покрытые сверху ветками. Почти все разрушены до основания — не чьей-то враждебной рукой, а всего лишь временем. Зато отлично сохранились очаги — в каждой хижине имелась примитивная каменная печь, сложенная из неотесанных глыб. А прямо над очагом всегда отверстие для выхода дыма (если, конечно, от самой крыши что-то осталось).

Интересная особенность — полное отсутствие окон. На Эйкре, с его тепорием, окна так и не стали жизненной необходимостью, как на Земле. Эти отверстия в стенах кроме всего прочего служат для вентиляции, осмотра окрестностей и так далее, но самая главная функция — все-таки освещение внутренних помещений. А в этом на Эйкре нужды никогда не возникало — днем светло даже в самых глубоких пещерах, а ночью окна тем более ничем не помогут.

Волшебники на берег сходить отказались. Так и дремали в креслах на полубаке. Грюнлау и близнецы чувствовали себя слишком плохо и, конечно, тоже никуда не пошли. Зинаида Михайловна и Матильда Афанасьевна остались за ними ухаживать. Олю они не отпустили, хотя та очень просилась. В конце концов ей позволили побыть на пляже вместе с Угрюмченко — потренировать его махать крыльями. Фабьев, разумеется, тоже не покинул свое возлюбленное судно. Колобков вручил ему третий браунинг, запасной. Так, на всякий случай.

Ну а пятеро остальных отправились в деревню. Петр Иванович сначала сомневался, брать ли Свету, но та не принимала никаких возражений. А в конце концов задала вопрос в лоб — умеет ли он, папа, пользоваться аптечкой? И слегка сконфузилась, когда выяснилось, что отлично умеет — еще по старому пионерско-комсомольскому прошлому. Богатый туристический опыт — Колобков и в Карелию путешествовал, и в сибирскую тайгу, и в Среднюю Азию, и на Камчатку. Что ему какой-то тропический остров? Но Светлана все равно настояла на своем.

Зато Чертанова пришлось буквально отдирать от ахтерштевня. Худосочный нескладный сисадмин уцепился за него руками и ногами, не желая покидать уютную «Чайку» и отправляться на берег, где наверняка кишат опасные болезни, животные и аборигены. Но Колобков отказался позволить своему подчиненному бездельничать — предстоял контакт с туземцами, и ему позарез требовался переводчик. А на борту имелось одно-единственное существо, способное взять на себя эту важную миссию. Сергей злобно шипел в сторону старых волшебников — если бы не их языковой эликсир, шеф, скорее всего, оставил бы его в покое. А его, между прочим, до сих еще время от времени рвало — проклятая бурда перекрутила ему кишки в тугой узел.

Но в первые минуты осмотра деревни возникло впечатление, что услуги Чертанова и не потребуются. Пустующие развалины — ни единого живого существа. Ничего ценного — если раньше в хижинах и была какая-то утварь, ее давно вывезли.

— Серега, ты поищи в той стороне, а мы со Светкой туда пойдем, — махнул рукой Колобков.

— Петр Иваныч…

— Валера, иди с Серегой, а то он бздит.

— Мум-гу, — невнятно промычал телохранитель, разворачиваясь, как заводной солдатик.

Пока Чертанов с Валерой пялились на непонятную конусообразную кучу, похожую на окаменевший термитник, Колобков поднимался по ступеням единственного уцелевшего здания в деревне. Скорее всего, когда-то эти хоромы принадлежали местному царьку.

— Эге-ге-ге-гей!!! — с удовольствием заорал бизнесмен, войдя внутрь.

Это место выглядело вполне обжитым. Комната всего одна (когда строили этот поселок, народ мбумбу еще не додумался до разделения жилищ внутренними перегородками), но очень просторная. В центре, под дымовым отверстием — каменный очаг. В углу плетеная циновка, накрытая выделанной шкурой какого-то животного, рядом несколько тарелок и чаш, сделанных из кожи или кокосовой скорлупы. Окон, разумеется, нет — и так светло.

А с циновки медленно и с достоинством поднялся местный житель — старик лет семидесяти. Высокий, темнокожий, с короткими курчавыми волосами и правильными чертами лица. Одет в травяную набедренную повязку и кожаный плащ шерстью внутрь. Грудь раскрашена белой и красной глиной, на шее ожерелье из чьих-то зубов, на ногах браслеты из рыбьих кишок.

— О, папуас! — обрадовался Колобков.

— Торомгиба, отцуго-лиде, — преклонил колени туземец. — Хо тати-фа табалуга [10]!

— Глянь, Светк, даже папуасы твоего папу уважают! Аж на колени брякнулся! — ухмыльнулся Колобков.

— Хо бада-блука! — расплылся в улыбке старик, поднимаясь на ноги. — Хо замбуки-фа-по, музиси [11]!

— Светулик, ну-ка, сбегай за Серегой, — моментально сориентировался Петр Иванович. — Хау, чернокожий брат! Мы приплыли по большой воде на волшебной лодке без весел и парусов!

Старый мбумбу понимающе улыбнулся и часто закивал, показывая, что совершенно согласен. Зубы у него оказались такими белыми, как будто он ежедневно чистил их лучшей зубной пастой. Впрочем, примерно так и обстояло — на Черных островах имеются зубные щетки (хотя и без щетины — просто палочки) и довольно приличный зубной порошок. Вопреки расхожему мнению, зубочистки, зубные щетки и прочие средства для гигиены зубов — одно из самых древних человеческих изобретений, их примитивные аналоги существовали даже у неандертальцев. Правда, зубной порошок мбумбу содержит очень много корунда [12], поэтому зубы становятся белоснежными и приобретают приятный блеск, но, к сожалению, теряют эмаль, из-за чего оголяется пульпа.

— Давай лапу, негр! — протянул руку Колобков. — Я Петр Иваныч. А тебя как зовут?

— Сумузи-по, о чумбуи-леки! — отшатнулся папуас, но бизнесмен все-таки успел ухватить его за руку. — Зубури хо-ту чумбуи-леки [13]…

Старик торопливо отдернул ладонь, собрал с пола немного белого песка и сыпанул Колобкову на руку. А потом еще и плеснул туда же воды из кокосовой чашки.

— Умпуто-пору-по чумбуи! — объяснил он. — Пору чумба-по музиси [14]!

— Наверное, местный обычай… — растерянно посмотрел на моющего ему руку Колобков. — Ген, как считаешь?

Гена ничего не ответил — он бдительно следил за движениями туземца. Если старый негр хоть на миг задумается о причинении вреда драгоценному шефу, его белоснежные зубы тут же покинут рот. Если только мозги не вылетят раньше — Гена колебался только по поводу того, стоит ли использовать браунинг или хватит и обычного хука правой.

— Петр Иваныч, что тут… а, так вы руки моете… — удивленно моргнул Чертанов, входя в дом.

— Серега, едрить-колотить, выясни у этого папуаса, чего он меня намывает, как кот… лапку! — облегченно вздохнул Колобков. — Псих какой-то!

Чертанов смущенно кашлянул, не слишком уверенный, что эликсир Бальтазара действительно подействует так, как положено. На письменности он это уже проверил, но на устной речи еще не успел. Однако все прекрасно получилось — как только он заговорил с туземцем, из его уст сами собой полились слова мбумбу. И он понимал каждое из них!

Старик очень обрадовался, что среди этих белых появился кто-то, кто говорит на правильном языке. Он торопливо объяснил Сергею смысл процедуры с умыванием рук, быстро изложил новости за последние дни и, в свою очередь, засыпал пришельцев вопросами. Похоже, отшельник изголодался по общению.

— Его зовут Туптуга, — начал переводить Чертанов. — Он живет тут уже семьдесят центумов…

— Это примерно сорок лет, — тут же подсчитала Света.

— Ага. Он вроде как неприкасаемый или что-то вроде того — до него нельзя дотрагиваться. Табу. А если дотронулся, надо срочно вымыться, иначе тоже таким станешь.

— Папа, у тебя соображение вообще есть? — сурово посмотрела на отца Светлана. — Первый раз видишь человека, и сразу за руку здороваться! А если бы он заразный оказался? Тут всяких болезней полно!

— Светулик, не ворчи, — ласково щелкнул дочь в лоб отец. — Серега, а прикинь — этот папуас передо мной на колени встал! Уважает, значит!

— Э-э-э… не совсем, — осторожно сказал Чертанов. — Просто, приветствуя незнакомца, по их обычаям полагается вставать на колени. Он, кстати, очень обиделся, что вы с ним… ну, не поздоровались.

— Э, Серега, а чего он тогда перед тобой не брякнулся? И остальными?

— Если здороваешься с группой, достаточно поприветствовать предводителя. То есть вас.

— Ну и ладно, хрен с ним, с этим Топтыгой…

— Туптугой.

— Сколько тут разницы-то? Давай, устанавливай с ним контакт. Вот, я тут захватил всякой мелочевки — подари ему. Спроси, чего с деревней случилось и что это за бусы мы в котловане нашли. Свет, дай-ка бусики.

Туптуга подаркам очень обрадовался. Носовой платок восхитил его своей мягкостью, железный рубль с Гагариным привел в экстаз (из металлов мбумбу используют только медь, и то в очень небольших количествах и лишь способом холодной ковки), а маникюрные ножницы просто добили. Но особенно старика потряс пустяковый сувенир — авторучка с изображением девушки, раздевающейся при переворачивании. Он играл подарком минут пять, каждый раз пораженно ахая.

Потом абориген вспомнил о гостеприимстве и пригласил гостей на трапезу. Ни стола, ни стульев не полагалось — сидеть пришлось на циновках, а есть с огромных листьев какого-то растения.

К сожалению, кормили тут на вегетарианский манер — кокосы, дикие дыни, манго и еще десяток плодов, на Земле неизвестных. Туптуга стыдливо объяснил, что чумбуи-леки не разрешается есть мясо, иначе он может осквернить животное, которому оно принадлежит. Впрочем, кокосовые меренги оказались очень вкусными (вместо сахара использовался сладкий сок растения у-танте).

— Туптуга, а что случилось с вашей деревней? — спросил Чертанов.

— Большой Шумузи, Серге. Большой Шумузи — это очень плохо.

— Это… какое-то стихийное бедствие? Или болезнь?

— Нет, Большой Шумузи — это зверь. Плохой зверь. Похож на сумбукари [15], но больше самой большой хижины, даже больше вашей лодки-облака [16].

— Он всех сожрал?! — ужаснулся Чертанов.

— Нет, Серге, Большой Шумузи не ест человека, Большой Шумузи ест только жуков и цукуту [17]. Цукуту очень много на другом конце Бунтабу, Большие Шумузи живут там, а человек туда не ходит. Как же вы глупы, белые люди, даже не знаете таких простых вещей! — ухмыльнулся Туптуга. — Видно, вы просто макаки без хвостов!

— Серега, чего этот бабуин сказал? — подтолкнул Чертанова локтем Колобков.

— Непереводимая игра слов, — дипломатично ответил сисадмин. — Скажи, Туптуга, а что же тогда сделал этот… Большой Шумузи?

— Большой Шумузи осквернил поселок. Ты видел большую гору с острой вершиной там, где раньше стоял идол Лукенкуи?

— Видел.

Разумеется, Чертанов понятия не имел, где в деревне раньше стоял идол Лукенкуи, но догадаться, о какой горе идет речь, было нетрудно — очень уж эта штуковина выделялась среди всего остального.

— Ее сделал Большой Шумузи! Видно, он терпел целый ахта-ко [18], раз наложил такую большую кучу! Большую беду принес Большой Шумузи!

— Петр Иваныч, помните тот холмик, на который вы хотели залезть? — невозмутимо спросил Чертанов.

— А? А, помню, конечно! — оживился Колобков. — Свет, ты камеру захватила? Сейчас салатик доедим и сфотографируешь папу на вершине горы, ладно?

— Петр Иваныч, я бы не советовал туда лазить, — поморщился сисадмин. — Это не просто холмик. Это окаменевшая куча… м-м-м… гуано.

— Ог-го! — расширились глаза шефа. — Мамонтячья, что ли?!

— Нет, некоего Большого Шумузи. Погодите, я сейчас дальше спрошу. Туптуга, а почему все-таки все ушли?

— Потому что Большой Шумузи осквернил поселок, — терпеливо объяснил старик.

— Ну и что?

— А вы, белые, смогли бы жить в поселке, оскверненном таким вопиющим образом? — недоверчиво нахмурился Туптуга.

— А почему нет? — пожал плечами Чертанов. — Устроили бы субботник…

— Суботник? А что это такое?

— Ц-ц-ц… день такой. Все собираются и делают одно общее дело. Например, убирают гуано. Заодно и бесплатное удобрение для огородов.

— Аах-х-х!!! — в ужасе отшатнулся Туптуга. — Белая бесхвостая макака! Человек, прикоснувшийся к такой нечистой вещи, становится чумбуи-леки на всю жизнь! Я стал чумбуи-леки, потому что споткнулся и упал в кучу Большого Шумузи. Вот и живу с тех пор здесь — больше не человек, а чумбуи-леки. А вы… Шаманы верно говорят, что люди с белой кожей — просто макаки без хвостов!

— Серега, чего он разоряется? — промокнул губы салфеткой Колобков. Ну ладно, не салфеткой, а майкой. И не губы, а живот, забрызганный соком манго. — Ты ему скажи, чтоб не вопил, я этого не люблю. И спроси — у него чего-нибудь выпить есть? А то на борту пиво кончается. Если б Гюнтер не прихворнул, уже совсем кончилось бы.

— У него есть мимбо, — перевел ответ Туптуги Сергей.

— Не знаю, что это такое… но все равно тащи.

— Он не хочет, — снова перевел Сергей. — Говорит, что это его мимбо.

— Не вопрос, — сделал пальцы веером бизнесмен. — Сколько просит?

Он с гордым видом вытащил бумажник и хрустнул пачкой стодолларовых банкнот, перетянутых резиночкой от бигуди.

— Дядя Петя сегодня добрый, — снисходительно протянул одну из купюр Туптуге Колобков. — Сдачи не надо.

— Что это, Серге? — недоуменно понюхал бумажку туземец. — Зеленое, плоское… и с картинками. Это такой амулет?

— Это деньги, — ответил Чертанов. В словаре мбумбу это понятие присутствовало, так что он мог быть уверен — товарно-денежные отношения уже изобретены. — У нас они вот такие.

— До чего же вы глупы, белые люди — усмехнулся Туптуга. — Смотри, какими должны быть настоящие деньги.

Настоящими деньгами оказались симпатичные розовые ракушки. И еще белые — более редкие, а потому и более ценные.

— Я дам за все ваши зеленые и плоские… — скучающе посмотрел на зеленую пачку в руках Колобкова туземец, — …две розовых деньги и одну белую.

— Грабеж среди бела дня! — возмутился Петр Иванович, узнав, какой тут обменный курс.

— Дешевле меняться он не хочет, — пожал плечами Чертанов.

— Ну и пошли его в дыру! Я вот сейчас сам пойду на пляж и наберу себе этих ракушек полный мешок!

— Вряд ли. Туптуга говорит, что розовые и белые попадаются очень редко. Обычно они все серые.

— Ну хоть серых наберу.

— За серые вам ничего не дадут. Серая ракушка стоит как рубль до деноминации. Мешок серых можно обменять на одну розовую.

— Ну и жадные же тут папуасы! — обиделся Колобков. — Ладно, фиг с ним, с этим мимбо — может, оно вообще невкусное. Спроси про бусы из котлована и пошли.

Туптуга взял жемчужное ожерелье, тщательно ощупал каждую жемчужину и внимательнейшим образом рассмотрел перо, залитое в янтарь. А потом вынес вердикт:

— Амулет очень дешевый. Блестящие улиточные каки и морская смола — это дешево. Но перо редкое и дорогое. Я дам за эту вещь… одну белую деньгу и четыре розовых.

— Мы ее не продаем, мы просто хотим узнать, откуда она, — забрал ожерелье Сергей. Он протянул его обратно Свете, но потом решил, что сначала, пожалуй, стоит вымыть — а вдруг это чумбуи-леки все же нечто большее, чем просто дурацкое суеверие?

— Хорошо, одну белую и пять розовых, — проявил покладистость Туптуга.

— Да я не торгуюсь!

— Одну белую и шесть розовых?

— Нет!

— А вы, белые макаки, умнее, чем кажетесь, — поджал губы туземец. — Хорошо, Серге, даю целых две белых деньги! Больше не могу.

— Встречное предложение. Я дам тебе… ну, скажем, вот эту… вот эту… Петр Иваныч, у вас ничего такого нет?… Свет?… Гена?… Валера?… спасибо. Я дам тебе вот этого игрушечного Бэтмена… игрушечного Бэтмена?!!

Валера густо покраснел и втянул голову в широченные плечи.

— Какой замечательный фетиш [19]! — восхитился Туптуга. — О-о-о, у него даже руки движутся!

— Да, точно. Если этому… Бэтмену поставить руки вертикально, будет дождь, а если горизонтально — ветер, — нагло соврал Чертанов.

— Должно быть, сильный божок этот ваш Бэтмен, — уважительно цокнул языком Туптуга.

— Ага. Расскажи нам, что это за бусы, и он твой.

— Хорошо, Серге, — легко согласился старик-туземец. — Это амулет, охраняющий кожу от дурного глаза. Он сделан из просверленных улиточных как и морской смолы, нанизанных на веревочку. Это дешевые материалы. Но вот зато это перо принадлежит Великой Птице Кумата — очень редкая и сильная птица. Дорогое перо. На морской смоле есть значок шамана, который делал этот амулет. Вот, смотри, Серге — спираль с двумя точками, закрученная направо. Это не наш шаман, наш ставит крестик с поперечной чертой сверху.

— А какой?

— Этого я не знаю. Но, если хотите, я могу проводить вас в поселок, и вы сами спросите у шамана. Только не забудьте взять хорошие подарки, иначе духи скажут шаману, что вы жадные белые люди, и уста шамана не раскроются.

Глава 11

Эта змея нам известна. Ее яд не опасен для человека.

последние слова герпетолога

Зинаида Михайловна была категорически против похода вглубь острова. Туптуга не сумел толком объяснить, как далеко до поселка Бунтабу — единственного крупного поселения на всем острове. В конце концов он нарисовал на песке длинную линию, потом отчеркнул маленький кусочек и сказал, что вот это — тот поселок, где они сейчас. Света тут же подсчитала, что до искомой точки отсюда от десяти до пятнадцати километров — в зависимости от точности чертежа.

— Петя, а вдруг они каннибалы? — испуганно косилась на Туптугу жена. — Или вдруг приносят человеческие жертвы?

— Ну, этот вроде мирный, — пожал плечами Колобков. — Серега, спроси у него, они людей жрут?

— Что ты, Серге! — испугался Туптуга, когда ему перевели вопрос. — Человека есть нельзя — табу, грех! Свинью можно есть, а человека нельзя!

— Видишь, Зинулик, не жрут, — равнодушно хмыкнул бизнесмен, услышав перевод ответа. — Петрович, ты точно не идешь?

— Извини, Иваныч, я лучше еще потренируюсь, — ответил с верхушки пальмы механик. Залететь-то он залетел, а вот спуститься трусил. Матильда Афанасьевна, громко кряхтя, раскладывала под деревом надувной матрас. — Из меня сейчас пешеход, как из дерьма пуля…

— Хоть Свету оставь в покое! — уцепилась за старшую дочь Зинаида Михайловна. Та молча прищурила глаза, и мамины пальцы сами разжались. — Ну и иди, если мать не жалко…

— Хватит со мной нянчиться, мне уже семнадцать! — выпятила челюсть Светлана. — А ты меня все пеленать пытаешься!

— Пеленать?… — оживился Каспар, околачивающийся поблизости. — Добрая женщина, окажи услугу бедному больному старцу…

— Да пошел ты, матрац старый!.. — выместила зло на волшебнике Зинаида Михайловна.

Так начался еще один поход по джунглям. На этот раз — малым составом всего из пяти человек плюс проводник. Колобков сначала подумывал пригласить волшебников, но потом вспомнил чудом потушенный лесной пожар и решил, что лучше не стоит.

— Самое главное — не повстречать ука-ука, — сообщил Туптуга.

— А кто это? — устало спросил Чертанов.

— Ука-ука — это почти мбумбу, только очень глупые. Они живут в лесу, как макаки, и не умеют ничего делать, только поднимают с земли камни и палки, и ими дерутся. Плохие.

— Папа, а ты знаешь, что Меланезию тоже называют Черными островами? — спросила Света, идя за отцом по еле заметной лесной тропинке.

— Теперь знаю, — покладисто согласился тот. — Серега, не спи под стрелой, шагай ширше! Чую, нагрузки тебе не хватает!

— Хватает! — озлобленно огрызнулся сисадмин, поправляя лямки рюкзака.

Подарками для аборигенов навьючили именно его. Гена с Валерой на работе — охраняют остальных, Туптуге лучше не доверять, Светочка для такого слишком юное и нежное создание, а Колобков — начальник. Начальникам тяжести таскать не по чину. Поэтому основной груз и тащил тот, кто и так по жизни крайний — сисадмин.

По крайней мере, на острове Бунтабу концентрация тепория была немного ниже, чем на острове Волхвов. Соответственно и жара стояла более мягкая. Хотя все равно жара.

Туптуга шагал размашисто, опираясь на толстую суковатую палку. Почти такую же вырезал себе и Колобков — сам вырезал, без чьей-либо помощи. В этих густых зарослях хорошая, надежная палка — один из предметов первой необходимости. Еще бы лучше копье, да где ж его взять? Чумбуи-леки запрещено иметь какое-либо оружие, а то еще ткнет в кого-нибудь! Не то страшно, что убьет, а то, что осквернит. Оскверненного и похоронить-то по-человечески нельзя — табу.

— Гляди, Серге, белые макаки! — ткнул пальцем Туптуга.

Перегруженный сисадмин раздраженно повернул голову, ожидая, что это очередная насмешка над их уродливой по здешним понятиям кожей, но это действительно оказались макаки. Обезьяны в половину человеческого роста, покрытые белоснежной шерстью. На фоне зелени и ярких цветов, в изобилии произрастающих на Бунтабу, они выделялись, как эскимос в Африке. Но, похоже, полное отсутствие маскировочной окраски их мало беспокоило — беззаботные зверюшки носились по ветвям с дикими воплями, гоняясь друг за другом и сражаясь из-за плодов. Впрочем, крупных хищников на этом острове не водилось — разве что роскинго иногда залетит.

Заглядевшись на белых макак, Туптуга едва не наступил на крохотную зеленую змею. Он заметил это только в самый последний момент и едва успел отпрыгнуть в сторону. Причем с диким криком ужаса.

Колобков тут же подскочил со своей палкой и замахнулся на безногую рептилию. Туптуга немедленно завопил еще громче и оттолкнул бизнесмена так, что тот не удержался на ногах. Гена с Валерой мгновенно скрутили нахального мбумбу, и Гена приставил ему к виску браунинг.

— Ур-ру! — прорычал он.

— Уяк! — согласился Валера.

— Серге, скажи им, что змея Ара — табу, священная! — взмолился туземец, с ужасом видя, как Колобков снова тянется за палкой. — Ее нельзя убивать, Лукенкуи разгневается!

Чертанов торопливо перевел, и Колобков неохотно оставил змейку в покое.

— Серге, скажи своим друзьям, чтобы коснулись змеи, пока не уползла: это приносит счастье, — посоветовал Туптуга, успокоившись насчет судьбы священного животного. — Добрая примета — в любом поселке живет такая. Перед охотой охотник всегда касается хвоста змеи — хорошая охота. А позабудет коснуться — плохая охота.

— А она не ядовитая?

— В ее зубах нет яда, это добрая змея.

— Хм-м-м… погоди, я чего-то не понимаю. Если она не ядовитая, а дотронуться до нее — к счастью, чего ты тогда так шарахнулся?

— Я же чумбуи-леки, Серге, — укоризненно посмотрел на него Туптуга. — Мое прикосновение осквернит священную змею, и она перестанет быть священной!

— Серега, чего он говорит? — нетерпеливо спросил Колобков.

— Он говорит…

— Тихо, тихо, Серге! — сделал зверское лицо проводник, внимательно к чему-то прислушиваясь. — Прячьтесь в кусты!

— …что мы должны спрятаться в кусты, — невозмутимо закончил Чертанов.

— Заче… — вякнул Колобков, но телохранители уже схватили его и насильно запихали в самую гущу. Гена с Валерой услышали громоподобную поступь чуть позже выросшего в джунглях дикаря, но раньше всех остальных.

— Большой Шумузи! — прошептал Туптуга, залезая туда же. — Идет сюда! Плохо видит, но хорошо слышит и все чует!

— Ты же говорил, что он не хищный! — возмутился Чертанов, которого придавило тушей Валеры.

— Большой Шумузи не ест человека. Но на пути у него не стой — раздавит! Совсем плохо видит, не разбирает дороги!

Тропа впереди как бы раздвигалась в стороны. Казалось, что сюда ползет, безжалостно ломая кустарник, огромное белое яйцо. Сзади волочился длинный хвост, между панцирем и землей виднелись короткие толстые ноги, а впереди высовывалась тупоносая морда с длиннющими усами. Большой Шумузи шел спокойно и уверенно, как может идти только тот, кто твердо знает — для него в этих местах соперников нет.

— Папа, это же глиптодон [20]! — ахнула Света, щелкая фотоаппаратом. — Гигантский! Но они же вымерли миллионы лет назад!

— Птеродактили тоже вымерли, еще раньше… — пробормотал Чертанов.

— Глипто… кто? — не понял Колобков. — Какая здоровенная черепаха!

— Это не черепаха, он млекопитающее! Почти что броненосец, только очень большой!

— У как! Светочка, а чего эта Тротилла будет делать?

— Папа, у нас глиптодоны вы-мер-ли! — повторила дочь. — И очень давно! Палеонтологи могут только строить догадки о том, как они себя вели… И это вообще не такой глиптодон, как на Земле — намного больше!

— Беда, Серге! — крикнул Туптуга, разглядев стремительно приближающуюся усатую морду. — Это не Большой Шумузи, это его жена! И сейчас у них плохой сезон, они становятся злые!

— Чего он сказал?

— Это глиптодонша, и у нее критические дни, — коротко перевел Чертанов.

А в следующую секунду прямо из положения «на корточках» перешел в положение «спринтерский бег». Сквозь чащу.

Потому что глиптодонша, почуяв людей, решила, что будет очень приятно выместить дурное настроение на этих мелких беспанцирных. Она резко свернула с прежнего пути и затопала вперед, как огромный живой таран.

— Лажука-по! — завопил Туптуга, улепетывая куда глаза глядят. — Посколи хама тутук-доту, Шумузи-Доту хама-по тутук [21]!

Колобков мчался следом, не разбирая дороги. Он чувствовал на затылке горячее пыхтящее дыхание чего-то огромного, и это придавало ему такую скорость, какой он не развивал еще ни разу в жизни.

Хотя это дышал Гена.

А Большая Шумузи бежала совсем в другую сторону — за Сергеем, Светой и Валерой. Несмотря на тяжеленный панцирь, при необходимости эти гиганты способны развивать очень неплохую скорость. Правда, возникает такая необходимость на удивление редко.

Нескладный и неуклюжий Чертанов, со школы не занимавшийся спортом, неожиданно обнаружил, что десятитонный зверь, пытающийся тебя раздавить, из кого угодно может сделать спринтера. Он здорово опередил остальных — Света в самом начале подвернула ногу, и отцовский телохранитель тащил ее на руках.

— А!.. А!.. А!.. — выкрикивала Светлана, глядя через плечо Валеры. Отсюда она отлично видела каждую пластинку на грязно-белом панцире Большой Шумузи. — Дя!.. Дя!.. Ва!.. Ле!.. Ра!.. Под!.. Наж!.. Ми!..

А телохранитель и так дышал, как ломовая лошадь, стараясь работать одновременно носом и ртом — так легким проще справляться с усиленной нагрузкой. И про себя думал, что ему еще здорово повезло, что дочка у шефа такая худенькая. А вот если бы пришлось волочить на себе самого шефа… точно бы грыжу заимел. И еще он негодовал на исчезнувшего в зарослях Чертанова — проклятый переводчик даже не подумал подождать остальных.

Однако через пару минут выяснилось, что с обвинениями Валера поспешил — когда они пробегали мимо огромной пальмы, оттуда посыпались здоровенные плоды. Большинство попали глиптодонше в панцирь, а один даже ударил по голове. Сергей, наивно полагавший, что на всех пальмах растут кокосы, сначала хотел воспользоваться орехом, но эта пальма оказалась масличная. Впрочем, по роговой броне огромного зверя можно было молотить чем угодно — хоть пушечными ядрами.

Большой Шумузи не понравилось, что в нее кидаются всякой дрянью. Она громко фыркнула, отряхивая с морды прилипшую мякоть, и начала тормозить. Это заняло довольно много времени — разогнавшиеся десять тонн так просто не остановишь. Но в конце концов она все-таки притормозила, развернулась и побежала назад — к тому месту, откуда прилетел снаряд.

Гигантская зверюга подлетела к пальме и со всего размаху врезалась в нее боком. Двадцатиметровое дерево вывернулось из земли, и медленно опрокинулось, задрав корни к небу. Сочные плоды с громким чмоканьем размазались в кашицу. Большая Шумузи с интересом потянула носом, а потом подошла и начала поедать сладкое месиво.

— Пф-пфух… — тяжело выдохнул Валера, останавливаясь. Еще несколько минут, и он просто свалился бы, не в силах выдерживать такой темп до бесконечности.

— А где дядя Сережа? — растерянно спросила Света, глядя на глиптодоншу с безопасного расстояния.

А Чертанова спас случай — Большая Шумузи сослепу врезалась не в то дерево. Теперь сисадмин сидел на макушке соседней пальмы и боялся пошевелиться.

— Светлана Петровна, останьтесь здесь и не шевелитесь, — приказал Валера, усаживая девушку в пышный куст папоротника.

А сам пополз по-пластунски, приближаясь к Большой Шумузи с подветренной стороны. Под рукой что-то хрустнуло — Валера с грустью узнал собственные солнечные очки. Они свалились с носа во время погони, и спустя мгновение погибли под многотонной тушей глиптодонши.

Подойдя на расстояние выстрела, Валера притормозил. В мозгу мысленно прокручивались параметры личного оружия — браунинг «Хай Пауэр» GP 35, калибр на девять миллиметров, магазин на тринадцать патронов, длина ствола сто восемнадцать миллиметров, общая сто девяносто семь, масса один килограмм ровно (минус восемь процентов — скидка на местную гравитацию), начальная скорость пули триста тридцать пять метров в секунду. Модель 1934 года. Прекрасный пистолет, когда нужно убить человека, но практически бесполезная пукалка на охоте. Вот если бы ружье — винтовку, карабин или хоть дробовик…

Впрочем, смерив взглядом блестящую задницу Большой Шумузи, Валера подумал, что и ружье тут вряд ли поможет. Он понимал толк в охоте (Колобков с Грюнлау любили это дело), и сам для себя делил всех промысловых зверей на S (заяц), L (волк) и XL (медведь). И еще держал в уме XXL (слон) — вдруг шеф надумает отправиться в Африку на сафари?

Эту добычу Валера отнес к XXXL.

А ведь размеры — еще не все. Роговые пластины, покрывающие эту тушу аккуратным куполом, защищали глиптодоншу получше самой прочной рыцарской брони. Не всякая пуля пробьет такую мощную защиту. А и пробьет — завязнет в этой туше.

— Уяк?… — по привычке обратился за советом к Гене он, но Гены рядом не было.

Пришлось Валере снова напрячь довольно-таки ограниченный мозг. Как и напарник, он умел делать хорошо только одно дело — защищать вверенный объект. Когда дело касалось охраны подопечного, оба боевика проявляли чудеса хитроумия, ловкости и бесстрашия, абсолютно не заботясь о собственной безопасности. Однажды на охоте они с Геной даже схватились врукопашную с медведем, сдуру напавшим на шефа.

Он и сейчас не побоялся бы выйти на зверя без оружия… будь зверь чуточку помельче. Волк, тигр, птеродактиль или еще кто-нибудь, более-менее соразмерный человеку. А как драться с этим броненосцем-переростком?

Подумав еще, Валера решил, что в данном случае об устранении угрозы не может быть и речи. Таким образом, остается задача-минимум — спасти человека. Он нашарил булыжник покрупнее, бесшумно выпрямился во весь рост, с силой метнул снаряд как можно дальше в чащу и тут же снова распластался в густой траве.

Как он и ожидал, Большая Шумузи мгновенно среагировала на шум. Она оторвалась от масличных плодов, навострила мохнатые уши и с громогласным рявканьем бросилась туда, куда улетел камень. Раз в пять-шесть дектумов самки Больших Шумузи всегда приходят в неистовство и бегают по джунглям, круша все на своем пути. В остальное время эти гигантские звери либо дремлют, либо неторопливо бродят по одним и тем же тропам, наведываясь к муравейникам цукуту и закусывая парой сотен исполинских насекомых. Сами муравейники они никогда не разоряют и цариц не трогают — даже у глиптодонов хватает разумения не уничтожать возобновляемый источник питания.

Добежав до булыжника, Большая Шумузи успела забыть, чем занималась до этого. Так что возвращаться она не стала. Только недоуменно рявкнула, принюхалась к воздуху и неспешно двинулась дальше — искать еще кого-нибудь, за кем можно будет погоняться.

— Дядя Сережа, а как вы туда залезли так быстро? — спросила Света, когда Чертанов все-таки спустился. Заняло это почти целый час — пальма попалась высокая и очень гладкая.

— Сам не знаю… — угрюмо ответил сисадмин. — С перепугу, наверное. А где остальные?

— Гм… — задумался Валера. — С какой стороны мы прибежали?

— С той, — уверенно ответила Света.

Мужчины посмотрели на нее, не понимая, откуда такая убежденность.

— Просека осталась, — пояснила она.

Действительно, в том месте, где промчалась Большая Шумузи, сквозь заросли пролегла свежая колея, похожая на след от танка. Только без отпечатков гусениц.

— Значит, идем туда, — недолго думал Чертанов.

— Геннадий, чего этот папуас лопочет?! — тем временем тщетно пытался добиться толку Колобков. — Куда Светка моя делась?! И Серега с Валерой! Что я Зинке скажу — единственную дочь потерял!

— Э… а Ольга Петровна как же?… — робко спросил Гена.

— Ах да, у меня ж еще вторая есть… — вспомнил бизнесмен. — Та, что с кусачим хуймяком… Ладно, неважно. Светочка у меня — золото, с золотой медалью школу кончила, надежда отцовская!.. Все дороги открыты — хоть в топ-модели может пойти, хоть в профессора! Вот скажи, часто так бывает, чтоб сразу и умница, и красавица?

— Редко, шеф, — признал Гена.

— Во-во! А она сейчас где-то там… в джунглях… одна… — пустил скупую мужскую слезу Колобков. — Светочка у меня хрупкая, слабенькая… и Серега такой же. Пропадут!

— С ними еще Валера…

— А вот это единственное, что отчасти утешает, — согласился Петр Иванович. — Эй, ты, папуас, ты куда нас завел?! Веди к Светке!

— Апуки-болого-хо моцуги-по, музиси, — широко улыбнулся Туптуга. — Лажука-до тумбала-зубури каба-каба-каба [22]!

— Говоришь, туда идти? — недоверчиво посмотрел на него Колобков. — Светка точно там?

— По-по, — кивнул Туптуга. — Каба-каба-каба боди-па [23].

— Шеф, мы вроде с другой стороны пришли, — рискнул высказать свое мнение Гена.

— Да и мне наподобие кажется. Но… аборигену виднее.

И Колобков с телохранителем пошли за местным проводником — прямо к поселку Бунтабу. С каждым шагом они все сильнее удалялись от Светы, Сергея и Валеры.

— Токо-поро саму-до Токо-Поро-Скамбалуки… — бормотал Туптуга себе под нос. — Хо-хо, табалуга-отцуго, самба-зубури пору [24]…

Глава 12

Убили негра, убили, ни за что ни про что, суки, замочили…

Мартин Лютер Кинг

Зуптупа и Куту неслышно пробирались по лесной тропинке. Оба высокие, стройные, с кожей цвета эбенового дерева, похожие, как братья.

Впрочем, они и были братьями.

Одного взгляда на этих двоих хватало, чтобы понять, что Зуптупа охотник молодой, но уже достаточно опытный. При нем была отличная метательная булава и каменный «вороний клюв» — кинжалоподобное лезвие из отличного кремня торчало на деревянной рукоятке под прямым углом, закрепленное смолой. На Руси такое оружие называли клевцом. А вот Куту мог похвастаться только пращей — «детским оружием». В Большие Охотники его пока еще не посвятили, а без этого пользоваться оружием с рукоятью нельзя — табу.

С одеждой молодые мбумбу не перебарщивали. Набедренные повязки, и только-то. Конечно, еще браслеты из кишок на лодыжках и яркая раскраска на груди и плечах. Да у старшего брата в ушах деревянные треугольные серьги: состоит в браке. И огромный фингал под глазом: в неудачном браке.

Сегодня братьям-зверобоям не везло. Они уже шестой час бродили в поисках какой-нибудь полезной добычи, но не нашли ничего, кроме детеныша белой макаки и самки Большого Шумузи, пробежавшей вдалеке. На этих гигантов мбумбу не охотились — самоубийц в племени не водилось.

— Запомни, Куту, после того, как убьешь белую макаку, надо очистить ее от скверной жидкости, — наставлял младшего брата Зуптупа. — Гляди, как я это делаю — берешь белую макаку за передние лапы, а другой рукой гладишь по животу сверху вниз. Если не сделаешь это вовремя, мясо будет плохо пахнуть. А чтобы зверь не испортился, его надо выпотрошить. Прорезаешь отверстие вокруг скверной дыры сзади, и вытаскиваешь все кишки. Это надо сделать скоро, а то кишки станут мягкими и могут порваться. И не забудь потом омыть руки, иначе подцепишь скверну и станешь чумбуи-леки.

— Понятно, — кивнул брат. — Гляди, Зуптупа, еще одна белая макака!

— Ай, хорошо! — обрадовался Зуптупа. — Гляди, как я делаю, Куту, и все хорошо запоминай!

Чернокожий охотник прищурился, оценивая расстояние до зверька, беспечно сидящего на ветке, прикинул силу и направление ветра, лизнул метательную булаву, не пожалев слюны, а потом что есть мочи швырнул ее в цель. Макака дернулась, услышав свист, но в следующее мгновение ей в спину ударила тяжелая деревянная дубинка. Зуптупа кинул так, чтобы она попала заостренным концом — и ему это удалось. Позвоночник мелкого примата с треском сломался, и четверорукий зверек упал на землю.

— Ты хорошо смотрел, Куту? Хорошо запомнил?

— Хорошо, — кивнул младший брат, поднимая добычу. — Но зачем ты лизал булаву?

— Ай, чему тебя только учил шаман?! — схватился за голову Зуптупа. — Если бросаешь что в зверя, непременно коснись языком! Пусть твоя слюна ведет оружие прямо к вкусному мясу — она-то уж не ошибется, попадет куда надо!

Куту внимательно слушал, срезая острым краем раковины прядь волос с шеи макаки и развеивая их по ветру. Когда разгневанный дух зверя придет мстить своему убийце, ему придется вначале собрать все шерстинки. А пока он будет это делать, охотники успеют вернуться в поселок, под защиту незримого могущества шамана.

— Завтра День Превращения, — грустно сказал Куту. — А в поселке ни одного ненужного человека. Как плохо!

— Ай, очень плохо! — согласился Зуптупа. — Вот, говорят, вождю жена надоела в последнее время — совсем старая стала, уже триста ахта-ко прожила!

— Жена у вождя худая и некрасивая, — брезгливо скривился Куту. — Вот кабы самого вождя…

— Нельзя самого вождя, он вождь! Молод ты еще, Куту, не понимаешь таких вещей! Не станет вождя, кто от ука-ука защищать станет? Придут ука-ука, всех убьют, а трупы осквернят скверным образом!

— То плохо, — согласился Куту. — Да, Зуптупа, поспешил я, нельзя вождя.

— Чу, Куту, убери голос в шею! — приказал Зуптупа, навострив уши. — Слышишь звуки?

Братья прислушались, переглянулись и быстро спрятались в заросли. Их глаза устремились к лесной прогалине, откуда все явственнее доносились шаги.

Спустя несколько секунд показался и тот, кому они принадлежали — молоденькая светловолосая девушка с удивительно бледной для здешних мест кожей и в необычной одежде. Она шла очень медленно, болезненно морщась, когда наступала на правую ногу.

— Совсем одна! — обрадовался Куту. — Поймаем?

— Ай, глупый ты, Куту! Слушай шаги лучше — не одна она! — прошептал брат. — Вон, гляди, еще идет!

Действительно, следом показался худощавый парень с такой же кожей и одеждой. Только волосы темно-рыжие.

— Плохой воин, — сразу же оценил его Куту. — Идет неловко, как свинья, по сторонам не смотрит. Поймаем обоих!

— Ай, подожди, там еще кто-то!

Появился третий — здоровенный битюг в черной одежде, движущийся совершенно бесшумно и настороженно зыркающий туда-сюда. Руку он держал на странной штуковине, висящей на поясе. Лицо зачем-то раскрасил грязевыми полосами.

Братья печально переглянулись. Вот этот третий им совсем не понравился — он выглядел сильнее даже Угуки-Широкие-Плечи. И судя по тому, как движется — очень умелый и опасный боец.

Выйдя на прогалину, эти трое пару минут разговаривали на странном лающем языке, а потом девушка и тощий парень уселись на траву и начали растирать ноги, а битюг встал над ними, медленно обводя взглядом окрестности. Зуптупа и Куту одновременно отползли подальше — им почему-то не хотелось попадаться на глаза этому типу.

— Скажи, Зуптупа, одолеем ли мы этих людей? — нетерпеливо спросил младший брат.

— Трудно догадаться заранее. Надо попробовать. Но вдруг не одолеем — плохо будет, ай, очень плохо!

— Да люди ли это? Они белые, как макаки! Не бывает так!

— Бывает. Шаман рассказывал, что далеко за водой есть земли, где живут такие люди, как эти. Ты, Куту, болел в тот день, потому и не знаешь.

— Интересно, хорошие ли свиньи из них получатся… — задумался Куту.

— Плохие. Тот, который глупо натер себе пятку, худой, как макака, мало в нем мяса. А тот, который большой и сильный, должен быть жесткий, как кора дерева.

— А женщину совсем жалко так использовать! — поддержал его Куту. — Молодая, здоровая и даже красивая, хоть и белая. Сажей вымазать, волосы сбрить — совсем красавица станет! Может, продать ее в Магуку?

— Ай, не заплатит Магука много! Не любят они маленьких женщин, любят больших, как моя жена! Давай лучше продадим им мою жену, а эту белую я в жены возьму! Выторгуем за мою жену трех свиней!

— И-и-и, Зуптупа, глупо ты говоришь! — рассмеялся Куту. — Ни одна женщина в мире не стоит трех свиней! Нет таких дураков в мире!

— Ай, правда твоя, поспешил я с ценой, велика она! Но, может, за две свиньи все-таки сторгуемся — жена у меня очень большая, там такие всем нравятся.

Братья помолчали, следя за неожиданной добычей. Потом Зуптупа решительно сказал:

— Они не лесные люди. Они не умеют ходить невидимо. Большой человек в черной одежде умеет, но не так хорошо, как нужно. Ты пойди длинной дорогой и подманивай их криками синей жабы, а я пойду короткой дорогой и устрою им хитрую ловушку. Возьмем живыми, пусть вождь скажет — ай, Зуптупа и Куту хорошие охотники, какую хорошую добычу поймали! Надо отдать Куту младшую дочь в жены!

— Зуптупа, зачем так пугаешь?! — ужаснулся младший брат. — У вождя все дочери на свиней похожи!

— Ай, тише, Куту, не кричи, добычу спугнешь! Иди.

И братья бесшумно поползли в разные стороны.

Чертанов ожесточенно расчесывал лицо. Час назад они шли по болотистой местности и подверглись там массированной атаке комаров и слепней. Причем все они облюбовали именно Сергея — почему-то ни Света, ни Валера их не заинтересовали. Впрочем, ничего удивительного — предусмотрительная Светочка еще перед походом тщательно обмазалась репеллентом, а Валера использовал для этой же цели обычную грязь. Конечно, не так эффективно, но все-таки тоже пригодно.

— Дядя Сережа, не чешитесь, волдыри останутся, — сочувственно посмотрела на него Света.

— Если я не буду чесаться, то умру! — огрызнулся сисадмин, с трудом удерживаясь, чтобы не начать рвать собственную кожу. — О-о-о, моя нога!

Ногу он натер. Его лакированные туфли абсолютно не подходили для прогулок по джунглям. Впрочем, у Светы с этим тоже возникли немалые проблемы — она, правда, надела спортивные кеды, но зато умудрилась подвернуть лодыжку, еще когда убегала от Большой Шумузи. Если бы Валера не сделал для нее нечто вроде костыля, она бы вообще не смогла передвигаться самостоятельно.

— Мы тут не выживем… — вздохнула Света, оглядывая тихо колышущиеся зеленые стены. — Если не найдем папу или «Чайку», не протянем и двух дней…

— Каких? Земных или местных? — зачем-то спросил Сергей.

Света только пожала плечами. При мысли о ночевке в этих зарослях ее пробирала дрожь. Эйкрийские ночи вдвое длиннее земных, и очень, очень, очень темные. Передвигаться ночью по Эйкру крайне сложно. Правда, у Валеры при себе имелся фонарик, да и зажигалку он не потерял. Хоть какой-то источник света.

Телохранитель тем временем аккуратно снял с ног пучки хвороста — перед преодолением болота он сделал себе своего рода плетеные лыжи. Выкидывать «обувь» дзюдоист не стал — мало ли, вдруг эта трясина тут не единственная. Они и так чуть не потеряли Чертанова — всю жизнь проживший в большом городе, он, разумеется, не знал, что самые зеленые места в болоте как раз самые опасные. Если бы Валера не успел дернуть его за шиворот, сисадмин провалился бы в одно из таких «окон».

— Совершенно невозможно ориентироваться… — грустно пожаловалась Светлана. — Если бы мы были на Земле, можно было бы по солнцу. А ночью — по звездам… Мох у деревьев растет с северной стороны, кора там тоже темнее, а муравьи живут с южной стороны… А в этом мире нет ни севера, ни юга… И лес совсем не такой, как в России. А волшебная иголка у папы осталась…

— Вроде по часам можно определить стороны света… — вспомнил Чертанов.

— Да, но это если солнце есть, — разочаровала его Света. — И, потом, тут сутки другой длины — здесь этот метод вообще не пойдет. Наверное, у туземцев есть какие-то свои способы, но мы же их не знаем…

— В Чечне мы с ребятами однажды по мечети сориентировались, — вспомнил Валера. — У них двери обычно на север выходят. И по нашим церквям тоже можно — там на кресте косая перекладинка поднятым концом на север смотрит, а опущенным на юг. И колокольня всегда на запад обращена.

— Здорово. Теперь осталось только найти здесь церковь, — саркастично хмыкнул Чертанов.

— Дядя Валера, а вы были в Чечне?! — поразилась Света.

— Ага. Четыре года. В спецназе. И Генка тоже был. Мы с ним там и познакомились. Смотрите, Светлана Петровна, человеческие следы.

Валера раздвинул траву, и на участке сырой земли действительно обнаружился вполне четкий след босой человеческой ноги.

— Неправильный какой-то след… — задумался Сергей.

— Пальцы широко расставлены, — сразу догадалась Света. — Значит, человек, никогда не носивший обуви… то есть дикарь.

— Прелестно, — пожал плечами Чертанов. — Мы и так знаем, что тут одни дикари.

— Да, но есть хорошие дикари, а есть и плохие, — напомнила Света. — Мбумбу и ука-ука. Дядя Валера, а это старый след или свежий?

— Старый. Трава успела распрямиться, вода в следе почти прозрачная. А вот сломанный стебель — совсем высох. Часов десять-двенадцать, не меньше. Других следов нет совсем — значит, еще старше. Этот вообще чудом уцелел.

Света и Чертанов сразу скисли. Да, встреча с туземцами может оказаться опасной, но ведь Туптуга вел себя мирно и очень гостеприимно. Почему бы его соплеменникам также не проявить дружеские чувства к гостям из другого мира?

Впрочем, Сергей тут же забыл об этих мелочах — он обнаружил на большом пальце ноги огромный волдырь, похожий на крохотный воздушный шарик. И тут же начал искать иголку — проколоть. Хорошо, что Света вовремя заметила и вмешалась. Она сделала мягкую прокладку из собственного носового платка и велела перебинтовать и не трогать. Иначе может начаться нагноение. Да и инфекцию можно подцепить — болезнетворных микробов в этом мире хватало.

А Валера тем временем вскарабкался на самую высокую пальму и начал рассматривать окрестности. Однако везде было все то же зеленое море. Он старательно прислушался, но ничего интересного не услышал. Увы, человеческую речь нормальной громкости можно расслышать только в ста метрах, и то лишь на ровной местности. Но телохранитель по-прежнему напрягал барабанные перепонки — в этих условиях, лишенных привычных способов ориентирования, полагаться приходилось только на собственные органы чувств.

И через некоторое время кое-что все-таки услышал — громкий квакающий звук. Правда, его это не заинтересовало — ну а кого, спрашивается, может заинтересовать какая-то дурацкая лягушка? Вот если бы на его месте оказался представитель народа мбумбу, он бросился бы в ту сторону сломя голову — Куту очень умело подражал крику синей жабы. А синяя жаба считается на Черных островах самой ценной добычей из возможных — ее слизь содержит редкие галлюциногены. Туземцы держат этих жаб в клетках, кормят от пуза и с нетерпением ждут, когда на спине уродливой амфибии в очередной раз выступят вожделенные голубоватые капельки. По правилам хорошего тона, дама, зашедшая в гости к кавалеру, всегда может рассчитывать на «руппуру-кем» («лизание жабы»). Впрочем, кавалер не остается внакладе — обычно после такого угощения дама становится поразительно покладистой. Несколько капель дурманной слизи действуют не хуже слоновьей порции алкоголя.

— Кушать хочется… — вздохнула Света. — Дядя Сережа, а где ваш рюкзак?

— Сбросил, еще когда от динозавра убегали, — безучастно ответил Чертанов.

— Глиптодона.

— Что в лоб, что по лбу. Если он огромный и вымерший — для меня это динозавр.

С пальмы съехал Валера. Деловито отряхнул штаны от мусора и участливо спросил:

— Светлана Петровна, идти можете?

— Если не очень быстро, — попробовала поврежденную ногу Света. — Дядя Валера, вы что-нибудь увидели?

— Только какого-то негра. Сидит там в кустах и квакает.

— Зачем?!

— Сумасшедший, наверное. Но все-таки человек.

Телохранитель помог Свете подняться, не обратив никакого внимания на хромающего Чертанова. Он не входил в сферу тех, кого требовалось оберегать. Эта сфера ограничивалась шестью людьми — шефом, его супругой и детьми. Теща, не будучи прямым родственником начальника, под юрисдикцию не подпадала.

Сергей мрачно плелся последним и думал, что если еще когда-нибудь позволит Петру Иванычу убедить себя отправиться в халявный круиз на шикарной яхте, то… то… что тогда будет, он не придумал. Потому что отлично знал, что шеф терпеть не может, когда кто-то отказывается отдыхать в его компании. Альтернатива только одна — увольнение.

Впрочем, Чертанова это уже не пугало.

Кваканье все отдалялось. Валера напряженно размышлял, что этот туземец задумал. Сначала он решил, что их куда-то заманивают, но потом отверг эту мысль. Потому что заманивать человека лягушечьим кваканьем — идиотизм. Во всяком случае, с точки зрения того, кто не знает, что за зверь синяя жаба. В конце концов он решил, что это такой способ подачи сигналов — подражание крику животных. Он и сам в свое время сиживал в засаде и ухал совой, когда замечал чужаков. А значит, надо быть чрезвычайно осторожным — кроме этого папуаса поблизости есть и другие, которым он сигнализирует.

Эта настороженность их всех и спасла.

Валера, шедший первым, вдруг резко остановился. А потом сделал странную вещь — взял у Светы костыль и с силой ударил им по тропинке прямо перед собой.

Палка провалилась в небольшую ямку, замаскированную листьями и землей. А в следующий миг Валера торопливо отпустил ее, и она взметнулась вверх, пойманная надежной петлей-ловушкой. Молодая кокосовая пальма со свистом распрямилась, захватив добычу.

— Ай, лузу-хо, лиде-доту [25]! — радостно выскочил из кустов Зуптупа, потрясая «вороньим клювом».

И тут же был вырублен точным ударом под селезенку. Валера врезал ему не кулаком, а сложенными пальцами, в результате чего мбумбу не потерял сознание, а всего лишь выронил оружие и скрючился. Для верности телохранитель добавил удар снизу в солнечное сплетение, а потом умело вывернул побежденному туземцу руки за спину.

И тут же отбросил его в сторону и резко пригнулся, увертываясь от каменной пули, просвистевшей в каком-то сантиметре от виска. Валера прыгнул в кусты, откуда прилетел снаряд, громко крикнул «Уяк!» и выволок оттуда еще одного туземца, наполовину оглушенного.

— Сергей, допроси-ка их, — попросил телохранитель, кладя братьям-охотникам мозолистые руки на плечи и слегка сдавливая ключицы. Молодые мбумбу сморщились от боли.

Чертанов смущенно откашлялся. Допрос он вести не умел — как-то не приходилось раньше. Но он был тут единственным, кто мог свободно разговаривать с местными, так что эта задача волей-неволей ложилась на него.

— Не бей нас, уродливый белый человек! — облегчил ему задачу Зуптупа. — Мы бедные охотники, никому зла не желаем!

— А растяжку зачем поставили? — прищурился Сергей.

— Ай, глупый ты, совсем не охотник, наверное! Это не растяжка, а западня с петлей и деревом! Растяжка совсем не так делается!

— Не имеет значения. Зачем поставили? И не надо мне врать, что вы ловили вкусного лося, а мы попались просто по ошибке.

— Ай, белый человек, зачем сам врешь?! — обиделся Зуптупа. — Не попались же вы, совсем не попались! А твой друг все-таки хороший охотник — такую хорошую ловушку так хорошо разглядел! А я, бедный человек, не подумал хорошо, рано выскочил вас по головам бить! Ай, плохо получилось! Приду домой, шаман скажет — глупый ты, не будет тебе волшебного охотничьего амулета, будет только волшебный пинок под зад! Ай, шаман больно бьет!

— А зачем вы нас ловили?

— Праздник завтра. Большой праздник — День Превращения. Нужен гость из другого народа, очень нужен. Три гостя — совсем хорошо, много радости.

— Дядя Сережа, вы все-таки переводите… — вежливо напомнила Света. — Нам же тоже интересно.

Чертанов послушно перевел.

— Может, их прямо тут закопать? — лениво предположил Валера. — Светлана Петровна, как вы думаете, что ваш папа бы приказал?

— М-м-м… думаю, он приказал бы этим двоим отвести нас в свой поселок. Ну, как бы в искупление вины.

— А стоит? — засомневался Чертанов. — Не такие уж эти папуасы и добренькие, я погляжу…

— Но папа с дядей Геной ведь должны быть там. Их же надо найти, как вы думаете?

— Как скажете… — пожал плечами Сергей. — Эй, вы, двое! Вас как зовут, кстати?

— Ай, белый человек, хитрый какой! — прищурился Зуптупа. — Зачем тебе мое имя? Околдовать хочешь?

— Че?… — тупо моргнул Чертанов.

— Называй меня Старший, а его Младший, — ухмыльнулся Зуптупа, довольный, что раскусил хитрость этого чужака. Кто же не знает, что настоящее имя следует скрывать от иноплеменников — а вдруг это злой шаман? Или вовсе не человек, а Поро-Пу — Дух-Из-Темноты? Узнает твое имя, а потом проклятие нашлет! Говорить свое имя чужим людям не боятся только чумбуи-леки — им уже терять нечего, хуже не будет. Да еще вождь и шаман — это большие люди, им никакой Поро-Пу повредить не сможет.

— Ладно, Старший, веди нас к своему поселку, — не стал настаивать Чертанов.

— Ай, белый человек, сначала давай подарок, а там уж поведу вас! А то спросит вождь — кого ты к нам привел, Зуптупа, что за люди? А я им скажу — вот какой хороший подарок они дали, видно, хорошие люди! Тут вождь и меня похвалит и вас хорошо примет — вот как!

— И что же тебе подарить… Зуптупа?

— А-а-а-а-а!!! — в ужасе отшатнулся охотник. — Откуда мое имя узнал?!

— Шаман, однако, — насмешливо хмыкнул Сергей.

— Ай, сильный шаман! — испуганно выпучил глаза Зуптупа. — Хорошо, хорошо, поведу вас к поселку коротким путем и в болото заводить не буду!

— А ты что, собирался нас в болото завести?! — начал злиться Чертанов.

— Собирался. Завести, посадить в трясину, а потом прийти с другими охотниками и достать. Но раз ты шаман, не буду вас заводить!

— Обрадовал, — вздохнул Сергей.

— Шаман, а шаман, — понизил голос Зуптупа, косясь на все еще не до конца оклемавшегося брата, — а ты только у меня имя знаешь, или у Куту тоже?

— И у Куту тоже.

— Ай, очень сильный шаман!!!

Глава 13

Земледелие и скотоводство были славянам хорошо известны, поэтому они ими не занимались.

Лев Гумилев

— Так вот это и есть ваш поселок? — задумчиво посмотрел на огромный частокол Колобков. — Ничего себе заборчик, у меня на даче и то меньше. Топтыга, а ты куда это поперся?!

Разумеется, Туптуга не понял вопроса. Но о смысле было нетрудно догадаться по тону, так что он ответил:

— Со-до о посколи-по, отцуго-лиде. О чумбуи-леки, кум о умпуто каба-каба-каба, лиде-лиде самба-до чур-о, че моцуги-по-пурут [26]!

Колобков, в свою очередь, не понял ответа. Единственное, что выловилось из этой тарабарщины — «чумбуи-леки». Смысл этого понятия он уже знал, так что тоже более или менее ухватил суть всей фразы.

— Ладно, вали, — махнул рукой он. — И чтоб Светку мне нашел, понял?! А то я тебе уши к стенке прибью! Нет, лучше шурупами привинчу — так больнее.

Поселок Бунтабу расположился на берегу небольшого озера. С трех сторон его окружал бревенчатый частокол в три человеческих роста — труд целого поколения. Всего два года прошло с тех пор, как был вкопан последний кол.

Раньше, когда племя Бунтабу проживало у моря, у них был другой забор, втрое ниже и не слишком прочный. Ука-ука тогда были сравнительно мирными, крупных хищников на острове никогда не водилось, а Большие Шумузи обычно не забредают к воде. Единственную опасность в те времена представляли гигантские муравьи цукуту — но для них старого частокола вполне хватало. Однако здесь, в сердце джунглей, Большие Шумузи попадались не в пример чаще, да и ука-ука все больше наглели и зверели, так что крепостную стену пришлось слегка усовершенствовать.

Вокруг частокола туземцы выкопали глубокий дугообразный ров, обоими концами соединенный с озером и, естественно, заполненный водой. Единственным входом служил подвесной мост, удерживаемый толстыми канатами, сплетенными из лиан.

Днем мост обычно опущен, и по обе стороны от проема стоят часовые. Вооружены тяжелыми деревянными мечами с иззубренными лезвиями, лица, грудь и руки раскрашены красной и белой глиной, нанесенной аккуратными спиралями — местный аналог милицейских мундиров.

Заметив Колобкова с телохранителем, они чуть согнули ноги в коленях — чисто формальное приветствие. На полный вариант у них не было ни времени, ни желания.

— Тумбала-по! — рявкнул правый, выпрямившись. — Хо пузари а пузари-по [27]?

— Не такое уж у меня и пузари! — обиделся Петр Иванович, непроизвольно втягивая объемистый живот. — Нормальная упитанность.

— Пак хо-хо моцу? — нахмурился привратник, не поняв ни слова, но на всякий случай переведя меч в боевую позицию. — Лиде а отцуго-табалуга-ахта-дотура-по [28]?

— Геныч, что делать-то? — шепнул Колобков. — Человек старается, по-иностранному разговаривает, а я и ответить ничего не могу… Неудобно как-то получается.

— Тумбала-хо о-до [29]! — потребовал привратник, тыкая в Колобкова кончиком меча.

— Тихо ты, папуас! — возмутился тот, отпихивая деревяшку в сторону. — Я терпелив, благороден и красив, но всему есть предел!

— Шеф, может, положить их? — одними губами прошептал Гена. — Вы только кивните, и я этого с деревянным пером вырублю, а второго…

— Ша! — показал ему распальцовку Колобков. — Ты что, очумел, беспредельщик? Мужики при исполнении, на посту стоят! Типа вахтеров. У меня в конторе охрана тоже кого попало не пускает.

— Пашука-пу, музиси [30]? — спросил левый привратник.

— Тумбала-хо-ла-ла Пурут-Фара, сапсим-до-ла-када [31], - приказал правый.

— Видишь, Геннадий, как плохо не знать русского языка, — наставительно заметил Колобков. — Даже поговорить нормально не сможешь ни с кем. Ни с кем!

— Да, сейчас без русского никуда… — согласился телохранитель.

— Кто ж сомневается? Вот пройдет лет тридцать, и весь мир будет Россией, все по-русски говорить будут.

— Шеф, да это нацизм какой-то…

— Может, и нацизм. Зато от чистого сердца.

Поселок Бунтабу по здешним меркам мог считаться даже городом — шестьсот жителей, не считая детей, еще не получивших взрослого имени. Две трети проживают в длинных общинных домах на полсотни человек каждый, остальные — в небольших хижинах. У вождя единственный в поселке каменный дом, почти такой же, как тот, что ныне занимает Туптуга.

Свои жилища местные обитатели строили из столбов, врытых в землю и скрепляемых друг с другом веревками из лиан. Крыша двускатная, покрывается широкими полосами пальмовой коры и закрепляется снаружи жердями. Внутри каждый дом устроен по одной и той же схеме — «позвоночный» коридор, проходящий во всю длину, и множество комнат-каморок для его обитателей. Внутренние перегородки также делаются из коры и при желании могут быть легко переставлены — в семьях часто случается прибавление или убыток. Старики умирают, дети вырастают и отделяются от родителей, но зато взамен рождаются другие.

Что же касается маленьких хижин, то они выглядели точно так же, как те, что продолжали тихо разваливаться в старом поселке на побережье. Впрочем, их с каждым годом оставалось все меньше и меньше — научившись строить большие дома, разделенные на комнаты, мбумбу уже не хотели жить в малых. Сейчас в них обитали только бобыли и представители уникальных профессий — шаман, травница, повитуха, три мельника (отец и два сына) и кузнец. Первый и пока что единственный кузнец на этом острове — мастер Скутурка сам нашел огромный медный самородок весом почти в центнер и сам же научился методу холодной ковки. Так что именно этот человек стал пионером эры энеолита [32] на этом острове. Сейчас он, во-первых, постоянно бродил по острову в поисках других самородков, а во-вторых, экспериментировал с другими методами ковки — холоднокованые медные орудия отличаются хрупкостью и даже во многом уступают каменным. К сожалению, железа на Черных островах нет и никогда не было. Но мастер Скутурка верил в свое детище.

На озере виднелись молодые парни с деревянными острогами — они ловили пресноводных барракуд. На длинных мостках щебетали женщины, стиравшие одежду и ставящие сети. В племени считается, что ловля рыбы сетью — не мужское занятие. В огородах тоже трудились женщины. Впрочем, оных было совсем немного — на острове Бунтабу возделывают всего лишь три растительные культуры. Каратуру (кормовой злак, родственный рису), огненный лук (приправа) и озерную травку (почти что марихуана). И, разумеется, пальмы — кокосовые, масличные и особенно саговые. Саго в этих краях заменяет хлеб, из него пекут лепешки и варят мучную похлебку. И со свиньями тоже возились женщины — свинья уже много лет является единственным домашним животным племени Бунтабу. Этих парнокопытных завезли на Черные острова с юга, из Юберии.

При виде местных хрюшек Колобков содрогнулся. На Черных островах и свиньи живут черные. К тому же очень крупные, покрытые жесткой щетиной и с длиннющими клыками. Их кормили каратуру, но они охотно жрали все подряд, в том числе и мясо. Матери не подпускали маленьких детей к свинарням — местные свиньи порой грешили и людоедством.

При виде местных красавиц Колобков содрогнулся еще раз. В племени Бунтабу сейчас правила бал прическа «а-ля каторжник». Все дамы — от грудных девочек до шамкающих старух — брили головы наголо, да еще и смазывали их каким-то особым составом, чтобы волосы отрастали как можно медленнее. А еще они чернили зубы сажей, что создавало эффект беззубости. Тут это считалось красивым.

— Брррр… — поежился Колобков, когда одна такая дама вручила им с Геной по саговой лепешке, широко улыбаясь черной пещерой вместо рта. — Если Зинка с собой такое сделает — разведусь!

Их усадили прямо перед входом во «дворец» вождя — ожидать, когда вождь или хотя бы шаман соизволят принять гостей. Но уважаемые члены общины не спешили показываться на глаза. Великий вождь Серванго тяжело болел (то есть обожрался), а мудрый шаман Пратгуста беседовал с духами (то есть обкурился). Поэтому Колобкову оставалось только сидеть на белоснежных ступеньках, грызть лепешку и играть в «Тетрис». Впрочем, даже эти маленькие удовольствия продлились недолго — лепешка кончилась, а в электронной игрушке сели батарейки.

Над хижиной шамана поднимался сизый дым — мудрый Пратгуста пришел в сознание и занялся своей основной работой. А именно — наколдовывал охотникам много добычи, рыбарям богатый улов, свинаркам жирных хряков, а всем возможным врагам племени небесный гнев предельной жестокости. Никто толком не знал, правда ли шаман все это делает или просто бормочет всякую ерунду, стуча в бубен, но спросить напрямую никто не решался. Даже если Пратгуста иногда и шарлатанил, ему все прощали за великолепное чувство ритма, делающее его желанным гостем на всех праздниках.

К тому же он умел пускать красивые дымовые кольца, когда курил.

В известняковом чертоге вождя тоже наметилось какое-то оживление. Судя по звукам — там сейчас ворочался гиппопотам. Но на самом деле это просто вождь Серванго поднимался с циновки. Ему помогали целых пять женщин — две жены, две дочери и сестра мужа самой старшей дочери. Но вождю все равно приходилось трудно — при весе в сто пятьдесят килограмм не так-то легко передвигаться самостоятельно. Лидеры племен мбумбу почти всегда отличаются некоторой упитанностью — в этом народе издревле живет уверенность, что в вожди следует избирать (по наследству эта должность не передается) самых крупных своих сограждан.

Правда, имеется еще два условия. Первое — кандидат в вожди должен быть одним из лучших охотников. Что довольно редко сочетается с повышенным весом. И второе — кандидат должен быть в хороших отношениях с шаманом и регулярно делать ему хорошие подарки. Второе условие необязательное, но если его не выполнить, духи почти наверняка наложат на такого жадного кандидата вето. Они почему-то всегда поддерживают шамана.

А стать вождем хотел каждый. Еще бы — ведь вождю полагается четвертая доля от всей охотничьей добычи! И земледельцы, и свиноводы, и рыбаки, и собиратели кокосов — все они должны отдавать четверть добытого предводителю племени. Разумеется, это тоже не способствует поддержанию стройной фигуры. Да, вождь делится этим богатством с шаманом и кормит за свой счет небольшую дружину отборных воинов, но остается все равно очень и очень много. А холодильников на Черных островах нет, погребов тоже — не позволять же пище портиться? Тухлое мясо — табу, если держать его в доме, можно запросто стать чумбуи-леки.

Плюс еще вождю вместо одной жены, как всем, положено две. Хотя вот эта привилегия имеет очень нехорошее двойное дно — после смерти старого вождя новый обязан жениться на его женах и усыновить детей. Мало кому нравится нежданно-негаданно обзаводиться семьей, состоящей из абсолютно чужих людей. К счастью, вождь имеет «сезонный билет» на развод — может разводиться и жениться снова неограниченное число раз.

Прислушиваясь к звукам, издаваемым великим лидером Бунтабу, Петр Иванович все больше беспокоился. Его родная дочь сейчас скиталась где-то в джунглях, которые отцовское воображение уже успело заполонить злобными зверями и дикарями.

Впрочем, их там действительно хватало.

Простой русский бизнесмен привычно полез за решением всех проблем — сотовым телефоном. Тот по-прежнему молчал в тряпочку. А как было бы здорово сейчас звякнуть подполковнику Соловью и потребовать поставить на уши всю питерскую милицию, но Светку достать хоть из-под земли! Или братве позвонить — тоже неплохо справляются. У Колобкова уже много лет были отличные отношения и с ментами, и с криминалом — он всегда умел вовремя отстегнуть нужным людям.

По белым ступеням спустился вождь, поддерживаемый под руки женами. Узор, нанесенный глиной, покрывал его так густо, что чистым оставалось только лицо. А высокий титул подчеркивали две уникальные реликвии — шлем, сделанный из головы Большого Шумузи, и «вороний клюв» с бронзовым лезвием, давным-давно купленный у юберийцев. Чисто ритуальный предмет — на охоту он эту штуку не брал.

Серванго равнодушно зевнул, глядя на Колобкова, и коротко спросил:

— Хо пак [33]?

— Гы-гы, вот это глыба! — не удержался от смешка Петр Иванович. — Негр-сумоист, в натуре!

Вождь Серванго снова рассеянно зевнул. Колобков ничем не рисковал, в лицо оскорбляя столь важную персону — все равно его слов никто не понимал. А смех в культуре мбумбу не мог быть оскорбительным просто по определению — они и сами все время скалились. Да и вообще этот народ не обижался, когда нелицеприятно отзывались о их внешности, и, в свою очередь, не стеснялся в выражениях, обсуждая чужую.

— Шеф, помните, как они тут здороваются? — шепнул на ухо начальству Гена. — Может, уважить этого…

— Ладно, ноги не переломятся, — согласился Колобков, опускаясь на колени вместе с телохранителем. — Раз уж принято так… Товарищ, вы, я так понимаю, тут заместо председателя колхоза? У вас, часом, толмача какого-нибудь не найдется? А то у меня, во-первых, дочка пропала, во-вторых, бусы ейные — улика важная… там, чего еще…

— Хо блука-по, — поднял могучую ручищу великий Серванго. — О сугуки-по блу-по. Пак-по каба-каба-каба-ока сугуки-по блу-па. Шамаза о, пак хо сугуки ламба-ока-ока, о лек-замудара-чумбуи, пак пурут-по-ту [34].

В подтверждение своих слов вождь самую чуточку согнул колени, и жены торопливо подперли его, словно костыли. Соверши этот толстяк положенный приветственный ритуал, поднимать его пришлось бы всей деревней.

— Хастбука параста мазудаба сики аргата [35]! — рявкнул шаман, появляясь из своей хижины.

— Тамба блука блу-бада [36]? — укоризненно посмотрел на него вождь.

Мудрый Пратгуста затянулся последний раз, отбросил обугленную палочку и зажег новый косяк. Для этого он использовал своего рода «прикуриватель» — каменную шкатулочку с крышкой, заполненную тлеющими угольками.

Шаман выглядел… колоритно. У него единственного во всем племени не было цветных узоров на коже. И украшений он никаких не носил. Но их с лихвой заменяла длиннющая травяная юбка, спускающаяся до земли, огромный бубен из свиной кожи, натянутой на деревянный обруч, и жуткая маска, изображающая злого духа. Согласно обычаям, шаман не должен показываться на людях без этой маски. Правда, Пратгуста носил ее задом наперед — на затылке.

Закрывая лицо, она мешала бы курить.

— Сугуки хо, пак лиде-лиде-па [37]? — спросил вождь.

— Сурика-хо ахта-чум-ока [38]… - вяло ответил шаман, жадно затягиваясь озерной травкой.

— Токо-поро саму-до Токо-Поро-Скамбалуки! — напомнил Серванго, раздраженно глядя на престарелого наркомана. — Лиде-лиде-па — Лваха-Пу! Лиде-па доту-лам-фа [39]…

Шаман вяло кивнул, глядя на Колобкова. Потом кивнул еще раз. А потом принялся мерно кивать, уже не в силах остановиться. Постепенно в его движениях начал появляться ритм, он взялся за бубен и начал выстукивать мелодию, посланную ему духами посредством чудесных испарений озерной травки.

— Странно они как-то на нас смотрят, шеф, — поделился наблюдениями Гена.

— Точно, — согласился Колобков. — Как будто… радуются, что ли? А чего радоваться-то?

— А они точно не людоеды?

— Топтыга сказал, что нет.

— Может, наврал?

— А черт его знает… Ты, Геныч, пушку на всякий случай наготове держи, гут?

— Всегда, — коротко ответил телохранитель.

Колобкова и Гену отвели в дом вождя и начали щедро угощать разнообразными яствами. Петр Иванович ел неохотно, через силу, а телохранитель не ел совсем. Только сидел молча и настороженно поглядывал на вождя и шамана, возлежавших на мягких циновках.

— Сапсим-о, лиде-па парама-доту, — задумчиво сказал Серванго, глядя на Гену. — Блука-хо парама-парама, пак ластарами-самба [40].

— Сурика-хо ахта-чум-ока… — снова послал вождя подальше шаман.

Время тянулось медленно. Разговор как-то не клеился — о чем можно говорить, если не понимаешь друг друга? К тому же мудрый Пратгуста все больше уходил в мир духов — ему нужно было набраться сил для предстоящего праздника. Поэтому он смолил косяк за косяком, заполняя помещение сладковатым травянистым дымом. Младшая дочь вождя взяла огромное опахало и стала махать снизу вверх, выгоняя дым через очажное отверстие. Разумеется, окна в помещении отсутствовали — кому они нужны, если воздух светится сам?

Колобков все больше клевал носом. Туземцы поглядывали на это с удивлением — до окончания светлого периода оставалось еще несколько часов. Они-то с самого рождения жили по длинным эйкрийским суткам, а вот землянам приходилось нелегко. Биологические часы твердили, что сейчас поздний вечер, почти что ночь, а глаза возражали, что ничего подобного — самый разгар дня.

Вождь задумчиво почесал тройной подбородок (и там уже намечался четвертый) и решил, что гостей нужно слегка подбодрить. Он властно шевельнул ручищей, и одна из дочерей тут же поднесла им по кокосовому ореху, заткнутому пробкой.

— Чего это? — недоуменно взял свой бизнесмен. Он вытащил пробку, принюхался, а потом нерешительно глотнул. — Гы-гы, а ничего так! Ген, ну-ка, попробуй.

— Лимонад, что ли? — прислушался к ощущениям телохранитель, тоже сделав глоток.

— Нет, вроде спиртяное что-то…

Гостей угостили мимбо — пальмовым вином. Все мбумбу Черных островов умеют делать этот напиток и очень его любят. Тем более, что никаких других источников алкоголя у них все равно нет — разве что из Юберии иногда завозят виноградные или гранатовые вина. Но не слишком часто — торговля с северными дикарями идет довольно вяло.

Мимбо Черных островов мало отличается от земного — такой же водянисто-белый, кисловатый на вкус. Правда, присутствует некоторая сладковатость — немного другой сорт пальмы.

— До пива этой ботве далеко, — вынес вердикт Колобков, допивая свой орех. — Но ничего, на безрыбье сгодится.

В дом вошел один из воинов и что-то прошептал вождю. Великий Серванго удивленно выпятил губу и сделал короткий жест одними кончиками пальцев. Воин кивнул и дал отмашку в открытую дверь. И в помещение ввели пятерых человек — двоих молодых охотников-мбумбу и троих землян.

— Светка! Слава те, Господи, нашлась! — раскрыл объятья Колобков.

— А мы и не терялись! — возмутилась дочь. — Это вы куда-то заблудились!

— Светулик, не спорь с папой, — строго нахмурился Петр Иванович. — Папа добрый и мягкий, но терпение у него не безгранично.

— Папа, но мы шли правильно! Просто карта, компас и проводник остались у тебя, вот мы немного и задержались! И нам пришлось обходить по большой дуге территорию ука-ука!

— Да, мама, наверное, уже беспокоится.

— Папа, ты даже не слушаешь, что я говорю! — разъяренно взвизгнула Света.

— Ничего, Светулик, скоро уже домой, не переживай, — похлопал дочь по плечу Колобков. — Серега, ком цу мир быстро! Мне тут без тебя полная засада — ни хрена не понимаю, что эти черномазые лопочут!

— И хорошо, что не понимаете, — еле слышно шепнул Чертанов. — Петр Иваныч, я пока Свете говорить не стал, но мы тут с этими охотниками побеседовали… они мне кое о чем проболтались. Уходить нам надо.

— Ну так сейчас мы переговоры проведем, да пойдем, — согласился Колобков. — Или все-таки тут заночевать?… Неохота чего-то ночью по джунглям разгуливать…

— Петр Иваныч, вы не понимаете!.. — зашипел Сергей.

— Серега, не повышай голос на начальство — уволю. Давай, работай. Вон, сумоист с твоими пацанами что-то перетирает — переводи, мне же тоже интересно!

Чертанов отчаянно закатил глаза, но все же начал переводить, усиленно соображая, как же все-таки убедить Колобкова, что каждая лишняя минута в этом поселке может обернуться для них большой бедой. Да еще при этом не насторожить хозяев.

— Ай, вождь, скажи — хороших я людей привел? — с надеждой спросил Зуптупа.

— Не такие мягкие и жирные, как этот низенький с блестящей головой, — скептически осмотрел новичков Серванго. Эту фразу Чертанов переводить не стал. — Этот тощий, как старая макака, а этот, похоже, тоже хороший воин — плохо, трудно будет с ними справиться. Женщина молодая, но уродливая — белая, как макака, и волосы на голове не бреет, распутеха. Но в целом неплохо.

— Совсем неплохо, — закивал Пратгуста. — Подойди ко мне, охотник, я дам тебе в награду волшебный амулет для хорошей охоты.

Зуптупа доверчиво подошел. И тут же получил пинка в живот от шамана. Тот даже не стал подниматься с циновки — просто ударил изо всех сил, куда дотянулся. Молодой охотник упал и скорчился.

Все, кроме землян, громко захохотали. Даже брат побитого. И даже сам побитый. Еще бы — ведь шаман так уморительно пошутил! Пообещал подарить амулет, а вместо этого пнул! По понятиям народа мбумбу подобный розыгрыш демонстрировал наивысшую степень остроумия.

— Серега, за что это он его? — шепнул Колобков.

— Типа юмора, — кратко объяснил Чертанов. — Петр Иваныч, слушайте, нам обязательно надо уйти до темноты!

— Чего ты дергаешься? Расслабься! Почему до темноты-то?

— Потому что ночью нас съедят.

Глава 14

Вот всех белых перебьем, и настанет счастливая жизнь…

Василий Чапаев

Я с вами полностью согласен!

Нельсон Мандела

Отец и дочь Колобковы окаменели на месте. Даже телохранители, и без того выглядящие мраморными статуями, слегка обеспокоились. Гена снял и протер темные очки. Валера, лишившийся своих, завистливо покосился на напарника.

— Серега, если это шутка, то я ее не понял, — сухо сообщил Петр Иванович. — Обоснуй.

Чертанов повернулся к вождю с шаманом — они по-прежнему громко обсуждали достоинства и недостатки своих гостей. Тогда сисадмин наклонился к начальству и торопливо рассказал то, что узнал о культуре племени Бунтабу. Новости оказались неприятными.

Престарелый чумбуи-леки не покривил душой, когда сказал, что в его племени не едят людей. Но он не упомянул об одном маленьком факторе — Дне Превращения. Единственном дне в сезоне, когда Лукенкуи, божок, покровительствующий племени, берет своего рода «выходной» и отправляется почивать. Обычные правила и установления на этот праздник отменяются, а шаман способен сотворить великое чудо — превратить человека в свинью, которую потом можно съесть.

И, разумеется, «Чайка» подошла к острову как раз накануне этого знаменательного события.

Чертанов узнал об этом от Зуптупы и Куту — братья-охотники даже представить себе не могли, что в целом мире есть такие люди, которые не знают о Дне Превращения. Все равно как если в России тридцать первого декабря какой-нибудь тип подойдет к новогодней елке и спросит: «А что это вы тут празднуете?». Так что они ничего и не скрывали — совершенно открыто обсуждали друг с другом и Сергеем завтрашний день. И меню.

Когда Чертанов уяснил всю суть предстоящего торжества, у него хватило ума не делать того, что пришло в голову в первый момент — вопить благим матом и удирать куда глаза глядят. Нет, он притворился, что все это для него не внове, и даже не замедлил шага. В конце концов, ему и раньше доводилось ходить под топором. Поэтому он быстро составил простенький план — не показывать вида, что напуган, добраться до поселка, где должен быть шеф, как можно быстрее решить вопрос с чертовыми бусами, найденными в котловане, и до наступления темноты успеть свалить как можно дальше. Насколько он понял, сейчас, пока День Превращения еще не наступил, никто в племени их пальцем не тронет — выход свободный.

Но только до тех пор, пока в воздухе светится тепорий.

Гена с Валерой, услышав о столь гнусной засаде, молча потянулись за браунингами. Но Колобков покачал головой — он отлично помнил, чем закончились подобные перестрелки с дикарями для великих Магеллана и Кука. Два бойца против двух сотен — слишком неравное соотношение, даже если у этих сотен нет ничего, кроме дубин и пращ. Просто патронов не хватит. Вот если б было оружие посерьезнее — автомат, например…

— А может, они разбегутся, если мы начнем стрелять? — с надеждой предположила Света. — Они же первобытные, они не видели огнестрельного оружия…

— А если не разбегутся? — скептически хмыкнул отец. — Рискнем?

— Не надо, — торопливо запротестовал Чертанов.

— Ты, Серега, жалкий трус, но ты прав. Стволы оставим на крайний случай. Дни тут длинные, до темноты еще долго — успеем. Светулик, дай-ка папе свою фенечку… Серега, переводи.

Вождь с шаманом резко оживились, выяснив, что один из «белых макак» понимает их язык. Великий Серванго оглушительно рыгнул (у мбумбу это считалось признаком радости) и с силой хлопнул Сергея по плечу, демонстрируя туземное гостеприимство. Худосочный парень едва не упал, получив по загривку (вождь слегка промахнулся) ручищей, похожей на бычий окорок, и с трудом удержался от жалобного стона.

— Три розовых деньги, — объявил вождь, бросив один лишь взгляд на жемчужное ожерелье.

— Да мы не продаем!..

— И того много! — возмутился Серванго, совершенно не слушая, что ему говорят. — Какая наглость — требовать деньги с вождя! Да еще торговаться!

— Серега, о чем речь? — пихнул своего переводчика в бок Колобков.

— Предлагает за это ожерелье три розовых ракушки.

— А чего так мало?! Ты давай, торгуйся дальше, чего молчишь? Скажи ему, что три розовых бакса за такие звездатые бусики — несерьезно!

— Петр Иваныч, мы же их не продаем…

— Ах да! — вспомнил Колобков. — Тогда скажи ему, чтобы прочитал нам клеймо изготовителя. Что там за ювелир поработал?

— Наш уважаемый… м-м-м… вождь, — с трудом подобрал слово в языке мбумбу Чертанов, — говорит, что эти бусы слишком дороги ему. Ему очень хотелось бы преподнести подарок другому уважаемому вождю, но он не может расстаться с этим ожерельем. Однако он хотел бы узнать, что за шаман сотворил этот чудесный амулет.

— Амулет?! — фыркнул Пратгуста, вырвав жемчужное ожерелье из рук переводчика. — Духи говорят, что это не амулет, а просто дрянная побрякушка! Сразу видно руку Ролрупы — только он заряжает свои амулеты так плохо! Вот, его клеймо сразу видно — улиточная спираль! Этот дурак любит улиток — даже амулеты делает только из их раковин или блестящих как! Хотя все знают — блестящая улиточная кака привлекает злых духов!

— Ролрупа?… — заинтересовался Чертанов. — А из какого он племени? И где живет?

— Духи не разрешают мне говорить, — чопорно выпятил подбородок шаман. — Они хотят хороший подарок, иначе разговора не будет!

— Петр Иваныч, он подарок хочет… — перевел Сергей.

— Ясно. Серега, куда ты рюкзак подевал? — сурово посмотрел на него Колобков.

— Выбросил.

— Выбросил?! Мой рюкзак выбросил?! А ты не осатанел — чужое имущество выбрасывать?!

— А если бы не выбросил, меня бы растоптали! Что мне еще оставалось?!

— Буду вычитать из твоего жалованья, — моментально нашел соломоново решение начальник. — А там много добра было! Тыщ так на пять баксов… Попал ты, Серега, крупно попал…

— Папа, что ты врешь? — возмущенно шепнула дочка. — Ты же в тот рюкзак всякого мусора напихал! Посуду одноразовую, стерженьки от авторучек, игрушки пластмассовые…

— Что за слова?! — нахмурился отец. — Врешь… Я тебе папа, или где? Папа не может врать — только слегка преувеличивать. И вообще — цыц, малявка, я тут Серегу в рабство захватываю. Он работник ценный, вот и будет на меня пахать. До старости и за гроши.

— Петр Иваныч, а я все слышу, — напомнил Чертанов.

— А пофиг.

Света тем временем торопливо выворачивала карманы. Но их содержимое (гелевая ручка, носовой платок, дезодорант и брелок для ключей в виде пчелы) шаману не понравилось. Мудрый Пратгуста не был таким нетребовательным, как Туптуга, и обычные блестящие безделушки его не привлекали. А обмануть его, наплетя с три короба, что это, мол, могущественные талисманы, способные на великие чудеса, нечего было и думать. Шаман хоть и курил, как последний хиппи, в колдовстве все же кое-что соображал.

Возможно, его благосклонность удалось бы купить за что-нибудь полезное — компас, аптечку, пистолет. Но эти предметы на торги выставлять не стали — слишком уж большая ценность. Где в этом мире можно найти другое огнестрельное оружие или самый примитивный пенициллин? Да и волшебная иголка представлялась землянам редчайшим сокровищем (кстати, вот тут они крупно ошибались).

Неожиданно у шамана округлились глаза. Он возбужденно залопотал, указывая на Свету и затрясся, как отбойный молоток.

— Серега, переведи, — хмуро потребовал Колобков. — И сразу предупреждаю — если этот старый папуас на мою Светочку глаз положил…

— Нет, он просто ее заколку хочет, — перевел Чертанов. — Вон ту, из волос.

Света недоуменно вынула серебряную заколку, сделанную в виде змейки с изумрудами вместо глаз. Это украшение ей подарил отец на окончание школы.

— Ладно… — пожала плечами она, увидев жадно горящие глаза Пратгусты.

Заполучив вожделенную заколку, шаман восторженно цокнул языком, гладя змейку по блестящей спинке. Эта нехитрая вещица очень напоминала священную змею Ара.

— Шаман Ролрупа принадлежит к племени Магука, — тут же сдержал обещание он. — Самое большое и богатое племя мбумбу. Но божок у них плохой — глупый и слабый.

— Спорим, они про вашего то же самое говорят? — вполголоса пробормотал Чертанов. На русском языке, конечно. Еще чего не хватало, нарываться на религиозный фанатизм…

— Серега, чего там? — пихнул его в бок Колобков.

— Производство шамана Ролрупы, изготовлено на острове Магука, — перевел Сергей, возвращая Свете ожерелье. — Это все.

— А нам больше ничего и не надо, — снова зачем-то пихнул его в бок шеф. — Давай, прощайся с папуасами, скажи, что мы пошли.

Чертанов облегченно попрощался. Лица вождя и шамана сразу как-то резко поскучнели. Они обменялись быстрыми взглядами, а потом Пратгуста сурово заявил:

— Не годится уходить так скоро. Лукенкуи топчет копытами тех, кто отвергает гостеприимство славного племени Бунтабу.

— Мы не отвергаем! — испугался Чертанов. — Просто очень торопимся!

— Духи говорят, что торопиться не нужно — вы успеете.

— Куда? — озадачился Сергей.

— Туда, куда приведут вас духи.

— А куда они нас приведут?

— Лукенкуи гневается! — яростно воскликнул шаман, выхватив из-под набедренной повязки крохотного деревянного идола. Божок Бунтабу оказался довольно страхолюдным созданием, похожим на помесь дракона и кентавра. — Дайте хороший подарок, а то духи ополчатся на вас!

— Так все-таки духи или Лукенкуи?

— И духи, и Лукенкуи, а самое главное — мои воины, — добродушно улыбнулся вождь Серванго. — Я приглашаю вас на большую предпраздничную трапезу с похлебкой, и отказа не приемлю.

— Отказывать вождю — табу, плохо! — нахмурился шаман. — Что бы ни захотел вождь, все должны выполнять его желания!

— Пратгуста, сделай милость, узнай, готова ли уже праздничная похлебка, — попросил Серванго.

— Да пошел ты… — вяло огрызнулся Пратгуста, даже не шевельнувшись. — Духи говорят, что еще не готова.

— А после похлебки мы можем уйти? — все сильнее беспокоился Чертанов.

— Духи говорят…

— Да, можете, — кивнул вождь.

Чернокожий толстяк легко поднялся на ноги, как будто и не весил вдвое больше нормы, обнял шамана за талию и одним быстрым броском выкинул его на улицу. Потом он схватил Сергея и проделал с ним то же самое. Колобковы и телохранители поспешили убраться сами.

— У вождя сегодня доброе настроение, — объяснил Пратгуста, разыскивая в зарослях сумаха отлетевшую маску. — Он лично вынес гостей из своего дома — это большой почет!

— У меня уже голова болит от этого почета… — простонал Чертанов. Он ударился лбом о столб.

День Превращения — большой праздник, и отмечать его начинали уже накануне. Почти все племя собралось на большой площади, вокруг огромного каменного котла, врытого в землю. Под ним располагалась обширная полость, заполненная раскаленными углями. Время от времени женщины кидали в наклонные вентиляционные канавки новые порции топлива.

В котле варилось коронное блюдо племени Бунтабу — Большая Похлебка. Щедро заправленная саговой мукой, сдобренная листьями огненного лука и двумя видами масла — кокосовым и из семян масличной пальмы. Эта похлебка имела нечто общее с «двойной ухой» — ее готовили из мяса пресноводной барракуды и свинины. Причем если рыбу просто измельчали и бросали в общий котел, то ломти свинины клали в мешочки из свиной кожи, привязывали к тонкой леске из свиных же жил, и в таком виде опускали в суп. Владелец каждого мешочка зорко стерег свою леску. Будучи приготовленным, мясо извлекалось и елось отдельно.

— Вроде ничего так пахнет, — принюхался Колобков. — Светочка, прелесть моя, ты фотографируешь?

— Конечно! — даже обиделась Светлана. Она уже успела нащелкать уйму слайдов. Единственное, что ее огорчало — не удалось снять Большого Шумузи. Как-то момента не представилось.

— Петр Иваныч, надо уходить! — тоскливо напомнил Чертанов.

— Серега, что ты все время ноешь, как бабка старая? — поморщился шеф. — Дотемна еще часов восемь — пожрем папуасских харчей, да пойдем спокойно. Лучше узнай-ка, где у них здесь тубзик.

Сергей злобно скрипнул зубами, но все-таки пошел исполнять приказ. Гена и Валера проводили его свинцовыми взглядами и переглянулись, обмениваясь мыслями. Они настолько сработались, что уже не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга. Сейчас их обоих мучила простая дилемма — противоречие между волей начальства и его же безопасностью. Здесь опасно, но шеф не желает отсюда уходить. Как поступить? Повиноваться, или все-таки схватить отца и дочь Колобковых в охапку и спасти насильно?

Судьба Чертанова их не интересовала.

Света изучала искусство здешних резчиков по дереву — огромный идол Лукенкуи, потемневший от времени, и толстенный столб, покрытый узорной резьбой. Этот столб служил в поселке вместо календаря — ровно сто пять глубоких зарубок (пять ахта-ко — сезон) и напротив каждой какая-нибудь картинка. Одна из зарубок замазана красной охрой — сегодняшний день. Когда тепорий погаснет, шаман сотрет эту пометку и поставит новую, чуть ниже — наступил новый день.

Зарубка завтрашнего дня обозначалась символическим изображением свиньи.

К Петру Ивановичу подсела весьма миловидная женщина-мбумбу и широко улыбнулась. Тот привычно отшатнулся, но у этой особы зубы оказались не вычернены, а плешивая макушка скрывалась под высокой шерстяной шапкой. Колобков обрадовался столь симпатичной папуаске и улыбнулся в ответ. Та пододвинулась поближе и что-то быстро залопотала. Голосок у нее оказался очень нежный и приятный.

— Гы-гы, — смущенно покосился на дочь Колобков. Но та колупала пальцем роспись на идоле и ни на что не обращала внимания.

Туземка придвинулась еще ближе и начала бесцеремонно ощупывать и поглаживать русского бизнесмена. Тот нервно хихикал, не зная, как к этому относиться. В принципе, возражений у него не было, но не при людях же! Тем более, при дочери.

— Серега, чего она от меня хочет? — воззвал к вернувшемуся сисадмину Колобков.

— Говорит, что вы очень мягкий и нежный, — меланхолично перевел Чертанов. — Вы ей понравились, Петр Иваныч. А я — нет, я худой и костлявый.

— Ну, ты это… ты ей скажи, что мне нельзя, я женатый…

— Вы ей не в этом смысле нравитесь.

— А в каком? — озадачился шеф.

— Она в этом поселке главная повариха, вот в каком.

— Ёшкин кот!!! — возмущенно отпихнул от себя женщину Колобков. — Вали отсюда, людоедка!

Повариха ничуть не обиделась. Наоборот — у нее еще больше разгорелись глаза. Мбумбу считали, что вкус живого существа напрямую зависит от его характера — чем темпераментнее и агрессивнее животное (или человек), тем лучше оно будет смотреться в горшке с супом. Поэтому и свиней они выращивали злобных и драчливых.

— Серега, так где тубзик? — напомнил о своей проблеме Петр Иванович. — Узнал?

— Узнал. Выйдете за ворота, пройдете в лес по направлению к дереву с расщепленным стволом, дойдете до огромной ямы со ступеньками — вот там и делайте свое черное дело.

— Серега, это что — юмор такой? Хочешь сказать, эти папуасы каждый раз бегают куда-то в джунгли?

— Петр Иваныч, а что им делать-то? У них нечистоты — табу, нельзя даже просто подходить близко. А если дотронешься нечаянно — все, ты чумбуи-леки, никто тебе больше руки не подаст. Помните, почему они предыдущую деревню покинули? Потому что Большой Шумузи ее… грм… опустил!

— Вот тупорылые… Ладно уж, сбегаю, а то в пузе кавардак… Валера, со мной. Гена, охраняешь Светку.

— Будет исполнено, шеф, — хором пробасили телохранители.

Похлебка постепенно начинала бурлить. Рассевшиеся вокруг мбумбу, держащие лески с мясом, возбужденно заулюлюкали, глядя на бледно-желтую жижу. Приближалось то, что составляет сакральный смысл любого праздника — еда. Все с жадностью смотрели на готовящееся в котле первое блюдо, но с еще большей жадностью — на второе, пока еще ходящее на ногах и говорящее.

Шаман тоже оживился. Он наконец-то выплюнул косяк, передвинул маску на положенное ей место и начал ритмично постукивать в бубен. Помощники развели малый костер, вокруг которого надлежало прыгать мудрому Пратгусте. Наступало время великого камлания [41].

Но пока еще все приготовления не завершились. Шаман настраивал бубен (то есть стучал в него и пытался сообразить затуманенным озерной травкой мозгом — есть звук или нет?). Охотник Зуптупа, все еще держась за ушибленный живот, что-то втолковывал ему, со страхом поглядывая на Чертанова. Пратгуста слушал рассеянно, мерно тряся головой и безуспешно пытаясь почесать переносицу. Он совершенно забыл, что на нем маска, и ужасно удивлялся, почему зуд не проходит, и почему кожа стала такой твердой и холодной.

Но потом до него все-таки дошла суть речей охотника. Шаман оставил безуспешные попытки почесаться и возмущенно зашагал к Сергею. Встав рядом, этот сморщенный старикашка некоторое время молчал, а потом тоненько, по-бабьи завизжал:

— Йеееееееееееейеее! Айюююююю!

— Серега, чего тут? — с любопытством спросил вернувшийся Колобков. — Фу, блин, туалет у них тут точно не европейского качества…

— Айююююйееееее! — напомнил о себе Пратгуста.

— Это он поет, что ли, так? — заинтересовался Петр Иванович. — Ничего, голос есть. Олька и похуже попсовиков слушает.

— Уважаемый шаман, я не понимаю, что вы имеете в виду, — попытался объясниться Чертанов.

— Тот глупый охотник сказал, что ты тоже шаман, — скептично ответил Пратгуста. — Это правда? Говори правду и не говори лжи — духи все видят, духи все знают!

— Эм-м-м… хм-м-м… ну, я…

— Если ты шаман, тебе нельзя здесь быть — двум шаманам в одном поселке не бывать! Уходи и забирай остальных людей!

— Да, я шаман, — тут же отреагировал Чертанов. — Петр Иваныч, собирайтесь, нас выгоняют.

— Не торопись, порождение белой макаки, — фыркнул Пратгуста. — Теперь ты должен доказать свою власть над духами! Если ты обманул меня, если ложно назвал себя шаманом, тебя нельзя будет есть на Дне Превращения!

— Ф-фу, слава богу… Да, уважаемый шаман, я вас обма…

— Тебя убьют прямо сейчас и вышвырнут за забор, как гнусную падаль!

— Я шаман! Самый шаманистый шаман из всех шаманов!

— Докажи!

— А вот и!.. а как?…

— Камлай, «шаман»! — холодно приказал Пратгуста, указывая на костер. — Покажи, чего ты стоишь, дитя белой макаки с кожей, как у поганой личинки.

Чертанов растерянно съежился. Он понятия не имел о процессе камлания. Как к этому подойти, с чего начать? Он обвел взглядом мбумбу — все они выжидающе смотрели на белокожего пришельца из другого мира. Сочувствия в их глазах не было ни на йоту — только любопытство и надежда на то, что Чертанов провалится. Потому что если он действительно могучий шаман, его спутников есть нельзя — они под сильной защитой. Если же нет… ну что ж, тогда Сергея, конечно, убьют и выкинут, но это никого особо не расстраивало — кому он нужен, этот костлявый тип? Вот в Гене с Валерой мяса много, Света молоденькая и аппетитная, а Колобков-старший вообще обещал стать украшением праздничного стола. Пухлый, лысый, розовощекий, курносый — молочный поросенок, да и только.

— Ладно, сейчас я вам устрою, — мрачно пообещал Чертанов, выхватывая у шамана бубен.

Он подошел к телохранителям и о чем-то их тихо попросил. Те слаженно кивнули.

— А-а-а, большое соревнование шаманов! — удовлетворенно провозгласил вождь, выходя на крыльцо. — Очень хорошо, это станет хорошим развлечением перед едой!

— Духи недовольны! — проскрипел зубами Пратгуста. — Духи говорят, что эта белая макака осрамится и будет опозорена!

— Неправда! — нагло заявил Сергей. — Духи говорят, что я справлюсь лучше, чем ты! Я шаман и умею бить в бубен, понял?!

Мбумбу ошеломленно загудели — столкнулись два авторитета, и никто не знал, на чьей стороне истина. Из рук в руки уже передавались розовые и белые ракушки — островитяне начали делать ставки. Кто победит — проверенный временем Пратгуста или «темная лошадка» Чертанов?

— Кхе… кхе-кхе… — откашлялся Сергей, на пробу постукивая по бубну. — Ми… ми-ми-ми…

С каждым его движением ставки на Пратгусту все увеличивались. На Чертанова смотрели скептически — что же это за шаман камлает в повседневной одежде, не курит озерную травку и не бьется в корчах? Даже пена изо рта не идет — шарлатан, не иначе.

Чертанов припомнил все, что когда-либо слышал о шаманстве (одну научно-познавательную передачу, просмотренную в прошлом году), и фальцетом заголосил первые строки из песни примадонны российской эстрады.

Вычислить путь звезды, и развести сады,

И укротить тайфун — все может магия!

Есть у меня диплом, только вот дело в том,

Что всемогущий маг лишь на бумаге я!

Как только он произнес последнее слово, Гена и Валера одновременно выстрелили в воздух. Внимание всех присутствующих было приковано к псевдошаману и их движений никто не заметил.

Но зато все заметили грохот двойного выстрела браунингов. Сотни мбумбу, как по команде, упали ниц, пряча лица. Но уже через пару секунд они осторожно поднялись на четвереньки, повертели головами, убедились, что со всеми все в порядке, ничего страшного не произошло, и вернулись к прежним позам. Выглядели островитяне явно разочарованными.

— И это все?! — снисходительно поднял брови шаман. — Всего лишь громкий звук?! Да наш вождь гремит громче, когда переедает огненного лука!

— Твоя правда, я еще и не так могу, — важно кивнул Серванго, почесывая свисающие бока. — Плохой шаман из белой макаки, совсем никудышный — один раз громко хлопнул, и все. Бесполезное камлание, глупое, плохое. Покажи ему настоящее камлание, добрый Пратгуста.

— Отдай бубен! — вырвал свой рабочий инструмент тот.

— Надо было на поражение стрелять… — злобно проворчал сисадмин. — Прямо тебе в морду, старый бабуин…

— А-аааайййййййй!!! — взял первую ноту Пратгуста, не слушая своего «соперника».

Айййййййй!!! Ай-яйййййй!!! Туммммм!!! Тумммммм!!!

Каждый, кто здесь есть, пусть слушает хорошо ушами, пусть видит хорошо глазами!

Слушайте чутко, смотрите зорко!

Смотрите хорошо, будьте все, сколько вас есть, будьте все в совокупности!

Духи земли, духи воды, духи воздуха, пусть все три стихии хорошо стоят, долго стоят, вечно стоят!

В лесах живущие духи, прошу вас, стойте хорошо, долго стойте!

Дух деда моего, могучий, толстый дед, будь со мной, стой рядом, стой здесь!

Великий огонь, мудрый, седобородый, старый огонь, прошу тебя, выслушай, исполни мою волю!

Все, все, исполни!!!

Дробь бубна все усиливалась, темп убыстрялся, шаман кружился в дикой пляске, а потом резко замер и яростно закричал. Его лицо покраснело, глаза широко раскрылись и выпучились, одна-единственная мышца на предплечье мелко дрожала, словно туго натянутая струна.

Два молодых служки торопливо подбежали и накинули ему на запястья петли, крепко-накрепко привязав старика к толстенным столбам. Шаман исступленно заревел, забился, и столбы начали медленно вылезать из земли. Волокна веревки лопались одно за другим — успешное камлание даровало Пратгусте чудовищную физическую силу.

Через мгновение столбы вылетели из почвы совсем, и одновременно с этим веревки лопнули совсем. Существо, минуту назад бывшее шаманом Пратгустой, взметнулось в воздух на несколько метров и ярко засветилось. Из его уст полились бессвязные звуки, похожие на змеиное шипение. Мбумбу взирали на это с почтением и восторгом.

Потом шаман плавно опустился на землю. Он устало сбросил маску и жадно сунул в рот зажженный косяк, услужливо сунутый одним из служек. После нескольких затяжек лицо Пратгусты порозовело, а на губах заиграла улыбка.

— Вот что такое настоящее камлание, глупая белая макака! — покровительственно промолвил он.

— Впечатляет, — уважительно кивнул Чертанов. — Э-э-э… уважаемый шаман, я, может, глупый вопрос задаю, но для чего это было нужно?

— Что?

— Ну, все это… Вот вы поколдовали, накрутили спецэффектов… а нафига? Чего вы этим добились?

— Глупая белая макака. Это было большое праздничное камлание! У него не должно быть цели — оно есть, потому что есть! Я могу камлать, чтобы лечить людей, чтобы узнавать от духов настоящее и будущее, чтобы призывать хорошую охоту, чтобы находить потерянные вещи. Но сейчас я камлаю просто потому, что камлаю!

На самом деле мудрый Пратгуста, конечно, камлал не просто так. Этот ритуал необходим был всему племени и, прежде всего, ему самому. Племя должно знать, что их шаман силен и крепок, должно быть уверено в завтрашнем дне, должно верить в хорошее будущее. И, разумеется, у них ни на миг не должно возникнуть мысли, что шамана можно сменить на другого или, еще хуже, жить совсем без шаманов. Теперь же, после такого впечатляющего представления, подобные еретические мысли не появятся еще очень долго.

— Папа, пойдем отсюда, а? — попросилась Света, опасливо глядя на часы. — Может, хватит уже дергать тигра за хвост?

— А ты не бей, не бей, не бей кота по пузе… Кота по пузе мокрым полотенцем… — задумчиво напел Колобков. — Да, самое главное — это вовремя смыться… Хотя времени еще только два часа дня.

— Пап, у тебя часы до сих пор по московскому времени. До темноты всего три с половиной часа.

Сама Светлана давно поставила свой хронометр по местному часовому поясу. Поскольку эйкрийские сутки превышают земные почти ровно вдвое, слишком сильно перенастраивать ничего не пришлось. Просто запомнить, что отныне часовой стрелке, чтобы отсчитать полные сутки, нужно сделать не два оборота, а четыре.

Мбумбу перешли к главному действующему лицу на этом празднике — похлебке. Первым эту жижицу вкусил вождь, затем шаман, потом воины и старшие охотники, а за ними все прочие. А пятеро пришельцев тем временем осторожно пятились к воротам. Правда, Колобков все время подергивал носом, да и телохранители глотали слюни — очень уж аппетитный аромат тянулся от огромного котла.

— Значит, говоришь, остров Магука? — переспросил Петр Иванович, когда частокол остался далеко позади. — Отлично, отлично…

— Зря мы так задержались, Петр Иваныч… — опасливо поеживался сисадмин.

— Серега, не гони волну — чего ты трясешься, как банный лист на заднице эпилептика? Мы ушли, так?… За нами никто не гонится, так?…

— Не так, шеф, — хмуро сообщил Валера, приотставший от остальных. — За нами гонятся тридцать воинов во главе с вождем.

Глава 15

Сомневаешься — стреляй.

Джон Рэмбо

— Они все еще идут? — спросил Колобков через час.

— Идут, шеф, — мрачно откликнулся Валера.

— Ну ты им пивка, что ли, предложи, а то устали, небось…

Дружина вождя Серванго и сам вождь Серванго неутомимо передвигались по лесу, пробираясь сквозь деревья. Тепорий мягко разливался в воздухе, освещая все вокруг, вождь дружелюбно похрюкивал, опираясь на плечи самых могучих (и самых невезучих) бойцов, и время от времени выслушивал доклад скороходов, шуршащих вокруг этих беломордых пришельцев.

Мудрый и великий вождь, которого не согнули ни годы, ни жены, ни обкуренный шаман, отнюдь не собирался расставаться с новыми гастрономическими ощущениями, забредшими в поселок Бунтабу. Да, сегодня они неприкосновенны — Лукенкуи не любит тех, кто попирает законы гостеприимства. Не годится гневить Лукенкуи. Но «сегодня» уже заканчивается. А когда наступит День Превращения, обычные правила перестанут действовать, и с гостями можно будет делать все, что душа пожелает.

Душа Серванго желала их съесть.

— Тумбала-тумбала-тумбала-тумбала, тумбала-тумбала-тумбала-тумбала… — напевали походную песнь Бунтабу воины.

Мбумбу уже готовили факелы — все по очереди подходили к Носителю Огня со своими палками. Огонь у этого первобытного народа считался великой ценностью — добывать его умели только трением, и секреты этого трудоемкого процесса тщательно охранялись немногими посвященными. Поэтому, отправляясь в ночные походы, они всегда брали с собой большую раковину, наполненную тлеющими кусочками гриба Астури (разновидность трутовика). Этот гриб мог несколько дней «гореть, не сгорая», и отлично подходил в качестве зажигалки.

А Колобков подгонял своих людей буквально пинками. Ему было ужасно стыдно, но он совершенно не следил за магическим компасом, когда шли к поселку, и теперь понятия не имел, в какую сторону нужно двигаться, чтобы добраться до бухты, где ожидает «Чайка».

— Папа, ты уверен, что мы правильно идем? — настойчиво спрашивала Света.

— Уверен, — сердито огрызался отец, оборачиваясь в сторону терпеливо плюхающих следом туземцев.

— Петр Иваныч…

— Серега, утухни.

— Да мне-то что… просто смеркается уже… Может, ходу прибавить?

— А ты еще не устал? Чего не ноешь, как обычно?

— Для спасения жизни я готов пробежать марафонскую дистанцию, — сухо ответил Чертанов.

— Потому что трус?

— Нет, потому что люблю жить. Может, все-таки оторвемся, а?

— Серега, не придуривайся. От папуаса в джунглях не оторвешься — он тут всю жизнь прожил. Шевели лучше ногами — больше пользы будет.

— Дядя Сережа, а та свистулька для вызова черта у вас с собой? — вдруг спросила Света.

— Вот… а что?…

— Да я подумала, что надо было вам в нее свистнуть, когда вы… вроде как шаманили.

— Эх, классная мысль… — посетовал упущенной возможности Сергей. — Да, эффектно было бы… Но теперь-то что?…

— Так, переходим на аллюр!!! — громогласно взревел Колобков, толкая дочь в спину и мгновенно разгоняясь.

Его прыть была вызвана тем, что по календарю Бунтабу наступил следующий день. И все мбумбу резко прибавили шагу. Даже вождь начал перебирать слоновьими ножищами куда резвее, чем раньше.

— Тума-тума-тума-тума, тума-тума-тума-тума!!! — перешли на боевую песнь воины.

— Беги, беги, Серега, беги со всей дури! — успел на ходу пнуть Чертанова Колобков.

Несмотря на коротенькие ножки и объемистый животик, Петр Иванович летел, как птица. Да и Чертанов снова отыскал в себе скрытые резервы, злобно думая, что орда негров с факелами — это еще хуже, чем самка Большого Шумузи. Та, по крайней мере, собиралась их всего лишь растоптать.

— А, черт!!! — взвизгнул Сергей, едва успев увернуться от брошенной кем-то булавы. Он машинально приложил к губам свистульку и дунул в нее.

— Пчхи!.. Пчхи!.. Ладно, ладно, я еще добавлю бесплатные тостеры! — воскликнула Стефания, появляясь из облака дыма. — Ай!!!

Ее появление спасло Свету — булава, предназначавшаяся ей, попала в плечо несчастной девушки с рогами. При виде бегущей и орущей толпы негров глаза чертовки резко округлились, она развернулась на сто восемьдесят градусов и бросилась вслед за улепетывающими землянами.

— Тос… теры и путевку на… на Канары!.. — пропыхтела она, поравнявшись с Колобковым. — За каж… каждую душу! Ай!!!

Получив еще один удар булавы меж лопаток, она подскочила метров на пятнадцать и приземлилась далеко впереди. Мбумбу этот лихой финт нисколько не обеспокоил — они даже не притормозили.

В воздухе засвистели камни — многие воины начали раскручивать пращи, одновременно облизывая каменные пули — пусть слюна ведет снаряды точно к добыче. Один булыжник угодил в спину Гене, другой ударил точно в затылок Чертанову. Сисадмин тихо охнул и обмяк. Гена схватил его за шкирку и перебросил через плечо, не сбавляя темпа. А вот Валера его слегка сбавил — он повернулся, выхватил браунинг и несколько раз выстрелил в толпу, не слишком-то прицеливаясь. Два воина упали. Телохранитель замер, прислушиваясь к происходящему.

— Ла-ла моцуги [42]? — строго спросил вождь, пихая ближайшего мбумбу пальцами ног.

— Сокута моцуги, Паруски моцуги-по [43], - отрапортовал ближайший воин.

— Лажука [44], - кивнул вождь, швыряя в Валеру свою булаву.

Телохранитель, не понявший ни слова, дернул головой, увертываясь от снаряда, и бросился догонять шефа. Он узнал все, что хотел — гибель соратников мбумбу не останавливает, а огнестрельное оружие не пугает. Перебить всех будет слишком трудно — пращи, метательные булавы и «вороньи клювы» уступают браунингам, но зато враги многократно превосходят Гену и Валеру в численности. К тому же им привычно вести бой в тропическом лесу, а вот телохранителям Колобкова — наоборот. Они привыкли воевать в каменных джунглях современных городов, на худой конец — в горах Кавказа.

Возможно, на свете существуют люди, которых хлебом не корми — дай побегать ночью по джунглям. И, желательно, чтобы на пятки наступала куча до зубов вооруженных каннибалов. Если и так, никто из присутствующих в их число не входил и ходу не сбавлял — особенно прытко удирала Стефания. Погибнуть в желудках дикарей — какая нелепая смерть для падшего ангела!

Тем не менее, все усилия пропадали втуне — мбумбу бегали на порядок резвее цивилизованных жителей России. К тому же отряд постепенно начал рассыпаться, умело окружая дичь и загоняя ее в тупик. Хотя из темноты все чаще доносились вскрики и звуки драки — похоже, на сцене появились новые действующие лица…

— Ула-ула-ула-ула!!! — неожиданно завопили со всех сторон.

Из-за деревьев посыпались тощие иссиня-черные человечки, одетые и вооруженные еще примитивнее мбумбу — лишь простейшие набедренные повязки, палки и камни. По меньшей мере полсотни. Одни яростно набросились на землян, другие не менее яростно напали на людей Серванго. Какой-то остервенелый дикарь вцепился молодому мбумбу в горло и выгрыз кадык.

— Это, наверное, ука-ука! — вскрикнула Света, прячась за отцом. — Целая группа ука-ука!

— Ука-ука-по! — ответил вождь, отлично понявший смысл восклицания. — Ука-ука-ука-фа! Ла-ла моцуги-по-пурут-посколи [45]!

Вот тут Гена с Валерой уже не сомневались — эти дикари вели себя еще хуже своих чуть более цивилизованных собратьев. Они одновременно вскинули браунинги и открыли огонь, прикрывая безоружного шефа, жмущуюся к нему Свету и бездыханного Сергея. Воины Серванго, повинуясь вождю, тоже устремились в атаку, потрясая «вороньими клювами» и изо всех сил вопя «тума-тума-тума-тума!!!».

Стефания дель Морго испуганно взвизгнула и одним мощным прыжком запрыгнула на масличную пальму, затаившись среди листьев. Молоденькой чертовке совсем не хотелось ввязываться в драку.

Ука-ука нападали без какой-либо конкретной тактики — они лишь грозно пучили глаза с огромными белками, стремясь подобраться поближе и ударить камнем или палкой. Похоже, они даже не подозревали о том, что булыжник при необходимости можно и швырнуть во врага. У них в запасе был один-единственный стратегический прием — нападать из засады, дождавшись темноты.

Громоздкий вождь мгновенно продемонстрировал, что не зря носит титул боевого лидера. Его личное оружие (длинная деревянная булава с медным наконечником) крушило кости ука-ука, как падающее древо. Этот человек-слон двигался медленно, но каждый, неосторожно объявившийся в пределах досягаемости, тут же падал с раскроенным черепом.

Мбумбу и ука-ука крошили друг друга в мясной фарш с одинаковой ненавистью в глазах. Когда-то эти народы были единым целым, но их пути давно разошлись — мбумбу потихоньку двигались вперед, к цивилизации, ука-ука застряли на уровне каменного века. Они охотно поедали человеческое мясо, и не только на День Превращения.

И что самое ужасное — они его даже не варили.

«Вороньи клювы» и булавы мбумбу действовали эффективнее примитивных дубин и булыжников ука-ука, да и сражались жители поселка более организованно. Но зато ука-ука почти вдвое превосходили их численностью. Скорее всего, исход стычки был бы таким же, как и почти всегда в таких случаях — часть туземцев погибает, остальные разбегаются. Однако на этот раз на стороне мбумбу оказалось «секретное оружие» — Гена и Валера. Одиннадцать ука-ука уже лежали мертвыми или тяжелоранеными, пав от ужасного изобретения двадцатого века.

Но пули летели все реже и реже. Магазин этой модели браунинга вмещает только тринадцать патронов, а далеко не каждому из них удавалось унести чью-то жизнь. Телохранители Колобкова уже успели сменить магазины на запасные, но и они подходили к концу. На «Чайке» осталось еще четыре обоймы, но где она, «Чайка»…

Поэтому Гена с Валерой перешли на экономную стрельбу — теперь они нажимали на курок только когда кто-нибудь из ука-ука угрожал непосредственно землянам. Прикрывать мбумбу телохранители даже не думали — еще чего не хватало, помогать этим козлам!

Гена палил из положения стоя, тщательно выбирая цель — всегда ближайшую и наиболее уязвимую. Желательно неподвижную. Валера стрелял с колена, руководствуясь теми же принципами, что и напарник. Ночную мглу освещали многочисленные факелы мбумбу (частично брошенные на землю, частично используемые в качестве добавочного оружия) и вспышки выстрелов.

Браунинг Гены последний раз громыхнул и затих. Телохранитель машинально вытряхнул истраченный магазин и потянулся к кобуре за запасным. Но тут же вспомнил, что это и есть запасной.

— Ыгы! — гулко пробасил он, убирая пистолет и поднимая пудовые кулаки.

— Уяк! — согласился Валера — у него остался всего один патрон.

Ука-ука, увидев, что изрыгающие огонь штуковины замолчали, оживились и удвоили натиск на землян. Но с другой стороны их встретили «вороньи клювы» мбумбу — войска успели сравняться в численности.

— А! О! — рявкнул Гена, разбивая переносицу прыгнувшему на него ука-ука.

— Уяк! — отшвырнул другого приемом дзюдо Валера.

Какой-то ука-ука подобрался к Гене сзади и с силой шарахнул его палкой по голове. Но опытный телохранитель уже много лет тренировался выдерживать удары — сначала с мягкими резиновыми дубинками, потом перешел на твердые деревянные, а затем и на металлические. Поэтому он не упал, а только зарычал, резко развернулся в пол-оборота и заехал ука-ука кулачищем в ухо. Тот грохнулся наземь, а по виску тоненько заструилась кровь.

С пальмы соскочила Стефания, прятавшаяся там все это время, вцепилась ногтями в раненого ука-ука и что-то забормотала ему на ухо. Тот в ужасе завращал белками и яростно замотал головой. Хотя все равно не понял ни слова.

— Добавлю то-о-о-о!.. стер!.. — взвизгнула Стефания, подпрыгивая на несколько метров — какой-то воин-мбумбу швырнул в нее камнем. Они не видели ее среди землян, а потому решили, что это какая-то нечисть, дружественная ука-ука. — Тостер, двух свиней и кокосовую пальму!.. Плачу за одну душу, как за две! Больше все равно никто не даст!.. ай, за что?!

Ей прямо в висок ударила еще одна каменная пуля. Молодой мбумбу торопливо обвернул один конец пращи вокруг указательного пальца, придерживая другой большим пальцем, вложил в кармашек крупную гальку, трижды крутанул пращу вокруг головы, и резко отвел большой палец в сторону. Еще одна галька полетела прямо в бедную чертовку. Будь она человеком, скорее всего, уже упала бы бездыханной, но черти куда более выносливые существа. У них очень прочные кости, уплотненные мышцы и низкий болевой порог.

Через несколько минут все закончилось. Мбумбу, потрясая «вороньими клювами», прогнали ука-ука обратно в чащу. Те удирали со всех ног — сегодня удача улыбнулась не им. Они потеряли больше половины отряда, а их противники отделались всего лишь пятью убитыми и таким же количеством тяжелораненых. Впрочем, большая их часть тоже очень скоро умрет — медицина на Черных островах не слишком-то развита.

— Серега, очнись уже, все кончилось! — захлопал сисадмина по щекам Колобков.

— Он в обмороке, надо искусственное дыхание сделать, — предложила Света.

Чертанов, уже собиравшийся открыть глаза, при этих словах передумал. Он дождался, когда к его губам прижалось что-то теплое и мягкое, и только тогда «очнулся», заранее приготовившись благодарно улыбаться. Но, к его ужасу, вместо симпатичной дочки шефа перед ним оказалась черная ухмыляющаяся рожа одного из воинов вождя Серванго.

— Тьфу!.. блин!.. вашу мать!.. — начал отплевываться Сергей.

— Серега, ша, утухни! — грозно нахмурился Колобков. — Тут мне вождь опять чего-то говорит — переводи давай.

— Эх-хм… э-э-э… здравствуйте, — неловко кивнул Чертанов, поднимаясь на ноги. — Товарищ начальник… то есть, товарищ вождь, вы что-то хотели?…

— Да, костлявая белая макака, я хотел похвалить твоих друзей за великую битву, — важно кивнул Серванго. — Великий бой с ука-ука! Половина убита, половина убежала — хорошее сражение, ука-ука надолго его запомнят! Вы великие герои, вы сражаетесь лучше, чем любой из Бунтабу!

— Здорово…

— Да, — согласился вождь. — Скажи, макака, а почему те большие воины в конце драки перестали греметь волшебным оружием и стали бить руками?

— Патроны кончились… ну, сломалось оружие, чтоб понятнее.

— А-а-а, так вот оно что… — улыбнулся Серванго, довольно поглаживая подбородок.

— Слушайте, а раз уж мы герои, и так вам помогли… значит, теперь вы нас не съедите?

— Конечно, съедим! — ударил Чертанова булавой вождь.

Глава 16

Сидим мы в тюрьме день, второй, третий… А на четвертый я вдруг заметил, что одной стены-то нет!

Из «Записок Острого Глаза»

На этот раз очнуться оказалось еще труднее — многострадальная голова буквально раскалывалась на кусочки. Чертанов просипел что-то невнятное и с трудом разомкнул слипшиеся веки. На лбу вздулась огромная шишка, составившая отличную компанию той, что была на затылке.

— Пф-фу-уффф… — шумно выдохнул сисадмин, приподнимаясь на локтях. — Ф-фух-ххх…

— Как с бодуна, да? — посочувствовал Колобков, обнаружившийся в углу.

Сергей медленно кивнул, оглядывая помещение. Сделать это оказалось довольно трудно — единственным источником света служил еле тлеющий очаг в центре комнатенки.

Похоже, их засунули в какую-то камеру — пол, выстланный камнями, голые бревенчатые стены, поднимающиеся вверх аккуратным конусом, дымовое отверстие точно над очагом, дверь узенькая и закрыта снаружи чем-то вроде здоровенного жернова. Судя по тому, что воздух не светится, ночь все еще не закончилась.

Кроме самого себя и шефа Чертанов заметил и всех остальных героев битвы с ука-ука. Света тихо дремала, накрывшись куртками обоих телохранителей — по ночам на Эйкре становится довольно холодно. Сами же телохранители валялись без сознания — они, конечно же, не сдались без боя. Особенно плохо выглядел Валера — его ударили в спину «вороньим клювом», оставив уродливую дыру и повредив позвоночник. Света его туго перебинтовала, но дзюдоисту это мало помогло — он метался в горячке и хрипло стонал.

Тут же скорчилась и Стефания — ее ни за что бы не удалось поймать, если б Угуки-Широкие-Плечи не сумел подбить девушку-черта метательной булавой. Тяжелый каменный снаряд сломал ей лодыжку, и она стала легкой добычей. Правда, ей ничего бинтовать не пришлось — к моменту, когда пленников доставили обратно в поселок, кость демоницы успела благополучно срастись.

— Серега, ты как, живой пока? — жизнерадостно осведомился Колобков. — Ну и у меня все в порядке. Я сам сдался, меня даже не били совсем.

— Наверное, отбивные не любят… — кисло сострил Чертанов.

— Гы. Гы-гы. Смешно, но не вовремя. Ты того, Серега, ты думай, как нам отсюда выбраться, пока эти папуасы дрыхнут.

— А они дрыхнут? — оживился Сергей.

— Ну так ночь — чего б им не дрыхнуть?

— Я думал, они сразу нас… ну…

— Так поужинать они уже поужинали. А мы, получается, на завтрак пойдем. Или на обед. Во, положи ухо на эту щелку… да не на эту, а на эту! Ты что, слепой, не видишь, куда показываю? Слышишь, булькает? Это они для нас котлы готовят. Варить будут. Я видел, когда нас вели — пять штук, каждому по одному.

— А тех… ука-ука… их они варить не будут?…

— Не будут. И жарить не будут. И сырыми жрать не будут. Они их вообще с собой не взяли — так там и бросили. А своих мертвых в озере утопили.

— Почему?

— Светка думает, они людей просто так не едят — сначала нужно убить по особым правилам. Ну чтоб вроде как кошерно получилось, понимаешь?

Чертанов схватился за голову, застонал и начал биться лбом об стену. Правда, уже после первого удара остановился — это оказалось больно.

— Серега, возьми себя в руки, — строго приказал Колобков. — Знаешь, что главное в танке? Не бздеть! Не плачь, солдат, все образуется!

— Как?!!

— Как-нибудь. До рассвета еще часов десять — мало ли что там произойдет? А вдруг будет землетрясение и все отменят?

— Сомневаюсь что-то…

Света завозилась, сонно почмокала губами, а потом приподнялась на локте, растерянно глядя на отца и дядю Сережу.

— Мне бабушка приснилась… — вздохнула она.

— Да, мне тоже, бывает, кошмары снятся, — посочувствовал Колобков. — И тоже всегда про Матильду.

— Шеф, с вами все нормально?… — разомкнул налитые кровью глаза Валера. — Может, врезать кому-нибудь?…

— Светулик, прелесть моя блондинистая, помоги ребятам, а то им совсем плохо. Валерыч, тебе повязку поменять не надо?

— Терплю…

— Это есть гут. Серега, а ты с этой рогатой там определись — у вас с ней понимание, тебе и карты в руки. Шнель!

Чертанов послушно поднялся на ноги… и тут же снова упал. Похоже, ему разбили коленную чашечку — больно было неимоверно. Он крепко сжал челюсти, с трудом удерживаясь от дикого крика — привлекать внимание сторожей совсем не хотелось.

Света занялась телохранителями. Гена, в принципе, обещал скоро прийти в норму — его только оглушили и еще сломали пару ребер. А вот насчет Валеры она крепко беспокоилась — сняв грязные бинты, самозваная докторша обнаружила, что рана воспалилась и начала гноиться. Влажный климат тропиков крайне скверно действует на всякие болячки — простейшие самых разных типов тут же радостно лезут в новый дом. Аж в проходе застревают.

К тому же аптечка серьезно пострадала — мбумбу переворошили все вещи пленников. Кое-что забрали, в том числе и браунинги. Саму аптечку не тронули, но большую часть медикаментов и инструментов из нее вытащили. Особенно Свету огорчала потеря йода — его зачем-то прихватил шаман. Собственно, им оставили только бинты и марлю.

Перебинтовывая Валеру заново, она огорченно цокала языком — судя по бледности телохранителя, липкому холодному поту, поверхностному дыханию и слабому, но частому пульсу, открылось внутреннее кровотечение. Скорее всего, в животе — ударили его в спину, но в нижней части. В таких случаях надо приложить лед или еще что-нибудь холодное, но у Светы ничего такого не было — разве что каменный пол. И она очень сильно сомневалась, что Валеру удастся спасти — даже если в срочном порядке доставить его на «Чайку», совершенно не факт, что это чем-то поможет. Да, на борту есть небольшой лазарет, но ни одного профессионального медика — только сама Света. Единственная надежда на трех старых волшебников.

То есть, вообще никакой надежды.

— О-э-у… о-э-у… — еле слышно доносилось снаружи. То напевал шаман, беседующий с ночными духами. — О-э-у… а-аро-о… а-аро-о… э-эро… э-эро…

Колобков слушал это пение даже с некоторым удовольствием — ему понравилась мелодия. Сергей и Света раздраженно смотрели на улыбающегося бизнесмена и единодушно думали, что Петр Иванович вряд ли расстроится, даже если все прямо сейчас провалится в тартарары.

— О-э-у… о-э-у…

А потом раздался грохот пистолетного выстрела, чей-то болезненный вскрик и все стихло. Пленники одновременно прильнули к щелям, но больше никаких звуков не доносилось…

— Башку он себе, что ли, продырявил? — прошептал Колобков. — Дорвался папуас до пистолета… там как раз один патрон оставался…

— О-э-у… о-э-у…

Петр Иванович разочарованно чертыхнулся. Пратгуста не зря прославился, как самый мудрый человек в племени, — он сообразил, что во время выстрела браунинг следует направить дулом от себя. Поэтому и подстрелил всего-навсего чью-то жену, пробирающуюся к отхожему месту. По меркам мбумбу — невелика потеря, женщин в племени пока хватает.

— Где я?! — воскликнула Стефания, резко вскакивая и выставляя вперед скрюченные пальцы. — А, это вы… Ну-ка, отдай!

— Что, что?! — испугался Чертанов, прижимаясь к стене.

— Молчи, смертный! — пропыхтела чертовка, копаясь у него за пазухой. — Ага!

Изящная багровая ладошка сжимала золотую свистульку в форме чертика. При обыске ее не заметили. А может быть, просто не тронули — воровать чужие амулеты плохо, духи могут разгневаться. Бусы, найденные на острове Волхвов, тоже остались в неприкосновенности — ни у кого не поднялась рука без разрешения касаться вещи, сделанной шаманом. Пусть и из другого племени.

— И больше не вызывайте!.. — рявкнула Стефания, дуя в свисток. — Пока, уроды!..

Спустя миг она исчезла, а золотой чертик шлепнулся на пол. Чертанов торопливо подобрал его, обтер и спрятал обратно во внутренний карман — ему почему-то ужасно не хотелось расставаться с этим амулетиком.

— И их осталось пятеро… — хмыкнул Колобков. — Могла бы и нас прихватить…

— В Ад? — приподнял бровь Чертанов.

— А что — тут лучше? Так, так, так… ну-ка, взялись дружненько — попробуем эту заслонку отодвинуть…

Колобков, Света и Чертанов одновременно уперлись плечами в жернов, загораживающий выход. Но после пяти минут кряхтения даже ежу стало понятно, что трех человеческих сил тут маловато. Тем более — далеко не самых крупных сил. Вот если бы Гена с Валерой приложили свои бицепсы…

— Светулик, а ты не стараешься! — уличил дочь в преступлении Петр Иванович. — Ну-ка, напрягись немножко!

— Прости, пап, я вообще не толкала, я только вид делала… — стыдливо призналась Светлана. — Мне нельзя тяжести…

— Гхрм… Так это что же, выходит, Серега у нас один напрягается?! — возмутился Колобков.

— Никак нет, Петр Иваныч, я тоже только вид делал, — равнодушно ответил Чертанов. — Вот если б пожрать чего-нибудь…

— Пожрать… Где я тебе тут возьму пожрать?… Мы сами тут в папуасском холодильнике вроде мяса мороженого сидим… Эх, Серега, а на «Чайке» сейчас, небось, ужин… Матильда лапшу с курой стряпает… Или еще какую-нибудь бурдень…

— Картошку мятую, — сообщили сверху. — Здорово, Иваныч!

— Петрович! — обрадовался Колобков.

Да, в дымоход свешивалась орлиная голова, с недавних пор принадлежащая судовому механику Угрюмченко. Огромный беркут крепко уцепился крючковатыми когтями и с интересом заглядывал вниз.

— Слава богу, слава богу, нас спасут! — заблажил Чертанов.

— Ша, Серега, заткнись, смотреть на тебя противно! — прикрикнул Колобков. — Петрович, ты там один?

— Ну, Иваныч, дык, ты сам-то как думаешь? Может, супружница твоя тут со мной на крыше сидит, а? Или детишки? А может, теща на парашюте приземлилась?

— Петрович, не котуряйся, поняли мы тебя. Что, наловчился крыльями махать?

— Сначала в пальмы врезался все время, — неохотно признался беркут. — А теперь ничего, получается… Иваныч, там Зинка твоя рыдает вовсю, думает, вас тигры сожрали.

— Эх, Петрович, лучше б уж тигры… — вздохнул Колобков. — Папуасы нас в плен взяли, варить будут…

— Ить! — возмущенно раскрыл клюв Угрюмченко. — А чего ж делать-то, Иваныч?

— Да пес его знает! Тебе там сверху виднее — посмотри, чего у нас дверь загораживает?

В темноте послышалось хлопанье могучих крыльев — Петрович спускался на землю. Орлиное зрение недаром вошло в поговорку, но в ночной мгле Эйкра даже оно не слишком-то помогало. Угрюмченко и так с превеликим трудом разыскал поселок — если бы не костры, зажженные на сторожевых вышках, до сих пор летал бы неизвестно где.

— Каменюка там, Иваныч, — вернулся он через пару минут. — Вроде как жернов мельничный — круглый, а в центре дырка. Я не сдвину, извини…

— И так понятно. Ты, Петрович, там осторожнее, эти папуасы дубинками здорово наловчились швыряться. И камнями из рогаток пуляются.

— Из пращ, — машинально поправила Света.

— Петрович, слетай за помощью, а?! — жалобно попросил Чертанов. — Расскажи, что тут случилось…

— Серега, кончай труса праздновать. Ты кого понимаешь под «помощью»? Кто нас спасать-то заявится, а? Только будет у папуасов лишняя порция вкуснятинки, вот и все спасение. Нет, Петрович, ты лучше лети и скажи, чтоб плыли куда подальше, пока и до них не добрались. Понял меня?

— Петр Иваныч… — запротестовал беркут.

— Я что, неясно выразился? — удивился Колобков. — Вот Светку бы только, прелесть мою драгоценную… слушай, ты ее не поднимешь? Она легенькая!

Угрюмченко попытался. Честно попытался. Он протиснулся в дымоход, как можно аккуратнее обхватил Светлану за плечи, стараясь не слишком сжимать когти, и изо всех сил забил крыльями. Потом снова — еще чаще и сильнее. И в конце концов даже сумел ее приподнять сантиметров на двадцать. Но этим все и ограничилось — в птичьем обличье механик и сам весил всего-то килограммов семь-восемь. Как известно, самая тяжелая добыча, которую может утащить орел-беркут — десять-двенадцать килограмм, и то он при этом очень быстро устает. Да, на Эйкре эту цифру следовало чуть-чуть увеличить в силу меньшей гравитации, но… но восемь процентов погоды не делают.

— Петр Иваныч, а у Василь Василича ведь еще одна пушка осталась! — вспомнил Чертанов.

— Ну и дули с нее толку? — скривился шеф. — Василь Василич у нас что — терминатор юсовский? Думаешь, он сюда явится и в одиночку всех дикарей перестреляет? Они Гену с Валерой в блин раскатали, а они в спецназе служили, в Чечне воевали. Чего уж там Василич сделает, он старый уже… Одна надежда на Матильду — она своей рожей кого хошь распугает! Гы-гы!

— Так мне лететь или как?… Иваныч, может, договоримся как-нибудь с дикарями? Бусы им посулим, или гвоздей подарим? У меня коловорот есть ненужный… Я тебе рассказывал, как мы в Новой Гвинее за коловорот…

— Да.

— Иваныч, ну ты придумай чего-нибудь умного! Я ж если вернусь с пустыми крыльями, мне твоя Зинка все перья повыдерет! А я к ним уже привыкать начал!

— Петрович, ты у волшебников помощи попроси! — взмолился Чертанов. — Может, все-таки что выйдет, а?! Я не хочу УМИРАТЬ!!!

— И никто не хочет, — треснул ему по затылку Колобков. — Но есть такое слово в русском языке — надо! И еще другое слово есть — но какое, я тебе не скажу, а то меня за него уже два раза штрафовали, когда я в Латвию ездил… Не-нор-ма-тив-на-я лек-си-ка за-пре-ще-на! — злобно спародировал латышский выговор он. — А вот у нас в школах учителя говорят — без мата нельзя, без мата нельзя ни в коем случае!

— Это что за учителя? — выпучил глаза Чертанов.

— Физкультурники. Хотя ты у нас вечный освобожденный… Нет в тебе, Серега, мускулов! Вот, пощупай у меня… да пощупай, не стесняйся!

Чертанов неохотно потрогал бицепс шефа, формой и консистенцией больше всего напоминающий сдобную булочку свежей выпечки. Такой же пышный, круглый и мягкий.

— Железо, — крайне ненатурально польстил он.

— Врешь. Знаю, что врешь. Но ври дальше, у тебя красиво получается. А ты, Петрович, захлопни клюв и лети к нашим дедам — может, и правда чего путного присоветуют… Чего-то мне тоже помирать расхотелось…

Угрюмченко кивнул и послушно замахал крыльями, поднимаясь к потолку. Он с трудом протиснулся в не слишком широкое отверстие, издал почти настоящее орлиное «Кри-и-и!!!» и взял курс на запад. Нужно было торопиться.

Прошло несколько часов. Тепорий в воздухе начал поблескивать, появились первые слабые лучики света, стало возможным различать очертания предметов без помощи почти потухшего очага… Наступило эйкрийское утро. Праздник для всего живого — горе для пленников, назначенных стать главным пиршественным блюдом.

Жернов медленно отодвинулся в сторону. За ним обнаружилось пятеро рослых мбумбу, лоснящихся от пота. Особенно выделялся лучший из охотников племени — славный Угуки-Широкие-Плечи. Они радостно улыбнулись землянам и молча наставили на них длинные жердины. Гену и Валеру выволокли на руках — изувеченные телохранители до сих пор валялись без сознания.

Увидев то, что для них приготовили, Света сглотнула и невольно зажмурила глаза. Чертанов корчил рожи, безуспешно стараясь сохранять достоинство — ему ужасно хотелось заорать. И только Колобков не слишком огорчился — даже потянул носом воздух, вдыхая вкусные ароматы.

Вопреки его утверждению, котлов оказалось не пять, а только четыре — большой и три маленьких. Большой предназначался для Гены с Валерой, и кормить ими собирались взрослых воинов и охотников. Свету определили на обед женщинам, а Чертанова — детям и старикам. И те, и другие для племени бесполезны, так что нечего их баловать — обойдутся.

Ну а Колобкова, как самого пухлого и аппетитного, облюбовал сам вождь. Конечно, он поделится с женами, старейшинами и личной дружиной, но самое вкусное все-таки скушает единолично. За исключением мозга — мозги всех пятерых принадлежат шаману. А уж что он с ними будет делать — его личное дело. Захочет — сварит из них волшебное зелье, захочет — высушит и будет беседовать с духами, которым они принадлежали.

Хотя Пратгуста свои всегда просто ел — могут ведь у старичка быть слабости? Он очень любил мозги в горшочек…

На озере сейчас царило настоящее столпотворение — четыре пятых поселка плавали и ныряли. Перед вкушением священной трапезы в День Превращения полагается пройти великое Очищение — водой, огнем и благословением шамана. Большая часть мбумбу сейчас проходили первую стадию, но некоторые уже приступили ко второй — рядом с кипящими котлами развели огромный костер (именно его Колобков принял за пятую «конфорку»), и сейчас через него весело прыгали молодые мбумбу. К каждому перепрыгнувшему подходил шаман, касался лба кончиками пальцев, выдыхал в лицо клуб дыма (с косяком он не расставался ни на секунду), а потом еще и давал вслед благословляющий пинок.

Петр Иванович замахал знакомому лицу — повариха, так нежно ощупывавшая его вчера, кивнула в ответ. Она руководила еще двадцатью женщинами с длинными кремневыми ножами и заостренными раковинами. Для мужчины приготовление пищи — табу. Зато рубка мяса — дело как раз мужское, так что мужчины уже натачивали медные топоры. Таких топоров во всем поселке имелось только три — изделия мастера Скутурки.

— Вот скажи мне, Серега, было ли у тебя еще когда-нибудь такое хреновое утро?… — задумчиво вопросил подчиненного Колобков.

— Не… не…

— Ну и ладно, зато выспались хорошо. Ночи тут длинные — спи, сколько влезет…

— Меня нельзя убивать, я же шаман!!! — неожиданно взвизгнул Чертанов, выпучив глаза и делая дурацкие пассы. — Рамамба хара мумбуру, рамамба хара мумбуру!.. Мумбуру! Мумбуру!

Туземцы охнули и испуганно подались назад, ожидая, что их сейчас, как минимум, поразит молнией. Но секунды шли, ничего не происходило, и они расслабились. На лице Пратгусты зазмеилась ядовитая улыбочка.

Сергей не знал главного принципа любых шаманов — от изи-ниянга древних зулусов до мадэвинини индейцев винебага. Околдовываемый объект должен знать, что именно с ним произойдет. И тогда значительную часть работы проделает его собственное подсознание. Вера — очень сильная вещь. Если авторитетный шаман скажет дикарю: «Сегодня ты упадешь и ударишься головой», он действительно упадет и ударится — потому что искренне верит, что именно так все и произойдет. Ведь шаман сказал! Ну а если жертва даже не подозревает о том, что ее околдовывают… то тут придется надеяться только на собственные колдовские умения. А они у Чертанова, само собой, отсутствовали.

— Мы же герои, мы ука-ука победили! — продолжал психовать Сергей.

— Серега, закрой пасть, не смеши народ, — аж покраснел от гнева Колобков. — Не позорь меня перед папуасами, сыкло ты позорное!

— Конечно, герои, — степенно кивнул шаман. — А вот теперь мы вас съедим и частица вашего героизма перейдет к нам. Есть надо только самых достойных, самых лучших людей. Вот ука-ука мы не едим, а то станем такими же глупыми и скверными, как они. Гордись, белая макака!

Чертанов почему-то не возгордился. Вместо этого он начал нервно грызть ногти. В детстве у него была эта дурная привычка, и ему всегда твердили, что это плохо, противно и некрасиво. Даже били по рукам. Но теперь, в шаге от смерти, уже не страшно!

— Серега, прекрати! — тут же стукнул его по руке Колобков. — Как маленький прямо!

Всех пятерых собрали в одну кучу. Пратгуста злорадно ухмыльнулся, выкинул косяк, натянул деревянную маску и что-то приглушенно сказал. Услышавшие его мбумбу радостно загомонили.

— Серега, переведи, — тут же пихнул подчиненного в бок Петр Иванович.

— Он говорит, что сейчас превратит нас в свиней, — апатично перевел Чертанов. — Они уже гадают, хорошие ли получатся свиньи.

Колобков только пожал плечами. Ему тоже вдруг стало интересно — а хорошая ли получится из него свинья?

Шаман забил в бубен, пустившись в дикий пляс вокруг лежащих и сидящих пленников. Он выписывал круги и восьмерки, обходя каждого в отдельности и всех вместе. На этот раз в его заклинаниях не слышалось членораздельных слов — только невнятный гул и отдельные выкрики. Он долго тряс бубном и, наконец, закончил в лучших традициях рок-н-ролла — упал на колени и запрокинул голову к небесам, беря последнюю, самую звонкую ноту. Хорошо хоть, бубен рвать не стал — гибель бубна для шамана равносильна гибели его самого. Шамана, потерявшего инструмент, могут умертвить свои же соплеменники — кому он такой нужен?

— Теперь вы не люди, теперь вы свиньи! — торжествующе выкрикнул Пратгуста. — Кровь духам, мясо — людям!

Мбумбу снова радостно загомонили, уже заранее облизываясь.

— Серега, тебе со стороны лучше видно, — процедил краем рта Колобков. — Я что — хряк?

— Не больше, чем раньше, — ехидно ответил Чертанов.

Шеф скрытой издевки не понял. Он непонимающе охлопал себя со всех сторон, потрогал нос — в пятачок не превратился, почесал зад — хвоста нет. Сергей, Света, Гена с Валерой — все по-прежнему люди. Не изменились ни внешне, ни внутренне.

— Факир был пьян, и фокус не удался, — торжествующе выпрямился Колобков.

Но мбумбу это не волновало. Они неторопливо приподняли Гену и поволокли его к деревянной колоде, где уже поигрывал топором Угуки-Широкие-Плечи.

— Серега, чего они?! — вспылил шеф. — Глаза повылазили?!

— Пап, по-моему, они предпочитают верить шаману, а не своим глазам… — грустно вздохнула Света. — Зрение может обмануть, а шаман — нет…

Пратгуста кровожадно захохотал, занося над бессознательным Геной каменный нож. Первый удар — духам, его наносит сам шаман. Он размахнулся… нож пошел вниз… и выпал из рук шамана.

А он сам упал замертво, выплеснув три фонтанчика крови из груди. Слева направо осталось три рваных пулевых отверстия.

Глава 17

Не форма красит человека, а человек — форму.

Оксана Федорова

Каспар, Бальтазар и Мельхиор сидели на полубаке и безучастно пялились в темноту. Каспар время от времени всхрапывал, Бальтазар ругался себе под нос, а Мельхиор листал книгу.

— О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух, и опыт — сын ошибок трудных, и гений — парадоксов друг… — задумчиво произнес он.

— А?! Что?! Я не сплю, не сплю! О чем говорим? Немедленно повторите все с самого начала!

— Это стихи… — улыбнулся чернокожий волшебник. — Стихи одного из моих потомков… Бледненький был мальчик, но талантливый… И лицо — копия меня.

— Хорошо хоть, не такой идиот! — прорычал Бальтазар. — Что ты несешь, старый дурак?!

— Что несу? Куда несу? — зашарил по спине Мельхиор. — Я ничего не несу!

— А почему мы никуда не плывем?! — забеспокоился Каспар. — Где наши матросы? Где наша башня? Я требую немедленно вернуть нашу башню! Немедленно, слышите?!

— Заткнись, старый дурак! Я уверен, это все заговор! Они заманили нас на этот остров, чтобы убить!

— Нет, я уверен, они не желают нам зла…

— А я уверен, что желают! Убьем их!

— Но это же придется вставать?! — возмутился Каспар, разглаживая бороду. — А я так устал… хррр-пс-пс-пс…

— Не спи, дурак!

— О боги, как ты меня напугал! Я не сплю, не сплю!

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… — процитировал другие великие строки Мельхиор. — Кто из вас Горацио?

— Я! — нагло заявил Бальтазар. — А ты мне должен деньги — давай сюда!

— Правда? Не помню такого…

— Ты не помнишь даже своего имени! Немедленно верни деньги!

— Нет.

— Отдай! — зарычал узкоглазый колдун, вцепляясь в тощую шею Мельхиора.

— Прекратите немедленно, молокососы! Я вас!.. хррр-пс-пс-пс…

Из рубки за ними наблюдали Фабьев, Грюнлау и Зинаида Михайловна. Мадам Колобкова не спала уже почти тридцать часов, переживая за мужа и дочь. Она расхаживала по рубке, то сжимая кулаки, то пуская слезу. Настроение каждую секунду сменялось с «Господи, только б живой!» на «Ну, пусть только вернется, скотина!» и обратно. Зависело от того, что она думала в данном случае: мужа убили каннибалы, муж в плену у каннибалов, муж бухает с каннибалами.

Это третье ее расстраивало особенно сильно.

— Не переживайте так, Зиночка, вернется Иваныч, и Светка вернется… — неуклюже попытался ее успокоить штурман.

— Пусть только вернется!.. — грозно начала она и тут же пустила слезу: — …живой… Петенька мой… Может, там львы какие?! Или акулы!..

— Акулы?… В джунглях?… — удивился Фабьев. — Успокойтесь, Зиночка, смотрите, вон уже Петрович летит, сейчас все узнаем.

Прожектор «Чайки», рассеивающий бескрайнюю мглу, действительно высветил в небесах силуэт огромного беркута — судовой механик благополучно возвращался на борт. Угрюмченко сделал три круга вокруг пришвартованной яхты и аккуратно приземлился на полубаке.

Волшебники равнодушно посмотрели на крупного седоголового орла и вновь углубились в спор о смысле существования Вселенной. Все трое придерживались кардинально различных взглядов. Каспар считал, что Вселенная вообще ни для чего не нужна, и существует просто так, сама по себе. Бальтазар твердо верил, что Пуп Вселенной — он сам, а все остальное требуется лишь для того, чтобы служить ему. Мельхиор полагал, что Вселенная — занятное местечко, где творится много всякого интересного, и ее цель — развлекаться, глядя на то, что еще выкинут все эти букашки, именуемые людьми.

— Ну как там?! — крикнула Зинаида Михайловна, выбегая на палубу.

— Пить!.. — прохрипел усталый беркут. — Пить, муха-бляха!..

Гюнтер торопливо подал ему стакан воды. Угрюмченко сунул туда клюв и возмущенно заклекотал:

— Пить, а не мыться!.. Спирту мне! Неразбавленного!

— Петрович, перья выдеру! — пригрозила госпожа Колобкова. — Что там с Петей?!

— У папуасов они…

— Пьянствуют?!

— Не… в плену сидят…

— Повезло ему! — разочарованно заявила Зинаида Михайловна. — Погоди, Петрович, как в плену?! Почему в плену?! Зачем в плену?!

— Зинаида Михална, что вы на меня кричите?! — обиделся Угрюмченко. — Я тут, понимаешь, работаю, крыльями махаю… машу… а на меня… и даже сто грамм никто не нальет…

— Петрович, хватит испытывать терпение.

Что-то подсказало механику, что его сейчас будут бить. То ли суровые глаза госпожи Колобковой, то ли ее же поджатые губы, то ли ломик, который она зачем-то взяла в руки… И он сразу очень быстро рассказал, что случилось с Колобковым и остальными, почему они до сих пор не вернулись на «Чайку» и что их ожидает, как только тепорий снова начнет светиться.

Фабьев и Грюнлау слушали с выпученными глазами и одеревенелыми лицами. Зинаида Михайловна поминутно ахала и хваталась за сердце. Матильда Афанасьевна, вышедшая из каюты на середине рассказа, испытывала противоречивые чувства — зятю, конечно, туда и дорога, но внучку-то жалко!

— Светочка моя… кровиночка… — наконец всхлипнула несчастная бабушка. — А Петру Иванычу!.. да пусть уж и он вернется, бог с ним… — еще громче зарыдала она, — …со скотиной этой…

Впрочем, глаза у нее оставались совершенно сухими.

— Шкипер, давать мне пистолет, я идти джунгли спасать Петер и остальные, — попытался сделать суровое лицо Грюнлау.

— Герр Грюнлау, вы… — недоверчиво посмотрела на него Колобкова.

— Я быть полностью здоров, — непреклонно заявил немец. — Чувствуй себя идеально и хотеть идти выполнить спасательный миссия.

Он действительно вполне оправился от лихорадки. Вот близнецы по-прежнему лежали и мучались кошмарами. Обоим снилась школа.

— Он здоров!.. — всплеснула руками Матильда Афанасьевна. — Здоров он!.. Да куда ж ты попресси, немчура?!

— Мама! — прикрикнула на нее Зинаида Михайловна. — Герр Грюнлау, ну в самом деле — куда вы пойдете, один? С Петей там Гена и Валера были, и то…

— Я тоже полечу, — расправил крылья Петрович. — Ты, Михална, за меня не беспокойся…

— А никто и не беспокоится… за тебя.

— За меня тоже не надо волновайся, — категорично заявил Грюнлау. — Шкипер, давать пистолет!

Фабьев зачесал в затылке. Чувство долга требовало от него немедленно взять последний браунинг и отправиться вытаскивать владельца судна и остальных из лап черномазых каннибалов. Благоразумие твердило, что это совершенно бессмысленно и даже глупо — он же не Рэмбо, в одиночку воевать с целой деревней. Да и поход по джунглям для престарелого штурмана представлялся воплощенным ужасом.

Однако шансы Грюнлау также колебались где-то около нуля.

— Шкипер, без медленности… немедленно давать пистолет! — встал в позу немец. — Я хотеть немедленно идти в…

— Да поняли мы уже, поняли… — вздохнула Зинаида Михайловна. — Василий Васильевич, ну что делать-то? Петрович, что ты голову под крыло спрятал?!

— Нападают!!! — неожиданно взвизгнул Бальтазар, выбрасывая из ладоней столб огня. — Живым не дамся!!!

— Да кому ты нужен живым-то? — развеселился Мельхиор.

— Кто?! Чего?! Я не сплю, не сплю!

Земляне от криков полоумных волшебников вздрогнули. В первый момент. Но потом до всех дошло, что никто не нападает, все спокойно — просто у Бальтазара случился очередной приступ паранойи и он поджарил фальшборт. На металле осталась уродливая черная отметина.

— Ага-а-а… — задумчиво направилась к ним Колобкова. — Простите, дедушки…

— Что тебе, добрая женщина? — мило улыбнулся Мельхиор.

— Я ей не верю, убьем ее! — зашептал Бальтазар.

— Обязательно, но потом, — кивнул Мельхиор.

— Когда потом? Я требую сейчас!

— Немедленно прекратите шуметь, проклятые молокососы, я пытаюсь заснуть! У меня бессонница!.. хррр-пс-пс-пс…

— А ну-ка, прекратили цирк! — гневно прищурилась Зинаида Михайловна. — Вы хотите получить обратно свою глупую башню?!

— Хотим! — хором ответили волшебники.

— Тогда хватит отращивать бока, быстро колдуйте чего-нибудь, чтобы вернуть Петю и Свету!

— А кто это? — равнодушно спросил Мельхиор.

— Может быть, какие-то демоны? — предположил Бальтазар.

— Это мой муж и дочь, — еле сдерживаясь, разъяснила Колобкова. — И без них мы никуда не поплывем!

— Отчего же? Мы можем нанять других матросов… Я слышал, что есть такие места, где матросов много…

— Да-да, я тоже слышал! — поддержал Каспар. — Кажется, они водятся в степях!.. или в болотах?…

— Вы меня утомляете, — покачала головой Зинаида Михайловна. — Во второй раз повторять не буду.

Однако ей пришлось повторить и во второй, и в третий, и в десятый раз. Переговоры с престарелыми волшебниками затянулись на целый час. Но в конце концов даже их полуразрушенные мозги впитали новую информацию.

— Мы никуда не пойдем, — решительно заявил Каспар.

— Да.

— Да. И не побежим.

— Старый идиот! И так понятно, что если мы не пойдем, то и не побежим тоже! Ты сам идиот, и всех остальных считаешь идиотами!

— Тихо, молокососы! — важно пробасил Каспар. — Я знаю, что делать! Мы поступим так, как всегда поступаем в таких случаях!

— А как мы поступаем в таких случаях?

— Поручаем кому-нибудь другому, конечно! Так всегда поступают истинные мудрецы!

— А-а-а… — задумался Бальтазар. — Значит, нам нужен герой? А где мы его возьмем?

— Сделаем, конечно! На счет «три»?…

— Нет, я не согласен! Лучше на счет «три»!

— Я это и предложил с самого начала.

— Неправда! Я не помню, что ты предложил, но точно помню, что это было что-то совсем другое!

Фабьев, Грюнлау, Колобкова и Угрюмченко все больше грустнели. А Каспар, Бальтазар и Мельхиор, наоборот, веселели.

— Господа, господа! — попытался привлечь их внимание Грюнлау. — Вы давать мне колпак-невидимка, сапог-скороход, другой волшебный предмет из сказка братья Гримм, я идти выручать Петер, Светлана и остальные!

— Э-э-э? — прищурился Каспар.

— Я придумал! — оживился Мельхиор. — Встань, доблестный воин, и подыми очи горе — пред тобой властители чудес! Мы вселим в тебя дух самого героического из твоих предков и дадим его чудесные доспехи и оружие! Вот что мы сделаем!

— Он окончательно сошел с ума, — спокойно констатировал Бальтазар. — Подержи, я пущу ему кровь и сделаю освежающую клизму — это хорошо охлаждает мозг.

— Э-э-э? — еще сильнее прищурился Каспар.

— Я предлагаю сделать как в тот раз, с тем… ну, тем… — задумался Мельхиор.

— Ах, тем!.. — каким-то образом догадался Бальтазар. — Но тогда получилось не очень удачно…

— Да, он распух, посинел и умер. Но я точно знаю, на этот раз получится лучше.

— Я не есть уверен, что мне нравиться этот мысль… — невольно попятился Грюнлау.

— Держись, Германия, не поддавайся! — предупредил Угрюмченко. — А то будет, как со мной!

— А почему мы до сих пор не расколдовали это существо? — удивился Каспар. — Подойди, птичка, я превращу тебя обратно… в бобра. Ты ведь был бобром?…

— Не хочу в бобра! — спрятался за Матильдой Афанасьевной механик-беркут. — Уж лучше орлом!

— Поднимите мне руки!!! — дурным голосом завопил бородатый волшебник, поднимаясь на ноги.

— И мне! — присоединился Бальтазар.

— И меня! — попросил Мельхиор, успевший вылезти из кресла, постоять секундочку и упасть на четвереньки. — Поднимите меня, а то спина затекла! Проклятый радикулит…

Грюнлау все меньше нравилась идея превратить его в великого воина. Конечно, звучит очень соблазнительно, но… но ему очень не хотелось закончить дни в виде… да мало ли что может получиться у чокнутых старцев! Хорошо еще, если просто превратят в орла, как Петровича — механик, вон, уже не жалуется, даже какие-то положительные стороны нашел… А если станешь, скажем, мочалкой?…

— Величайший из твоих предков воплотится в тебе, человече!.. — трагичным голосом завыл Мельхиор. — На счет «три»! Раз…

— Э-э-э…

— Я тоже забыл.

— И я.

— Ладно, на счет «раз». Итак, раз!

С рук Каспара сорвались яркие пурпурные молнии, с рук Бальтазара — жаркие огнистые струи, с рук Мельхиора — тончайшие черные нити-паутинки. Они соединились в единый пучок и окутали Грюнлау плотным непрозрачным облаком. Оттуда донесся душераздирающий вопль… немецкие ругательства… выкрик «Himmeldonnerwetter!!!»… и тихий-тихий полувздох-полувсхлип. А потом магический дым рассеялся.

— Ну и что это такое? — скептично хмыкнул Бальтазар.

Грюнлау остался человеком и выглядел вполне здоровым — на сей раз заклинание сумасшедших чудотворцев сработало без каких-либо досадных побочных эффектов. Однако результат получился совершенно не тем, что ожидался.

Бедный немец озадаченно посмотрел на свои руки. На плечи. На колени. Но особенно пристально — на то, что висело на плече.

— Я быть полагал, что это будет рыцарь тевтонский орден или какой-нибудь древний гот… — признался он. — Кто-нибудь вроде легендарный Зигфрид… Я никак не есть ожидать, что это будет…

— Фашист… — прижала руки к губам Матильда Афанасьевна.

Майка и цветастые шорты Грюнлау трансформировались в серый с полынным оттенком китель и каменно-серые брюки. Вокруг воротника и на погонах алюминиевые галуны, на ногах сапоги, талию обвивает кожаный пояс с двумя подсумками, поддерживаемый тремя ремнями. Панаму сменил солнцезащитный шлем с нацистским орлом и флагом. Ну а на плече возник новенький пистолет-пулемет «Шмайссер МР-38»…

— Это есть форма мой дед, Вернер Грюнлау, он быть группенфюрер [46]… - растерянно достал из кармана какую-то тетрадку Грюнлау. — Здесь даже лежать его дневник… Откуда вы брать эта форма?!

— Э-э-э? — уставился на него Каспар. — Кто ты такой?

— Герр Грюнлау, а ведь у вас теперь автомат… — задумалась Зинаида Михайловна.

— Да, но я не уметь им пользоваться… — смутился Грюнлау. — Я никогда не быть в армия, я… я… я что-то плохо себя чувствовать… habacht! Rechts schaut! Fertig! Patronen versorgen! An! An! An!

Зинаида Михайловна испуганно отступила назад. Лицо Грюнлау стремительно меняло выражение — вместо обычного розовощекого добродушия на него наплывала суровая маска смерти. Безобидный маленький толстячок неожиданно перестал казаться безобидным. Уголки губ опустились, глаза превратились в ледышки, щеки ввалились…

— Vorwarts! Marsch! Abtreten! — скомандовал сам себе Гюнтер… нет, теперь уже Вернер Грюнлау. — Abtreten, verfluchter Hund!

Немец обвел присутствующих холодным взором и начал медленно поднимать шмайссер… Потом моргнул и смущенно вернул его в прежнюю позицию.

— Я есть Гюнтер Грюнлау, — твердо заявил он. — Я… der brave Soldat! An! Es lebe!.. нет!.. Herr Gott, как же это есть странно, непривычно… но мой дед быть умелый солдат, он воевать в первый кампания, быть в Польша… и погибнуть в сорок первый год…

— Под Сталинградом, что ли? — наморщила нос Матильда Афанасьевна. Из всех битв Великой Отечественной она помнила только Сталинградскую.

— Нет, в апрель, еще до русский кампания… Хорошо, что мой мать в то время уже существовать на свет… Дед погибнуть, спасая свой отделение из окружений… Он может спасти и Петер!.. Фрау Зинаида, я идти туда!

Волшебники явно остались озадачены результатом. Они смотрели на Гюнтера Грюнлау в форме немецкого пехотинца начала Второй Мировой, слушали его рассказ и непонимающе хмурились.

— По-моему, мы что-то перепутали… — задумался Мельхиор.

— Да, он все еще жив, — кивнул Бальтазар. — Это странно.

— Может, попробуем еще раз? — засучил рукава Каспар.

Вернер Грюнлау резко вскинул шмайссер. Гюнтер Грюнлау потянул его назад. Тем не менее, он все-таки отступил на несколько шагов — то, что на этот раз у сумасшедших стариков получилось что-то более или менее подходящее, отнюдь не означало, что и в следующий раз получится то же самое.

Он быстро проверил предохранитель и наличие патронов. Вообще, первоначально у модели «Шмайссер МР-38» не было предохранителя, и даже незначительная встряска нередко приводила к отошедшему затвору. А это, в свою очередь, могло повлечь за собой случайный выстрел. Но с изобретением «Шмайссер МР-40» некоторое количество МР-38 также было оснащено предохранителями. В том числе и этот, добытый волшебством неизвестно откуда.

Все тридцать два патрона спокойно лежали в магазине. Грюнлау проверил подсумки — там нашлось еще шесть магазинов, запасных. Итого почти двести патронов. Он вытянул плечевой упор, прищурился, глядя на мушку через прицел, вновь повесил личное оружие на плечо и решительно затопал к трапу.

Уже спускаясь на землю, немецкий пехотинец обернулся и указал пальцем на Петровича. Механик на миг замешкался, а потом забил крыльями, поднимаясь в воздух. Ему совсем не хотелось снова лететь в глухую ночь — до рассвета оставалось еще часа три. Но проводник мог изрядно облегчить спасательную экспедицию.

— Fliege voran, zeige den Weg, — коротко приказал беркуту Грюнлау.

— Кэп, чего он сказал? — спросил Фабьева Угрюмченко.

— Чтоб ты летел к деревне. Петрович, ты это… ты там поосторожнее, лады? Я б тебе пистолет дал, но у тебя ж рук нет…

— Ты, кэп, мне лучше фонарик дай. Темень, хоть глаз выколи…

— Держи, Петрович.

Беркут с карманным фонариком в клюве исчез за деревьями, посверкивая в ночи тоненьким лучом. За ним скрылся и Гюнтер/Вернер Грюнлау. Точнее, только Вернер — внук временно отошел в сторону, полностью переуступив дедовскому духу контроль над телом.

— Himmeldonnerwetter!.. — озлобленно ругался Вернер Грюнлау, продираясь сквозь кустарник и едва успевая следить за мелькающим впереди лучиком.

Он совершенно не понимал, что происходит. Группенфюрер линейного пехотного полка доблестной Германии чувствовал себя очень странно — он не осознавал, что находится не в своем теле и, уж тем более, не на Земле 1941 года. Память обогатилась множеством брешей и пустот — бесследно испарились годы, проведенные в загробном мире, стерлась вся информация, неспособная послужить чему-то полезному, исчезли любые отвлеченные мысли. Он знал задачу и думал только о том, как ее выполнить, не больше. Хотя от хорошего бойца ничего сверх этого и не требуется.

Вот только старт Вернеру Грюнлау достался не самый легкий. Его внук преступно пренебрегал спортом (кроме тенниса) и не мог похвастаться значительной мускулатурой. Хорошо хоть, имелся опыт в пешем туризме — дыхалка выработалась вполне приличная. Но дедушка все равно остался недоволен — он не мог делать привычных шагов с такими коротенькими ножками, вынужден был тащить дополнительную тяжесть в области животика, да и обзор заметно поубавился. В росте Гюнтер отстал от предка почти на целую голову.

Он проверил снаряжение — все необходимые предметы появились вместе с формой. Штык-нож, фляга с водой, полевая аптечка и прочие нужные и важные предметы. Но, конечно, самое главное — шмайссер.

Бывший группенфюрер почему-то вспомнил, как в тридцать восьмом году фабрика «Эрма» выдала первую партию этого оружия, и в его отделении их непонятно с чего сразу окрестили автоматами. Вообще говоря, «Шмайссер» — не автомат, а пистолет-пулемет, но очень многие не знают, в чем разница. Автоматы используют винтовочные, а не пистолетные патроны (бывают исключения), менее скорострельны, но зато бьют дальше, сложнее устроены и дают большую отдачу. С одной руки из них не постреляешь (хотя и пистолеты-пулеметы бывают двуручные).

Передвигаться по джунглям ночью очень сложно и неудобно. Особенно если ночь эйкрийская, без единой звездочки. Однако Вернер Грюнлау при жизни предпочитал работать именно в темноте — незаметно подобраться, застать противника врасплох, вызвать панику и уйти незамеченным. Потери будут гораздо меньше, чем в светлое время суток. Если, конечно, сумеешь лучше воспользоваться преимуществами, чем враг.

Грюнлау шел, слегка пригнувшись, нащупывая почву носком ноги. Левую руку он согнул в локте и держал ее перед собой на высоте лица, иногда двигая ею вверх-вниз. Никогда нельзя забывать о самостраховке, а то еще напорешься на что-нибудь в этой темени…

Но, по крайней мере, он мог не опасаться капканов, мин и других неприятных сюрпризов. Мбумбу не расставляют охотничьих ловушек на человеческих тропах.

— Вак-вак-ва!.. — крикнул сверху Петрович.

— Halt Maul! — рявкнул на него Вернер Грюнлау. Но Гюнтер тут же отпихнул деда в сторону и вежливо сказал: — Я не понимать, Петровач! Что ты есть говорить?

— Я говорю!.. пфуй, млин, фонарик из-за тебя уронил… я говорю, что тут надо обойти — лужа большая!..

Грюнлау притормозил. Он неуверенно ощупал почву перед собой и чиркнул зажигалкой, сделанной из простой стреляной гильзы. Кремень ударил по металлической пластинке, высекая искру, и фитиль (кусок веревки, пропитанный бензином) загорелся. Немец вырвал листочек из дневника, скомкал его, поджег и бросил как можно дальше…

И с трудом устоял на ногах, едва не лишившись бровей. Раздался оглушительный взрыв.

Грюнлау набрел на главное чудо острова Бунтабу — Поро-Пакуту-Фара, «Огненное Озеро». Его воды настолько насыщены метаном, что на поверхности то и дело образовываются огромные пузыри. Поднимаясь вверх, эти газовые шары всего лишь лопаются с сильным треском. Но вот если их поджечь…

На Земле тоже встречаются подобные водоемы, в том числе и в России. Но Грюнлау (и деду, и внуку) раньше не приходилось слышать о таком курьезе. Он едва удержался от того, чтобы выхватить шмайссер и открыть беспорядочную пальбу во все подряд. Но все-таки удержался.

— Петровач, где есть ты? — окликнул своего проводника он. — Я не видеть, здесь темно! Возьми моя зажигалка!.. ауч!..

Грюнлау уронил зажигалку. Гильза, составляющая ее основу, раскалилась и обожгла пальцы.

— Зажигалку его возьми… — тихо бормотал беркут, выковыривая застрявший в ветвях фонарик. — Как я ее держать-то буду в клюве, ты подумал? Морда фашистская… Каску напялил, ума не прибавил…

— Im Gottes Namen Frisch drauf… — пробормотал Грюнлау, вновь заметив впереди мелькающий лучик. К счастью, падение фонарику не повредило. — Marschieren marsch, marschieren marsch…

Так он и продвигался до тех пор, пока тепорий не начал светиться, а впереди не показался частокол поселка Бунтабу…

Часовые, заприметив еще одного белого человека в дурацкой одежде, нисколько не испугались — даже обрадовались. А поскольку День Превращения уже давно наступил, они не стали с ним церемониться — просто подняли деревянные мечи и бросились в атаку, крича: «Тума-тума-тума-тума!!!».

Грюнлау быстро отступил на полшага, увернулся от удара переднего туземца и резко ударил его ногой в живот. В следующий миг он снова отпрянул назад, уклоняясь от меча второго часового, а потом быстро бросился вперед и схватил его за руку, другой ладонью тыкая в глаза. Мбумбу уронил меч и завопил, временно лишившись зрения. Его напарник сидел на земле и хватал воздух широко открытым ртом.

— Wer kann deutsch sprechen?! — сурово спросил Грюнлау, пиная ближайшего туземца в позвоночник. — Achtung, sie Schweinbande!!!

Конечно, часовые ничего не поняли. Немец еще десяток секунд орал на них на своем родном, но потом все же расстался с мыслью добиться от пленников чего-нибудь полезного.

Гюнтер Грюнлау, вероятно, на этом бы и закончил. Вернер Грюнлау достал штык-нож и преспокойно перерезал обоим горло. Шокированный внук в ужасе зажмурился (в переносном смысле), но перехватывать контроль над телом не стал — предстояло еще освободить Петера и остальных, а он сам не сумел бы даже правильно прицелиться.

Немец ворвался в поселок и сразу же побежал по направлению к шуму и дымовому столбу, вздымающемуся к небесам. Точнее, нескольким столбам, соединяющимся в один.

Там, на площади, какой-то чернокожий старик в маске занес каменный нож над широкоплечим битюгом в черном костюме. Грюнлау спокойно стащил шмайссер с плеча, подхватил его левой рукой за цевье и ствольную накладку, снял с предохранителя, прицелился и нажал на спусковой крючок.

Шаман Пратгуста упал замертво.

Глава 18

«Никитка закричал и ударил Сеньку ногой в пах» — «Пах-пах!» закричал Никитка и ударил Сеньку ногой».

Корректорская правка

Колобков никак не мог поверить, что вот этот толстенький фашист с шмайссером — его лучший друг Гюнтер. А когда все-таки поверил, долго хохотал и хлопал немца по спине.

Тот смущенно добавлял в магазин патроны — на усмирение туземцев пришлось истратить почти двадцать штук. Смерть Пратгусты их ужасно разозлила. Только когда Грюнлау полоснул ближайших воинов длинной очередью, убив четверых и ранив еще столько же, они слегка поостыли. Помог и Петрович — после того, как с небес упал огромный беркут и долбанул пузатого вождя в темя, его дружинники окончательно утратили боевой дух.

— Меня называть маса Колобков! — грозно приказал Петр Иванович, руководя перепуганными мбумбу. — Разнарядка на сегодня такая — кто не все, того накажем! Гюнтер, ну-ка, дай им очередь в воздух для скорости!

— Нельзя, Петер, число патрон ограничено, надо экономить, — покачал головой Грюнлау.

— Чего их там экономить? Трать, пока есть!

— Вы, русский, очень безалаберный и расточительный народ. Нельзя тратить имущество без польза, надо экономить! Иначе в государство не быть порядок!

— А, ну тебя… Серега, переведи этим нигерам, чтобы пошевеливались, а то Гюнтер их всех перекоцает!

Чертанов равнодушно перевел. После чудесного спасения из котла он впал в какую-то странную апатию и ни на что не реагировал.

Зато уж Колобков веселился так, что дым коромыслом стоял. Он как-то очень резко преобразовался в некую помесь британского сагиба и американского рабовладельца с Юга и начал называть мбумбу «нигерами». Валеру под руководством «масы Колобкова» погрузили на носилки, а травница смазала ему рану какой-то вонючей, но действенной мазью. Слегка очухавшийся Гена, в принципе, мог идти сам, но ему тоже сделали носилки. А самому Колобкову — паланкин. Ему захотелось вернуться на «Чайку» верхом на темнокожих каннибалах.

— Аптечку Светке вернуть!.. — командовал он. — Пушки моим ребяткам вернуть!.. Не болтать!.. Работать!.. Серега, переводи!.. Гюнтер, ну-ка, подстегни их как-нибудь по-вашему, по-фашистски!

— Halt Maul, du Zivilist! — окрысился в его сторону группенфюрер. Но все-таки соизволил наорать на трясущихся туземцев: — Habacht! Glied marsch! Nicht schwatzen! Arbeiten!

Караван перепуганных мбумбу пронес Колобковых с телохранителями через весь лес. Впереди всех вяло шагал Чертанов. Он уже достиг такого состояния, когда из всех желаний остается только одно — чтобы все это поскорее закончилось. Не подталкивай его вперед жизнерадостный шеф, он, скорее всего, просто лег бы на землю и остался в таком положении.

А сзади двигался Грюнлау, время от времени демонстративно берущий на прицел кого-нибудь из носильщиков. Они то и дело порывались сбежать или стащить что-нибудь из военной добычи.

Да, Колобков взял в поселке контрибуцию. Он вывернул наизнанку сокровищницу вождя, до сих пор не пришедшего в сознание после удара по башке. Розовые и белые ракушки, шкуры, оружие и, конечно, съестные припасы — куча кокосовых орехов, два мешка саговой муки и десяток живых поросят. А до кучи — маску и бубен шамана. Сувениры.

Петр Иванович активно разыскивал что-нибудь, имеющее ценность и в нашем мире — жемчуг или янтарь. Поскольку бусы, найденные на острове Волхвов, состояли именно из этих материалов, он мог не сомневаться — на Эйкре они существуют. Увы, в сокровищнице вождя их не обнаружилось — мбумбу не ценили ни жемчуга, ни янтаря. Так, поделочные материалы, не больше.

— Иваныч, с тебя бутылка, — как бы невзначай напомнил Угрюмченко, сидящий на тех же носилках. — И не сивухи какой-нибудь, а шампуню.

— Петрович, ну ты наглый! — восхитился Колобков. — Совесть-то поимей — шампанского в баре всего один пузырь остался!

— Ну и чего ему там стоять, место зря занимать?

— А мало ли? Вдруг какое событие случится?… Матильда, например, ласты склеит…

— За бутылку шампуню могу устроить… — прошептал беркут, нетерпеливо переступая с лапы на лапу. — Видел, как я того борова клювом долбанул?

Колобков несколько секунд обдумывал эту мысль, и уже почти соблазнился. Очень уж приятная картинка нарисовалась в мозгу. Но в конце концов все-таки отверг искушение.

— Зинку жалко… — вздохнул он.

— Иваныч, ну выдели хоть сто грамм, не жлобись! Я тебе сегодня жизнь спас! А ты со мной еще за прошлый раз не рассчитался!

— Это за какой еще?…

— А с той летучей мышью-то, а?…

— Гы-гы, так это когда было? — хохотнул Колобков.

— Жлоб ты все-таки, Иваныч…

— Зато на «Майбахе» езжу.

Когда из зарослей показалась вереница унылых мбумбу, жена и теща Колобкова чуть не померли от страха, решив, что главу семейства уже съели и теперь пришли за добавкой. Фабьев тоже в первый момент хотел отдать концы и держать курс в открытое море. Но потом заметил важного, как индийский паша, Колобкова, подстегивающего островитян прутиком.

— Серега, переведи, чтоб сгружали аккуратнее! — потребовал Колобков, руководя работами. — Они так всю валюту поколют! А она теперь моя!

— Ссыпайте все в кучу, — меланхолично «перевел» Чертанов.

— Ай, что ты, Серге, деньги же побьются! — опасливо заметил Зуптупа, ставший бригадиром грузчиков.

— Ничего страшного, пусть бьются, — пожал плечами Сергей. — Они все равно не мои.

В результате три мешка с ракушками (накопления целого племени!) превратились в кучу перламутрового мусора. Колобков долго топал ногами и орал, но поделать ничего уже не мог. Чертанов делал постное лицо и озабоченно качал головой — ай-яй-яй, какие вредные папуасы, все ракушки побили! Саботажники!

Когда «Чайка» подняла якорь, все мбумбу вздохнули с облегчением. И только Зуптупа вздыхал, вспоминая такую симпатичную, хоть и с небритой головой, Свету.

А в известняковом дворце старого вождя лежал и тихо постанывал старый Туптуга. Его избили до полусмерти. Причем два раза: Колобков с супругой за то, что гад завел их в деревню каннибалов, а сородичи — за то, что привел к ним этих проклятых белых. Конечно, мбумбу лупили старика не руками, а палками — дотрагиваться до чумбуи-леки никто не собирался. Хорошо еще, что убивать «набитого грязью» — табу, плохая примета, а то бы точно пришибли.

Остров Бунтабу с каждой минутой удалялся, пока не превратился в едва различимое пятнышко в необозримой дали. Происходи дело на Земле, он уже скрылся бы за горизонтом, но только не на Эйкре, с его «двумерным космосом».

Колобков стоял на носу, гордо приложив ладонь ко лбу в классическом «жесте впередсмотрящего». Его не смущало то, что в этом мире подобный жест лишен всякого смысла — все-таки его основной смысл состоит в том, чтобы не ослепляло солнце. Главное — смотрелось красиво. Время от времени бизнесмен отрывался от этого важнейшего занятия и критиковал Чертанова, сидящего в шезлонге и баюкающего больное колено. Оно оказалось неповрежденным (всего лишь сильный ушиб), но Сергей ныл так, будто ему ампутируют самую дорогую часть тела.

Таковой он считал компьютер.

— Петр Иваныч, а почему вы не забрали с собой идола Лукенкуи? — как бы между делом спросил сисадмин.

— М-м-м… а на черта мне этот бульник? Что у меня — дома кирпичей мало?

— Ну, он только снаружи каменный…

— А внутри?

— Золотой…

Увидев, как Колобков бегает и матерится, Чертанов почувствовал себя отмщенным. Конечно, он поймал шефа на самый примитивный розыгрыш — ну откуда бы, спрашивается, у первобытного племени такая тьма золота? Каменного идола они себе вытесали — божок все-таки, народный покровитель, надо расстараться — но золотого… Да на острове Бунтабу и не было этого металла…

Минут через десять Петр Иванович все-таки догадался, что его разыграли. И торжество Сергея очень быстро закончилось.

Валере после мазей чернокожей травницы явно полегчало. Он все еще не пришел в сознание, но дышать стал ровно. Еще во время перехода через джунгли Света, вернувшая себе аптечку, да еще и заполучившая новую — немецкую, обработала ему рану антисептическим кремом и налепила пластырь с оксидом цинка. Телохранителю предстояло несколько дней провести в постели, но за жизнь можно было уже не опасаться.

А Гена совсем оклемался и теперь стоял у борта, похожий на мумию — весь в бинтах. Он стыдливо глядел на шефа, не переставая укорять себя за то, что не сумел выполнить долг телохранителя. Даже предложил уволить его к чертовой матери. Колобков только отмахнулся.

— Гюнтер, ты бы переоделся, что ли… — предложил он немцу, по-прежнему таскающему полевую форму.

— Нет, — коротко ответил тот. — Мне есть нравиться этот мундир.

— Ну хоть автомат убери куда-нибудь…

— Нет. Мне есть нравиться это оружие.

— Нафига тебе есть оружие? Оголодал, что ли? Матильда Афанасьевна, у нас тут немец голодный!

— Да чтоб вам лопнуть с вашим немцем, Петр Иваныч, — ласково ответила теща. — Дожили — даже негры его жрать отказались!

— Не отказались! — почему-то обиделся Колобков. — Не отказались! Это я отказался! А вы-то небось расстроились, что зять живой вернулся, да? И-эх, и не стыдно вам?

— Ни капельки, — отрезала теща. — Заколите-ка мне лучше кабанчика — накатаю на ужин пельмешки…

— Это вон Гена с Валерой… хотя нет, они щас даже порося не завалят…

— Шеф! — тоскливо пробасил Гена.

— Сиди уж, вояка… Гюнтер, а ты как, поросеночка Матильде не заколешь?

Грюнлау на миг задумался. Он-то сам за всю жизнь не убил животного крупнее таракана, но дедушка, с недавних пор занявший уголок в голове, без зазрений совести мог прикончить и человека, а не то что поросенка. Немец молча кивнул, вынул штык-нож, и зашагал в трюм. Следом заковылял Петрович — он ужасно смущался, но орлиный желудок при одной только мысли о свежем мясе начал жадно бурчать.

— Эх, Зинулик, видела б ты, как я там всех!.. — обнял жену Петр Иванович. — Этого раз, того два!.. С шашкой на лихом коне!.. А они нас за это сожрать решили, уроды!

— Хорош врать, — равнодушно стряхнула с себя мужнину руку Зинаида Михайловна. — Небось, и не собирался вас никто есть — просто напились с вождем до зеленых чертей, вот и придумал себе оправдание!

— Зинулик, ну что ты на меня наговариваешь?! — обиделся Колобков. — У Гюнтера спроси, или у Петровича!

— Петрович и сам пьет, как кобыла. А у Гюнтера теперь мозги набекрень. Эти волшебники…

— Да? — кротко уточнил Мельхиор, подкравшийся неслышно, как лиса в мягких тапочках.

Мягкие тапочки он стянул у Матильды Афанасьевны.

— Мельхиор Мельхиорович? — растерянно обернулась Колобкова. — А мы тут как раз про вас вспоминали…

— Да? — снова повторил волшебник.

— Ты где, старый идиот? — окликнул его Бальтазар. — Иди сюда, а то заблудишься!

«Чайка» мчалась по волнам. Остров Магука, куда перенаправил Колобкова покойный шаман, лежал примерно в трехстах километрах к востоку от Бунтабу. Там тоже жили мбумбу, но другое племя — Магука. Куда более многочисленное, чем то, что чуть не пустило на жаркое гостей с Земли.

На этот раз проложить курс оказалось гораздо проще, чем в предыдущие разы — Фабьев уже выучил карту архипелага Кромаку и навострился обращаться с хриспандровой иголкой. В принципе, эйкрийская навигация оказалась ничуть не сложнее земной. Сейчас штурман как раз грыз карандаш, глядя на самодельный компас и хронометр. Он только что сделал очередную пометку на карте и теперь размышлял, повернуть ли немного южнее, или пока двигаться так.

А Колобков и Чертанов вежливо беседовали с волшебниками на предмет того, нельзя ли как-то ускорить весь этот процесс по возвращению их на Землю. После нападения Большого Шумузи, драки с ука-ука и чудесного спасения из суповых котлов Эйкр разонравился даже любознательной Свете. Вот Петр Иванович и вел переговоры о перемещении обратно. А Сергей переводил. Да, шеф и волшебники говорили на одном и том же языке, но переводчик им все равно требовался.

— Значит, повторим еще раз, — приставил палец к нижней губе Колобков. — Вы нас сюда притащили. Значит, можете и вернуть обратно.

— Можем, можем, — закивал Мельхиор. — На счет «три»?

— А? Что? — задергался Каспар. — Я не спал, я все слышал! Принесите еще жареных грибочков! И побольше соуса!

— Петр Иваныч, может, лучше не надо? — заволновался Чертанов. — Помните, как у них все время получается?

— Ну, с Гюнтером вроде нормально сработало…

— Нормально?! Нормально?!! Петр Иваныч, его же превратили в ФАШИСТА!!!

— Ну он же не виноват, что у него такой дедушка. У меня вот дед в НКВД служил. Хм-м-м… — задумчиво почесал подбородок Колобков. Он вдруг представил себя в роли чекиста. — Серега, как ты думаешь, я похож на Дзержинского?

Чертанов сдавленно закашлялся. На кого-кого, а уж на Дзержинского Колобков не походил ни в коей мере. Абсолютно ни одной общей черты.

— Товарищи колдуны-пенсионеры, — вернулся к теме он, — вы сможете вернуть нас в наш мир?

— Конечно, сможем, — уверенно заявил Бальтазар. — Помните, как мы отправили… э-э-э… кого-то в… э-э-э… в куда-то… Помните?

— Ты имеешь в виду того парня, которого расплющило в лепешку?

— Да нет…

— Ту девчонку, у которой голова улетела в другой мир, а все остальное осталось здесь?

— Наговор! — возмутился Каспар. — Не только голова — шея тоже! Я старался!

— Нет, не ее! — раздраженно огрызнулся Бальтазар. — Того… в синей шапке…

— Ах да… кстати, мы выяснили, куда же он все-таки хотел попасть?

— Нет. Но в какой-то мир мы ведь его перебросили, разве нет? Правда, взамен прилетел чей-то скелет…

— И тоже почему-то в синей шапке, — удивленно вспомнил Мельхиор.

— Петр Иваныч, давайте лучше искать их башню! — взмолился Чертанов.

— Не рисковый ты парень, Серега, — сожалеюще посмотрел на него Колобков. — Все время ноешь чего-то, шаг шагнуть боишься… Зинулик, мать твою… спроси мать твою, пельмешки скоро будут?

— Отстань, проглот! — крикнула из камбуза жена. Они с Матильдой Афанасьевной еще только начали месить тесто.

На полубак выбрались Вадик и Гешка — все еще красные и пошатывающиеся, но уже способные передвигаться самостоятельно. За ними шла старшая сестра, озабоченно глядящая на градусник.

— Какая-то странная тропическая лихорадка… — бормотала она. — У настоящей только инкубационный период — неделя, да потом еще… Вы точно нормально себя чувствуете?

— Светка — дура! — единодушно ответили неблагодарные близнецы. — Дядя Гюнтер, дайте автомат подержать!

— Это не есть можно, — мотнул головой немец. — Подросток запрещено брать в рука оружие.

Близнецы сердито нахохлились и уселись на форштевень — смотреть на волны. Мать, когда это видела, всегда их сгоняла — еще грохнутся, обалдуи. Но ее здесь не было, а отца такие мелочи, как судьба отпрысков, в данный момент не волновали. Вот когда придет настроение заняться воспитанием…

Вадик и Гешка, сдвинув головы, зашептались, то и дело косясь на троих волшебников. Им ужасно хотелось спереть у Каспара колпак. Но чтобы понять, почему этого делать не следует, достаточно было посмотреть на чистящего перья Петровича.

— Серега, надо уже что-то решать, — твердо заявил Колобков, отойдя от волшебников — с ними каши сварить так и не удалось. — Вызывай чертиху, пусть посоветует чего-нибудь. А то у нас толку не будет…

— Не знаю, Петр Иваныч, она, вроде, в прошлый раз недовольна была… — засомневался Чертанов. — Может, не надо?

— Опять скулишь? Серега, не трепи мне нервы. Все, что от тебя требуется — дунуть в свисток. Или вообще — отдай-ка его мне!

— Нет, я сам! — поспешил отскочить назад сисадмин. — Это мне подарили!

— И-и! Для любимого начальника дурацкую свистульку жадничаешь? Вот и катай его после этого в круизы на халяву!

Сергей с трудом сдержался, чтобы не зарычать. Привычка Колобкова насильно делать людям приятные вещи порой выводила из себя. Потому что под «приятными вещами» он понимал исключительно то, что нравится ему, П. И. Колобкову. И искренне не понимал, как это кому-то подобное может не понравиться.

Но потом Чертанов все-таки достал волшебный свисток и неохотно дунул. Предварительно отошел подальше — они с Петром Ивановичем стояли у самого борта. А ему хорошо помнилось, как Стефания приземлилась в грязную яму.

Резкий хлопок, вспышка, облако дыма, чихание… и вот на палубе уже стоит обозленная чертовка. В батистовом кружевном белье.

— Папа, я хочу в Ад… — открыл рот Вадик.

— Поверь мне, сынок, я тоже… — зачарованно присоединился Колобков, пялясь на это зрелище.

Стефания секунду стояла неподвижно, а потом зашипела, как мокрая кошка, и бросилась на Чертанова, валя его на палубу и хватая за горло.

— Крылья Гавриила!.. — озлобленно пропыхтела она. — Ах ты, жалкий… ничтожный… смертный!!! Да ты понимаешь, что наделал, проклятый человечишка?!

— Нет!.. — прохрипел Чертанов, безуспешно пытаясь сделать вдох. — Пе… Пе… Петр Ива…

— Что? — заботливо спросил шеф. — Помочь, что ль, чем?

— По… по… помо…

— Я тебя убью!.. — усилила нажим чертовка. — Убью!..

— Ладно, гражданочка, оставьте моего человека, он мне пока живым нужен, — похлопал ее по спине Колобков.

Его тут же хлестнули хвостом по глазам. Бизнесмен растерянно завопил, отшатнувшись назад и прижимая ладони к лицу. Из-под плотно прижатых век дождем лились слезы.

Это стало спусковым крючком для Гены. Не обращая внимания на сломанные ребра, телохранитель схватил Стефанию, оторвал ее от Чертанова и сдавил в могучих объятьях. Чертовка заверещала, пытаясь освободиться, но безуспешно. Гена угрюмо хмурился и давил все сильнее…

— Пусти, слон!.. — жалобно просипела Стефания.

— Пусти ее, слон, — открыл покрасневшие глаза Колобков. — Гражданка черт, а что это вы так разоделись?

— Вы, проклятые смертные! — заорала она в ответ. — Да вы понимаете, что мне почти удалось его соблазнить!!! А из-за вас!.. из-за вас!..

— Кого?

— Ангела!!! Урфиана!!! Я уже год пыталась его соблазнить, и вот теперь… теперь… Почему вы все время вызываете меня в самый неподходящий момент?! Теперь из-за вас Ад потерял перспективную душу! А меня накажут!

— Ну, извините… — озадаченно нахмурил брови Чертанов.

— Извините?! Что мне с твоего «извините»?! Отдай взамен свою душу!!! — прыгнула на него Стефания, снова хватая за горло. — Отдай, отдай, отдай душу!!!

— Арр-р-р… хр-р-р-р… — захрипел Сергей. На этот раз его душили еще старательнее.

— Отдавай душу, ничтожный смертный!!! — шипела чертовка. — Подписывай контракт!!!

Гена не без труда оторвал ее от Чертанова еще раз. Его дважды лягнули в живот и трижды хлестнули хвостом по лицу, но он все-таки победил.

— Серега, у нее сейчас пена изо рта пойдет, убирай ее, быстро! — тревожно приказал Колобков. — Свисти в свою дудку!

Чертанов торопливо нашарил в кармане свисток. Увидев это, Стефания яростно завопила и начала вырываться с удвоенной силой — на этот раз ей не хотелось возвращаться в Ад. Но Сергей дунул, и руки Гены захлестнули собственные плечи — он давил, что есть мочи, а удерживаемый предмет вдруг исчез.

— Вот чертова девка! — с некоторым даже восхищением покачал головой Колобков.

Глава 19

Я вино не пью, только самогон. Потому что и вино подделка, и водка подделка. Куда ни придешь, выпьешь сто грамм — и назавтра больной ходишь…

Виктор Шандыбин

Остров Магука по площади не намного превышает Бунтабу. Зато по населению — раз в десять. Несмотря на то, что каждый из Черных островов заселяет свое племя, Магука всегда был чем-то вроде «столицы». Здешние мбумбу плавают на отличных лодках из кожи, натянутой на деревянную раму, и иногда даже доходят морем до Юберии.

Центральное поселение Магуки по здешним меркам может считаться настоящим мегаполисом. Расположено на берегу тихой бухты, больше двух тысяч населения, свайные жилища уходят почти на сотню метров в море (благо эйкрийские океаны гораздо спокойнее земных — шторма случаются куда реже, а приливов и отливов не бывает вообще).

«Чайка» входила в бухту опасливо и настороженно. Грюнлау не опускал шмайссера, а Чертанов водил ушами, как локаторами, старательно прислушиваясь — не сболтнет ли кто-нибудь чего-нибудь?

А слышно было очень хорошо — «Чайку» сопровождал добрый десяток кожаных лодок с болтающими и смеющимися мбумбу. Они весело показывали пальцами на удивительное судно, обсуждали внешность его пассажиров и спорили — люди ли это, или лысые белые макаки без хвостов?

Большинство считало, что макаки.

«Чайка» пришвартовалась возле самого большого пирса, отлично подошедшего для столь крупного (по здешним меркам) судна. Островитяне мгновенно поймали швартовный трос с легостью [47] и закрепили его на здоровенном кнехте [48], сделанном из пальмового пня и намертво прикрепленном лучшими лианами. Похоже, им уже приходилось принимать у себя гостей на крупных кораблях.

— Серега, от меня ни на шаг, — процедил Колобков, следя за опускающимся трапом. — Переводить каждое слово, понял?

На причале уже выстроилась приветственная делегация — вождь и полтора десятка старейшин. Вождь Неосто, как и полагается вождю мбумбу, отличался полнотой. Но из-за малого роста он не выглядел такой глыбищей, как великий Серванго — килограмм сто, не больше (без учета эйкрийской гравитации). Немногим толще самого Колобкова.

В целом мбумбу Магуки мало отличались от своих родичей на Бунтабу. Такая же одежда, та же раскраска, точно так же вооружены. Дома построены по тому же принципу — различия минимальны. Разве что частокол вдвое ниже — на этом острове Большие Шумузи встречались намного реже, а ука-ука не было вообще. Правда, водился остор — небольшой хищник, похожий на гиену, попавшую под пресс, но его следовало опасаться только детям.

Вождь и старейшины с большим любопытством смотрели на спускающихся по трапу людей. Колобков в легкой хлопчатобумажной майке и шортах, поблескивающий лысиной в тепориевом свете, длинный нескладный Чертанов, пялящийся в КПК, умница-красавица Светочка, угрюмый Гена с повязкой на голове, фашистообразный Грюнлау и, конечно, огромный орел-беркут с седой головой.

Неосто лишь слегка согнул колени, старейшины же опустились на них полностью. Колобков, наученный опытом, ответил на приветствие, но не до конца — хотел показать, что он тоже не лыком шит. Так что его колени земли так и не коснулись. А вот Чертанова шеф даже еще придавил сверху.

— Кланяйся ниже, холоп! — весело прошептал ему он. — Знаешь, Серега, нравится мне этот рабовладельческий строй… Хорошо тут!

— Для рабовладельца — конечно, хорошо… — пробурчал Чертанов, отряхивая штаны. — Вечно вам все самое лучшее, Петр Иваныч…

— Здравствуйте, белые люди! — осклабился вождь.

— Здорово, — кивнул Колобков, услышав перевод. — Серега, спроси у него — у них сегодня тоже праздник? Как там его…

— День Превращения, — подсказала Света.

Чертанов начал добросовестно переводить. В течение ближайших минут выяснилось, что у Магуки никаких Дней Превращения не бывает, потому что их верховный божок Фотороксто (да славятся его плечи и чресла!) никогда не спит и никуда не отлучается. Так что человека нельзя есть ни в какой день. Жаль, конечно, но никак нельзя — шаман узнает, рыбьи кости в глаза воткнет.

Сергей посочувствовал искренне опечаленному вождю, одновременно докладывая начальству, что опасаться нечего — эти островитяне каннибализмом не грешат. Можно смело распаковываться.

— Ну-ка, сделай этому председателю колхоза большое «ку», — приказал Колобков. — Скажи, что мы приплыли с миром, что мы их друзья и все в таком роде.

— Труд, мир, май, — коротко перевел Чертанов. Правда, слово «май» он произнес по-русски — ни в одном из эйкрийских языков такого понятия, само собой, не было.

— Хо, белый человек, откуда у тебя такой большой и красивый корабль? — сразу взял быка за рога вождь. — Видно, ты шаман, раз…

— Нет, не шаман, — торопливо перебил его сисадмин. Ему больше не хотелось выдавать себя за шамана. — И корабль не мой, а Петра Иваныча — он у нас главный. И вообще это не корабль, а судно — Василь Василич ругается, если его кораблем называть…

— Чего-чего? — наморщил лоб Неосто. — А зачем вы приплыли на Магуку, белый человек? Торговать?

— Нет.

— Тогда воевать? — нахмурился вождь.

— Нет!

— Значит, все-таки торговать, — удовлетворенно кивнул Неосто. — Больше люди ни для чего по воде не плавают.

— Ну, еще люди иногда плавают, разыскивая дурацкую башню, которая нужна, чтобы вернуться домой… — сердито пробормотал Чертанов.

— Чего-чего?

— Серега, дай ему подарков, — пихнул его в бок Колобков, заметив, что переговоры идут неважно. — Только не все сразу, а по одному — пусть прочувствует мою доброту.

Чертанов послушно открыл кошелку и начал выдавать вождю и старейшинам сувениры. Частично — с Земли, частично — от трех волшебников, частично — с острова Бунтабу.

На запах халявы стянулась добрая половина племени. Быстрее всех явились жены вождя — обе рослые, объемистые, похожие на оперных певиц. Только чернокожие. Но, по крайней мере, в Магуке женщины не уродовали себя бритыми головами и вычерненными зубами. Правда, вместо этого они малевали на верхней губе черную полоску, что создавало эффект усатости, но это выглядело не так неприятно, как беззубый рот.

А следом протолкался шаман — сморщенный старичок с выпученными глазами, постоянно мелко подхихикивающий. Чертанов вспомнил вечно курящего Пратгусту и опасливо спросил у вождя:

— А ваш шаман… Ролрупа, кажется?…

— Ролрупа, Ролрупа, — благодушно кивнул Неосто. От столь изобильных даров он размяк и стал добрым.

— Он… ничего такого не курит? Травки всякой там…

— Нет, не курит. Грибочки только жует. Это для здоровья полезно. Я сам однажды болел сильно, так грибочков пожевал — уже ничего не болит!

Пока старейшины, шаман и жены вождя делили подарки, сам вождь вместе с Колобковым отошел в сторону — перетереть важные дела. За Неосто, как тень, следовал младший сын — удивительно похожий на Чертанова парень. Такой же длинный, костлявый и унылый. Правда, вместо КПК он держал булыжник.

— Откуда вы такие приплыли? — с любопытством спросил вождь. — Мы, Магука, плаваем во все стороны света по иголке — на север, на запад, на восток, на юг… На юге живут юберийцы — они такие же, как мы, только глупее. На востоке — двухголовые уроды. На западе — летающие обезьяны. На север можно плыть долго-долго, но так никуда и не приплывешь, только утонешь. Вы с севера?

— Э-э-э… да, с севера, — пожал плечами Чертанов. Проще было согласиться, чем битый час объяснять, откуда они на самом деле.

— Видно, у вас там совсем плохая жизнь, раз вы такие бледные и уродливые. Скажи шаману — может, он сможет чем-то помочь. Особенно хорошо бы помочь вашему вождю — он совсем некрасивый.

— Серега, чего он говорит? — пихнул переводчика в бок Колобков. — Переводи давай!

— Говорит, что вы… что вы… э-э-э… — Чертанов задумался, не зная, чего бы такого соврать.

— …что я в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил? Сам знаю. Так, Серега, хватит уже вола гонять, переходим к делу. Светулик, пойди, перетри с тем дедушкой с плеером насчет своих бусиков. Геныч, с ней.

— Шеф…

— Ничего, у нас тут Гюнтер останется.

— О да, я есть оставаться, я держать всех на мушка! — охотно подтвердил немец.

Шмайссер он даже не думал прятать — туземцы, само собой, понятия не имели, что это за штуковина. Интереса она ни у кого не вызвала — принимали за довольно корявую дубинку. Кому может понадобиться корявая дубинка?

Почему-то ни у кого не возникло вопроса — а как Света будет общаться с шаманом без переводчика? Тем более, что мудрый Ролрупа сейчас ни на кого не обращал внимания — среди его доли подарков попался плеер (Гешка его пока еще не хватился). Мозговитый старичок моментально разобрался, как пользоваться этим сокровищем, и теперь валялся под пальмой с наушниками в ушах, балдея под «Iron Maiden». Соплеменники опасливо обходили его стороной — когда шаман наедался поганок (а сейчас он находился почти в таком же состоянии), то всегда начинал камлать всякую гадость.

— Простите, вы сказали, что плаваете по… иголке? — вспомнил Чертанов. — По какой еще иголке?

— Как по какой? — удивился вождь. — По какой все плавают — вот по этой.

Толстячок щелкнул пальцем, подзывая одного из старейшин, и тот услужливо подал ему хриспандровую иголку — почти такую же, как та, что сейчас плавала в чашке на «Чайке». Чертанов озадаченно поскреб затылок — а он-то считал их иголку бесценным волшебным сокровищем…

На самом же деле на Эйкре подобные попадаются на каждом шагу. Хриспандр — это металл, отсутствующий на Земле, но встречающийся на Эйкре. Не слишком часто встречающийся, но все же чаще золота. Так что на иголки его вполне хватает. К тому же надо учесть, что из хриспандра делают не всю иглу целиком, а лишь утолщенный кончик.

У этого вещества есть уникальное свойство — его всегда тянет в одну и ту же сторону. На эйкрийских картах это направление обозначают за юг, а противоположное — за север. Потому что проще ориентироваться по другому концу, заостренному. Его делают из какого-нибудь другого металла — любого, лишь бы был легче хриспандра. А поскольку атомный вес оного зашкаливает за две сотни, отыскать элемент легче не составляет труда.

Почему хриспандровая иголка (и любой другой достаточно малый предмет из хриспандра) всегда стремится к югу, разгадать так и не удалось. Что, впрочем, не мешает преотлично использовать это свойство в быту.

Вернулась Света, так и не сумевшая объясниться с величайшим умом племени. Шаман Ролрупа взирал на нее благожелательно, искренне стараясь понять, чего от него хотят, но на русском, к сожалению, не говорил. Хотя свое ожерелье узнал и долго изливал на Светлану непонятные слова, тыча пальцем то в жемчужины, то в сторону моря. В его голосе явно проскальзывал испуг.

— Дядя Сережа, пойдемте, а? — потянула Чертанова за руку она.

— Погоди, Светулик, папе тут нужно перетереть с папуасами, — не отпустил того Колобков. — Серега, ну-ка, скажи ему, что большой белый вождь устал с дороги…

— «Большой белый вождь» — это кто?

— Я, конечно! Я большой и белый! По крайней мере, в некоторых местах большой, а в некоторых — белый. Во-о-от… Да. Значит, скажи ему, чтоб обеспечил нам хорошую кормежку и чего-нибудь выпить, а я ему тогда еще гвоздей подарю.

Услышав о гвоздях, великий Неосто резко оживился. Как и Бунтабу, Магука умели работать с медью, но железа не знали. В Юберии, с которой Магука иногда торговали, железный век тоже еще не наступил. И эти нехитрые металлические штучки вызвали в племени большой ажиотаж — такие острые, такие прочные! Столько применений можно придумать!

Дорогих гостей приняли со всем подобающим уважением. Вождь Неосто мыслил шире, чем его собрат Серванго, и сразу увидел многочисленные выгоды, проистекающие из дружбы с удивительными пришельцами. Поэтому он распорядился устроить самую богатую трапезу — Доту-Зурамаста.

На центральной поселковой площади расстелили огромную скатерть, сшитую из пальмовых листьев. Женщины без устали таскали из личных погребов вождя всевозможную снедь — сегодня Неосто угощал все племя. Он ведь тоже получал четверть от всей добычи, так что мог иногда побаловать своих подданных.

Принесли даже четыре клетки с синими жабами — специально для дорогих гостей. Но те, к великому удивлению мбумбу, отказались от щедрости вождя. Кроме Гешки — этот все-таки лизнул разок. Вадик тоже хотел, но передумал, увидев, как сразу поплохело брату. К этой наркотической слизи следовало сначала привыкнуть.

В центре «стола» поставили огромную каменную чару с любимым деликатесом Магука — лаба-шукити. Это блюдо представляет собой сцеженную свиную кровь, смешанную с кокосовым молоком в пропорции 3:1 и подогретую в течение получаса, пока смесь не загустеет до состояния сметаны. Получившаяся «похлебка» приправляется саговой мукой, огненным луком, свиным жиром и еще какими-то травками и цветочками — секретом рецепта владеют только несколько посвященных.

— Даже не знаю… — наморщил нос Колобков, глядя в свою чашку с лаба-шукити. — Пить кровь… Стремно как-то…

— Папа, свежая кровь очень полезна при авитаминозе и упадке сил, — строго сказала Света. — Монголы регулярно пили конскую кровь, тибетцы — яков, ненцы и чукчи — оленью, в китайских блюдах применяется утиная…

— То-то, гляжу, нашему китаезе нравится… — хмыкнул Колобков.

Бальтазар и в самом деле опустошал уже третью скорлупу. Красно-белый напиток струился по морщинистой шее, делая дряхлого волшебника похожим на китайский вариант Дракулы.

Остальные волшебники не разделяли его энтузиазма — Мельхиор вяло жевал пальмовые листья (печеную свинину, в них завернутую, он есть не стал), а Каспар, разумеется, уснул. Изо рта у него свисала жареная гусеница — еще один деликатес Магуки. Островитяне жарили этих личинок бабочки с огненным луком и кореньями, обмазывали в масле и подавали с мимбо — пальмовым вином. Они считались самой лучшей закуской. Да и по вкусу напоминали креветок…

Колобков от такой закуски отказался. Но само мимбо ему очень понравилось — кисловато-сладкое, приготовленное из перебродившего кокосового молока, оно оказалось гораздо приятнее, чем то, которым угощали на Бунтабу. Бизнесмен с большим удовольствием прихлебывал чудесный напиток, с интересом прислушиваясь к шуму в голове — пиво и водка отдавались совсем по-другому.

— Надо было все-таки маму уговорить… — наклонилась к мужу Зинаида Михайловна. — Лепешки у них замечательные…

— Без Матильды лучше, — отрезал Колобков. — Тут и так полно… валькирий, гы-гы!..

Да, на Магуке важнейшим показателем женской красоты считалось крупное телосложение. Молодые девушки старательно набирали вес и (хотя здесь приходилось гораздо труднее) рост — «а то замуж никто не возьмет». На Колобкова взирали с жалостью — жена некрасивая, а дочери вообще страшилища. Худые, малорослые, да еще волосы светлые — уродины! И даже губа не раскрашена — куда это годится?

А Матильда Афанасьевна отказалась покидать «Чайку» — она уже несколько часов маялась желудком. Поросенок, из которого сделали фарш для пельменей, видимо, оказался не слишком здоровым. А поскольку мадам Сбруева скушала львиную долю того, что сама же и приготовила, ей пришлось особенно несладко. Но нет худа без добра — Колобков, узнав о беде, постигшей дражайшую тещу, пришел в такое замечательное настроение, что даже не стал злорадствовать.

Шаман Ролрупа, узнав от Чертанова, что от него требуется, облегченно вздохнул. Он, оказывается, решил, что его обвиняют в помощи тому, кому это ожерелье принадлежало. И вот тут выяснилось нечто очень интересное…

Во-первых, эти жемчужные бусы действительно сделал он сам, своими руками. Ничего сложного — самый обычный апотропей, без каких-либо особых магических сил. Предохраняет от змеиных укусов — полезно, но не более. Материалы тоже самые обыкновенные — жемчуг, янтарь. В прибрежных водах Магуки в изобилии встречались двустворчатые моллюски самых разных видов. Дети постоянно ныряли за вкусными улитками, а жемчужина встречалась чуть ли не в каждой тридцатой. Мбумбу относились к этим перламутровым шарикам лишь чуть почтительнее, чем к речной гальке.

Во-вторых, Ролрупа работал над этим амулетом в молодости, когда еще не был посвящен в шаманы — всего лишь служка у Дровуки, предыдущего шамана. И подарил его своему брату — охотнику. А тот передарил невесте. А та обменяла у юберийского купца на новенькую ступку (юберийцы ценят жемчуг несколько дороже, чем мбумбу).

И, наконец, в-третьих, тот юберийский купец не уплыл далеко. Буквально в паре километров от берегов Магуки на него напали и ограбили пираты. Островитяне в тот раз здорово повеселились, гадая, кто победит — джентльмены удачи или честные торговцы? Хотя, конечно, на всякий случай приготовились к обороне.

Но этого не потребовалось — обчистив купцов до нитки, пираты спокойно удалились по своим делам. Предварительно, конечно, лишив своих жертв возможности передвигаться — попросту забрали у них весла (юберийцы плавают на гребных галерах, используя парус лишь в качестве вспомогательного средства).

Купцы и матросы с торговой галеры волей-неволей провели на Магуке почти целый квинкагентум — пока сделали новые весла, да починили поврежденное судно… К тому же островитяне, сообразив, что богатые гости превратились в нищих побирушек, резко сбавили гостеприимство. Юберийцам пришлось кормить себя самим.

А спустя полтора миллентума (то есть почти девять лет по земному времени) на остров зашел корабль тех самых пиратов — пополнить запасы пресной воды и закупить провизии. Грабить туземцев они не стали — пиратов перед этим здорово потрепали и связываться с вооруженными дикарями им не хотелось. Предпочли уладить дело миром — даже женщин не стали насиловать. Впрочем, это как раз неудивительно — большинство «Мисс Магука» телосложением напоминают бурых медведиц.

И пока экипаж «Кристурицы» оставался на Магуке, все желающие могли любоваться этим самым ожерельем, постоянно красующимся на груди у их капитана — Тур Ганикта, Длинной Руки. Происхождение прозвища осталось неясным.

За эти годы «Кристурица» еще много раз останавливалась на Магуке — у пиратов и туземцев постепенно завязались хорошие отношения. Мбумбу снабжали «Кристурицу» припасами, предоставляли убежище в сложные времена, помогали с починкой судна, а те в ответ делились награбленной добычей и пару раз поддерживали в войнах с соседями.

И никто не мог припомнить случая, чтобы капитан расстался со своим амулетом. Последний раз он посещал Магуку всего какой-то вигентум назад, и жемчужное ожерелье все еще оставалось на месте…

А испугался шаман из-за того, что принял экипаж «Чайки» за обиженных купцов, пришедших требовать ответа с тех, кто столько лет помогал морским разбойникам.

Все это Чертанов добросовестно пересказал шефу и его дочери. Грюнлау тоже слушал очень внимательно. Света на миг задумалась, а потом подозрительно покосилась на Ролрупу и заявила:

— Не сходится что-то, дядя Сережа. Выходит, этот капитан…

— Длинная Рука, — подсказал Грюнлау.

— Да. Сколько же ему лет, если он уже был капитаном, когда этот шаман был еще молодым?

Чертанов задумался. Действительно, Ролрупа выглядел совсем дряхлым — семьдесят пять земных лет, не меньше. Точно, конечно, не узнаешь — на Эйкре мало кто мог назвать свой возраст с полной уверенностью. Слишком уж трудно отсчитывать время.

— Хороший вопрос, — признал он и перевел его шаману.

Тот испуганно округлил глаза и сказал, что это великая тайна — капитан Тур Ганикт уже много-много миллентумов плавает по океану, и до сих пор выглядит так же, как во времена прадедов. Вся команда уже сменялась несколько раз, а капитан ничуть не изменился. И еще с ним двое таких же нестареющих — боцман и мастер квартердека [49]. Говорят, что и штурман тоже не стареет, но этого не проверишь — его никто никогда не видел, он ни разу не сходил на берег. Одно известно наверняка — штурман и боцман друг другу братья. Хотя откуда именно известно, никто уже не помнит.

— Серега, скажи, чтоб описал этот корабль и этих… бессмертных, — приказал Колобков.

Шаман с намеком подвигал пальцами, но получив в подарок компакт-диск «METALLICA», распахнул беззубый рот на всю ширину, и оттуда полились слова.

Корабль у Тур Ганикта странный. Черный, длинный, на барракуду похож. Сверху большие полотнища торчат… ну да, паруса. Только непонятно, зачем они там нужны — Тур Ганикт плывет куда хочет, на ветер не смотрит. Сам видел как-то раз — плывет «Кристурица», а паруса в обратную сторону надуты! И ветер совсем в другую сторону дует! Не может такого быть, а вот — есть!

Команда на «Кристурице» разношерстная. И нормальные люди есть, и странные — вроде вас, белых макак. А есть даже и совсем не люди. Сам Тур Ганикт вроде бы человек, а может и нет. Кожа белая, как известь, подбородок длинный, аж в ладонь, лоб здоровенный, а на нем два родимых пятна возле глаз. Мастер квартердека тоже белый, но маленький, лысый и квелый какой-то — никогда даже слова не проронит. И глаза всегда полузакрыты. А вот боцман правильный человек — коричневый, почти совсем черный, ростом больше вашего воина с перевязанной головой, да и в плечах пошире будет.

Насчет того, владеет ли капитан сотоварищи каким-нибудь колдовством, шаман Ролрупа ничего конкретного сказать не смог. Он и без того порядком уступал в знаниях шаману Пратгусте, но тут и Пратгуста ничего бы не сказал. Да, скорее всего, знают что-то такое. Может, сам капитан, а может и из помощников кто. Иначе как бы они так долго прожили? Хотя, может, они просто не люди, а другой кто-то, долгоживущий. Летучие обезьяны с западных островов, вон, три человеческих жизни живут — может, и еще кто-нибудь такой на свете есть? Хотя еще ведь и корабль с парусами неправильными, да и другие странности за ними видели…

Чертанов осуществлял синхронный перевод. Хотя кое-что ему приходилось сокращать — мбумбу не стесняются в выражениях, поэтому шаман то и дело вворачивал что-нибудь вроде: «вы, конечно, белые макаки» или «такие же уродливые, как вы»… Колобков вполне мог обидеться.

— Так-так… — задумчиво сказал Петр Иванович, дослушав до конца. — Ну что, Серега, вроде как все сходится… Был тут недавно поблизости… фокусы всякие знает… бусики, опять же, евонные… Помнишь, как Жеглов по браслетику дешевому весь клубочек распутал, «Черную Кошку» поймал? Вот и мы так же — по бусикам.

— А дальше-то что? — скептически приподнял бровь Чертанов. — Ну, нашли какого-то мужика на роль подозреваемого… а дальше, дальше что?… Попробуй, найди пирата в океане…

— Что ты заладил, как сорока — ва-ва-ва, ва-ва-ва!.. — передразнил его шеф. — Сиди смирно, дай слово умному человеку. Спроси у этого пенсионера — где у этого… Быка, что ли?…

— Тура.

— Во-во. Где у этого Тура малина, спроси.

— Он не понимает, — с наслаждением перевел ответ шамана Чертанов. — У них тут малина не растет. В их языке даже слова такого нет.

— Серега, вот ты вроде парень неглупый, а все равно тупарь тупарем. Малина — это не ягода малина, а хаза! Хавира! Или спроси, где у них ерусалим! Или пусть маклана ихнего назовет!

— Маклана? — тупо моргнул Чертанов.

— Маркитанщика! Тьфу, Серега, сразу видно — не била тебя еще жизнь по почкам! Слушай старого человека: малина, хаза, хавира — это притон, место сбора. Ерусалим — место хранения краденого. А маклан, маркитанщик — скупщик краденого. Ну чего тут непонятного?

— Пап, а откуда ты все это знаешь? — зачем-то отодвинулась Света.

— А у нас на стройке был один парень из зэков. Он всегда, как напивался, начинал по фене ботать. Ну ты давай, спрашивай, чего вола гоняешь?

Чертанов начал торопливо выспрашивать. Правда, Ролрупа по-прежнему не очень понимал, чего от него хотят.

— Если по-умному рассудить, то как же этим пиратам без скупщика-то? — задумчиво спросил сам себя Колобков. — Вот они купца взяли, выпотрошили… Вез купец, положим, тряпки сингапурские. И что им с этими тряпками делать? На рынок не выйдешь, в секонд-хенд не сдашь… Что-то они марухам своим раздарят, что-то сами носить будут, но им ведь и наличные не помешают! Значит, должны быть какие-то каналы, куда они все это потом девают. Светусик, ты у нас самая умничка — что пираты в таких случаях делали?

— Ну, это… — смутилась Света. — Это… Это в школе не проходят…

— Светулик, папа в тебя верит.

— Ну, бывают буканьеры и флибустьеры — это обычные пираты… — неуверенно начала Света. — Они нападают на всех подряд. Бывают корсары, каперы и приватиры — это пираты на службе у какой-нибудь страны. Они нападают только на корабли врагов этой страны. Фрэнсис Дрэйк, например, был корсаром, его за это даже рыцарем сделали…

— Да уж… — обиделся Колобков. — Горбатишься на стройке десять лет, а тебе даже медальки не дадут… А тут какому-то пиратишке — и почетного рыцаря присвоили! Вот где справедливость, а?

— Свет, а что пираты с награбленным-то делали? — напомнил Чертанов.

— Ну, смотря кто… Вот финикийцы, берберы или викинги — просто везли к себе домой. У них были свои территории, даже целые страны — там их никто достать не мог… Карибские флибустьеры сидели на острове Тортуга, пока их Людовик Шестнадцатый не выгнал… Ну, тогда они переехали на Ямайку, в Порт-Рояль. А на Мадагаскаре была настоящая пиратская республика — Либерталия. Но их потом мальгаши всех перебили…

— Светк, ну я тебе про Фому, а ты мне про Ерему. Куда они добро-то свозили?

— Туда и свозили! В свои города! Там и реализовывали! А иногда через контрабандистов работали…

— А, ну это-то ясно, — успокоился Колобков. — Я же говорю — маркитанщики. Серега, шнель, спроси у пенсионера, где у этих пиратов большая малина.

— Он же сказал — прямо тут и была…

— Серега… — поморщился шеф. — Ну что ты как маленький прямо? Ну ты по сторонам погляди — какая из этого городишки малина? Кому эти пираты тут будут ценности сдавать? А взамен что — ракушки розовые? Да и выпить-закусить им же нужно? Бабы, опять же, тут страшные, как моя теща… Не те условия, Серега, не те. Тут у них, скорее, потайная норка — если что, можно спрятаться. Джунгли большие, бухточек много…

Чертанов мало что понял из этой тирады, но все же добросовестно перевел ее шаману. Тот понял еще меньше, но, тем не менее, пошевелил пальцами, требуя еще подарков. Получив старый юбилейный рубль с Гагариным, снова раззявил беззубый рот и радостно провозгласил, что ничего не знает.

Колобков дернул щекой, и Гена сунул шаману под нос кулак. Тот вежливо отодвинул его в сторону, но все-таки сказал, что один человек может знать — Комбута-отшельник. Он раньше тоже с этими пиратами плавал.

Вождь, уже давно подсевший поближе и жадно впитывающий каждое слово, на этом месте оживился, замахал руками и заявил, что пусть дорогие друзья не беспокоятся — он сейчас же распорядится, отправит лучших людей, и уже к следующему рассвету Комбуту доставят прямо сюда. А пока — они гости вождя Неосто! Вождь Неосто о них позаботится!

— Нет, уж лучше вы к нам, — вежливо отказался Колобков, сразу вспомнивший Бунтабу, на котором тоже все начиналось с заверений в вечной дружбе. — Серега, скажи вождю, что мы ночуем на яхте. Но если хочет, может зайти в гости.

Неосто предложением заинтересовался и пообещал, что непременно зайдет.

Прямо сейчас.

Глава 20

Стой, не пей из унитаза!

Там бациллы, там зараза!

Ручку дерни, воду слей,

Пену сдуй, потом уж пей…

Предупреждение Минздрава

На борту «Чайки» вождю очень понравилось. Он с интересом тыкал пальцем во все подряд, спрашивал о каждой детали и всем подряд пожимал руку. Этому жесту его научил Колобков, и великий Неосто признал, что это гораздо быстрее и удобнее паданья на колени.

Единственное место, куда его не подпустили даже близко — каюта волшебников. Они притомились на пиршестве и сейчас благополучно дрыхли без задних ног. Бальтазар на койке, Каспар в кресле, а Мельхиор просто на полу, да еще и стоя.

Несмотря на завязавшуюся дружбу и щедрые подарки с обеих сторон, абсолютного доверия земляне и мбумбу пока еще не достигли. Поэтому на пирсе выстроились двадцать лучших воинов Магуки с «вороньими клювами» и булавами. А с другой стороны трапа на них холодно смотрели Грюнлау и дуло шмайссера.

Однако вождь и Колобков не обращали внимания на некоторую напряженность в воздухе. Они похохатывали, хлопали друг друга по плечам и угощались пивом с рыбкой. Свежую рыбу (и еще кое-какую закуску) обеспечили туземцы.

За Неосто везде тенью следовал сын, по-прежнему сжимающий булыжник. Чертанов опасливо косился на это «оружие пролетариата», сильно опасаясь, что в случае чего именно его голове и достанется самое неприятное. Сисадмина же всегда бьют первым. А у него до сих пор не прошла шишка от выстрела из пращи.

В трюм вождь сначала идти не хотел — видимо, заподозрил, что его пытаются завлечь в ловушку. Но потом гостя все-таки удалось убедить, что никто тут не желает ему зла. Великий Неосто опустился вслед за неуклюже ковыляющим Петровичем, и его глаза резко округлились — он никогда в жизни не видел такую гору металлических изделий. Конечно, ему не стали говорить, что все это высыпалось из колпака старого колдуна — зачем вводить вождя в искушение?

— Серега, скажи этому папуасу, что я с удовольствием все это продам, — попросил Колобков. — Если хорошо заплатит, конечно.

— Серге, скажи своему вождю, что я с удовольствием все это куплю, — одновременно с ним попросил Неосто. — Если недорого возьмет, конечно.

Чертанов пожал плечами и флегматично перевел шефу слова вождя, а вождю — шефа. Те удовлетворенно закивали головами, уже обдумывая, как бы повыгоднее провернуть сделку и обдурить другого.

— Серге, спроси, сколько таких блестящих штучек твой вождь даст за одну розовую деньгу, — велел Неосто.

— Нет, нет, нет, — решительно затряс головой Колобков, услышав перевод. — Неправильный вопрос! Правильный вопрос — сколько ракушек этот папуас даст за один дюбель!

Вождь Магуки уважительно цокнул языком — пошел серьезный торг. Он пару мгновений размышлял, а потом сказал:

— Может, лучше вождь Колобко станет меняться? Купцы Юберии никогда не берут за товары деньги мбумбу — всегда меняются.

— И правда — нафига мне эти ракушки? — спохватился Петр Иванович. — Серега, спроси, чего у него есть ценного. Только пусть что полегче выбирает, чтоб нам трюм сильно не перегружать.

Конечно, Колобков не собирался оставаться в этом мире насовсем. Тем не менее, он уже начал обдумывать, как будет жить, если вернуться на Землю не удастся. Единственным способом возвращения до сих пор оставалась неуловимая алмазная башня, а ее поиски пока что оставляли желать лучшего…

Так что он приготовился помаленьку запасаться ценным имуществом — за последние годы Колобков привык жить на широкую ногу, и отвыкать не собирался. Для начала можно торговлишку какую-нибудь наладить…

— Что у вас обычно берут эти купцы? — спросил Чертанов.

— М-м-м… — задумался вождь. Он пошептался с сыном, а потом начал перечислять: — Кокосовые орехи, шкуру Большого Шумузи, улиточные каки, морскую смолу, синих жаб, большие раковины, огненный лук, свиней, рыбу, детей…

— Детей?!! — Чертанов решил, что ослышался.

— Иногда детей рождается слишком много, становится тесно — лишних продаем, — удивленно посмотрел на него вождь. — Юберийцам нужны хорошие матросы и солдаты, а из маленьких мбумбу получаются очень хорошие. Вождь Колобко не хочет купить? У нас как раз есть несколько лишних детей. Вот, моя младшая жена десять ахта-ко назад принесла хорошего ребенка, а у меня их и так уже семнадцать…

— Мальчик или девочка? — с трудом выговорил Чертанов, даже не пытаясь переводить шефу такое предложение.

— Это еще маленький ребенок, Серге, он пока что не мальчик и не девочка, — снисходительно объяснил Неосто.

Каждый мбумбу непременно проходит три этапа взросления. Первый в пять-шесть лет — ребенка торжественно объявляют мальчиком или девочкой и выдают соответствующую одежду (до этого возраста все дети бегают голышом). Второй в десять-двенадцать — ребенку дают имя (до этого к нему обращаются просто «эй, ты» или по кличке). И, наконец, третий в семнадцать-восемнадцать — молодого мбумбу нарекают взрослым и женят (или выдают замуж). Ни о какой любви и свободном выборе даже речи не идет — шаман спрашивает совета у духов и, согласно их решению, распределяет юношей и девушек по парам. Правда, женами разрешается обмениваться или продавать их — если шаман не против. А самые хитрые попросту делают шаману хороший подарок, и духи благосклонно назначают им самых завидных невест/женихов.

Про детей Чертанов шефу, конечно, не сказал. А вот остальные товары Колобкова заинтересовали, и они с вождем больше часа обсуждали все детали, ожесточенно торгуясь за каждый гвоздь.

— Horosho! — наконец сказал Неосто, уже успевший выучить несколько русских слов. — Скажи своему вождю, Серге, что я скажу людям о большом торге — завтра все принесут то, что согласны обменять. Я куплю примерно половину этой кучи — остальное возьмут другие люди.

— Лажука! — кивнул Колобков, также успевший запомнить десяток слов мбумбу. — Серега, переведи папуасу, чтоб еще прислал грузчиков — вытащить это добро. И чтоб по карманам ничего не совать, а то Гюнтер у них всю деревню зачистит!

Это, последнее, Чертанов переводить не стал, но все же намекнул вождю, что землян лучше не обманывать, а то получится, как с Бунтабу…

— Может, еще пивка на дорожку? — предложил Колобков, ведя своего нового друга.

— Да, да, обязательно еще! — согласился Неосто, даже не дослушав перевод. — Такое хорошее питье, как вы его делаете?

— А я тебе рецепт дам, — с готовностью предложил Петр Иванович. — Серега, переводи: берешь солод…

— А что такое «солод»? — тут же спросил вождь.

— Солод… ну, это ячмень. Берешь проросшие зерна, очищаешь от ростков, сушишь, и получается солод…

— А что такое «ячмень»?

— Эх, да у вас тут ячменя, что ль, нету? — присвистнул Колобков.

— Да, в их языке нет такого слова, — подтвердил Чертанов.

— Эх вы, бедолаги… Тогда извините. Если б заранее знать, я бы вам семян привез… хотя погоди-ка. Братва лихая, шнель, сбегайте на кухню, спросите у бабушки ячменя. Может, есть все-таки…

— А чего я?… — одновременно заныли близнецы.

— А того, что я вам сейчас влындю. Серега, скажи папуасу, чтоб не горевал — обеспечим мы ему ячмень.

— А хмель? — равнодушно спросил Чертанов. — У них и хмель тоже не растет.

— Тьфу, все не слава богу! Хмель, хмель… Светулик, откуда этот хмель берут?

— Не знаю.

— Как это «не знаю»?

— А так и не знаю. Пап, я тебе что — живая энциклопедия?

— Ладно, не надо. Серега, спроси у папуаса, чего он так жмется?

Вождь Неосто, тихо постанывая и переминаясь с ноги на ногу, объяснил, что он немножко перепил пива, и теперь ему срочно надо бежать до отхожего места, иначе он рискует превратиться в чумбуи-леки. А отхожее место на Магуке расположено так же далеко от частокола, как и на Бунтабу.

— Гы-гы, вот уж проблема-то! — расплылся в улыбке Колобков. — Серега, скажи папуасу, чтоб шел в наш гальюн и спокойно избавлялся от зла.

Неосто въедливо поинтересовался, очищено ли их отхожее место от плохих духов, не рискует ли он подцепить там скверну? Это ведь дело такое — где попало нельзя, а то осквернишься по нечаянности и все, жизнь, считай, закончена. Чертанов заверил его, что очищено самым лучшим шаманом, годится для любого мбумбу.

Вождь ему не поверил. Но мудро рассудил, что все равно никто не узнает, так что ничего страшного. А если кто-нибудь спросит, он будет все отрицать.

— Вон туда беги, — указал Колобков. — Та дверь, железная. И смыть потом не забудь.

Чертанов открыл было рот, чтобы перевести, но вождь уже бежал со всех ног. Он резко залетел в дверь… и оттуда послышался дикий вопль разъяренной великанши. Неосто вылетел в коридор, как пробка из бутылки шампанского, а следом появилась покрасневшая от гнева Матильда Афанасьевна.

— Это что ж это такое, а?!! — уперла руки в бока грозная теща. — Порядочной женщине уже нельзя уединиться, как всякие черножо… негры подглядывать лезут?! А вы поулыбайтесь, поулыбайтесь, Петр Иваныч, сейчас и вам достанется! Про ужин лучше сразу забудьте — не будет вам сегодня ни черта!

— А мы у папуасов наелись, — сладенько улыбнулся Колобков. — Серега, переведи вождю, чтоб не обижался — это моя теща, у нее пружина стальная в башке.

— Я вам дам пружину!.. — еще пуще взбеленилась Матильда Афанасьевна.

А вождь Неосто поднимался на ноги. И взирал на пожилую даму с подлинным благоговением. Он глупо ухмыльнулся, потупил взор, а потом протянул руки… и тут же по ним получил.

— Убери лапы, негр! — рявкнула на него мадам Сбруева. — Петр Иваныч, а ну наденьте намордник на своего арапа!

— Теща, что с нее взять? — пожал плечами Колобков, утешая обиженного вождя. — А вы бы, Матильда Афанасьевна, изнутри запирались, ничего бы и не было.

Та только фыркнула.

— Кто это был, Серге? — торопливо спросил вождь, провожая удаляющуюся корму Матильды Афанасьевны влюбленным взглядом.

— Теща нашего вождя.

— Теща — это мать жены? — уточнил Неосто. — Ай, такая красивая женщина и такая уродливая дочь!

— Да, супруга у Петра Иваныча ничего для своего возраста… дочь?! — поразился Чертанов. — Вы имеете в виду…

— Сам Фотороксто, да славятся его плечи и чресла, не отказался бы от такой жены! — облизнулся вождь. — Серге, спроси у своего вождя — пусть отдаст мне свою тещу в жены, а?!

Чертанов почувствовал, что ему нужно присесть. Хотя подумав, он понял, что по меркам племени Магука Матильда Афанасьевна действительно смотрится писаной красавицей — особенно в плане фигуры. А уж что прельстило вождя больше всего — так это ее усы. Усы у женщины считаются в Магуке высшей степенью привлекательности — именно их призвана символизировать черная полоска на верхней губе. Но, конечно, настоящие ценятся в сотню раз дороже.

— Она хоть и белая, но это ничего, — торопливо сказал Неосто. — Шаманы говорят, у Фотороксто, да славятся его плечи и чресла, тоже была белая жена. Это ничего. Белая жена с красотой богини… хвала тебе, Фотороксто, да славятся твои плечи и чресла!

— Серега, ты чего так странно смотришь? — забеспокоился Колобков, поняв, что говорят о чем-то интересном. — Переводи, мне же тоже интересно!

— Петр Иваныч, тут вождь того… предложение делает.

— Торговое, что ли?

— Руки и сердца.

— Тебе?! — гоготнул восхищенный Колобков. — Ну, Серега, поздравляю! Когда свадьба?

— Не мне. Вашей теще.

— Ыгык!.. — захлебнулся слюной бизнесмен. — Прикалываешься, что ли?

— Да нет… Она вроде по местным стандартам чуть ли не Венера получается…

— В смысле? Планета, что ли?

— Да нет, почему планета? — удивился Чертанов. — Богиня…

— Серега, не мути воду. Я школьный курс астрономии еще не забыл. Венера — это планета, голубенькая такая. Я ее сам один раз в телескоп видел — был у нас один ботаник, Левка, он мне показывал…

— Ладно, как скажете, — сдался Чертанов, поняв, что доказать шефу ничего не удастся. — Ну вот представьте… э… пышногрудую блондинку с длинными ногами.

— Пышногрудную? — заинтересовался Колобков, зачем-то добавив еще одно «н». — Зинки нету?… Тогда ладно, представил. Даже нарисовать могу — у меня по рисованию пятерка была. И чего?

— И ничего. Вот для вождя ваша теща выглядит примерно так. Идеал красоты. Мечта всей жизни.

— Господи, неужели ты услышал мои молитвы?… — восторженно прошептал Колобков. — Так, братва лихая, вернулись? Ячмень принесли?

Близнецы синхронно кивнули и протянули ему банки с корицей и пшенкой. Они не знали, как выглядит ячмень, поэтому взяли, что подвернулось под руку, решив, что папа тоже не знает.

Правильно, кстати, решив.

Да и не было на камбузе ячменя — что ему там делать-то?

— Ага, — задумался Колобков, понюхав пшенку и зачем-то испачкав палец в корице. — Молодцы. Только уже не нужно. Лучше дуйте к мамке и быстро зовите ее сюда. Мы для вашей бабушки… нашли нового дедушку!

Спустя час в кают-компании собрались все, кроме хворающего Валеры и Матильды Афанасьевны (ей пока что ничего не сказали). И волшебников, конечно. Тепорий успел погаснуть, и помещение осветили электрические лампы. Вождь громко восхитился таким отличным способом рассеивать тьму и заявил, что с удовольствием купит десятка два таких «волшебных пузырей». Даже попытался втихаря украсть одну лампочку, но обжегся и долго орал. Хорошо, что этого крика не услышали бойцы, дежурящие на пирсе, а то бы вышел международный скандал.

— Бред какой-то… — с сомнением сказала Зинаида Михайловна. — Петя, маме уже шестьдесят с гаком — ну куда ей замуж?

— Так и жениху не меньше, — парировал Колобков. Он готов был сделать все, что угодно, только бы не упустить неожиданную удачу. — Зиночка, ну давай, а, ну давай Матильду за вождя выдадим?! Ну ты посмотри на него — орел, джигит!

— Да ему уж почти семьдесят… — с сомнением смерила вождя взглядом дочь «невесты».

— Так и Матильде не меньше, — повторил тот же самый аргумент Петр Иванович. — Зато возможность, возможность! Она ж сама все время плачется, что вдове и жизнь не жизнь! Эх, а какой у меня тесть-то был, вот по кому я скучаю-то…

— Конечно, вы с папой только и знали, что пиво на пару пить, да футбол смотреть! — сердито ответила жена. — Петя, ну прекрати уже — ты что, правда собрался маму за этого Отелло выдавать?

— Отелло, говоришь?… — заинтересовался сравнением Колобков. Он внимательно посмотрел на смущенно перебирающего босыми пальцами ног вождя, а потом с сожалением заключил: — Не, не Отелло. Не тот типаж. Этот не задушит.

— Ты так говоришь, как будто это плохо!

— Петер, я есть думать, что надо узнать мнений мама уважаемый Зина, — подал голос Грюнлау.

— Да, к сожалению, надо… — вздохнул Колобков. — Братва лихая, сгоняйте за бабушкой.

Пока близнецы неохотно тащились в очередные побегушки, вождь Неосто наклонился к Чертанову и прошептал:

— Скажи, Серге, верно ли я понимаю, что белый вождь Колобко сейчас обсуждает со своей женой размеры приданого?

— Почти правильно, — не стал вдаваться в подробности Чертанов. — А вы что — приданого хотите? Петр Иваныч, тут вождь говорит, что за вашу тещу надо будет еще приданое дать!

— Приплачу, сколько скажет, пусть только заберет! — не стал жадничать Колобков. — Скажи — пусть берет все, кроме яхты!.. хотя нет, стой, не говори! Будем торговаться! И вообще — скажи лучше, что он еще должен калым за невесту заплатить!

Чертанов пошевелил губами, размышляя, как бы это получше перевести. В языке мбумбу не было слова «калым». Но потом нашелся:

— Великий вождь Колобко говорит, что он не может дать приданого, потому что выдает не дочь, а тещу. Наоборот — он хочет продать ее тебе, великий Неосто, и спрашивает, сколько ты заплатишь.

— А-а-а, продать… — слегка огорчился вождь. — Это не так хорошо… Скажи, что урожаи в этом сезоне были плохие, свиньи худые, рыба ловится плохо, пальмы вянут, а Большие Шумузи ушли далеко, их не добыть…

— Прибедняется, — коротко перевел Чертанов. — Платить не хочет.

— Да пофиг, скажи — пусть даст, сколько сможет, — не стал настаивать Колобков.

Вождь задумался. Ему очень хотелось сказать, что он вообще ничего дать не может. Но показаться жадным он тоже не желал.

Вошла Матильда Афанасьевна, настороженно глядя на это ночное сборище.

— Ну? — глубоким басом спросила она.

— Матильда Афанасьевна, золотая вы наша, драгоценная, бриллиантовая! — фальшиво пропел Колобков. — На кого ж вы нас оставляете, как мы без вас жить-то будем?!

— Опять нажрались, Петр Иваныч?! Да куда ж в вас лезет-то?!

— Мама… Петя, замолчи!.. мама, тут вот вождь, того… влюбился…

— В кого? — заподозрила неладное теща.

— В вас, в вас, дорогая Матильда Афанасьевна! — аж всхлипнул от счастья Колобков. — Ну, соглашайтесь, а?! Я ж вам такую свадьбу отгрохаю!.. Хотите, «Майбах» свой подарю? Хотите, виллу на Кипре уступлю? Только соглашайтесь!..

Мадам Сбруева впервые в жизни не нашла слов, чтобы обругать зятя. В такой глубокий шок ее ввела эта новость.

— А?… — робко переспросила она. — Вот этот негр, да?…

Вождь, вновь встретившийся с предметом своих воздыханий, восторженно развел руки и начал что-то быстро говорить. Все посмотрели на Чертанова.

— Делает предложение, — коротко перевел тот.

Матильда Афанасьевна сглотнула. А потом поджала губы, задумчиво глядя на нежданного жениха. В ее взгляде начала проявляться заинтересованность. Как-никак, мужчина видный, представительный, должность уважаемая, зарабатывает прилично… да и другой возможности в ее возрасте уже не представится. А что черный — так мы не расисты.

— Соглашайтесь, Матильда Афанасьевна, — сладко пропел Колобков. — Засиделись вы у нас в девках, пора вас вышвы… выдавать замуж!..

— Петя, так у него же уже две жены! — вдруг вспомнила Зинаида Михайловна.

— Что-о?! — возмутилась ее мамочка. — Так это мне в гарем предлагают?! Облезет, африканец неумытый!

Вождь заметил, что «невеста» чем-то недовольна и торопливо пихнул в бок переводчика. Чертанов невозмутимо объяснил ему суть проблемы. Великий Неосто расхохотался, хлопнул себя по лбу и заявил, что пусть Белая Богиня не беспокоится — он прямо сейчас прогонит старых жен. Его дворец — только для бесподобной Матилды.

— Не отвергай меня, о Матилда! — взмолился вождь, плюхаясь всем своим центнером живого веса на пол. — Весь остров Магука будет принадлежать тебе, все племя будет исполнять твои капризы и прихоти! Хорошо будет, много мяса, много рыбы, много саго и кокосов! Старых жен я прогоню, отдам старейшинам, детей продам юберийцам!

Чертанов меланхолично осуществлял синхронный перевод.

— Мне… мне надо подумать… — смутилась теща, польщенная таким напором со стороны жениха. — Даже и не знаю, что сказать…

— Скажите «да»… — тихонечко подсказал Колобков, аж подпрыгивая от нетерпения. — Королевой племени станете!

— Хорошо, согласна! — закончила думать Матильда Афанасьевна. Аргумент насчет королевы стал решающим.

— Горько! — завопил осчастливленный Колобков. — Видишь, Петрович, а ты говорил — зачем шампанское беречь! Пригодилось же! Серега, тащи шампанское!

Глава 21

А что плохого в смешанных браках?!

Вольха Редная

Утренняя вспышка тепория застала остров Магука за приготовлениями к празднествам. Шаман и старейшины готовили большой свадебный обряд — мбумбу не любили тянуть резину. Старые жены вождя уже ушли к новым мужьям, не особо-то и огорчившись — изгнанной жене полагался хороший откуп. Ничего, вождь не обеднеет.

Шамана пришлось долго уговаривать оформить вождю развод и тут же провести новую свадьбу. Но потом Колобков сунул ему щедрую взятку — маску и бубен шамана Пратгусты. Ролрупа чуть слюнями не изошел, глядя на такое богатство, и тут же побежал жевать грибочки и требовать благословения духов.

Около полусотни юношей и девушек тоже готовились — раз уж вождю так приспичило взять новую жену, заодно и других переженим, кто по возрасту подходит. Тем более, что с прошлой Большой Свадьбы прошло уже порядочно времени, накопилось много подходящей молодежи. Шаман уже советовался с духами, решая, кого к кому определить. Никто не должен был видеть этого великого священнодействия, поэтому шамана накрыли большим покрывалом. Выйдя оттуда, он изрек волю духов, распределив молодых по парам.

Хотя на самом деле мудрый Ролрупа ни с кем не советовался — просто посидел под простыней, жуя грибочек, а потом потыкал пальцем наугад. Единственное — молодому Сгобуде он отдал в жены Лумбакаху, первую красавицу племени. Сгобуда еще вчера принес шаману полный мешок отличных грибочков. Так что теперь догадливый парень сиял от счастья, стоя рядом с девушкой на голову его выше и вдвое шире в плечах, да еще и с крохотными усиками — само очарование!

Чертанова сегодня натурально разрывали на части. Будучи единственным переводчиком, ему приходилось поспевать всюду. А он и так не спал черт знает сколько — вождь и теща шефа полночи провели за душевной беседой, выясняя взаимные отношения. Матильда Афанасьевна диктовала будущему мужу свои правила и требования, а тот глупо лыбился и со всем соглашался. Не подлежало сомнению, что очень скоро после свадьбы вся власть над племенем перейдет к «Белой Богине Матилде».

— Сергей! — кричала Зинаида Михайловна, пытавшаяся объясниться с поварами.

— Дядя Сережа! — звала Света, болтающая с шаманом.

— Серега! — орал Колобков, торгующийся с вождем.

— Серге! — вопили старейшины (все разом).

— Серый! — горланил Угрюмченко, требующий от главного «виночерпия» племени налить ему еще мимбо.

— Иду, иду, иду, иду… — переложил на русский язык походный марш Бунтабу Чертанов. — Иду, иду, иду, иду…

И он очень опасался, что скоро придется перейти на боевой марш: «бегу, бегу, бегу, бегу».

Колобков в сопровождении Грюнлау осматривал товары, выложенные запасливыми мбумбу на причале. Особенно сильно его заинтересовал жемчуг — он лежал прямо в корзинах, и отсыпали его кокосовыми скорлупами, как песок.

А Гена стоял на страже великого сокровища — горы гвоздей. Вытащенная из трюма, она мгновенно стала объектом вожделения всего поселка. Мелкие металлические изделия вызвали столько жадных взглядов, сколько не удалось бы и куче золота.

Очень быстро удалось прийти к простому соглашению — один гвоздь за одну жемчужину. Педантичный Грюнлау тщательно просеивал принесенный жемчуг (многие уже начали перемешивать его с простыми камешками — они все-таки стоили еще дешевле) и отмерял равное количество железа. Довольный мбумбу тут же бежал домой, спеша спрятать покупку от глаз соседей.

— Ну и тупые же эти папуасы! — гоготнул Колобков, пихая в бок делового партнера. — За какие-то гвозди жемчугом по весу платят!

— О да, весьма неумно с их стороны, — согласно улыбнулся немец. — Даже немного совестно, что мы есть этим пользуйся.

— Тихо, Гюнтер, сделай грустное лицо, а то догадаются, что мы их дурим!

Грюнлау торопливо убрал улыбку.

— Замбуки-по-фа отцуго-лиде! — усмехался тем временем вождь. — Маму лазада-пака-фа перото-чумбуи-маста-по [50]!

Старейшины согласно кивали, с насмешкой поглядывая на бестолковых пришельцев. Что юберийцы, что эти — все согласны брать дурацкие испражнения моллюсков вместо по-настоящему ценных и нужных предметов. Купили бы уж пару детей, что ли — это всегда пригодится…

— Ла, замудара-мбумбу! — опасливо покосился на Колобкова один из старейшин. — Самба отцуго-табалуга сугуки-до, о-о блука-папта-по-ла-ла [51]!

Вождь немедленно прекратил смеяться и строго нахмурился, делая вид, что такой обмен ему невыгоден.

С другой стороны Зинаида Михайловна скупала у женщин разную питательную снедь, расплачиваясь все теми же гвоздями, гайками и шурупами. Шурупы почему-то брали очень неохотно — чем-то они туземцам не нравились. А вот гайки разбирали особенно быстро — самые догадливые уже привязывали их к сетям на манер грузил.

Одна старуха даже принесла на торги синюю жабу в клетке и долго возмущалась, когда ее отказались обменять на пригоршню гвоздей. Даже бестолковые юберийцы отлично знали, что это за зверь, и платили за него очень щедро. Порой богачи специально отправляли суда на Черные острова за этими редкими амфибиями.

Синих жаб неоднократно пытались разводить, но безрезультатно — в неволе они не размножались. И любой земной биолог сразу бы ответил, в чем причина этих неудач — в клетках у мбумбу сидели исключительно самцы. Самки синих жаб не синие, а зеленые, почти вдвое меньше и совсем не выделяют наркотической слизи (у самцов она как раз и служит для того, чтобы привлекать самок). Соответственно, туземцы считали их совсем другим животным и никогда не ловили — для чего?

Куча железа все уменьшалась, а трюм заполнялся всевозможным добром. Колобков скупил весь жемчуг поселка: многие дети торопливо ныряли за новыми раковинами, стремясь подзаработать, пока глупые белые люди не уплыли. Янтаря у них оказалось гораздо меньше, и он закончился еще быстрее.

Приводили живых свиней, но их не покупали — поросята, забранные на Бунтабу, недолго пробыли на борту «Чайки», но уже успели превратить трюм в свинарник. Зинаида Михайловна попыталась втолковать это островитянам и, к ее удивлению, те отнеслись к этой причине с пониманием и даже обрадовались. Мбумбу, считающие испражнения любых живых существ источником скверны, крайне неодобрительно смотрели на юберийцев и пиратов, частенько держащих на борту свиней и прочую живность. Теперь, когда они узнали, что белые люди разделяют их беспредельное отвращение к нечистотам, рейтинг землян сильно повысился.

Свежее мясо, рыбу и сочные фрукты приобрели лишь в небольших количествах — заполнить судовой холодильник. И немного сверх того — на первые дни, пока не успеет испортиться. Все-таки «Чайка» была только яхтой, а не пассажирским лайнером, и ее холодильник не отличался гигантскими размерами.

Зато набрали кучу продуктов, способных храниться неограниченно долго. Например, несколько вязанок у-танте — растения, похожего на сахарный тростник. Путем нехитрых манипуляций из него можно получить сладкий сок, отлично заменяющий сахар. Еще туземцы загрузили на борт великое множество кокосовых орехов. По большей части самых обычных, но были среди них и «сюрпризные», заполненные не молоком, а мимбо. Мбумбу издавна использовали эти орехи в качестве емкостей для жидкостей самого разного сорта.

Запаслись и солониной. В честь большой свадьбы все равно забили несколько десятков свиней, так что некоторую часть свинины мбумбу засолили для новых родственников вождя. Шестерых подсвинков ободрали, обрубили с костей мясо и порезали его на длинные ломти. Затем щедро осыпали крупной солью, выждали несколько часов и унесли в коптильню — специальную хижину, где мясо развесили на больших рамах и начали коптить.

Самого крупного хряка, старого производителя, ставшего отцом множества поросят, торжественно подвели к шаману. Дряхлый Ролрупа лично прирезал огромного черного зверя, а затем взял в одну руку его сердце, в другую — кокосовый орех, полный молока, и начал брызгать на новобрачных, приговаривая:

— Вам кровь, добрые духи, вам кровь! Тебе молоко, Фотороксто, да славятся твои плечи и чресла, тебе молоко! Уйди, Темнота, не приходи, Скверна, отойди, Смерть! Говорю вам, не приходите, пошли прочь, все злые духи! Испей молока, Фотороксто, да славятся твои плечи и чресла! Отведайте крови, добрые духи! Пейте все, пейте, пейте то, что дает шаман, что дают все мбумбу! Ай-и-и-и-ииии!!! Йа-а-а-аааааа!!!

Закончив благословение, шаман выхватил свой новый бубен и пустился в пляс вокруг костра, высоко вскидывая ноги и брызгая слюной. Длинные седые волосы развевались, как листья на ветру, бубен звенел, беззубый рот исторгал дикие вопли…

К костру подвели главных виновников торжества — вождя с невестой. Их шаман обрызгал кровью и молоком особенно щедро — практически искупал с головы до ног. Он исступленно забормотал положенные слова обряда, а Чертанов давился от смеха и радовался, что Матильда Афанасьевна не понимает ни слова — иначе свадьба оборвалась бы резко и трагично. Потому что речь в этом заклинании шла о том, какой вождь Неосто мудрый, могучий и добрый, и о том, что он снисходительно позволяет этой женщине стать его супругой, несмотря на все ее бесчисленные недостатки. В конце обряда шаман спросил у жениха, согласен ли он взять эту женщину в жены, тот кивнул, и на этом все закончилось.

Согласие невесты обрядом не предусматривалось.

Шаман вдруг запнулся — похоже, в обычном ритуале возникло какое-то затруднение. Он заговорил тоненьким голоском, явно кому-то подражая. Потом резко перешел на дикий рев, ударил бубном о столб и начал царапать себе грудь. Расцарапав ее до крови, он подскочил к Колобкову и что-то нечленораздельно завопил, брызгая слюной в морщащегося бизнесмена.

Судя по выкрикам шамана, кто-то из духов остался недоволен жертвой и теперь требовал новой, больше, иначе свадьбе не бывать. Чертанов торопливо перевел это шефу, и тот едва не упал в обморок от ужаса.

— Серега, чего ему надо-то?! — испуганно встряхнул переводчика Колобков. — Едрить, скажи этому психу, что я ему баксов дам, часы отдам, сотовый отдам, все пусть берет, только чтоб свадьбу не останавливал!!! Матильда останется у дикарей, и точка!

Чертанов спешно спросил у шамана, какой жертвы хочет недовольный дух. Шаман с полминуты стоял неподвижно, прислушиваясь к астральным сферам (а на самом деле — размышляя, чего бы такого выцыганить). Колобков, не дожидаясь ответа, распахнул бумажник и начал пихать шаману рубли, доллары, евро, кредитные карточки… даже права чуть было сгоряча не отдал. Мудрый Ролрупа растерянно уставился на эту кучу бумажек, перевел взгляд на бешеные глаза Колобкова, и торопливо заявил, что дух умиротворился и можно начинать последнюю часть торжества.

Петр Иванович облегченно вздохнул — еще чуть-чуть, и он бы просто врезал этому жадному старику.

Менее важные новобрачные уже давно разбрелись по хижинам — как уже упоминалось, мбумбу ничего не откладывали в долгий ящик. Сейчас брачный час, завтра медовый день, а дальше начинаются будни — муж охотиться, жена стряпать. Кто не работает, тот… получает от вождя по морде. Да и шаман может проклясть так, что мало не покажется (чаще всего — ногой в живот).

Но вот закончился самый последний эпизод — разделение новобрачными большой свадебной рыбы. Вождь Неосто и Матильда Афанасьевна ели ее с двух сторон, пока их уста не встретились. Шаман истерично завопил, махая бубном куда придется (Чертанову в ухо заехал).

Колобков с женой обнялись и в унисон рыдали, глядя на счастливых молодоженов. Зинаиде Михайловне было грустно, что придется расстаться с любимой мамочкой. Но отговорить ее не получилось — Матильде Афанасьевне ужасно понравилась роль королевы целого острова.

А Петр Иванович, конечно, плакал не поэтому — он рыдал от счастья. От несказанного облегчения. Ему хотелось расцеловать милую темно-коричневую рожу доброго вождя, избавившего его от ТЕЩИ.

— Так быстро все… — хлюпала носом дочь новобрачной. — Только вчера познакомились, и уже замуж…

— Так они уже пожилые, Зинулик, торопиться надо, времени мало осталось! Да и не вчера, а позавчера по-нашему — тут дни дюже длинные…

— Все равно слишком быстро… А мы, может, уже завтра уплывем…

— Какое еще «может»?! — аж покраснел Колобков. — Обязательно уплывем! И никогда-никогда не вернемся! А Матильда пусть тут спокойно царствует. Чего ты так переживаешь, Зинк? Смотри, какой у меня теперь тесть знатный — аж целый вождь!

— Подожди-ка! — резко осушила слезы его жена. — Это что же выходит — этот папуас теперь мой ПАПА?!

— Ага, — довольно кивнул муж. — А чего — нормальный мужик, серьезный… Я его как увидел, с первого взгляда понял — выпивает.

— Все равно жалко… — снова захлюпала Зинаида Михайловна.

— Вот чего действительно жалко, так это того, что у нас теперь поварихи не будет, — посерьезнел Колобков. — Придется теперь тебе стряпать, Зинулик, больше некому.

После этих слов супруга зарыдала еще громче.

— Серге, а Серге, — подозвали Чертанова. Он обернулся и увидел двух рослых воинов, удерживающих подмышки худенького старичка со слезящимися глазами. — Вот — Комбута-отшельник, мы привели.

— Ну а мне-то он на черта? — равнодушно зевнул сисадмин. — Шефу его отдайте.

— Вождь Колобко не понимает, что мы говорим.

— Еще бы — он тупой, как валенок… ай-й-й!!!

— Так вот как ты за моей спиной обо мне говоришь… — удовлетворенно прошипел Петр Иванович, только что отвесивший подчиненному смачный пендель. — Вот как ты обо мне нехорошо думаешь… Серега, Серега… Нельзя так о начальстве нехорошо — любить надо начальство, уважать надо начальство… А мне чего-то кажется, что ты меня не любишь…

— Люблю! — с трудом уклонился от следующего пинка Сергей.

— Не-е-е-е, не любишь ты меня, Серега… — грустно покачал головой шеф. — Это вон вождь Матильду любит — он на ней женился…

— Что ж мне — на вас жениться?!

— Так, ну хорош уже юродствовать, — посуровел Колобков. — Развел тут, понимаешь, голубизну. Давай, толмачь мне, об чем тут речь идет. Это что за старичок-боровичок тут болтается?

— Поставьте его на землю, — перевел воинам Чертанов.

Мбумбу послушно отпустили Комбуту-отшельника. Тот потерял равновесие и упал на колени. Колобков довольно захрюкал.

— Петр Иваныч, а как вы поняли, что я сказал? — задумался Чертанов. — Я же про валенок на папуасском говорил…

— Интуиция хорошая. И слов я уже штук двадцать выучил: замбуки — умный, замбуки-по — дурак. А «валенок» ты вообще на русском произнес.

— А у них такого слова нет…

Комбута-отшельник с трудом поднялся на ноги и заискивающе ухмыльнулся. Он не был чумбуи-леки, тем не менее считался «человеком второго сорта» — из-за того, что плавал с пиратами. Следовательно, автоматически считался «кандидатом в чумбуи-леки» — корабли чужаков грязные, нечистые, там очень легко подцепить скверну. Доказательств, что Комбута ее все-таки подцепил, ни у кого не было, но и сказать с уверенностью, что он чист, тоже никто не мог.

— Так ты, значит, и есть Комбута? — спросил Чертанов.

Отшельник угрюмо засопел. Старый недоумок-шаман любил разбрасываться чужими именами. А где гарантия, что эти белые люди — не колдуны или злые духи? А вдруг, зная имя Комбуты, они теперь нашлют на него черные чары?

А узнав, что белые люди разыскивают Тур Ганикта, Комбута затрясся всем телом и начал нервно хихикать. Потом свернулся калачиком, зажал голову меж коленей и заявил, что ничего не знает и ничего не скажет. Хоть режьте — ничего не выдавите.

Колобков сунул ему сто баксов. Но эта мера, превосходно работающая с гаишниками, тут оказалась совершенно бессильной. Белая деньга-ракушка тоже не помогла — страх оказался сильнее жадности.

— Если отдашь эту плоскую и зеленую мне, я его уговорю, — подкрался сзади шаман. Он почему-то с большим интересом смотрел на купюру. Хотя и так уже успел получить целую пачку самой разной валюты.

Колобков пожал плечами и отдал доллары Ролрупе. Тот поковырял бумагу, удивляясь необычному материалу, зачем-то плюнул на нее (причем попал точно в лицо президенту), а потом спросил:

— Серге, а что значит этот символ?

— Это доллар, — сердито ответил Чертанов. — Он ничего не значит.

— Знак доллара — это два мелькартовых столба, перевитых лентой. Он символизирует выход в неизведанное пространство, — разъяснила всезнающая Светочка. — Между прочим, нарисовал его в таком виде русский художник!

— Правда?! — поразился Колобков. — А какой?

— Не помню… — виновато потупилась Света. — Папа, а бабушка что — правда здесь, на острове останется?

— На-ве-ки! — с наслаждением отчеканил отец. — На веки вечные!.. эх, а хорошо же звучит! Слышь, Серега, а чего это мы отвлекаемся? Ну-ка, переводи этому папуасу, что я с ним тут ваньку валять не буду — пусть говорит, а то я сейчас Гену натравлю, он из него живо все дерьмище выбьет!

Чертанов послушно перевел. Почему-то после этих слов все мбумбу разом отшатнулись от Гены, глядя на него с нескрываемым страхом. Потом до Чертанова дошло — при переводе фраза невольно исказилась (слишком уж разные языки), и смысл получился такой, что Гена сделает из Комбуты чумбуи-леки. Самое страшное для любого мбумбу.

— Вождь Колобко пошутил, — торопливо пояснил сисадмин. — Просто шутка, понимаете?

— Злая шутка, нехорошая, — пробурчал один из воинов. — Не шутят с такими вещами, Серге, совсем никогда не шутят.

Тем не менее, эта «шутка» здорово подстегнула Комбуту-отшельника — он тут же изложил историю всей своей жизни. Как положено всем мбумбу, родился, женился, но рано овдовел и больше пяти миллентумов назад был завербован пиратами. Не на серьезную должность, конечно. Просто в экипаже свирепствовала цинга, многих больных пришлось списать на берег и катастрофически не хватало обычных рабочих рук. Вот и набрали десятка полтора молодых мбумбу потолковее.

Большая часть новоявленных матросов очень быстро отсеялась сама собой. Кое-кто оказался совершенно не пригоден к такой работе и был безжалостно утоплен (капитан Ганикт не цацкался с командой). Болезни, ссоры с другими матросами, нападения роскинго и некоторых других опасных тварей унесли еще несколько жизней. Постепенно из всех мбумбу остался только Комбута.

Впрочем, то же касалось почти всех рядовых членов экипажа — на «Кристурице» редко кому удавалось протянуть долго. Только сам капитан, боцман и мастер квартердека (а по непроверенным данным — еще и штурман) пребывали на борту уже многие годы, если не века. Еще деды дедов рассказывали, что во времена их молодости «Кристурица» точно так же бороздила соленые воды океана Кромаку, и точно так же на мостике стоял Тур Ганикт Длинная Рука.

А Комбута выжил только потому, что с самого начала был назначен на должность кашевара (он недурно готовил). Да, на пиратских суднах, бывает, и коки ходят на абордаж, но Комбуту от этой судьбы избавили — он занимался исключительно готовкой и обслуживанием. Повар и стюард в одном флаконе. И, конечно, при этом много чего видел и слышал.

К сожалению, бывший пират ничего не мог сказать насчет алмазной башни трех волшебников — его списали на берег больше миллентума назад. Слишком уж старым стал — руки начали дрожать, глаза ослабли. Таким даже на камбузе делать нечего.

Тем не менее, он сразу вспомнил остров Волхвов — туда «Кристурица» заходила, и неоднократно. Сначала это бывало редко, но потом все чаще и чаще. Как правило, в таких случаях капитан, боцман и мастер квартердека уходили куда-то вглубь леса, а потом возвращались разочарованные и командовали отплытие. Проследить за ними никто никогда не осмеливался — слишком уж боялись на судне «господ офицеров».

Колобков на этом месте сразу заявил, что обо всем догадался. На него посмотрели с раздражением — теперь-то уж и дурак бы догадался, что они там делали. Конечно, капитан сотоварищи не решались даже близко подойти к этой башне, пока хозяева были дома — несмотря на старость и сумасшествие Каспар, Бальтазар и Мельхиор вполне еще могли приготовить гуляш из кого угодно. И они почти никогда не отлучались из дому. Пока однажды трем престарелым идиотам не пришло в голову отправиться на морскую прогулку в ветхой лодчонке…

Ну, зачем пиратскому капитану понадобился их дом, можно было не гадать — покажите такого человека, которому не нужна башня, почти целиком сделанная из самоцветов высшего качества. После такого куша можно спокойно уходить на покой — сокровищ хватит до конца жизни. Даже бессмертным. А вот как они умудрились ее утащить, да еще целиком…

Конечно, возникала вполне логичная мысль — колдовство. Тем более, что все уже убедились — на Эйкре волшебства и волшебников хватает, здесь это вполне нормально. И Комбута подтвердил — порой капитан и его бессмертные помощники отчебучивали что-нибудь такое, от чего волосы на голове вставали дыбом. Особенно часто всякие чудеса показывал мастер квартердека, Турбен Ияко. Но и Веданок, боцман, иногда мог что-нибудь такое продемонстрировать — к примеру, начинал выпучивать лоб, как будто из-под него рог лезет, или еще какая-нибудь гадость. А один матрос клялся и божился, что однажды видел боцмана без рубашки, и у него, мол, из боков торчит еще одна пара рук — совсем крохотные, тоненькие ручки, будто у ребенка. Правда, этого матроса как-то очень быстро смыло за борт…

А что касается штурмана, то о нем вообще никто ничего толком не знает. Да, есть на борту особое помещение, называемое «штурманской каютой», и никто никогда туда не ходит, кроме троих бессмертных. Еду тоже никогда не доставляют, и поганое ведро выносить не приходится. Может, там и нет никого, но многие замечали, что доносятся оттуда какие-то странные звуки… А когда капитан, боцман и мастер квартердека там запираются, то слышатся ЧЕТЫРЕ голоса. Значит, живет там кто-то…

Ну а потом речь зашла о том, где же «Кристурицу» можно найти. Комбута, услышав такой вопрос, даже опешил — как это где? В океане, конечно, где же еще! Только океан-то велик — попробуй-ка, разыщи на его просторах определенное судно, да еще пиратское, которое сегодня там, а завтра здесь, и никаких определенных маршрутов не придерживается.

Однако немного подумав, бывший пиратский прислужник все же припомнил несколько мест, куда «Кристурица» заходила более или менее регулярно. Ее перемещения не ограничивались архипелагом Кромаку, но все-таки слишком далеко от него обычно не удалялись — дальше начинаются неизведанные воды, опасно плыть очертя голову.

Итак, первое место — вот этот самый остров, Магука. Сюда заходили пополнить запасы провизии и просто отсидеться, когда юберийцы или эспелдаки в очередной раз усиливали бдительность в борьбе с пиратами. Второе место — Черепаший остров. Очень большой и плодородный, но по неизвестным причинам совершенно необитаемый. Там тоже порой пополняли провизию (но уже самообслуживанием — попросту ловили черепах) и занимались килеванием. Третье место — Порт-Вариус, рядом с Царством Двухголовых. Там делали все — проводили ремонт, нанимали матросов, закупали припасы, сбывали награбленное и просто расслаблялись после трудов праведных. Порт-Вариус потому так и называется, что никому не принадлежит и обитают там самые разные существа [52] (хотя большая часть — люди и Двухголовые). И, наконец, четвертое место — город Наранно, в Юберии.

Вообще-то, пиратские суда обычно остерегаются приближаться к юберийским портам — их боевые триремы беспощадно охотятся за морскими разбойниками. Но Тур Ганикта по неким неизвестным причинам в Наранно никогда не трогали — более того, тамошний Наместник Порта всегда очень приветливо его принимал. Судя по отдельным обмолвкам «бессмертных», в Наранно живет не то покровитель, не то просто сообщник «Кристурицы» — некто Шуа’лай Стаза. Кто он такой, как выглядит и что за дела у него с пиратами, Комбута не знал, да и не хотел знать. Но, судя по всему, шишка важная. И точно не Наместник Города — этого-то уж всяк и в лицо знает, и по имени. Опо’лай Мараха — прочно сидит на слизи синих жаб, да и сам похож на надутую жабу.

Выходит, единственный способ встретиться с «Кристурицей» — ждать в одном из этих четырех мест, пока пираты не соизволят нагрянуть. Но где? Ясно, что не здесь, на Магуке — отсюда они отбыли совсем недавно и вряд ли вернутся в ближайшие месяцы. Черепаший остров тоже отпадает — никому не хотелось сидеть на необитаемом острове неизвестно сколько. К тому же это огромный остров, ненамного меньше Великобритании, и совершенно неизвестно, в какой его части «Кристурица» высадится в следующий раз.

— Ладно, Серега, думай — Порт-Вариус или Наранно?

— А какой ближе?

— Логично рассуждаешь, молодец, — одобрил Колобков. — Светулик, ты у нас всю эту карту глазами изъелозила — что отсюда ближе?

— Наранно, — ни на миг не задумалась Света. Она действительно успела вызубрить географию архипелага Кромаку и могла не задумываясь перечислить названия всех городов Эспелдакаша или бухточек острова Цепь. — Надо плыть на юго-юго-запад, а потом войти в залив. Где-то две тысячи километров.

— Мама моя… — печально вздохнул Колобков. — Это ж больше недели… хорошо хоть, наших дней, а не местных. А до второго города сколько?

— Больше трех тысяч, — сочувственно ответила дочь.

Петр Иванович помрачнел челом. Ему не давала покоя одна проблема — горючее. Да, на «Чайке» еще очень большой запас — хватит не на две, а на двадцать тысяч километров. Но это в идеале. А идеал потому и идеал, что очень редко соответствует действительности. Что делать, когда дизель останется без своей «крови»? Местные жители начнут перегонять нефть еще очень не скоро…

Напоследок Комбуту спросили о причине прозвища Тур Ганикта. Почему «Длинная Рука»?

Этот вопрос туземца почему-то ужасно напугал. Он огляделся по сторонам, убедился, что никто не подслушивает, и зашептал, что правая рука у капитана «нехорошая». В чем причина ее «нехорошести», старый мбумбу отвечать отказался, только трясся и повторял, что говорить об этом нельзя, не то явится.

Чертанов предположил, что эта рука просто искусственная. Может, как у Капитана Крюка из «Питера Пена»? Правда, неясен такой сильный страх — ну подумаешь, вставил этот Тур Ганикт себе вместо руки топор или меч… Но Комбута замотал головой и заявил, что такого пустяка он бы не боялся. Нет, рука у капитана именно «нехорошая»! И говорить об этом нельзя — точка!

— Нельзя так нельзя, — пожал плечами Колобков. — Гена, дай папуасу по балде, чтоб знал свое место, да пошли отсюда.

Глава 22

Вот так работаешь, работаешь, а потом придет какой-нибудь прекраснодушный идиот и все испортит…

Жан Арман дю Плесси (Ришелье)

«Чайка» отплывала от берегов Магуки. С причала махали руками вождь Неосто и жена вождя Матильда Афанасьевна. И все остальные члены племени — новоявленная королева согнала на проводы родни всех подданных. Они пока еще не подозревали, какое счастье им привалило…

Колобков истерично хихикал, все еще не в силах поверить, что глупый вождь снял с его шеи это многолетнее ярмо. Он поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда, никогда, НИКОГДА больше не возвратится на этот остров, где поселилось Зло.

— Счастье в дом в тишине постучалось в двери мне… — голосом Куравлева пропел Петр Иванович. — Серега, друг, иди сюда, дай я тебя поцелую!

— Что?! А?! Кого?! Почему всех целуют, а меня нет?! Я требую немедленно объяснить! — проснулся и развопился Каспар.

— Спи, старый идиот! — прикрикнул на него Бальтазар. — Ты всех только раздражаешь!

— Девочка, а девочка, а что это за зверь? — спросил Мельхиор, с любопытством тыкая пальцем в Рикардо. Свирепый хомячок яростно его грыз, но не мог прокусить кожу старого йога и только злобно тявкал.

— Это сирийский хомячок, — охотно объяснила Оля. — Он прямо из Сирии!

— Не с Сирии, а с птичьего рынка, — поправила мама. — Вот еще — хомяков из-за границы ввозить!

— Это хомяк-эмигрант! — обиделась Оля. — Он иностранец!

— А почему он лает? — не отставал Мельхиор. — Хомяки разве лают?

— Нет, хомяки не лают, — снисходительно посмотрела на глупого дедушку Оля. — Хомяки пищат.

— А кто тогда лает?

— Собаки.

— А мяукает?

— Кошки.

— А мычит?

— Коровы.

— А хрюкает?

— Антивирус Касперского, — равнодушно ответил Чертанов. — Петр Иваныч, может, нашим дедам валерьянки дать? А то они что-то раздухарились сегодня.

— И хуймяку тоже валерьянки, — опасливо покосился на рычащего зверька Колобков. — Надо было его с Матильдой на острове оставить — может, загрызли бы друг друга…

— Папа, отстань от Рикардо! — взвизгнула Оля.

— Рикардо, говорите? — пробормотал во сне Каспар. — Очень, очень ценная информация, запишите ее и представьте мне на трех свитках завтра к обеду… а на обед приготовьте тавук-кефтеси [53]… только без курицы.

— Тавук-кефтеси не бывает без курицы, старый идиот!

— А?! Что?! Я не сплю, не сплю! Не смейте меня пихать, я вас всех превращу в жаб!

— Да спи уже, ветеран, — усмехнулся Колобков.

— А тебя превращу в тритона, — благосклонно пообещал Каспар.

— Обязательно превратишь, — пообещал Петр Иванович. — Но в другой раз. Олька, почитай им книжку, что ли, какую-нибудь, а то они опять куролесить начнут…

Дочь немедленно приволокла кипу раскрашенных книжек со сказками. Она уже давно не читала эту макулатуру (выросла), и захватила ее ради одной-единственной цели — для Рикардо. Хомячок очень любил делать себе спаленку из бумажных клочков.

Для успокоения сумасшедших дедушек Оля выбрала «Айболита» Чуковского. Волшебники сразу заинтересовались и слушали с большим вниманием, время от времени вставляя свои комментарии.

— Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит…

— Я тоже однажды присел под деревом… — вспомнил Каспар.

— Да, и раздавил белку своей задницей, — хмыкнул Бальтазар.

— И сказал Айболит: «Не беда! Подавай-ка его мне сюда! Я пришью ему новые ножки…

— А, помню, помню! — обрадовался Бальтазар. — Однажды я тоже пришивал зайцу ножки…

— Ему тоже их оторвало? — спросил Мельхиор.

— Почему? Зачем это я буду брать зайца-инвалида? Отличный был экземпляр, здоровый, крепкий… Я пришил ему четыре новых ноги — получился заяц-осьминог! Правда, потом сдох почему-то…

— «Да-да-да! У них ангина, скарлатина, холерина, дифтерит, аппендицит, малярия и бронхит!»

— А у меня вот радикулит… — вздохнул Мельхиор.

— И еще разжижение мозгов, — добавил Бальтазар.

— И сейчас же к нему из-за елки выбегают мохнатые волки: «Садись, Айболит, верхом, мы живо тебя…»

— Сожрем! — обрадовался Каспар.

— Да ну, он провонял лекарствами, он невкусный… — отмахнулся Мельхиор. — Не станут волки его жрать.

— И горы встают у него на пути, и он по горам начинает ползти…

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! — важно заявил Каспар. — Или вообще никуда не пойдет… хррр-пс-пс-пс…

— Зубастая акула на солнышке лежит…

— Копченая рыба? — проснулся Каспар. — Люблю!

— Нет, это получится вяленая, — помотал головой Мельхиор. — Кстати, вам не кажется, что на небе давно не было солнца?

— Правда? — равнодушно пожал плечами Бальтазар. — Не замечал.

Сумасшедшие старики до сих пор не заметили того факта, что на Эйкре солнца нет. Хотя переселились в этот мир аж полтора столетия назад.

— И бежит Айболит к бегемотикам, и хлопает их по животикам, и всем по порядку дает шоколадку, и ставит, и ставит им…

— Клизму! — потер руки Бальтазар. — Надо немедленно сделать освежающую клизму! Всем!

— Это добрый доктор! — возмутилась вконец выведенная из терпения Оля. — Не клизму, а градусники! Папа, я не хочу им больше читать, они все переврали!

— Серега, тащи валерьянку, — краем губ прошипел бизнесмен. — Светулик, у нас в аптечке есть валерьянка?

— Один пузырек.

— Мало… Серега, и водки тоже принеси — я коктейль сделаю.

Коктейль, приготовленный Колобковым, носил название «ерш в гневе», и был изобретен лично Петром Ивановичем. Кроме обычного «ерша» (пиво пополам с водкой) туда входило виски, валерьянка и чистейший медицинский спирт — точные пропорции Колобков никому не рассказывал, утверждая, что унесет рецепт в могилу. Сам он эту бурду никогда не пил. Да и готовил только в исключительных случаях — по мозгам она била так, что непривычный человек мог и окочуриться.

А Колобков уже всерьез размышлял, что эти три волшебника ему, собственно, не так уж и нужны. Вреда от них больше, чем пользы, в поисках башни они пока ничем не помогли… А когда эта башня найдется, в них тем более не будет надобности — Стефания говорила, что там внутри есть прямой путь назад, на Землю. Включить-то, наверное, земляне и сами смогут…

А значит — нечего с ними делиться алмазной башней. Все только ему, П. И. Колобкову!

— Пейте, дедушки, вот вам валерьяночка, — добродушно улыбнулся он, взбалтывая «ерша в гневе». Сначала он хотел еще и поджечь, но подумал, что это уже немного чересчур. — Спокойный и крепкий сон…

Угрюмченко придвигался все ближе и ближе. Птичьи ноздри хищно раздувались, втягивая спиртовые пары. Колобков это заметил и торопливо отдернул руку — орлиный клюв клацнул в каком-то сантиметре, едва не отхватив бизнесмену пару пальцев.

— Петрович, а ты не осатанел? — удивленно спросил Колобков. — Начальство кусать? Геннадий, ну-ка, пни этого баклана!

— Я беркут, — огрызнулся судовой механик, поворачиваясь спиной и растопыривая хвост. — Иваныч, жлуда, сто граммулек жалеет…

К превеликому удивлению Колобкова, старики преспокойно осушили огромные бокалы «ерша в гневе», даже не поморщившись. Только Бальтазар выдохнул язык огня, словно миниатюрный дракон, да Каспар, вопреки обыкновению, за целый час ни разу не заснул. Но этим воздействие убойного коктейля и ограничилось.

Тепорий начинал меркнуть — с Магуки «Чайка» отплыла уже под вечер (прощальная пирушка слегка затянулась). Фабьев сбавлял ход — судя по карте, впереди яхту поджидало некое «море Тусклости», а он даже предположить не брался, что бы это могло означать. Конечно, не обычное море — у обычного моря всегда есть берега. Единственное исключение — Саргассово. И это наводит на нехорошие подозрения…

Разумеется, такое море, как Саргассово, для ультрасовременной яхты вроде «Чайки» — не проблема. Но никто не говорит, что море Тусклости имеет что-то общее с нашими «джунглями Атлантики». Поэтому Фабьев решил поубавить ходу, чтобы подойти к его границам аккурат с рассветом — своими глазами посмотреть, что это такое. Если ничего страшного — идти напрямик и сэкономить топливо, убывающее буквально на глазах. Если же будет что-то подозрительное… то тогда лучше не жадничать с горючим и обойти по длинной дуге.

Темна эйкрийская ночь. Только ходовые огни и прожектора «Чайки» рассеивают мглу, да в иллюминаторах виднеется свет. И еще в волнах иногда проскальзывают блестки — в воде тепорий медленнее гаснет и медленнее вспыхивает, так что «воздушные» и «водные» сутки на Эйкре немного не совпадают.

Чертанов стоял у фальшборта и курил, стряхивая пепел в воду. Он грустно посмотрел на полупустую пачку — сигарет оставалось все меньше, а достать новые будет затруднительно. Можно, конечно, перейти на косяки из озерной травки, но это уже на крайний случай…

Он поднял глаза к ходовой рубке — силуэта Фабьева за стеклом не было. Похоже, прикорнул старик. «Чайка» шла на самых малых оборотах, «авторулевой» успешно заменял человека, а если что-то и случится — опытный штурман почувствует пятой точкой. В кают-компании свет тоже погас — все разбрелись по койкам. Только в каюте Грюнлау еще горела лампочка — Вернер Грюнлау разбирал и смазывал верный шмайссер.

Сергей тоскливо пялился в темноту и думал, что не найдут они эту треклятую башню, чтоб ей провалиться. А если и найдут — попробуй-ка, отними ее у вооруженных до зубов пиратов… Чертанов хмыкнул, настолько по-дурацки это прозвучало: «отними башню». Все-таки интересно, как же им это удалось? Уменьшили, что ли, как-то? Или, может, лишили веса и привязали к кораблю вроде воздушного шара? Надо было поспрашивать у шамана — Ролрупа хоть и жевал всякие нехорошие грибы, соображал все-таки на порядок лучше чокнутой троицы, что обосновалась на «Чайке».

Он вытащил свисток в виде чертика. Задумчиво посмотрел на него, вспомнил последнюю встречу со Стефанией — такую короткую и неприятную. Замахнулся выбросить свистульку в океан… но в последний момент все-таки передумал. И, повинуясь непонятному импульсу, дунул.

— Я хотел извиниться за прошлый раз… — начал он, как только на палубе взметнулось дымное облако. — Неудобно получи…

Чертанов осекся на полуслове. Стефания дель Морго, чертовка первого круга, явилась мокрая и совершенно голая. Сисадмин непроизвольно отметил, что всякие интересные места у нее почти не отличаются от человеческих — только цвет другой. А еще заметил одну очень любопытную деталь — на спине, в области лопаток у нее торчали два крохотных почерневших отростка — похоже, все, что осталось от ангельских крыльев.

— Я принимала ванну, — холодно пояснила она, заметив немой вопрос в глазах Сергея. — Чертям тоже иногда приходится мыться.

— Ну, это… — почесал в затылке Чертанов. — Я не хотел…

— Чего надо? — сухо спросила чертовка, оглядевшись по сторонам и поняв, что больше никого нет.

Стеснения она не испытывала ни малейшего — подумаешь, смертный пялится, большое дело…

— Да, собственно… ничего…

— А зачем вызывал? — начала кипятиться Стефания. — Поиздеваться?! Между прочим, мне холодно! Кстати, насчет души не передумал? — с притворным равнодушием поинтересовалась она.

Чертанов молча помотал головой.

— Тогда чего надо?! Как же вы мне надоели, смертные, с вашим дурацким свистком! Ты не представляешь, как это раздражает — все время знать, что в любой момент тебя могут выдернуть из постели, ванны, обеденного стола и отправить куда-нибудь Гавриилу между крыльев!!!

— А что у него между крыльев?

— Спина. Не придирайся к словам, безмозглый смертный! И прекрати вызывать меня каждый раз по пустякам!!!

— Да пожалуйста! — обиделся Чертанов, взмахивая рукой. Золотая свистулька блеснула в свете прожектора и с тихим бульканьем устремилась на океанское дно. — Пожалуйста! Все, больше не вызовем — свободна!

Стефания несколько секунд стояла неподвижно, недоверчиво глядя на черную воду. А потом дико завизжала и прыгнула Сергею на шею.

И начала выцарапывать глаза.

— Проклятый… смертный!.. — ожесточенно шипела она. — Ты что, считаешь — я джинн лампы какой-нибудь?!! По-твоему, теперь я стала свободной?! Почему ты не спросил, почему не спросил сначала, недоумок?!

— А… а что такое?! — вспылил Чертанов, безуспешно отдирая от себя разъярившуюся чертовку. На лице у него уже появилось несколько глубоких царапин, да и глаза он защищал лишь с превеликим трудом. — В чем дело?!

— В чем дело?! В ЧЕМ ДЕЛО?!! Magni Dei Nostri Satanas!!! Domine Satanas, за что ты послал мне этого смертного?! В том дело, ничтожный человечек, что этот маленький свисток — моя единственная дверь обратно домой! И теперь я не могу вернуться! И теперь я застряла здесь, на Эйкре, с вами! И теперь я тебя задушу!!!

Стефания неистово захрипела, пытаясь вырвать Чертанову яремную вену. Тот отбивался все слабее — даже юная девушка-чертовка легко может одолеть среднего человека. Чтобы совладать с ней, нужен бычара вроде Гены…

И он не замедлил появиться.

— У?! Ого! — прогудел Гена, отдирая Стефанию от Сергея. — Это кто?… что?… Да тихо ты, а то врежу!

— Пусти, я его убью! — визжала чертовка, безуспешно пытаясь вырваться из медвежьих объятий телохранителя.

— Геннадий, ну тебе уже впору этой гражданочке предложение делать — все обнимаешься с ней, — ехидно подал голос Колобков.

Бизнесмен еще не лег спать — читал в гальюне португальский детектив. Он упорно не оставлял надежду, что однажды эти непонятные слова все же раскроют свой тайный смысл. Главное — пялиться на них подольше и не сдаваться.

Конечно, когда он услышал на палубе дикие вопли взбесившейся чертовки, то немедленно побежал выяснять, в чем дело. Гена, дежурящий у дверей гальюна (раньше они с Валерой вообще пытались дежурить ВНУТРИ него), тут же встрепенулся и ломанулся следом за шефом.

И подоспел как нельзя вовремя.

— Гена, держать до моей команды, — приказал Петр Иванович, задумчиво обходя вокруг телохранителя, сцепившегося с чертовкой.

Маленький лысый толстячок высоко задрал голову, чтобы взглянуть в лицо болтающейся в воздухе Стефании, а потом задумчиво пошевелил пальцами:

— Серега, жду объяснений. Что она тут делает? Почему я не в курсе?

— Гм-м-м… — напрягся Чертанов.

— Хреновое объяснение.

— Это еще не объяснение.

— А это я шутю.

Сергей немного подумал. Потом еще немного подумал. А потом плюнул на последствия и просто рассказал все, как было.

Колобков, разумеется, радостно назвал подчиненного дегенератом. Да еще смачно так, отчетливо проговаривая каждую буковку. А потом хлопнул по спине и сказал, что зарплату, конечно, придется урезать…

— За что?! — возмутился Чертанов.

— Было б за что — вообще уволил бы! — хохотнул Колобков. — Ладно, делу время, потехе час. Геннадий, отпусти эту рогатку.

— Сам ты… — огрызнулась взъерошенная Стефания. — Дайте хоть полотенце, что ли…

— Серега, уступи ей пиджак, — приказал Петр Иванович. — Мог бы, между прочим, и сам догадаться. Этому еще в детских садах учат: если видишь красивую голую женщину, обогрей, накорми и помоги чем можешь — добро не пропадет, сторицей к тебе вернется.

Стефания, завернувшаяся в теплый пиджак, согласно кивала, пока не дошло до слова «вернется». Она грозно нахмурилась и заявила:

— Не вернется.

— Петр Иваныч шутит, — торопливо сказал Чертанов.

— Типа гы-гы, — согласился Колобков. Хотя лицо у него осталось серьезным. — Серега, а вот ты теперь думай, что делать будешь. Ты чего натворил-то, а?

— Да я ж как лучше хотел…

— Не оправдание. Только я вздохнул посвободнее — от Матильды избавились, а ты мне новых пассажиров подсовываешь. Ну куда я ее заселю? Все каюты заняты!

— Василий Васильевич в свою почти и не заходит… — вякнул было Сергей.

— И я его выселить должен, да? Нет уж, Серега, не выйдет по-твоему. Гражданка черт!

— Что? — обернулась сидящая на корточках чертовка. Она ужасно дрожала и куталась в пиджак, безуспешно пытаясь обмотаться им, как одеялом. — Х-х-х-холодно… до чего же тут холодно…

— После Пекла-то, конечно! — понимающе кивнул Колобков. — Значит так, Серега, ты дел натворил, тебе и расхлебывать. Сейчас разберусь, как тебя к этому лучше пристроить. Гражданка черт, если мы найдем стариканам башню, тебе это поможет?

— Еще как! — малость оживилась Стефания. — Тогда я попаду на Землю, а там свяжусь с нашими.

— А отсюда — не можешь? Может, за тобой экспедицию вышлют?

— Кому я нужна… — уткнулась носом в коленки рогатая девушка. — Там таких, как я, миллионы — никто и не заметит, что пропала… За вами же никого не выслали?

Колобков невольно задумался, заметили ли уже на Земле, что «Чайка» испарилась. Прошло уже… он напряг голову, пытаясь сообразить, сколько времени они провели на Эйкре, если пересчитать на земные сутки. Получалось недели полторы или немного больше. Если учесть, что в момент исчезновения они находились в океане, неподалеку от Португалии, а направлялись в Бразилию… Нет, возможно, еще не хватились. Правда, Колобков (да и Грюнлау) регулярно созванивался со своим замом, интересуясь, как дела в фирме, так что такое продолжительное молчание могло и насторожить…

— Ну, за нами-то уж точно никого не вышлют, — с сожалением признал он. — А жаль. Значит, выход у тебя один, гражданка черт: вместе с нами вернуть дедам их удлиненную квартиру из драгоценных камней. Логично? По-моему, логично. Мы, между прочим, узнали, кто ее стыбзил! — похвастался он. — Тебе что лучше сначала — покушать, поспать или сразу перейдем к обмену информацией?

— Меня накажут… — не слушала его Стефания. — Меня понизят в звании…

— Ты же говорила, что ниже первого круга ничего нет, — робко напомнил Чертанов.

— Да, правильно… — еще больше насупилась чертовка. — Значит, отпилят рога. А они так долго потом отрастают!

— Геннадий, партия поручает тебе взять койку Матильды и переставить ее в каюту Сереги. Серега, ты ему поможешь.

— А? Ладно, сейчас… а зачем? — насторожился Чертанов.

— Ну ты рассуди немножко — не в трюме же этой пассажирке спать? Раз она больше никуда не исчезнет, ей надо спальное место выделить.

— А почему у меня в каюте?!

— А потому что ты напортачил — к тебе и подселим. Тем более, что ты ей больше всех нравишься — вон, следы на роже. В лазарет, кстати, зайди, йодом помажься или пластыри налепи… Может, у нее ногти ядовитые.

— Не ядовитые! — возмутилась Стефания. — И я не собираюсь жить в каюте с этим… с этим… с этим ничтожным смертным, из-за которого я теперь прогуляю работу!.. ой, как разъярится инспектор Небирос…

— А ты кем работаешь-то? — заинтересовался Колобков.

— Я слежу за мегапантаклями, с которых управляют муками душ на Огненном Озере номер двадцать девять. Чтобы они не портились, руны не стирались, чары не выветривались… И меня постоянно шпыняют — там такие тупые бесы, у них все всегда ломается! — возмущенно поделилась Стефания. — Криворукие, безмозглые, и все время за задницу схватить норовят!

— И ты еще кобенишься, Серега? — нахмурился Колобков. — Да она ж тоже сисадминша, коллега, блин, твоя! Подселим в твою каюту, и точка!

Глава 23

Атеисты среди людей самые мрази!

Бог (любой)

Эйкрийский рассвет застал «Чайку» в паре миль от границ моря Тусклости. Разглядеть эту границу оказалось нетрудно — прозрачные воды, насквозь освещенные тепорием, сменились темными-претемными. На Земле такое смотрелось бы в порядке вещей, но на Эйкре, где тепорий пропитывает воду до самого дна — довольно странно. В этом мире подземные животные не слепы, а глубоководные рыбы не пользуются фонариками — днем на Эйкре светло везде, даже в наглухо запертом погребе.

Чертанов выглядел помятым и не выспавшимся — эту ночь он провел в трюме. Ночевать в одной каюте с чертом, пусть и миловидной шатенкой, он не согласился бы ни за какие коврижки. Хотя спать на куче жемчуга оказалось потрясающе жестко и неудобно…

— Серега! — гавкнул ему в ухо шеф, незаметно подкравшийся сзади.

— А?! Что?! Что такое?! — всполошился Чертанов, в последнее время ставший удивительно дерганым.

— Да ничего, — ухмыльнулся Колобков. — Просто ты забавно вопишь. Деды еще спят?

— А… да, наверное… Бородатый точно спит.

— А Валерка как?

— Ходить понемножку начинает.

— Ну, отнеси ему цветов, персиков каких-нибудь… и почитать чего-нибудь. Я тот детектив дочитал, отнеси его.

— Он же на португальском…

— И поэтому я так и не понял, кто все-таки убийца, — печально согласился Колобков. — Ладно, пофиг. Василь Василич, так что ты там надумал?

Фабьев, Угрюмченко, Грюнлау, Света и Стефания совещались насчет того, стоит ли идти напрямик через это море, или все же лучше обойти. Теперь, когда на судне появился кто-то, более-менее разбирающийся в здешних реалиях, жизнь немного облегчилась — Стефания сразу же разъяснила, что это за море Тусклости, и почему у него такая странная вода.

— Это большая колония рачков-светоедов, — пояснила она, кутаясь в шаль, забытую Матильдой Афанасьевной. Привыкшей к температурам Ада девушке все время было холодно. — Они крохотные, меньше миллиметра в длину, но их тут квадриллионы. Они процеживают воду сквозь себя и питаются тепорием — это их главная пища. Поэтому вода здесь всегда темная.

— Вот вредители! — возмутился Угрюмченко, взлетая прямо на стол. При его теперешнем телосложении сидеть на стуле было трудно. — Этак они со временем все освещение сожрут!

— Не сожрут. На дне эйкрийских океанов очень много тепориала — нечто среднее между растением и грибом, похоже на красную водоросль, только черная. Тепориалы обволакивают и поглощают любые органические вещества, оседающие на дно, в том числе и трупы светоедов. А из них производят тепорий — он попадает в воду, а оттуда проникает и в воздух. Так что без света и тепла Эйкр не останется еще долго.

— Тогда ладно, — успокоился судовой механик.

— Меня вся эта химия не волнует, — напомнил Фабьев. — Ты мне что скажи — идти-то там можно? Не вредно судну? А то черт его знает…

— Да, я знаю! — огрызнулась чертовка. — Прекрати все время меня поминать! Это не опасно — юберийские и ваннвайгские галеры тут плавают, даже охотятся.

— На кого?

— Тут китов много. Рачки-светоеды — это ведь тоже планктон. А на Ваннвайге очень ценят ворвань и китовый ус.

— А, ну если тут даже китобои ходят… — успокоился штурман. Но гидролокатор, тем не менее, отключать не стал.

«Чайка» вошла в море Тусклости. И ничего особо не изменилось — все точно так же, как и раньше, только вода темная. Сначала все настороженно смотрели за борт — очень уж привыкли к наисветлейшему, наипрозрачнейшему океану Эйкра. Но постепенно тревога прошла.

Стефания, узнав о превращении Угрюмченко в орла, а Грюнлау — в фашиста, долго хохотала, держась за живот, и стучала кулачками по палубе, истерично всхлипывая. А известие о свадьбе колобковской тещи с вождем племени Магука ее окончательно добило — пришлось отливать водой, чтобы привести в себя.

— Болваны… — восхищенно качала головой она. — Какие же вы все-таки болваны, смертные… А еще удивляетесь, что мы, демоны, об вас ноги вытираем!

Одежду для чертовки сварганили из отдельных предметов Зинаиды Михайловны, Светы и Сергея. К сожалению, целиком ни один костюм на борту ей не подошел. К тому же Стефания вытребовала для себя бейсболку Вадика — прикрыть рога. Она их почему-то очень стеснялась.

— Восемь треф, — заявила Стефания, снеся прикуп. — Ваалам [54], благодарю…

— Так нечестно, черти всегда жульничают, — надулся Колобков. — Пас.

— Опять выдумка, — пропела чертовка, которой в последнее время удивительно везло. — Черти жульничают не чаще, чем вы, смертные…

Хотя она действительно жульничала.

Оказалось, что Стефания дель Морго отлично играет в преферанс, так что Колобков, Грюнлау и Чертанов наконец-то смогли составить полную четверку. Да, в марьяж вполне можно играть и втроем, но правильная игра все-таки требует четырех игроков.

Колобков с грустным видом допивал последнюю бутылочку пива. Самую последнюю и на борту, и вообще в этом мире. Во всяком случае, в той его части, что называется архипелагом Кромаку.

— Все! — перевернул кружку он. — Кончился «Хольштейн»!

— О да, это есть весьма печально, — угрюмо кивнул Грюнлау, даже за карточным столом отказавшийся снимать военную форму и расставаться со шмайссером. — Человек не может жить без пива…

— Теперь придется переходить на эту молочную гадость… — вздохнул Колобков, раскупоривая кокосовый орех с мимбо. — На вкус — ну чисто лимонадик…

— Не отвлекайся, смертный, — строго посмотрела на него чертовка. — Предлагаю повысить ставки. Давайте играть на души!

— Опять за свое? — поморщился Колобков. — Не теряешь надежды, да?

— Я вас все равно отправлю в Ад… — вполголоса пообещала Стефания. — Надолго, а не как обычно…

— А вот черта с два!

— Прекрати! — обозлилась чертовка.

Чертанов равнодушно тасовал колоду, время от времени замирая на секунду-другую. На него вновь навалилась апатия — ничего не хотелось, все вокруг было безразлично. Размешав как следует, он начал раздавать… и тут же получил по рукам от Петра Ивановича.

— Снимать давай! — рявкнул шеф. — Смотри, Серега, канделябром заеду!

— Где здесь канделябр-то?

— У меня в каюте есть один, — отпарировал Колобков. — Сувенирный, в Амстердаме купил. Чистое серебро!

— Фройляйн черт, а почему вы говорить, что все мы обязательно есть попадать в Ад? — вспомнил Грюнлау. — Что значит — «как обычно»?

— Все попадают в Ад, — безразлично пожала плечами чертовка, разглядывая карты. — Все христиане.

— То есть как?! Как это есть?! — всполошился немец.

— Сначала Лимбо — Мир Мертвых. Там маринуют, пока не выяснят всю подноготную — туда все отправляются, вне зависимости от религии. Потом христиан в Ад — отбывать наказание за грехи. А потом уже в Рай — отдыхать. У католиков наказание длиннее, но зато они половину срока проводят в Чистилище, там помягче.

— А мусульмане?

— Джаханнам и Джанна. У евреев… у них немного посложнее. Они верят, что в конце времен Бог воскресит мертвых и души вновь обретут тела, но… но проблема в том, что никакого Конца Света никогда не будет. Не запланировано. Поэтому они попадают в тот же Рай, что и вы, христиане — у вас все-таки смежные боги. Их сектор называется Ган-Эдэном. А для грешников у них есть Геенна и Шеол. Ну, Геенна — это филиал нашего Ада, один из малых секторов. А вот Шеол… бр-р-р-р… — поежилась чертовка. — Он живой, и такой страшный… Рядом с ним наш Левиафан — просто дождевой червяк. Конечно, потом у них тоже реинкарнация… снова в евреев. Насчет этого они давным-давно договорились со своим богом…

— Я не понял! — возмутился Колобков. — Это типа чего — Гитлер тоже отсидел срок в Аду, а потом полетел в Рай?!

— Гитлер?! — усмехнулась Стефания. — О нет! Поверьте, Ад не разбрасывается такими ценными кадрами! Гитлер заключил с нами сделку еще при жизни, когда выкрал Копье Судьбы из Хофбурга! Сотник Лонгин не был простым человеком, а тот, кого он убил… ну, его-то вы хорошо знаете. Существует предание, что если Копье Судьбы подержит в руках человек, осознавший свое высокое предназначение, он сможет решать судьбы мира. Гитлер поверил в это предание… и не зря. К нему являлся сам Люцифер, смертные! Мы очень, очень много выиграли на этой сделке — душа Адольфа Гитлера была всего лишь авансом того, что мы получили за работу…

— Дьявол купить душа Шикльгрубер?! — поразился Грюнлау.

— Какого еще «Шикльгрубер»? — передразнила его чертовка. — Шикльгрубер — это старая фамилия отца Гитлера. Он сменил ее еще в молодости, и его сын родился уже под новой. Так что Гитлер — не псевдоним, а настоящая фамилия. И к слову — ему Рай не светил бы, даже если бы он не заключал с нами договора. Ему бы назначили такой срок… да, тут уже тысячелетиями надо считать…

— Подождите! — еще больше всполошился Грюнлау. — А разве никто не есть попадать в Рай сразу?!

— Праведники. Те, у кого добрые дела сильно перевешивают грехи. Но таких очень уж мало. Ну, и еще умершие младенцы — я и сама так стала… но это неважно.

— А что есть происходить с буддист?… атеист?… сатанист?…

— У буддистов все подчинено закону кармы. Они замкнуты в бхавачакре, пока придерживаются своей веры. Будда и бодхисатвы — не боги, а всего лишь Учителя. Буддист может после смерти стать демоном, а может ангелом — в зависимости от жизни. Вообще, их религия наиболее близка к истинному замыслу Творца — потому что она одна из немногих, признающих, что все остальные религии тоже истинны, а боги и демоны так же подчинены реинкарнации, как и люди. Они не считают вашу Землю пупом мироздания, а человека — венцом творения. И правильно не считают.

— А остальные? Что быть с атеист и сатанист?

— Атеизм — наихудший вариант из возможных. Видите ли, каждый после смерти получает то, во что верит. Веришь в Рай — будешь петь в ангельском хоре, веришь в Джанну — будешь расслабляться с гуриями, веришь в Вальгаллу — будешь пировать в чертогах Одина. А если ни во что не веришь… тогда и получишь только большую дулю с маком. Совсем, конечно, душа исчезнуть не может, поэтому у них смерть — а потом сразу же реинкарнация. И достается всегда самое паршивое перерождение — боги обычно заботятся о своих верующих, но о атеисте-то позаботиться некому, он же никому не принадлежит. Боги атеистов терпеть не могут… зато мы, демоны, очень любим, — хищно ухмыльнулась она. — А сатанизм… ну, для экстремала вполне можно порекомендовать. Рай сатанисту всяко не светит, но в Аду к нему отношение очень мягкое, а при усердии и толике везения можно выбиться в демоны. Вот мой сменщик при жизни был сатанистом, а потом умер и стал чертом. Конечно, в Раю климат получше… — ностальгически вздохнула Стефания, — …но в Аду общество интереснее. И тепло. Если не считать ледяного сектора, конечно. Вот там прохладно!

— Ясно… — задумчиво кивнул Колобков. — А пиво — грех?

— С точки зрения христианства — грех, но очень мелкий, незначительный.

— Ну, тогда погрешим еще, — ухмыльнулся бизнесмен, наливая себе мимбо. Петра Ивановича мало волновало, что с ним будет после смерти. — Фанька, а откуда ты все это знаешь-то?

— Еще раз меня так назовешь, горло перегрызу, — спокойно ответила Стефания, очень медленно раскрывая сданные карты. — Кому же это знать, как не мне? Я ангел… была…

— Все-таки, а за что тебя так… ну, жестоко?… — смущенно спросил Чертанов. Ему почему-то никак не давал покоя этот вопрос.

— Долгая история… — отвела глаза чертовка. — Но вообще — это все из-за них, из-за этих чокнутых стариков! Все мои проблемы из-за них!

— Расскажи, а? — попросил Сергей.

— Ага, давай, — присоединился шеф. — Интересно же — как это ангелы в чертей превращаются.

Стефания насупилась. А потом очень неохотно поведала эту историю. Оказалось, что много лет назад Каспар, Бальтазар и Мельхиор проводили эксперименты по вызыванию демонов. В то время они соображали ничуть не лучше, чем сейчас, поэтому результат получился… таким, как обычно. Если коротко — они перепутали «полярность» заклинания, заменив знак «минус» на «плюс». А поскольку вызывали они какую-то адскую тварь, вместо нее явился… правильно, ангел. Самый невезучий из всех — юная Стефания. Причем донельзя злющая — оторвали от чего-то жутко важного. Ей в этом смысле фатально не везло — всегда именно в самый неподходящий момент.

Обычно в таких случаях все заканчивается просто и быстро. Небожители — не демоны, к ним нужен совсем другой подход. Поэтому ангел просто отвешивает демонологу-недоучке пенделя и возвращается обратно в Рай. Но на этот раз ошибку совершил не ученик мага (как обычно бывает), а целых три чародея высшего ранга. Просто очень старые и полоумные. Поэтому так легко Стефании убраться не удалось…

Она тогда промучалась несколько месяцев. Нет, ей довольно скоро удалось разыскать в алмазной башне портал на Землю, и она быстренько удрала в наш родной мир, туда, где много христиан и можно «навести мосты» к своим. Но так уж получилось, что она… немного задержалась. О своих приключениях на Земле она рассказывать отказалась. Наотрез. Но судя по тому, что по возвращении в Рай ей пришлось предстать перед небесным трибуналом, приключения были ого-го! Ей сожгли крылья, вышвырнули в Ад, а в нагрузку — навесили тех самых чародеев, с которых все и началось.

Узнав, как все получилось, земляне стали взирать на Стефанию с сочувствием — как на товарища по несчастью. Колобков даже предложил организовать какой-нибудь фонд: «В помощь жертвам пенсионеров».

Понемногу к чертовке на борту привыкли. И сама она постепенно притерпелась, хотя время от времени и приставала к пассажирам или членам команды на предмет покупки души. Особенно ее интересовал до сих пор лежащий в лазарете Валера. За его жизнь, правда, уже никто не опасался, но зато он сейчас туговато соображал, поэтому его вполне можно было обмануть.

Прошло двое эйкрийских суток — или четверо земных. «Чайка» терпеливо шла на юго-запад, повинуясь указаниям хриспандровой иголки. Пару раз вдали появлялись еле различимые силуэты других кораблей, но Стефания, изучив их в бинокль, посоветовала держаться подальше. Одно из суденышек оказалось военной юберийской триремой (да не одной, а целых пятью), а второе — корсаром под флагом Ваннвайга. Юберийцы в этих водах охотились на любые подозрительные корабли (а «Чайка» выглядела очень подозрительно), а корсары — на одиноких торговцев. Но и те, и другие уступали земной яхте в скорости и маневренности, так что ускользнуть удалось без труда.

— А что дальше? — спросила как-то Света, в очередной раз изучая карту. — Если выплыть за пределы, что там?

— На запад сначала острова эргривов, крылатых обезьян, — равнодушно ответила Стефания, тасуя колоду. Они с Колобковым, Грюнлау и Чертановым играли почти без передыху, и чертовка ободрала бизнесменов как липку. — А дальше большой остров с огненными озерами, там лава течет прямо в море, вода кипит… Вам туда лучше не соваться. На восток — острова спакасов, архипелаг Древнего Егра и Великая Тагения, очень могучая технократия, расположенная на… ну, это что-то вроде исполинского атолла размером с небольшой материк. У них там, правда, сейчас идет гражданская война, так что туда тоже лучше не стоит. На север — больше десяти тысяч миль один только пустой океан без единого клочка суши. За ним опять начинаются обитаемые земли, и живут там белые люди, но туда редко плавают — очень уж далеко.

— А на юг что?

— На юге громадный материк — вдвое больше, чем вся суша Земли, вместе взятая. Но туда вам особенно сильно нельзя — там живут холог-юкти. Они убивают всех чужеземцев.

— Ага, испугались! — хмыкнул Колобков, кивая на шмайссер корефана.

— Холог-юкти десяти метров ростом, закованы в броню прочнее танковой, у них четыре слоновьи ножищи, восемь щупальцев и ШЕСТНАДЦАТЬ желудков! — сурово сообщила Стефания. — Они всегда голодны и могут переварить любой протеин. И их там очень, очень много! Счастье всех остальных на Кромаку, что они никудышные кораблестроители и терпеть не могут воды — поэтому и не покидают свой материк. Холог-юкти считают себя единственными разумными существами — людей и всех остальных они воспринимают как животных. И едят.

— Как это единственными?! — возмутилась Света. — А что же — доказать никак не…

— А как вы докажете свою разумность?

— Ну… поговорить с ними…

— Человек не способен говорить на языке холог-юкти.

— Ну да… — снисходительно усмехнулся Чертанов.

— У тебя тоже не получится, глупый смертный! — презрительно фыркнула Стефания. — У хологов два рта и в каждом по три языка. При разговоре используются все одновременно. У них в алфавите тридцать тысяч букв, причем каждая обозначает сочетание шести разных звуков. Существо с одним языком никогда не сможет произнести даже единственного слова холог-юкти!

— Ну а дома, корабли, всякая техника? — настаивала Света.

— Бобры строят плотины, сорные куры — инкубаторы, а муравьи и другие общественные насекомые — настоящие города. Считаете ли вы кого-нибудь из них равным себе?

— А как насчет… — задумалась Светлана. Она напрягла память и вспомнила старый фантастический рассказ — «Клетка». — Клетки! Только разумное существо может посадить другое в клетку!

— Вот как? — усмехнулась Стефания. — Тот, кто это сказал, плохо знал зоологию. В животном мире достаточно тварей, держащих других в заточении. Взять, например, пауков — они сажают своих жертв в паутинные коконы и хранят там в живом состоянии, пока не проголодаются. Нет, это тоже не доказательство.

— Может, геометрия? — уже без особой надежды предложила Света.

— У холог-юкти шесть глаз вокруг головы, фасеточное зрение и совершенно иная цветовая гамма. Геометрия Евклида для них — не более чем бессмысленные каракули. У них есть своя, но человеку ей не овладеть.

— Тогда не знаю… — сдалась она.

— А тут и нечего знать. Хологов не боятся только л’тра… л’тра никого не боятся.

— Л’тра?… — задумалась Света. — Знакомое что-то… а, У-л’тра-лет, да?

— Правильно. Государство л’тра. Делят один остров с юберийцами. Большой остров — с Индию размером. Л’тра очень воинственные — они мечтают завоевать весь мир. Но пока что ничего не получается. Они с юберийцами воевали несколько раз, но это всегда напоминало фарс.

— Почему?

— Потому что л’тра — высокотехнологичная раса. Очень мощное оружие, боевые машины, системы связи, сверхмощные компьютеры и много такого, чего у вас еще долго не будет.

— Чепуха! — заявила Света. — Не может такого быть!

— Какая умная девочка — она все знает, что может, чего не может! — умилилась Стефания. — И что же тут такого удивительного?

— Во-первых, так не бывает — чтоб одна страна была с компьютерами, а все остальные с каменными топорами! Не может быть такого резкого технологического разрыва между соседями! А во-вторых, почему же тогда они не могут всех завоевать?

— Хм-м-м… — чуть приподняла краешки губ чертовка. — Умная девочка… Но слишком торопишься с выводами. Техника л’тра совершенно не подходит людям, а им — наша, так что обычного взаимообмена не происходит. И им очень сложно вести войну с людьми…

— И почему же?

— Потому что рост среднего л’тра — полтора миллиметра. Поэтому война между ними и людьми — один смех. С одной стороны супертехника, лазеры, ядерное оружие и миллиарды солдат, а с другой — всего несколько тысяч ратников с мечами. Но зато каждый из них может раздавить тысячу л’тра сапогом. Поэтому они в вечном цейтноте — им слишком сложно сражаться. А иначе, конечно бы… Л’тра очень любят воевать — даже сильнее, чем те пришельцы, что сорок пять тысяч лет назад пришли с Эйкра на Землю.

— Какие еще пришельцы? — удивилась Света.

— Война шла многие тысячи лет, но в конце концов они покорили Землю и частично истребили, частично изгнали прежних обитателей… — задумчиво ответила Стефания.

— Это кто такие были? — возмутился Колобков. — И куда потом делись?

— Никуда не делись — так и живут на Земле.

— И где прячутся?

— Нигде не прячутся — посмотри в зеркало, и увидишь одного. Этими пришельцами были люди…

Почему-то ни у кого не хватило духу спрашивать дальше.

По левому борту потянулись фиорды — «Чайка» входила в залив Кармелия. Весь западный берег Юберии густо усыпан этими узкими длинными заливчиками, но особенно много их в этом заливе, в конце которого стоит Наранно — один из морских портов. Правда, далеко не самый крупный — западная и северная Юберия населены не слишком сильно, основная концентрация жителей приходится на восточные берега. А через Наранно в основном идет торговля с Ваннвайгом и Черными островами — и та, и другая крайне хилые. Ваннвайг — бедная, мало что экспортирующая страна рыбаков и китобоев, а Черные острова вообще населены дикарями.

Фабьев подгадал так, чтобы войти в Кармелию утром — ночью плавание здесь чрезвычайно осложняется. Дно мелкое и сплошь покрыто шхерами. Хорошо хоть, не было большой надобности в лоцмане — в самоосвещающих водах Эйкра рифы и мели видны издалека. Фабьев уже сейчас подмечал — вон банка, вон отмель, а вон речушка, рядом с ней бар [55], тоже лучше не приближаться.

Необычное судно уже начало привлекать внимание. Здесь, вблизи от гавани, все чаще попадались легкие торговые униремы и рыбацкие весельные ладьи. Вот прошел караван огромных барж вдвое больше «Чайки» — они везли на юг мрамор и гранит. Каждую такую баржу буксировало по двадцать малых галер — очень уж щедро их нагрузили. Порой случалось, что жадность Наместников Каменоломен доводила до того, что баржи перегружали, и они шли ко дну со всем драгоценным грузом.

Шикарная яхта обогнула большую скалу и впереди во всем своем великолепии открылся Наранно — один из крупнейших городов Юберии. Из всех земных архитектур юберийская больше всего похожа на древнеегипетскую. Эта страна богата пальмами и камнем, так что обычные постройки тут возводят из кирпича и пальмового дерева, а общественные здания обычно строятся из песчаника. Город имеет форму полумесяца, раскинувшись вокруг длинной и узкой бухты, глубоко вдающейся в сушу. Со всех сторон — массивные крепостные стены с пирамидальными башнями, и на каждой — наблюдательный пост, зорко следящий за сушей и морем.

— Слышь, девчурка, ты бы, того-этого… спряталась, что ли? — неловко предложил Фабьев, глядя на Стефанию, невозмутимо стоящую на полубаке. — Ты ж вроде черт…

— Ну и что? — презрительно посмотрела на него девушка. — Глупый старый смертный… На Эйкре многие тысячи разумных рас. Если уж на то пошло, в Юберии вы и сами смотритесь дико — тут же все чернокожие…

И она оказалась права. Матросы на галерах, портовый люд, жители Наранно и гости из других городов — все они принадлежали к той же расе, что и население Черных островов. Кожа малость посветлее, губы потоньше, носы с узкими крыльями, брови вразлет — но, тем не менее, негроиды.

«Чайка» вошла в гавань. Наместник Пристани замахал горящими факелами, указывая свободный причал, подходящий для такого крупного судна. К спускаемому трапу уже спешили Наместник Таможни с небольшим абаком и Наместник Стражи, сопровождаемый двумя стражниками.

Еще каких-то двести лет назад Юберия была не единым государством, но всего лишь множеством самостоятельных городов, постоянно сражающихся друг с другом за влияние. И у каждого свой Владелец. Но потом один из них, Шан’лай Ихмагеннака, покорил остальных и стал единственным Владельцем. Город Сарро превратился в столицу новоявленной империи, местопребывание Владельца, а в остальных городах уселись Наместники.

Хотя называть Юберию империей не очень верно — ее политический строй мало напоминает монархию стандартного типа. Официально считается, что все юберийцы — рабы. Единственный свободный человек — Владелец, верховный владыка и господин над всем, что есть в государстве. Все возможные должности занимают Наместники, формально — такие же рабы, как и все остальные, только облеченные несколько большими полномочиями.

— Серега, от меня ни на шаг! — приказал Колобков, глядя на поднимающихся по трапу юберийцев. — Переводить каждое слово, понял? Геннадий, Валерий — следить в оба! Гюнтер, и ты тоже свой автоматик не теряй. Зинулик, приглядывай за пенсионерами — как бы чего не выкинули…

— Пусть боги хранят Владельца! — лениво махнул рукой Наместник Стражи, поднимаясь на борт. Лично ему здоровье Владельца было абсолютно безразлично, но попробуй-ка, не произнеси ритуального приветствия — собственные же стражники тут же донесут, что их начальник замыслил бунт. — Добро пожаловать в Наранно, добрые люди. Из каких земель будете, что везете?…

— Позволь, мой добрый брат! — встрепенулся Наместник Таможни. — Их груз — моя забота, твоя — только сами люди! Вот и занимайся своим делом!

— Но если среди их груза есть оружие, опасные колдовские вещи или дикие звери — это уже моя забота! — заспорил Наместник Стражи.

— Только в том случае, если это предназначено не для продажи, не для личного использования, но для передачи бунтовщикам против Владельца или врагам Юберии! — процитировал правила Наместник Таможни. — И в любом случае вначале я должен определить, есть ли таковые грузы на корабле, а лишь потом этим занимаешься ты, добрый брат!

— Хорошо, хорошо!.. — раздраженно посмотрел на этого чинушу местный «гебист». — Но вначале я должен допросить Наместника Корабля! Кто здесь Наместник Корабля — ты, Человек-Без-Волос?

Чертанов благоразумно не стал переводить шефу, как его обозвали. Но все остальное он перевел скрупулезно и старательно, не упустив ни единого слова.

— Ага, я, — кивнул Колобков. — Серега, скажи неграм в юбках, что мы мирные коммивояжеры, привезли всякое барахло из далеких земель — жемчуг там, кокосы, гвоздики, всякую ерунду. Выясни, что у них вместо денег, какой валютный курс, какие есть хорошие товары на экспорт, что импортируют, с кем тут можно перетереть дело, сколько нужно отстегнуть таможне и ментам, какой налоговый сбор… и все, что я еще забыл.

— Петр Иваныч, вы что, торговать, что ли, собрались?

— Серега, я бизнесмен. Эту башню еще найдем, нет ли — вилами по воде писано. А бабки лишними не бывают. И отмазка хорошая нужна — какого черта мы сюда приперлись?

Стефания тихо зашипела. Ее неимоверно раздражало, что люди используют ее расу вместо ругательства.

Колобков и местные чиновники начали переговоры через Чертанова. Земной бизнесмен почти мгновенно нашел подход к юберийским аппаратчикам — просто преподнес им в качестве презента несколько крупных жемчужин. Наместники сразу подобрели, глазки замаслились, а отношение к гостям стало очень теплым. Портовые стражники и телохранители Колобкова пристроились охранять трап от любопытных зевак (а их уже собралось довольно много — все-таки не каждый день в гавань заходит такое необычное судно), а начальство отправилось на выпить-закусить с дороги. Мимбо, коньячок, копченая свинина, кое-какие деликатесы с Земли — очень скоро Наместник Стражи согласился ограничиться самым беглым осмотром, а Наместник Таможни пообещал порекомендовать парочку заинтересованных купцов и шепнул, что всю контрабанду возьмет сам, за хорошие деньги. Очень огорчился, когда узнал, что контрабанды на борту нет (да и не поверил).

— А синие жабы? — вдруг вспомнил Наместник Стражи. — Сколько синих жаб вы привезли?

— Синих жаб? — тупо уставился на него Колобков. — Это еще за каким хреном? В зоопарк, что ли?

Света и Стефания наперебой бросились объяснять ему, как ценятся в Юберии эти редкие амфибии с Черных островов. Петра Ивановича ужасно перекосило — знать бы раньше, скупил бы всех квакш на Магуке. Правда, это уже получается наркоторговля… ну да и хрен бы с ней! В Юберии наркотики пока что запретить не додумались.

Переговоры продвигались успешно. Стражники и телохранители лениво шугали портовых бродяг и обменивались папиросами. Гена с Валерой курили не так активно, как Чертанов, поэтому у них еще осталось по три-четыре пачки на брата. А у юберийцев тоже оказался неплохой табак — почти такой же, что выращивали в Древнем Египте [56]. Они делали свои сигареты из сухих листьев, и вкладывали внутрь высушенный табак, смешанный с древесным углем и некоторыми цветами — для приятного запаха.

Валера курил особенно жадно — он только сегодня утром окончательно поднялся на ноги и сразу же настоял на том, чтобы вернуться к работе. Хотя выглядел ужасно бледно и старался не делать резких движений — живот по-прежнему стягивала тугая повязка. Каспар, кстати, предложил его исцелить, но Валера испуганно отказался — ему совсем не хотелось, чтобы и с ним случилось что-нибудь вроде превращения в птицу. Каспар обиделся, даже хотел вылечить телохранителя против его воли, но, к счастью, уснул, не успев поднять руки.

А вот Гена внимательно осматривал все вокруг — пристань, людей, их вооружение, оценивал этих стражников в качестве боевых противников. В принципе, ничего особенного — люди как люди. Большинство простых граждан носят шерстяные передники и такую же накидку, грудь опоясана пестро украшенной перевязью. Те, что побогаче (в том числе стражники) — в длинных плащах и остроконечных шапках. А самых-самых зажиточных легко отличить по огромным кольцеобразным серьгам. Женщины носят длинные платья на помочах, доходящие до щиколоток. Шапки тоже есть, но круглые, плотно прилегающие к голове. И все без исключения обуты в шикарные сандалии, украшенные пряжками, золотыми застежками, кисточками. Обувь в Юберии считалась предметом гордости — выйти на улицу в грязных сандалиях означало навлечь на себя всеобщее презрение. И, конечно, зубы у всех очень белые — юберийцы, как и мбумбу, чистят их порошком с повышенным содержанием корунда.

Оружие тоже не представляет ничего особенного. Длинные копья, короткие ножи на поясе, продолговатые щиты из шкуры какого-то толстокожего зверя. На спинах непременно длинный лук. Наконечники у стрел, правда, каменные, но зато покрыты чем-то желтоватым, поблескивающим. Скорее всего — яд. А вот броня необычная — сложно отделанные панцири с длинными рукавами, сделанные из роговых чешуек Большого Шумузи, приклеенных к обычной свиной коже. Природная защита этих гигантских глиптодонов очень ценилась в Юберии — по прочности она порядком превосходила медь, а железа здесь еще не знали.

А Колобков жадно вглядывался в украшения Наместников, изрядно нагрузившихся мимбо и уже распевающих какую-то народную песенку. Ожерелья, широкие браслеты, обручи на предплечьях и перстни с огромными гнездами — все из чистого золота (кроме обручей — эти просто позолоченные), а на перстнях еще и крупные сапфиры. Значит, драгоценного металла тут хватает, а люд живет небедный…

— Простите, льке Сабада, — вежливо толкнул Наместника Таможни Чертанов, уже запомнивший, как правильно обращаться к юберийскому чиновнику. — Вам еще не пора домой?

— А? Да, пора… — с трудом открыл глаза юбериец. — Мой добрый брат, поднимись, раскрой очи, боги велят нам пойти к отхожему месту, исторгнуть съеденное…

— Умгху… — невнятно промычал Наместник Стражи, повисая на руках своих стражников. — И-эк… У-ух… Не сомневайся, Человек-Без-Волос, я лично буду присматривать за сохраннос… буа-а-а-а!!!

— И-их! — презрительно покачал головой Колобков. — И выпили-то по вот столечко — я в нос больше закапываю… А нажрались-то, нажрались… Вот скажи, Серега, зачем так нажираться?

— Так вы же им своего коктейля подсунули, — пожал плечами Чертанов.

Колобков тоненько хихикнул, явно гордясь собой. Да, малая порция «ерша в гневе» сделала больше, чем целая бутылка водки — юберийцы напились так, как еще никогда в жизни. Им, привычным к пальмовым, виноградным и гранатовым винам, производимым в этой стране, до сей поры не приходилось пробовать такого крепкого напитка. Хотя они, похоже, остались довольны — очень уж громко пели.

— А теперь — за работу, — потер пухлые ладошки Колобков. — Серега, быстро нашел мне пару местных парнишек посмышленее. Будем выяснять, кто тут чего знает про эту «Кристурицу». А заодно и монету заколотим…

Глава 24

Водка — враг солдата. А солдат врагов не боится.

Александр Лебедь

Прошло три эйкрийских дня (или шесть земных). «Чайка» по-прежнему торчала в гавани Наранно и уже не вызывала такого количества любопытства — к белым людям из далеких земель быстро привыкли. В конце концов, здесь повидали крылатых обезьян с запада и двухголовых рептилий с востока, трехметровых великанов и разумных пауков, микроскопических л’тра с их удивительными машинами и белоглазых людей с зеленоватыми слизнями на затылках, существ, сотканных из языков пламени, и ожившие глиняные комки…

На Эйкре много удивительного.

Колобков перезнакомился со всем местным купечеством и уже успел заключить несколько неплохих сделок. Жемчуг Черных островов тут весьма ценился, да и прочие безделушки пришлись ко двору. Остатки гвоздей и шурупов разошлись почти моментально, хотя платили все же не так щедро, как на Магуке.

Петр Иванович даже завел для денег большую канистру — юберийцы выплавляли свои монеты в форме шариков. Золотых, серебряных или электроновых [57]. А также бронзовых и медных, но это считалось совсем уж мелочью — уважаемые купцы такие монеты даже в руки не брали. А Колобков с каждым днем становился все более уважаемым.

— Скажи, Петр’лай, заплатишь ли ты всего-навсего двадцать жемчужин за кипу за мою великолепную шерсть по тридцать жемчужин за кипу? — предложил уважаемый купец Нногура, подливая новому другу гранатового вина. — Это хорошее предложение, подумай, лучшего тебе никто не сделает.

— Не верь этому прохвосту, Петр’лай, он только и думает, как бы тебя обмануть! — возмущенно завопил не менее уважаемый купец Шаздила. — Будь у него такая возможность, он продал бы за жемчуг родную мать проклятым каннибалам с севера! Слушай меня, Петр’лай, я предложу тебе шерсть вдвое лучше сортом за какие-то жалкие восемнадцать жемчужин за кипу, тогда как она стоит все сорок жемчужин за кипу!

Чертанов едва успевал переводить. Он и сам не все понимал — купцы изрыгали бешеные и маловразумительные потоки слов, стремясь как можно больше запутать потенциального торгового партнера. Но Колобков на такую ерунду не ловился — он умело выкраивал из словоизлияний конкретные предложения и никогда не отвечал сразу. К тому же купцы очень много пили сами и подливали своему гостю, стремясь лишить его трезвости мыслей. Но Колобков, закаленный русской водкой, самогоном, медицинским спиртом и «ершом в гневе», стоял, как скала.

Да он и без того привык вести бизнес за рюмкой.

— Пап, можно я старичков выгуляю? — попросила Оля.

Колобков только махнул рукой Валере. Тот проверил браунинг и направился следом за хозяйской дочерью.

В последние дни дряхлых волшебников начали выводить на ежедневные прогулки — по всей «Чайке» распространился кислый стариковский запах. Мытье не помогало. Поэтому Оле, и без того ноющей, что Рикардо скучно все время сидеть в клетке, поручили прогуливать всех четверых по пирсу. Разумеется, в сопровождении кого-нибудь из телохранителей. Хотя охранять приходилось не Олю (порт хорошо патрулировался, а Наместник Стражи успел стать лучшим другом Колобкова), а случайных зевак — волшебники то и дело начинали куролесить. Гена с Валерой с ними уже не церемонились — чуть только заметят что-нибудь подозрительное, сразу на голову мешок. Старичков это очень успокаивало.

Стефания и Света на этот раз увязались с ними — девушки за последнее время сильно сдружились. Несмотря на то, что чертовка была намного старше (напрямую ее о возрасте спросить не решались, но судя по паре обмолвок — никак не меньше сорока), вела она себя, как совсем молоденькая. Впрочем, черти, будучи демонами, живут неограниченно долго.

— Может, погуляем немножко подальше? — предложила Светлана, которой ужасно хотелось посмотреть город.

— Папа не велел! — строго посмотрела на нее младшая сестра. — Папа сказал — только в порту!

— Оль, тебе уже одиннадцать, а ведешь себя, как пятилетняя, — хмыкнула Света. — Ну с нами же дядя Валера — что будет?

— Светлана Петровна, ваш отец мне запретил, — покачал головой телохранитель, разворачивая Бальтазара, бредущего прямо в открытое море. — Простите, только с его разрешения.

— Что сказал этот человек? — уставился на него Мельхиор. — Где мы находимся?

— И где наша башня?! — возопил Каспар, неожиданно проснувшийся и обнаружившийся, что его окружает какой-то мир. — Я требую немедленно ответить, или превращу в… хррр-пс-пс-пс…

— Вот и всегда он на этом месте засыпает, — хмуро подытожил Бальтазар, отжимая полу туники. — Но он прав. Что это за место? Почему мы здесь? Почему все эти люди черные, как его задница?

— А что не так с моей задницей? — удивился Мельхиор. — Сейчас посмотрю…

Всех, даже твердокаменного Валеру, передернуло от отвращения. Старый йог умудрился извернуться так, что сумел заглянуть в собственный зад. Даже засунул туда нос. Нормальный человек, вывернись до такой степени, добьется только одного — сломанного позвоночника. А этот даже не пискнул.

— По-моему, все в порядке, — пожал плечами старик, возвращаясь в исходное положение.

— Это самая омерзительная вещь, которую я видела в жизни, — медленно объявила Стефания. — А я видела Фекальные Озера и тех, кто в них живет!

— Ой, а это что такое? — испуганно схватила ее за рукав Света.

Над водой неторопливо двигалось нечто яйцеобразное, больше всего похожее на космический корабль. Только совсем крошечный — чуть побольше мужского кулака. Юберийцы не обращали на эту штуковину внимания — скользнут ленивым взглядом и идут дальше.

— Л’тра, — коротко пояснила Стефания. — Технодрос — их летательная машина. Может передвигаться по воздуху, под водой, в земных недрах… Космоса на Эйкре нет, но она и там бы нормально передвигалась. Четыреста пятьдесят л’тра экипажа, оснащен оружием и еще что-то там…

— А из чего она сделана? — проводила взглядом голубовато-белый аппарат Света. — Это металл такой?

— Это гидролапидарий — застывшая вода.

— Лед, что ли?

— Нет, совершенно другой принцип.

— Какой?

— У них и спроси! — почему-то обозлилась чертовка. — А я тебе что — академия наук?! Я даже в школе никогда не училась!

— А откуда же ты тогда так много знаешь?

— Я по основной профессии — демон-справочник, — надулась Стефания. — Сама иногда не знаю, откуда что-то знаю…

— Каламбур, однако, — хмыкнул Валера.

Технодрос л’тра неожиданно мигнул пару раз и исчез. От того места, где он был, во все стороны хлынули потоки теплого воздуха.

— Это он куда?… — спросила Света, придерживая растрепавшуюся прическу.

— Технодросы — это еще и континуумоходы. Л’тра свободно путешествуют между мирами.

— Так они могут и нас… переправить?

— Если вы в эту штуку влезете, — хмыкнула Стефания. — Самый огромный технодрос меньше полутора метров в длину. Да и такой существует в единственном числе.

В гавань вошел маленький кораблик из Ваннвайга — его сразу можно было узнать по двум косым парусам, окрашенным в красные и желтые полосы. Ваннвайги считали, что сочетание красного и желтого отпугивает враждебных морских демонов. За этим первым шли еще одиннадцать — большой торговый караван. Купцы привезли в Юберию дорогое красное дерево, редкую краску, секрет которой Ваннвайг бережно хранит от чужаков, и самое главное свое сокровище — стекло. Юберийцы тоже умеют его производить, но обходится это очень дорого, а качество получается крайне скверным. А вот ваннвайги, видимо, знают какой-то секрет…

— Л’юа асталька, ноу тас’саль а лектер иза — Пороко Ак’клатра [58]? — вежливо обратился к Свете какой-то человек, указывая на «Чайку».

— Ой, я не понимаю… — смутилась Света. — Это вам надо дядю Сережу найти…

Человек непонимающе нахмурился.

— Туда идите! — повысила голос она, тоже указывая на «Чайку». Ей почему-то казалось, что если говорить громче, тебя лучше поймут. — Там у нас переводчик, он вам все объяснит! Оль, твой хомяк еще не нагулялся? А то старички уже притомились…

Волшебникам и в самом деле надоело слушать стихи. Они выбрали место с чуть меньшей концентрацией тепория (теней на Эйкре, разумеется, не бывает) и уселись там, прислонившись к стене.

— Не выпить ли нам чаю с печеньицем? — лениво предложил Мельхиор.

Каспар встряхнул колпак, и из него посыпалась крупная речная галька. Правда, пахло от нее печеньем.

— Старый идиот… — равнодушно констатировал Бальтазар, зачем-то запихивая один из камешков за щеку. — Это не печенье… да, совсем не печенье… даже вкус другой. Ты опять все перепутал.

— Не смей говорить со мной таким тоном… — вяло огрызнулся Каспар.

— Да, что-то они у нас совсем закисли… — покачала головой Стефания. — Может, пойдем? Тем более, что к вашему папе, похоже, гости…

Тот человек, что спрашивал у Светы о капитане, вновь возвращался. Но на сей раз за ним следовал настоящий кортеж. Впереди ехали высокие одноместные колесницы, запряженные форораками [59]. Этих могучих птиц здесь использовали в качестве тягловых животных — усесться на них верхом человек не мог, но вот впрячь в колесницу большого труда не составляло. Если, конечно, сумеешь управиться — форораки отличаются буйным нравом и нередко убивают своих возничих.

За малыми колесницами двигалась большая — не на двух, а на четырех колесах, с паланкином, приводимая в движение двумя огромными эпиорнисами [60]. В ней восседал полный мужчина, разодетый в пух и прах. Широкая перевязь с кистями, перепоясывающая наискось грудь и спину, указывала на высокий чин, а вычурный головной убор, похожий на цветок лотоса, демонстрировал, какой именно. Наместник Города — самая крупная шишка в Наранно, да и в любом другом населенном пункте Юберии. Сам Опо’лай Мараха — великий и благословенный исполнитель воли Владельца, да попирает его нога каждого из живущих под этим небом во веки веков.

— Ап-ап-ап! — с трудом выбрался из колесницы Мараха. — Ап-ап-ап!

— Наместник Города желает встретиться с Наместником Корабля! — прокричал глашатай, взбегая на трап «Чайки».

И тут же полетел кувырком обратно — Гена, охраняющий вход, не собирался позволять кому попало шляться по судну. Наглый черномазый, лопочущий что-то на своем шалтай-болтай, получил мощный хук правой и скатился обратно на причал.

Однако Чертанов, услышавший его слова, уже торопливо переводил их Колобкову. А Петр Иванович, разумеется, тут же помчался извиняться — ссориться с местным мэром он не собирался.

— Ап-ап-ап! — расхохотался Мараха, глядя на стонущего глашатая. — Пусть боги хранят Владельца! Воистину, сами боги направили руку твоего воина, брат мой! Не один миллентум я прожил на свете, но впервые вижу такой удачный удар! Скажи, не случится ли так, что этот доблестный боец пожелает вступить в мою ставку?

— Думаю, нет, — осторожно ответил Колобков, выслушав перевод. Конечно, он не понял, что мэр подразумевает под «ставкой», но отдавать Гену кому попало не собирался. — Добро пожаловать… э-э-э… ваша светлость, что ли?

— Вступите на борт, льке Мараха, и отведайте скромного угощения этого корабля, — осуществил «вольный перевод» Чертанов.

— Ну, судя по тому, чего я наслышался о вас, оно не такое уж скромное! — воздел руки Наместник Города. — Я жду не дождусь, когда смогу попробовать того чудесного напитка, который вы называете «вот’ка»!

— Зинулик, накрывай поляну, у нас сам мэр в гостях! — заорал Колобков, тряся Марахе руку. — Серега, скажи ему чего-нибудь хорошее — как мы рады и все такое. Может, пошлину снизит.

— Да с вас и так берут самую малость…

— Но ведь берут же все-таки. Запомни, Серега, если хорошо подмазать начальство, сам тоже внакладе не останешься. На этом экономят только дураки! Гюнтер, будь другом, порыскай там каких-нибудь ценных сувениров — я ведь еще не все раздарил? Жемчужин там покрупнее, ручку с голой бабой, рубль юбилейный, ну и еще чего-нибудь, что дикари любят…

— Не волновайся, Петер, я все принести, — согласно кивнул Грюнлау. — Думай, этот бургомистр останется доволен.

— Надеюсь.

Как и все предыдущие гости «Чайки», Наместник Города сначала удивился, что его собираются угощать прямо тут, на борту. Большинство местных судов плохо подходят для богатых приемов — военные, торговые, рыбацкие, грузовые баржи… Юберийцы пока что не додумались строить корабли, предназначенные исключительно для того, чтобы весело проводить на них время. Вернее, одно такое было — у Владельца, построенное по спецпроекту, но в Наранно оно пока что не заходило. Да и вообще ходило только по реке — столица располагается в глубине материка.

Но потом, ощутив прохладу кондиционера (концентрация тепория в Наранно весьма высока), распробовав прелесть холодильника и послушав музыкальный центр, толстяк размяк и расслабился. Он ел и пил за троих, благосклонно взирая на землян и время от времени срыгивая.

Конечно, кроме него за стол уселись уже знакомый Колобкову Наместник Стражи, Наместник Порта, Наместник Храма (главный жрец) и Наместник Письма (личный писец Наместника Города). А за спиной встали телохранители — как у Марахи (ровно в шести шагах), так и у Колобкова. На сей раз ни о каком обмене сигаретами и речи не шло — угрюмые негры молча сверлили взглядами Гену с Валерой, да и те не оставались в долгу.

— Так, значит, вы пришли с Черных островов? — вежливо спросил Наместник Письма, покрывая пергаментный лист значками. Делал он это с поразительной скоростью — чтобы стать Наместником Письма, требуется в совершенстве овладеть искусством стенографии, а на это порой уходит до двадцати лет — юберийский алфавит не отличается простотой. — А где вы были до этого? Все путешественники, ходившие на те острова, единодушно утверждают, что там живут такие же люди, как мы. Мы только один раз слышали о людях с белой кожей — говорят, они живут очень далеко на севере, за бесконечной полосой соленой воды. Ни один корабль не способен пройти такое расстояние.

— А откуда же вы тогда об этом узнали? — спросил Чертанов.

— Нам рассказали л’тра. Эти крохотульки знают много такого, что недоступно человеку…

— Однажды мы покорим их всех, и все их секреты станут нашими! — прожестикулировал куриной ногой Наместник Города.

— Да, надеюсь… — криво усмехнулся Наместник Письма. — О старший брат мой, владыка и покровитель, возможно, я забыл еще о чем-то, что следует спросить у гостей твоего города?

— Ап-ап-ап! — невнятно воскликнул Наместник Города. — Я вполне тебе доверяю, младший брат, веди речь ты, а я послушаю. Я еще не принял окончательного решения — быть может, я и не пожелаю заключать этой сделки…

— Сделки?! — оживился Колобков, услышав перевод. Его ноздри учуяли запах больших денег. — Серега, скажи этим неграм, что большой белый вождь хочет делать бизнес!

— Петр Иваныч, они не настолько дикари, как те, что на островах. Может, лучше спросить у мэра про пиратов? Про Тур Ганикта?

На словах «Тур Ганикта» Наместник Города явственно побледнел. Иссиня-черная кожа сменила цвет на пепельно-серый. Конечно, он не понял реплику, произнесенную по-русски, но имена-то звучат одинаково на любом языке…

— Скажи, чужеземный брат, что ты сказал о Тур Ганикте? — обратился он к Чертанову. Его голос заметно дрожал. — Не послышалось ли мне, что ты произнес это имя?

— Не послышалось. Льке Мараха, этот пират… вы ведь о нем слышали, да?

Наместник Города неопределенно повертел рукой.

— Что-то такое слышал… — промямлил он. — Быть может, мой досточтимый брат, в чьей длани лежит порт, знает больше…

Чертанов перевел взгляд на Наместника Порта и впервые заметил, что тот тоже сидит, как на иголках. Хотя внешне это проявляется совсем не так сильно, как у Наместника Города — так, самую малость нервничает.

— Тур Ганикт — пират и злодей, — подчеркнуто спокойно ответил Наместник Порта. — Но согласно особому указу Владельца, у него есть особое право заходить в Наранно. Насколько мне известно, этот указ ему выхлопотал сам льке Стаза…

— Шуа’лай Стаза? — оживился Чертанов.

— Д-да, — съежился Наместник Города. — А вы и его тоже знаете?

Теперь пришла очередь Сергея неопределенно вертеть рукой.

— Слышали кое-что, — дипломатично ответил он. — Нам намекнули, что он живет в вашем городе…

— Льке Стаза?! — неестественно рассмеялся Наместник Города. — В Наранно?! О, мой добрый брат из далеких краев, вас обманули, обманули, льке Стазу не видели в наших краях уже очень давно! Да что я говорю — я вообще его никогда не видел и даже не знаю, что это за человек!

— А зачем вы ищете этого… как вы сказали?… льке Стазу? — обратился за подтверждением к Наместнику Города Наместник Порта. — Мог бы поклясться, что первый раз слышу это имя…

— Конечно, конечно, мой дорогой брат, думаю, я и сам ошибся — наверняка, наверняка такого человека и вовсе не существует на свете!

Чертанов скривился. Театр, устраиваемый этими двоими, выглядел предельно скверно — их вранье звучало так фальшиво, что дальше просто некуда. Поверить им смог бы разве что самый наивный человек во Вселенной, да и то с трудом.

— А тот, второй… Тур Ганикт, да? — продолжал юродствовать Наместник Города. — Зачем он вам нужен?

— Он у нас кое-что украл… ну, не совсем у нас — у наших друзей…

— Украл? И что же?

— Башню, — не подумав, бухнул Чертанов.

— Башню?!! — залился хохотом Наместник Стражи.

— Ба… ба… башню?! — тоненько заверещал Наместник Храма.

— И-ик! — взвизгнул от смеха Наместник Письма. — Как же это так, Серг’лай? Просто так взял, запихнул в мешок и унес? Если это так, Тур Ганикт — самый великий вор со времен Древних Снов!

— Воистину, воистину так, мой добрый брат! — подхихикивал Наместник Стражи. — Лучшие Щиколотки [61] Наранно никогда бы не помыслили о таком! Я слышал о старом мастере Юхан’лай Блаказе, что был до меня — он однажды похитил постель предыдущего Наместника Стражи, когда тот в ней спал! С женой! И жену Блаказа тоже похитил! Но украсть башню… да, о таком даже он никогда бы не помыслил…

Чертанов обратил внимание, что хохочут только три участника застолья. Наместники Города и Порта даже не думают смеяться — наоборот, выглядят ужасно встревоженными и даже испуганными. А начальник Порта еще и дергает щекой, подавая знаки начальству — в Юберии этот жест заменяет наше подмигивание.

— Петр Иваныч, эти двое явно что-то скрывают, — невозмутимо заметил Сергей. Разумеется, по-русски.

— К гадалке не ходи! — согласился Колобков. — Но ты, Серега, горячку не пори, ни в чем их не обвиняй пока, лады? Не в том мы положении, чтобы права качать — сила-то у них…

— Петер, мой дедушка предлагать загнать местный бургомистр иголка под ногти! — предложил обычно тихий Грюнлау. — Он говорить, они так делать в Польша, когда староста деревня не говорить, где прятаться партизан…

— Эх, Гюнтер, если б у нас тут взвод эсэсовцев был, тогда дело другое… — вздохнул Колобков. — А один твой дедушка погоды не сделает… Слушай, а почему он нам помогает, а? Мы же русские!

— Дедушка умирать раньше, чем Германия и Советский Союз перестал быть союзник. Он по-прежнему считать русский друзья нацистский режим. В Польша он даже воевать вместе с красноармеец, когда ваш войско приходить помогать Рейх.

— Помогать Рейху?! А почему я об этом не знал? — нахмурился Колобков.

— В школах такое не рассказывают, — хмыкнул Чертанов. — Позорно.

— Серг’лай, скажи уважаемому льке Колобке, что нам стоит забыть о льке Стазе, Тур Ганикте и этой… башне, да? — осторожно предложил Наместник Города. — Не забывайте, у нас к вам хорошее деловое предложение…

— Интересно, — оживился Колобков. — Но я уже почти все продал. А вот новых товаров взять можно…

Они с Грюнлау сегодня весь день совещались на тему того, чем стоит загрузиться и куда держать путь дальше. В разных концах Кромаку требуются совсем разные товары — прибыв на Ваннвайг с рыбой или жемчугом, ты разоришься, но оружие или пергамент там можно будет продать с большой выгодой. Двухголовые не ценят металлов, и не признают золотых и серебряных денег, но именно поэтому металлы там можно закупить по дешевке, а затем получить хороший навар в той же Юберии. А мозговые слизняки платят огромные деньги за рабов — из-за некоторых особенностей физиологии им постоянно нужны свежие люди.

— Серега, скажи этому загорелому кексу, что всякая ботва вроде мрамора мне не нужна, — потребовал Колобков. — Он тяжелый и громоздкий, его много не нагрузишь. А вот если у него есть что-нибудь маленькое, легкое и дорогое… шелк, например, или табак…

— Табак? — недоуменно нахмурился Наместник Города, выслушав перевод. — Нет-нет, я хочу купить весь ваш корабль!

— Весь груз, что ли? Так его почти и не осталось — говорю же, все распродали! Можно, конечно, выскрести, что осталось…

— Не груз! Сам корабль!

— Серега, ты точно все правильно переводишь? — пихнул сисадмина в бок Колобков. — Этот негритянский мэр хочет купить мою «Чайку»? А он не оборзел? Мы-то на чем поплывем?

— Мы можем дать льке Колобке самую лучшую торговую галеру.

— Гы-гы, юморист! — гоготнул Колобков. — Видал я их галеры — по сто человек на веслах! Что я туда — Гену с Валерой посажу? Чего он мне тут кидалово устраивает? Серега, скажи ему, что «Чайку» я не продам ни за какие бабки! Она вообще миллионы стоит — у него столько нет!

Сергей посмотрел на громадный дворец Наместника Города, отлично видимый в иллюминатор, и усомнился. Но вслух говорить не стал.

— Простите, льке Мараха, льке Колобка не хочет продавать свое судно, — перевел он.

Наместник Города помрачнел, как туча. Американская яхта для миллионеров явно запала ему в душу — такая красивая, такая надежная, такая комфортная… С солярием. Он окинул взглядом кают-компанию, а потом напористо заговорил.

— Петр Иваныч, он очень настаивает, — меланхолично перевел Чертанов. — Говорит — позарез нужно. Говорит — все, что хочешь проси, хоть любимую дочь в жены.

— Что-о-о-о?! — возмутилась Зинаида Михайловна, до этого не лезшая в мужские разговоры. — Да я этой свинье сейчас все кудри выдеру!

— Да, Серега, ты ему скажи, что я, того-этого, женат… — опасливо покосился на супругу Колобков. Эта проклятая печать в паспорте уже второй раз обламывала ему интересное развлечение.

— Так возьми вторую жену! — всплеснул руками Наместник Города, искренне удивленный таким странным препятствием. — Я дам за дочерью малый дворец в пригороде, гранатовый сад, винокурню и богатейшую каменоломню с восьмьюстами шестидесяти четырьмя [62] рабочими!

— А мне за Зинкой из приданого только Матильду всучили… — раздосадованно пробормотал Колобков. — Серега, спроси у мэра — у него, случайно, свободного госзаказа на строительство нет? Пусть он меня во главе какого-нибудь стройконцерна поставит — я ему столько всего понастрою! Сеть закусочных — раз, — начал загибать пальцы он, — парк с аттракционами — два, жилой комплекс современный — три, водопровод с канализацией — четыре…

— Канализация у них есть, — заметила Стефания.

— Ладно, канализацию вычеркиваем, — ничуть не огорчился Колобков. — Тогда еще супермаркет, хороший морской вокзал и метро! Только пусть рабочих нормальных даст — наподобие турок там или молдаван… А то наши ни хрена работать не умеют — только руководить!

— Петр Иваныч, да ничего вы тут не построите, — лениво пожал плечами Чертанов, даже не думая переводить эти глупости. — У них же техники почти никакой нет, все вручную корячатся.

— Можно у этих лилипутиков закупить, — не сдавался Колобков. — Гражданка черт, вот ты как думаешь — эти крохотульки на ракетах техникой не поделятся?

— Я же сказала — их техника людям не подходит!

— Не обязательно готовой. Пусть научат. Пусть школы откроют — понемножку, понемножку…

— Они что — сумасшедшие? — презрительно фыркнула Стефания. — Они и так с трудом равновесие поддерживают, а вы предлагаете им научить людей высоким технологиям? Чтоб их же потом этими технологиями и накрыли? Л’тра не дураки…

— Ну и черт с ними, — даже не подумал расстраиваться бизнесмен.

— Опять черт, да?! Ну почему вечно черт?! — едва не ударила его Стефания. — Почему мы у вас вечно вместо козлов отпущения?! Мало других демонов?! Почему не говорите «архонт с ним»?!

— А кто это такой? — озадаченно нахмурился Колобков.

— Да ну вас… — махнула рукой чертовка.

— Серг’лай, правильно ли я понимаю, что уважаемый льке Колобка обсуждает со своими друзьями, какую плату лучше попросить за это великолепное судно? — вежливо спросил Наместник Города.

— Нет, неправильно. Льке Колобка не согласен продать «Чайку» ни за какие деньги.

— Вот как?… — поджал тонкие губы Мараха. — Могу ли я все-таки попробовать убедить его? Быть может, испив вот’ка, он станет несколько сговорчивее?

— Вряд ли, — усомнился Чертанов. Но все-таки перевел это предложение.

Как он и ожидал, шеф отреагировал так же, как всегда реагировал в таких случаях:

— Фигня вопрос, Серега! Наливай!

Что было дальше — застлано алкогольным туманом.

Глава 25

Нет, я не член партии. Я ее мозг.

Лев Бронштейн (Троцкий)

Следующее утро на «Чайке» выдалось ужасным. Мучительным. Невыносимым. Это было даже еще и не утро — земляне до сих пор не привыкли к местным длинным ночам, и просыпались задолго до рассвета. Впрочем, эйкрийцы тоже тратили на сон не все темное время, а от двух третей до трех четвертей.

Так или иначе, а земляне страдали. Большое бухалово с аборигенами затянулось очень надолго — Наместник Города ужасно обрадовался электрическому свету, осветившему эйкрийскую ночь, и еще больше загорелся купить «Чайку».

Чертанов стоял в коридоре, с тоской глядя на запертый гальюн и с ненавистью — на весело подпрыгивающую Стефанию. Она выпила ничуть не меньше остальных, но у чертей опьянение проходит без вредных последствий. А вот Сергей страдал.

— Петр Иваныч, у вас тоже похмелье? — окликнул он шефа слабым голосом.

— Серега, я русский! У русских похмелья вообще не бывает!

— А чего тогда в клозете уже целый час сидите?

— Газету читаю… буэ-э-э-э!!! Негр, скотина, нажрался в хлам и меня споил… Кто ж знал, что они так бухать здоровы?! Буэ-э-э-э!!! Серега, рассолу мне, срочно!

— У вас же нет похмелья? — ехидно скривился сисадмин.

— Нету… буэ-э-э-э!!! Так просто попью… рассольчику. Серега, ну не издевайся над начальством — шибко неси! Одна нога здесь, другая там!

Чертанов подумал, что, конечно, Петр Иванович заслужил еще немного издевательств, но с другой стороны — ему и самому рассол не помешает. Так что он сходил.

Спустя полчаса они с Грюнлау и Петровичем сидели в кают-компании и поправлялись после вчерашнего. Немец сидел грустный и в тысячный раз клялся себе — с русскими не пить! Они не знают меры! И с юберийцами тоже не пить — они меру знают, но за чужой счет готовы пить до бесконечности.

Угрюмченко тоже грустил, но по другой причине — организм орла оказался совсем не таким устойчивым к алкоголю, как человеческий. Он отключился в самом начале пьянки, так и не успев получить хоть какое-то удовольствие. Только муки похмелья — оно у беркута оказалось воистину чудовищным.

— Серега, ты вроде вчера меньше всех клюкнул — о чем мы с неграми перетирали? — обратил к нему налитые кровью глаза шеф. — Я ничего такого не сморозил? А то, помню, однажды по пьяни договорился с одним уродом на контракт… крупно тогда влетел, да…

— Нет, — успокоил его Чертанов. — Мэр все пытался у вас «Чайку» купить, но вы не поддавались.

— Я такой! — возгордился Колобков. — Скала!

— По-моему, он обиделся. Он вам уже золотом по весу предлагал, а вы все равно отказались.

— Че-го? — медленно повернул голову Петр Иванович. — Золотом по весу?… А я отказался?… Ой, баран, ну, баран… А говоришь — ничего не сморозил! Блин, кто-нибудь, сгоняйте к негритянскому мэру, скажите, что я передумал, что я согласен!

— Думаю, теперь он не захочет. Он же тоже вчера хорошо надрался — вот и повышал цену до умопомрачения. А теперь…

— Может, его снова напоить? — с надеждой предложил Колобков. — У нас водка еще осталась? И коньяки там всякие?

— Совсем мало, — разочаровал его Чертанов. — Вы, Петр Иваныч, уже со всеми в городе выпили — почти все запасы кончились. Только местные вина остались и еще мимбо.

— Это лимонадик, это несерьезно… Нет, Серега, вот ты мне скажи — почему тут все такие халявщики? Как Петр Иваныч угощает — все бегут! А чтоб самому бутылку принести — ну чисто символически, вроде как «от нашего стола вашему столу» — хрена! Хоть бы цветов, что ли, Зинке моей поднес кто…

— А у них тут не принято дарить женщинам цветы, — хмыкнула Стефания, положившая ноги на стол. У нее было отличное настроение — она вчера все-таки купила душу у надравшегося в лоскутья Наместника Храма. Весьма ценное приобретение — теперь осталось только дождаться, пока старик даст дуба. И вот тогда… чертовка кровожадно облизнулась. — У них принято дарить перья.

— Что за перья? — тупо уставился на нее Колобков.

— Обычные птичьи перья. Красивые, конечно. Обычно хвостовые берут — там они подлиннее. Получается такой же букет, как из цветов, только долговечный и в воду ставить не надо.

— Умно… — признал бизнесмен. — А то правда — я Зинке вечно таскаю всякие розы, а они пару дней постоят, и все — выкидывай. Ладно, мужики, дайте мне еще какого-нибудь «алкозельцеру», да пошли дела делать… о-ох…

Поднимаясь на ноги, Колобков удовлетворенно заметил:

— Утешает только одно — этому мэру сейчас стопудово еще хреновее, чем мне.

И он не ошибся.

Опо’лай Мараха, Наместник Города Наранно, торопливо шел по холодному коридору, жадно заглатывая рахуль’та — жирный бульон из эпиорниса, отлично помогающий от утреннего похмелья. Ему было не по себе — вчера его почти одолели в том, в чем он всегда был лучшим из лучших. В умении пить.

— Боги, кто же мог знать, что этот маленький безволосый человечек так крепок печенью? — бормотал он, вытрясая из кувшина последние капли.

В шести шагах позади чеканили шаг два стражника с копьями и обитыми медью палицами. Ровно в шести — именно на таком расстоянии должно находиться юберийскому телохранителю от его господина. Подойдешь ближе — выпытываешь тайны Наместника, получи плетей. Отойдешь дальше — подвергаешь жизнь Наместника опасности, получи плетей. Поэтому стражникам приходилось быть очень бдительными, ловя каждый жест господина, внимательно следя — не убыстряет ли он шаг, не притормаживает ли?

Таалуйна, дворец Наместника Города, служил не только резиденцией градоправителя. Здесь же находились квартиры многих высокопоставленных Наместников, административный центр, казарма стражи и, конечно, тюрьма. Точнее, просто темница — в Юберии преступников не наказывали лишением свободы. Нет, основных наказаний было три — плети, отсечение какой-нибудь части тела и, разумеется, смертная казнь.

Последняя применялась особенно часто.

Так что здешние камеры служили исключительно в качестве «допра» — пока судьба пленника еще не решена. И большую часть времени пустовали — юберийский суд работает без проволочек.

Мараха спешно поднялся на четвертый этаж, прошел по длинной галерее и подошел к высокой стрельчатой арке, охраняемой еще двумя стражами. Повинуясь жесту Наместника Города, они одновременно взялись за створки врат и потянули их на себя.

Наместник вошел внутрь и врата захлопнулись за его спиной. Он оказался в огромной круглой зале — огромной и совершенно пустой. Голый холодный камень, крошечное полукруглое окно в противоположном конце и вырезанный в центре пола круг.

А в кругу — человек.

Чернокожий мужчина лет пятидесяти, почти обнаженный, с тяжелым золотым обручем на шее и такими же запястьями. Безжизненное лицо, лишенное даже намека на выражение, и тяжелый подбородок, далеко выдающийся вперед. Нижняя губа проколота кольцом из электрона. Сидит в позе лотоса, закрыв глаза и вполголоса напевая какую-то мелодию.

Веки мужчины медленно поднялись. Мараха вздрогнул — ему послышалось, что они при этом издали громкий стук.

— Ты прервал мою медитацию, — холодно заметил человек. — Надеюсь, у тебя есть для этого веская причина.

— Д-да, д-да, очень веская, — суетливо закивал Наместник Города. Он боялся этого человека — боялся до дрожи в коленях, несмотря на то, что формально тот был его подчиненным, даже слугой. — В гавани стоит корабль… очень необычный корабль, с очень необычной командой… там очень странные люди!

— Это Эйкр, глупец. Здесь полно странных людей.

Наместник непонимающе нахмурился. В отличие от своего собеседника, он понятия не имел о том, что находится в мире под названием Эйкр. Он вообще не знал, что за пределами этой Вселенной существуют еще и другие.

— Ты потревожил меня только затем, чтобы рассказать о какой-то чепухе в гавани? — осведомился человек. В его голосе появились первые признаки грозы.

— Нет!.. нет!.. Льке Стаза, эти люди спрашивали о тебе!

— Обо мне? — медленно переспросил Шуа’лай Стаза. — В самом деле?

— Да!.. да!.. О тебе и еще о… о Тур Ганикте!

— О Ганикте? — начал настораживаться колдун. — Кто-то ищет Ганикта? Зачем?

— Они говорили о какой-то украденной… башне!..

— Стой, — поднял худую руку Стаза. — Мне надо подумать.

Он вновь закрыл глаза и оставался в таком положении около двух минут. Наместник Города неловко переминался с ноги на ногу, не зная, как долго это продлится.

— Гм, — сказал Стаза, открыв, наконец, глаза. — Что ты сам собирался с этим делать?

— Я хотел… купить их корабль. Он такой… такой удивительный! Им может управлять всего один человек, там стоят волшебные светильники, чудо-ящик, в котором пища становится холодной, бассейн с горячей водой и еще…

— Зачем он тебе? — оборвал его Стаза.

— Ну, я… э… я…

— Присмотрел для себя новую игрушку? — насмешливо искривился колдун.

— Да!.. нет!.. я… я подумал, что если у них не будет корабля, они не смогут… найти Тур Ганикта…

— Кого ты пытаешься обмануть, Мараха? — покачал головой Стаза. — Это самое глупое оправдание, какое ты только мог придумать. Почему бы тебе просто не схватить этих людей? Думаю, в твоих темницах они быстро заговорят…

— Я… я не могу.

— И почему же? — ласково осведомился Стаза.

— Они слишком заметны. Уже весь город знает об этом корабле. Купцы… купцы завели близкое знакомство с их Наместником Корабля, они торгуют вместе… Я не могу просто так взять и схватить их…

— Опорочь их. Объяви, что они что-то украли, и конфискуй корабль.

— Не… не могу. Если я это сделаю, Наложница Глаз [63] непременно сунет нос в это дело! С тех пор, как она прибыла в Наранно, я не могу вздохнуть свободно — она интересуется каждым моим шагом! И если она донесет Владельцу, что я казнил неповинных купцов по ложному обвинению… за мной пришлют Наложницу Смерти!

— Избавься от этой надоедливой старухи.

— Если что-то случится с Наложницей Глаз… — задрожал Наместник Города, — …для меня это будет еще хуже…

— Я могу устроить все так, что никто тебя не заподозрит, — усмехнулся Стаза.

— Нет!.. нет!.. не надо!..

— Как знаешь.

— Да!.. да!.. И я… я не хочу… я боюсь хватать этих людей — они странные!.. Они наверняка обладают каким-то волшебством! Я… я боюсь… но я хочу их корабль!..

— Боишься, но хочешь? — скривился Стаза. — Раздувшееся ничтожество… Но ты прав — мне необходимо узнать побольше об этих людях… Для начала отправь своих лучших наушников — пусть следят за ними день и ночь. И, конечно, нужно лишить их средства мореплавания, иначе они в любой момент могут ускользнуть… Прикажи-ка своим триремам перекрыть бухту… но тихо! Пусть это средство останется на самый крайний случай — если они все-таки ускользнут…

— А как же их корабль?! Я очень хочу его получить!..

— Ах да, конечно… Ты пробовал его купить?

— Пробовал! Я предлагал за него золотом по весу, но льке Колобка даже тут не согласился!

— Гм, — задумчиво потер подбородок Стаза. — Похоже, он сильно дорожит своим кораблем… и, похоже, ты действительно очень хочешь его получить… Ты пробовал его подпоить?

— Да! Я напоил его вусмерть, но он не поддался!

— Не думал, что на Эйкре есть кто-то, кто способен тебя перепить… Хорошо, поступим так… дай мне еще немного подумать.

Снова Стаза закрыл глаза, а Наместник Города переминался с ноги на ногу, ожидая решения. На сей раз Стаза думал еще дольше, чем раньше.

— Насколько азартен этот человек? — наконец спросил он.

— Азартен?! О, он азартнее всех, кого я знаю!.. Он готов играть дни и ночи напролет!.. Мои наушники донесли, что если он не спит, ест или пьет, он играет!.. Это сложная игра под названием… «пре’франс»… но я не знаю ее правил…

— Я тоже не слышал о такой. Слушай внимательно. Завтра ты устроишь большие праздничные игры…

— Но завтра нет никакого праздника…

— Так устрой праздник!

— Но… но в честь чего?

— Какая разница?! Придумай! Пусть будет… ну, скажем, День Благодарения Богам. Звучит неплохо.

— Благодарения богам? За что?

— За все, что они нам посылают.

— Но они ничего нам не посылают! — возмутился Мараха. — Еще чего не хватало — благодарить этих ленивых дармоедов! Они только и знают, что пожирать жертвы и требовать новых храмов!

— Ты идиот, это же просто повод! Какая разница, в честь чего будет праздник?!

— Хорошо, пусть будет День Благодарения… — проворчал Наместник Города. — Хотя за что их благодарить?… А что дальше?

— А дальше ты сделаешь вот что…

— Серега, я не понимаю, что этот хрен тарабанит, — поморщился Колобков, накладывая новый холодный компресс. — Переводи медленнее. Эй, братва лихая, а ну ша! Папа злой, папа с бодуна, папа и влындить может!

Гешка с Вадиком на миг замерли, а потом снова принялись носиться по палубе. Чертанов презрительно хмыкнул, глядя на пятнадцатилетних подростков, и подумал, что он в их возрасте был гораздо спокойнее. А эти… до сих пор детство в заднице играет.

Чернокожий юноша, стоящий перед российским бизнесменом, тоже на несколько секунд замолчал, недоуменно глядя на капитанских детей, а потом продолжил докладывать, что разузнал.

Этот парень возглавлял «голоштанную команду», набранную Колобковым и Чертановым среди портовых мальчишек. Несколько дней они шныряли по всему Наранно, подслушивая и подглядывая, выспрашивая все что можно о Тур Ганикте и Шуа’лай Стазе. Увы, результаты оказались не слишком утешительными. Информации-то нашлось очень много, но такая неопределенная и противоречивая, что пользы из нее извлечь не удалось.

О Тур Ганикте говорили, что это самый ужасный пират всего Кромаку. Говорили, что его правая рука по ночам удлиняется, и он дотягивается ей до любого дома и душит людей. Говорили, что он умер тысячу миллентумов назад, потому такой бледный. Говорили, что в его корабль вселился ужасный демон, и он может разговаривать и летать по воздуху, а питается человечьим мясом, как поганые дикари Черных островов. Говорили, что Тур Ганикт — верный слуга холог-юкти (по другим версиям — мозговых слизняков, змеелюдей или л’тра).

О Шуа’лай Стазе слухов набралось и того больше. Сходились на одном — он колдун. Красный колдун с далеких гор, оттуда, где рукой подать до неба с его богами. Или Синий колдун со дна моря, оттуда, где живут драконы и змеелюди. Или Черный колдун из глубочайших подземелий, оттуда, где вьются злобные духи. Но что колдун — это точно. Рассказывали, что однажды Стаза просто показал пальцем на какого-то человека, и тот превратился в горстку пепла. Рассказывали, что у Стазы есть волшебная сабля, летающая по воздуху и убивающая, кого укажут. Рассказывали, что Стаза может проникнуть в сон человека и убить его оттуда.

— Сплошные страшилки, — вздохнул Колобков, потирая переносицу. — Ладно, Серега, дай ему на мороженое — заработал.

Чертанов вручил парнишке мешочек, туго набитый золотыми и электроновыми горошинами.

— Это на всех, — предупредил он.

— Ого-го! — присвистнул тот, заглянув внутрь. — Льке Колобка, нам еще так щедро не платили! Может, еще что сделать? Ты только скажи! Если надо — у нас и отчаянные парни есть, можем и еще чем помочь…

— Чем, например? — насторожился Чертанов.

— Ну… сами знаете… — дернул щекой парень. — У нас и пара Щиколоток знакомых есть, да и один Бритвозуб [64]…

— Нет, это пока не нужно, — отказался Чертанов. — Но ты далеко не пропадай, может, и пригодится…

— Да хранят вас боги, — коротко кивнул наемник, сбегая по тропу.

— Эй, а как же Владельца? — крикнул вдогонку сисадмин, уже выучивший, что правильное прощание звучит: «да хранят боги вас и Владельца».

— А Владелец пусть понюхает меня между ног! — заржал беспризорник.

Колобков некоторое время шевелил пальцами, привычно пытаясь нащупать кружку с пивом, потом вспомнил, что пиво на «Чайке» давно кончилось и злобно ругнулся.

— Ребятки, ну-ка, приведите мне этого… которого ночью поймали! — потребовал он. — У меня сейчас как раз настроение подходящее…

Гена с Валерой послушно приволокли попискивающего от страха юберийца. Тот дрожал и скверно пах — ночь, проведенная в трюме, не пошла ему на пользу.

Этого мужика телохранители поймали, когда Колобков с мэром братались за рюмкой водки. Он проплыл под причалом и влез на «Чайку» по якорной цепи. Что ему тут понадобилось, мускулистые ребята выяснить не сумели (Чертанов к этому моменту уже лежал под столом и вяло икал), поэтому просто скрутили его и швырнули в трюм. А доложили только наутро (еще чего не хватало — будить начальство из-за всякой шушеры).

Колобков, все еще страдающий от похмелья и злющий из-за иссякших запасов пива, долго рассусоливать не стал. Молча кивнул телохранителям, и те живо содрали со шпиона сандалии.

— Он Щиколотка, — подтвердила Стефания, указав на татуировку. — Профессиональный вор.

— Ага. Серега, шнель, спроси его — фигли он у меня собирался воровать?

Чертанов меланхолично перевел вопрос.

— М-м-м!.. — замычал вор, безуспешно пытаясь изобразить немоту.

— Геныч, открой ему пасть.

Гена молча саданул Щиколотке по босой ступне. Тот заорал от боли.

— Не немой, — грустно констатировал Колобков. — Откосить не удалось. Гена, Валера, ну-ка, выбейте из этого кадра все дерьмо…

Следующие несколько минут битюги в черном старательно изображали из себя тестомесов.

— У! О! — приговаривал Гена, работая кулачищами.

— Уяк! — добавлял Валера, отрабатывая на пленном приемы дзюдо.

— Брейк! — приказал Колобков.

Телохранители в тот же миг остановились. Щиколотка пошатнулся и упал — с него текло, как из-под крана. Гена с Валерой раскровянили ему все лицо, наставили синяков, сломали пару ребер и выбили несколько зубов.

— Видал, Серега? — с намеком посмотрел на Чертанова Колобков. — Вот что мои ребятки делают с теми, кто не хочет со мной работать. Так, негритос, ну ты будешь говорить, а?

— М-м-м!.. — отчаянно замычал вор.

— Блин, настырный… Ладно, не хотим по-хорошему, будет по-плохому. Геннадий, Валерий, подняли его и понесли к дедам в лабораторию!..

— М-м-м!.. — в третий раз промычал несчастный Щиколотка. Но его уже не слушали.

Каспар, Бальтазар и Мельхиор пребывали в своей «лаборатории» — точнее, в гостевой каюте, оборудованной специально для них. Они работали… или делали вид, что работают. Колобков так вовсе утверждал, что они не работают, а просто соревнуются, кто громче пукнет.

Иногда это очень походило на правду.

— Хррр-пс-пс-пс… не трогайте мой горшок… хррр-пс-пс-пс…

— Убирайтесь отсюда немедленно! — орал Бальтазар, злобно следя за Гешкой и Вадиком. — Детям не место в лаборатории! Ну, разве что на лабораторном столе… а ну-ка, идите-ка сюда! Дайте, я пристегну вас ремнями!

— Нашел дурака! — отозвались юные хулиганы, вылетая за дверь.

Они обожали дразнить старых матрасов, но только до определенного предела — разозлившись по-настоящему, дряхлые колдуны могли и залимонить чем-нибудь вроде термоядерного взрыва.

— Опять не поймали? — посочувствовал китайскому чародею Колобков, входя в каюту. — А мы вам тут нового подопытного привели… Кладите на стол!

— М-м-м!!!

— Заткнись!

— О, да это как раз кстати! — оживился Бальтазар. — Я как раз хотел испытать на ком-нибудь новое зелье!.. а где оно?

— Вот это? — подал ему бутылочку Мельхиор. — Я отпил немного — очень вкусно. Ты сам сварил? У тебя талант!

— Что-то с этим зельем не так… — огорчился Бальтазар, глядя на целого и невредимого Мельхиора. — Ты должен был покрыться бородавками, раздуться, посинеть и ослепнуть! Видно, опять что-то перепутал…

— Э-хм… — подал голос Чертанов. — А для чего это зелье нужно?

— Чтобы покрыться бородавками, раздуться, посинеть и ослепнуть, — невозмутимо ответил Бальтазар.

— А разве это не побочные эффекты?

— У моих эликсиров не бывает побочных эффектов! Только то, что замышлялось изначально! Так, а что с этим пациентом?

— Он сейчас родит! — заорал проснувшийся Каспар. — Скальпель! Скальпель мне! Надо срочно сделать поперечно-перпендикулярное сечение живота и извлечь младенца!

— М-м-м!!!

— Слушай, Серега, может, у него правда какие-то проблемы? — впервые усомнился Колобков. — Чего он все время мычит?

— Это схватки! — авторитетно заявил Каспар. — Режьте его!

— Зачем резать, зачем резать? — засуетился Мельхиор, раскрыв Орто Матезис Сцентию. — Здесь написано, что для успешных родов нужно накормить роженицу квасцами и солью!

— Несите соль! — скомандовал Бальтазар. — Только крупную — от мелкой могут быть припадки и корчи! И сделайте ему освежающую клизму!

— И еще надо измерить температуру! — вмешался Мельхиор. — Но у нас только один термометр!

— А нам и нужен только один, — отнял у него градусник Бальтазар. — Открой рот, пациент!

— Это ректальный термометр! — забеспокоился Мельхиор.

— Да, и я только что использовал его по назначению… — почесал ягодицы Каспар.

— Неважно! Открой рот, пациент!

— Серега, ты когда-нибудь был в дурдоме? — тихо спросил Колобков, глядя на хлопочущих волшебников. Пленный вор извивался и тоскливо мычал, безуспешно пытаясь вырваться из лапищ Гены с Валерой.

— Ну… так нет, а вообще пару раз заходил. У меня там подруга работала.

— Работала? — ехидно подмигнул ему Колобков. — А может, все-таки лечилась, а? Ты ж у нас экстремал — все время выбираешь всяких… с завихрениями.

— Это кого, например? — обиделся Чертанов.

— А вот эту рогатую с хвостом. Скажешь, она без завихрений?

— Петр Иваныч, ну что вы вечно придумываете всякую хреноту? Ничего у нас с ней нет.

— Ага, ври больше. А чего тогда в одной каюте спите?

— Потому что вы ее ко мне подселили.

— А ты бы, как настоящий мужик, выгнал бы ее ко всем чертям, — хмыкнул Колобков. — Мол, валите отсюда, гражданка, это каюта меня, Сереги, Настоящего Мужика!

Чертанов только вздохнул. Время от времени у шефа появлялось настроение поиздеваться над подчиненными. И в последние дни — все чаще и чаще.

— Петер, ты есть здесь? — просунулся в каюту Грюнлау. — Там на палуба прийти маленький делегация от бургомистр — говорить, мы есть приглашен на завтрашний праздник.

— Твою мать, только не говори, что День Превращения! — шарахнулся Колобков.

— Не знаю, — виновато покачал головой Грюнлау. — Я не знать их язык — а по жест много понять трудно. Завтра быть праздник и нас там хотеть видят — больше я ничего не понимать. Сергей, идти переводить точно.

— Сергей идти переводить, как всегда… — пробурчал Чертанов, неохотно покидая каюту.

Наместник Объявлений (или попросту глашатай) долго и важно зачитывал длиннющий пергаментный свиток, на котором Наместник Города приглашал льке Колобку и всех, кого он сочтет нужным взять с собой, на большой День Благодарения Богам, назначенный на завтра. Будут игры, представления, угощение и все в таком духе. Гостей разместят в самых лучших ложах и отрядят в услужение самых красивых рабынь.

— Мэра надо уважить! — резко оживился Колобков. — Серега, скажи этому негру с туалетной бумагой, что мы обязательно придем.

Наместник Объявлений выслушал перевод, аккуратно смотал свой свиток (действительно, здорово похожий на рулон туалетной бумаги), провозгласил хвалу Владельцу и удалился. Колобков жадно потер руки — его нос явственно учуял запах жирной халявы. Не все же туземцам его объедать — он их тоже объест!

За спиной раздался громкий всплеск — Гена с Валерой скинули за борт мешок, набитый пойманным вором. Именно набитый — то, во что он превратился после непродолжительного общения с безумными чародеями, и на вид, и на ощупь напоминало самую обычную вату.

Хотя весило почему-то больше, чем свинец.

Глава 26

Значит, так. Я хороший, а тот, тот и вон тот — плохие. Я с ними дерусь и побеждаю. Отличный сценарий, и других нам не надо.

Джеки Чан

День Благодарения Богам. Этот праздник родился только вчера, но добрые граждане Наранно уже успели превратить его в давнюю традицию. Распорядители моментально придумали порядок проведения, когда что показывать, чем кого кормить и кого куда сажать.

Колобков привел на торжество всех домочадцев — он давно обещал вывести их куда-нибудь в свет. Тем более, что в отсутствие тещи главе семейства такие мероприятия начали нравиться — раньше Матильда Афанасьевна неизменно отравляла ему настроение.

Местом проведения больших Юберийских Игр избрали амфитеатр Гайдина — гигантское здание, идеально круглое, почти сто метров в диаметре, вмещающее свыше пятнадцати тысяч зрителей. Здесь неоднократно проводились чемпионаты по Троеборью — любимой забаве юберийцев. Кулачный бой, вольная борьба и «битва титанов» — самая интересная часть. А кроме этого, само собой, гонки колесниц, метание копий и дисков, стрельба из лука, соревнования по бегу и прочее, прочее, прочее…

— Как тебе, Петр’лай? — наклонился к Колобкову Наместник Города, сидящий рядом. — Твое мнение — кто вернее попадет в цель?

— Да хрен его знает… — почесал в затылке бизнесмен, глядя на пятерых лучников. — Я ж их никого не знаю — может, вон тот, а может, тот… Гена, Валера, вы чего думаете?

Телохранители переглянулись и пожали плечами. В стрельбе из лука они абсолютно ничего не понимали, так что судить не могли.

— Не хочешь ли ты сделать ставку на одного из луконосцев? — с надеждой спросил Наместник. — Быть может, на моего ставленника — Ар’лай Трозу?

— Это вон тот негр в синем? — задумчиво указал Колобков. — Да ну его — больно хлипкий какой-то…

— Внешность бывает обманчива, Петр’лай. Хорошему луконосцу необязательно иметь спину тролля. Помни — семена вяза падают у его комля. А отец Трозы был лучшим луконосцем всего Наранно…

— Не, нафиг, — отказался Колобков.

Чертанов, сидящий по левую руку от шефа, переводил настолько автоматически, что эти двое даже не замечали, что ведут беседу через посредника. Сергей подумал, что даже если они и не найдут дорогу домой, он, с его теперешними уникальными способностями, с голоду не умрет. Тем более, что побочные эффекты от языкового эликсира уже давно не давали о себе знать…

— Гонки колесниц! — объявил Наместник Города. — Может быть, на них ты пожелаешь что-нибудь поставить, Петр’лай?

Колобков задумчиво посмотрел на молодых форораков, запрягаемых в крохотные колесницы — фактически, просто два колеса и доска между ними. Возничие выглядели чрезвычайно молодо — лет по тринадцать-четырнадцать, не больше. Некоторые и вовсе девушки. Они хором провозгласили хвалу Владельцу и по сигналу факельщика одновременно стегнули бичами своих птиц.

Могучие форораки рванулись с места. Тридцать шесть колесниц понеслись с такой скоростью, что ветер засвистал в ушах. Почти сразу же две из них сошли с дистанции — у одной отлетело колесо, возничий другой не удержался и вылетел. Он шлепнулся в пыль и почти мгновенно погиб — по нему проехала другая колесница.

Соревнование велось не слишком красиво — возничие охотно шли на таран, стегали друг друга бичами, натравливали друг на друга форораков. Хищные птицы жадно рвали своих сородичей и тех, кто ими управлял. Один из кривых клювов уже покрылся кровавой коркой — этот старый самец провел на скачках большую часть жизни и успел научиться тому, что для победы все средства хороши. Возничие сменялись, форорак оставался одним и тем же.

— Пятьдесят моцарен [65] на Старика! — приказал Наместник Города, подзывая к себе одного из Наместников Игры.

— Слушаюсь, льке Мараха, — кивнул тот, делая отметку на пергаменте. — Приказать еще вина?

— Да… и как можно дурманнее!.. — тихо добавил Наместник Города, с намеком дергая щекой. — Понял?

— Слушаюсь, — повторил Наместник Игры.

После третьего тура был объявлен окончательный победитель — на сей раз не Старик, а Красное Перо. Молодая, но очень перспективная самка форорака с ярким красным хохолком на макушке. Ее возничему откусили два пальца (Старик яростно боролся за победу), но он все равно сиял, прижимая к груди награду — великолепный шлем из чистого электрона.

— Да, сегодня удача не коснулась меня, — развел руками Наместник Города, делая знак слуге оплатить проигрыш. — Но воздух тоже перестает светиться вечером и вновь вспыхивает утром — за поражением непременно последует победа.

— А ралли будет? — лениво поинтересовался Колобков. — Хотя чего это я — у вас тут даже паровоза еще нет… Гюнтер, а давай им паровоз построим?

— Петер, а ты знать, как он быть устроен? — удивился Грюнлау.

— А нафига мне? Петрович знает — у него ру… крылья золотые. Петрович, а?

— Что? — хмуро высунул голову из-под крыла Угрюмченко. — Иваныч, не тревожь меня зря, а то клюну.

С арены убрали остатки разбитых колесниц, а также мертвых форораков и возничих (их оказалось довольно много). Наместники Игры забегали взад-вперед с граблями, расчерчивая дорожки для бегунов. Наместник Города кисло улыбнулся Колобкову, уже не пытаясь соблазнить его ставками. Он все громче пыхтел, усиленно размышляя, что предпринять. Вбухал в этот замысел такие огромные деньги, а купец совершенно не желает сотрудничать!

Правда, львиная доля расходов обещала вернуться в виде прибыли от ставок. Игры полностью контролировались городской администрацией, и почти вся прибыль оседала в казне. Возможно, на этом Дне Благодарения даже удастся что-то заработать…

Рабыни принесли большую медную автепсу — кувшин со встроенной трубой-жаровней. Ее уже заправили углем и развели огонь — вода очень быстро закипела. Наместник Города лично разлил кипяток по керамическим киликам [66] и добавил терпкого виноградного вина. На общественных увеселениях юберийцы всегда смешивают вино с водой — чтобы не слишком пьянеть. Правда, в этом вине также содержались зерна «дурманного мешка» — растения, затуманивающего мысли.

Колобков понюхал и отворотил нос — ему этот «компотик» не понравился. А вот Стефании он пришелся по душе — чертовка не любила излишне крепких напитков, зато с удовольствием поглощала разбавленное вино.

На старт вышли бегуны. Зинаида Михайловна поспешно закрыла глаза дочерям — юберийские атлеты соревновались практически нагишом. Их одежда ограничивалась тяжелыми медными шлемами и двумя огромными щитами на обеих руках. Вес этих «грузиков» выверялся с максимальной точностью — все бегуны должны быть в равных условиях.

— Вон тот — внук моей сестры, — указал Наместник Города. — Верю — у него хорошие шансы. Как твое мнение, Петр’лай?

— Это который? — прищурился бизнесмен.

— Вон тот, с родинкой на правой ягодице.

— Серега, блин, скажи этому мэру, что мужики другим мужикам на задницы не пялятся! — возмутился Колобков. — Нашел тоже примету!

— Петр’лай, ты по-прежнему не хочешь сделать ставку? — настойчиво спросил Наместник.

— Серега, чего этот букмекер ко мне привязался? Чего я ему тут поставлю, если не знаю, кто есть кто? Я вот, скажем, выберу того кучерявого, который самый высокий, а у него дыхалка хреновая, и он тут, может, вообще самый паршивый марафонец! А вон тот мелкий, со шрамом через всю спину — вроде дохляк, а у него, может, резервы внутренние — может, он здесь местный Шумахер!

— Подожди меня здесь, Петр’лай, — не дослушал Наместник Города.

Опо’лай Мараха выбрался из ложи и торопливо куда-то убежал. Стражники помчались следом — ни в коему случае нельзя было забывать о дистанции в шесть шагов.

— Ну наконец-то этот жирный урод [цензура]… - с облегчением вздохнул Колобков. Наместник Города его почему-то ужасно раздражал.

— Петя! — возмущенно вскрикнула жена. — Тут же дети!

— А, извиняюсь. Виноградика хотите? — протянул кисточку бизнесмен. — Девушка, еще вина нашему столику принесите, будьте так галантерейны! Только нормального, неразбавленного!

Чертанов равнодушно перевел, и рабыня поспешила налить гостю Наместника еще вина. Но все равно разбавила — чисто по привычке. В ее голове абсолютно не укладывалось, что можно пить неразбавленное вино днем. Все равно как если бы гость попросил налить его не в килик, а в шлем — нельзя делать то, чего нельзя делать. А днем вино полагается разбавлять кипятком.

— Ну и гадость… — пробормотал Колобков, с отвращением глотая теплую бледно-вишневую жидкость.

— Прошу прощения! — окликнули его откуда-то снизу. — Ты — капитан большой белой лодки?

Все взгляды поползли вниз. Петр Иванович недоуменно моргнул и невольно протер глаза — там стоял какой-то тип. И он мог поклясться, что секунду назад его еще не было.

Странное, но довольно симпатичное существо, похожее на вставшего на задние лапки хомяка. Около семидесяти сантиметров ростом, с длинным пушистым хвостом, пышным мехом, крохотными ушками и крупными глазами, похожими на заячьи. Шерсть черная, блестящая, переходящая на животе в светло-коричневую, почти желтую. Одет в нечто вроде шотландского кильта с разрезом для хвоста и кургузый кафтанчик. Через плечо перевязь со множеством карманчиков — этакий «патронташ», а за спиной небольшой рюкзачок. На шее висит изящный фиал с высушенным цветком внутри.

— Ага, я капитан, — кивнул Колобков. — А ты кто?

— Папа, какая прелесть, это же хомячок! — восторженно взвизгнула Оля. Она изо всех сил рвалась к странному существу, но мама крепко держала ее за руки — мало ли что это за зверюга?

— Боюсь, что нет, — продемонстрировал крупные зубы грызун. — Я Лайан Кграшан, хумах из Малого Кхагхоста.

— Это еще что за ботва? — уточнил Колобков.

— Это большой остров к юго-востоку отсюда. Мы назвали его в честь нашей далекой родины на Корилле, — печально опустил голову Лайан. В его огромных глазах блеснули слезы — воспоминания явно причиняли ему боль.

— А, Корилл, знаю, — прищелкнула пальцами Стефания. — Есть такой мир в трех шагах отсюда. Но я там никогда не была — там христиан нет.

— Еще один хуймяк, — подозрительно покосился на хумаха Колобков. — Чего-то мне в последнее время не нравятся хуймяки… Тебе чего нужно?

— Я хотел бы сесть на твой корабль и доплыть до Малого Кхагхоста, — невозмутимо ответил Лайан. — Я много путешествовал, но теперь хочу вернуться домой. Вы не пропустите — это совсем рядом с Ара-ми-Ллаадом. Юберийцы редко плавают в те места, поэтому я поплыву с вами.

— Эге! Придержи коней, хуймяк! — выставил руки Колобков. — Я тебя на борт не возьму, понял? Нафига мне лишний груз?

— Петр Иваныч, а почему он говорит по-русски? — неожиданно обратил внимание Чертанов.

— Гы-гы!.. а правда, почему?

— Скромная магия хумахов, — чуть улыбнулся Лайан, погладив фиал с цветком. — Волшебное растение, позволяет говорить на других языках. Я долгое время наблюдал за тобой, капитан, и научил цветок твоему языку.

— Вещь! Сколько хочешь?

— Магия хумахов, человеку бесполезна. Настроено специально на меня.

— Тогда туфта. Чего еще ждешь?

— Я бы все-таки хотел отправиться на твоем корабле.

— Сказано — нет! Хуймяков мне на борту и так хватает! Пингвин — не птица, хуймяк — не шуба! И на твой остров мы не собираемся! Вали отсюда!

— Что ж, Свод Тарэшатт учит нас не ждать подарков от судьбы, — склонил голову хумах, делая шаг назад. — Мне жаль, что ты принял такое решение, капитан, но я не буду спорить…

— Папа! — завизжала Оля. Рикардо в клетке тоже заверещал — приревновал хозяйку.

— Хуймяки на борту только через мой труп! — заявил Колобков. — Понял, хвоста… а где он?!

Куда подевался Лайан Кграшан, никто не разглядел. Вот только что стоял здесь, а теперь исчез — так же незаметно, как и появился. Впрочем, раса хумахов издавна славится умением появляться, когда не просят, и смываться в нужный момент…

— А вот и я, Петр’лай! — вернулся сияющий Наместник Города. — У меня для тебя приятный сюрприз!

— Пиво?

— О, мой добрый друг, я не знаю, о чем ты говоришь, — развел руками Мараха. — Нет-нет, другой, но не менее приятный — я добился, чтобы тебе разрешили участвовать в Большом Троеборье! И не благодари меня, не стоит, я полюбил тебя от всего сердца — это лишь скромная малость, которую я могу для тебя устроить!

— Что?! — завопил вдруг Каспар. — Поджаренные колбаски с укропом?! Кто взял мою порцию?!

— Спи, старый идиот! — прикрикнул на него Бальтазар.

Колобков покачал головой, глядя на полоумных волшебников, и вновь повернулся к ужасно довольному собой Наместнику.

— Слушай, Ополай, или как тебя там. Я ни фига не понимаю, о чем ты мне сейчас говоришь. Серега, ком цу мир! Переведи этому негритянскому мэру, что я ни на что не соглашаюсь, пока не узнаю, на что соглашаюсь. Так что пусть он мне объяснит, что это за эстафета, на которую он меня подписал, а там уж будем думать, лады?

— Серг’лай, скажи льке Колобке, что Большое Троеборье — это финальная и самая интересная часть сегодняшних игр! И именно ему доверена честь выставить свою тройку поединщиков против моей тройки поединщиков! Это будет интереснейшая…

— Правила мне, — процедил Петр Иванович.

Правила быстренько объяснили. Сначала — кулачный бой (Гена оживленно хрюкнул), потом вольная борьба (Валера рубанул воздух), а потом драка любым стилем, с любым оружием и доспехами (тут Колобков посмотрел на Грюнлау, и бизнесмены в унисон захихикали). Ставки делаются на каждую битву в отдельности, выставлять можно любого бойца, один и тот же при желании может участвовать в нескольких сражениях. Обычно в таких случаях с одной стороны поединщиков выставляет распорядитель игр (в данном случае — Наместник Города), а с другой — приглашенный гость. Чаще всего — какой-нибудь крупный Наместник из других мест или важный вельможа-иностранец. Вот, сегодня честь оказали доброму и богатому купцу Колобке.

— А что за ставки? — поинтересовался Петр Иванович.

— Да любые! — развел руками Мараха. — Ну пусть будет одна золотая горошина — просто символически! Боги видят — что много поешь, что мало поешь, все равно ведь поешь!

— Гы-гы, — оценил пословицу Колобков. — Хорошо сказал, блин. Геныч, Валерыч, вы как — в норме? Махаться можете? Размяться не против?

Телохранители замотали головами. Подраться они никогда не возражали. Да, у Гены все еще слегка побаливали ребра, а Валера кривился, держась за не до конца зажившую рану в спине, но это же такие мелочи…

— Спускайтесь, спускайтесь! — позвал Наместник Города, торопливо сбегая по ступеням. Стражники устало бухали сзади, придерживаясь положенных шести шагов.

Оказавшись на песке арены, под взглядами тысяч людей, Чертанов сразу почувствовал себя очень неуютно. Вот Колобков — нисколько, махал руками и улыбался.

— Ну, здравствуйте, россияне, понимаешь! — безуспешно попытался изобразить Ельцина он. — Как живете, россияне?

— Петр Иваныч, люди смотрят, не кривляйтесь! — процедил Сергей. За что и получил локтем в бок.

— Серега, ты мне весь кайф сломал. Тебе не стыдно? Ладно, мужики, к делу. Готовы?

Гена и Валера в унисон кивнули. Кроме них на арену спустились Грюнлау и Стефания. Первый уже проверял шмайссер — если уж разрешено «любое оружие», почему бы просто не продырявить противника свинцовой смертью? Вряд ли кто-то из местных сможет что-то противопоставить немецкому пехотинцу сороковых годов…

— Я бы на вашем месте не слишком радовалась, — скептически заметила чертовка. — И самое главное — не повышайте ставки.

— Ну, как получится, — усмехнулся Колобков. — Так где там первый боксер?

Наместник Города в противоположном конце уже отдавал команды. Из темного прохода показался крупный негр с приплюснутой головой, слегка подергивающийся при ходьбе и как-то странно кривящий левую часть лица. Он уже успел полностью обнажиться — кулачный бой полагалось проводить голышом. Руки ему обмотали толстыми кожаными ремнями, усаженными крупными свинчатками.

— Справишься? — с некоторым опасением спросил Колобков.

— Я тяжеловес, шеф, — равнодушно ответил Гена, снимая пиджак. — Только пусть и мне такие кастеты дадут — я этому черному все кишки отобью.

Гене тоже пришлось раздеваться догола — правила категорически запрещают кулачным бойцам надевать что-либо, кроме ремней на руках. И ему выдали такие ремни — правда, пришлось помочь в обматывании.

Наместник Игры встал в центре, поглядывая то на одного бойца, то на другого. Зрители подались вперед — знаменитый Стурм’лай Запа уже почти три центума удерживал титул чемпиона Наранно, и у него накопилась уйма поклонников. Но и белокожий воин из-за моря выглядел очень внушительно. Когда Гена снял последнюю деталь одежды, в толпе начали передавать из рук в руки монеты — многие уже успели поспорить, целиком ли эти люди белые, или самая важная деталь все-таки черная, как у всех?

Проигравших пари оказалось гораздо больше, чем выигравших.

Гена и Запа начали сближаться. Юберийский боец вытаращил глаза и злобно ощерился. Гена молча сжал кулаки, неторопливо оценивая противника. Ему сразу стало ясно, что обычный спортивный бокс тут лучше не применять — все-таки на руках не мягкие перчатки, а самые настоящие кастеты. Первый же удачный удар может оказаться и последним.

Телохранитель резко шагнул вперед и нанес первый удар, целясь в область сердца. Пока что пробный — оценить противника. Запа молниеносно отшатнулся, даже не думая закрываться руками, как в боксе. Опасения Гены подтверждались — кулачные бойцы Юберии использовали несколько иную технику. Но, к его большой радости — менее совершенную, чем земной бокс.

Они обменялись еще несколькими обманными ударами. Гена находился в стандартной левосторонней стойке — голова немного пригнута, подбородок прикрыт левым плечом, левая рука чуть поднята и выставлена вперед, вес тела распределен равномерно на обе ноги. Запа же поминутно приплясывал, голова втянута в плечи, а руки широко расставлены и согнуты в локтях. При этом он очень низко наклонялся — так он создавал серьезные неудобства более высокому сопернику.

— Люк-люк асть’ха лоо-то аппа’ус и зазим оррть’хната [67]! — презрительно заявил Запа.

Хорошо, что Гена не понимал юберийского.

Первый серьезный удар нанес Запа — кулак, усеянный свинцовыми шишечками, впечатался в подбородок Гены. Телохранитель отшатнулся, брызнула кровь. Но в следующий миг назад отлетел уже Запа — с разбитой переносицей. Сокрушающий удар русского бойца превратил и без того изуродованный нос в нечто совсем непотребное.

— У! О! Ы! — добавил хук слева Гена.

Еще несколько минут бойцы колошматили друг друга. Кровь щедро орошала песок, на коже начали появляться синяки и кровоподтеки. Но вот Гена размахнулся особенно сильно и нанес свой коронный удар в челюсть — Запа потерял четыре зуба и грохнулся на песок.

— Нокдаун! — гулко пробасил телохранитель, сплевывая кровавую слюну. — Раз!.. Два!.. Три!.. Четыре!.. Пять!..

— Тальке!!! Тальке стуль’яя!!! — орали трибуны.

— Добей его, добей, придурок! — надрывался Чертанов, переводя крики зрителей и рефери. По местным правилам лежачего бойца вполне можно было добить, пока он не поднялся.

Но Гена не понимал этих криков и не слышал тонущего в общем хоре Чертанова. На счете «пять» Запа медленно поднялся на ноги, пошатываясь и хрипло дыша. Он сжал кулаки и с ревом понесся на Гену.

Тот только усмехнулся. Разозлившийся боец — легкая мишень. Юбериец не успел нанести ни одного удара — его встретил мощнейший джэб [68] правой. Запа раскрыл рот, глотая воздух, и упал навзничь.

— Раз!.. — снова начал считать Гена. — Два!.. Три!.. Четыре!.. Пять!.. Шесть!.. Семь!.. Восемь!.. Девять!.. Нокаут!

— Ген’лай!!! Ген’лай!!! Ген’лай!!! — скандировали трибуны, приветствуя нового чемпиона.

Телохранитель поднял руки, криво усмехаясь окровавленным ртом. Ему повезло — все зубы остались в целости.

В него метали монеты, украшения и яркие птичьи перья. Трое младших Наместников Игры уже бегали, собирая все это добро — награда от зрителей принадлежит победителю (за вычетом небольшой доли для амфитеатра).

— Геныч — молодец, чемпион! — захохотал Колобков, встречая усталого телохранителя. — Настоящий боксер! Все, отдыхай!

— Поздравляю, Петр’лай, — подошел криво улыбающийся Наместник Города. — Видят боги, твой кулачный боец куда лучше моего. Подожди немного времени, сейчас сюда доставят борца. Вот, возьми свой выигрыш за первый тур.

В пухлую ладонь Колобкова опустилась одна моцарена. Петр Иванович скривился — он успел забыть, какую незначительную ставку сделал. Тяжелый кошель всякого добра, поднесенный Гене, только усилил его расстройство.

— Поражение — всегда грустно, — склонил голову Наместник Города. — Но я уверен, мой добрый друг — ты позволишь мне отыграться. Не увеличить ли нам ставки? Съешь ли ты одну виноградину, съешь ли целый виноградник — грех один и тот же…

— Молодец, хорошо сказал! — одобрил Колобков. — Серега, ты пока не переводи. Валерыч, победишь его борца?

— Я тоже тяжеловес, шеф, — хмыкнул Валера. — И черный пояс по дзюдо. Слажу как-нибудь.

— Серега, теперь переводи. Скажи мэру, что я ставлю большую канистру золота — все, что выручил за жемчуг.

— Петр Иваныч…

— Серега, заткнись и переводи. Понадобится твое мнение — спрошу.

Чертанов мрачно перевел. Наместник Города обрадованно закивал и махнул рукой — на противоположном конце арены уже раздевался его чемпион.

Валера медленно снял все, кроме трусов — борьба, в отличие от кулачного боя, проходила в набедренных повязках. Две миловидные рабыни неспешно начали натирать его благовонными маслами, громко и беззастенчиво обсуждая достоинства «белого силача». Чертанов, единственный из землян понимающий их слова, смущенно покряхтывал и думал — переводить ли это Валере или не стоит?

— Спасибо, — отстранил от себя девушек дзюдоист, разминая кисти. — Шеф, а что тут за правила-то?

— Простые, — ответила вместо него Стефания. — Позволяются любые приемы, кроме ударов кулаком или ногой. Надо прижать противника лопатками к земле и удержать, пока вода из чашки выльется на землю… ну, это секунды две. Просто сделай это и победишь.

— А, ну вроде как в борьбе нанайских мальчиков, — задумался Валера. — Ладно, сейчас я им покажу, что такое черный пояс…

Аркаим Вуххвайтайбо ан Кааццариву, противник Валеры, прибыл прямиком из Ваннвайга. Как и большинство ваннвайгов, он отличался ширококостным сложением, чуть приплюснутым носом и очень темной кожей — гораздо темнее, чем у юберийцев или мбумбу. И, как и Стурм’лай Запа, он уже давно носил титул чемпиона Наранно. Только не в кулачном бое, а в борцовском искусстве.

— Сумимасэн, — наклонил голову Валера.

— Аллгин хустуаррива [69], - недоуменно посмотрел на него Аркаим.

— Ну вот и поздоровались, — удовлетворенно кивнул Валера, бросаясь на него.

Аркаим встретил Валеру умелым захватом за ногу, но получил в ответ локтем в грудь и молниеносный удушающий прием. Еще один захват, подножка и бросок — Валера упал, но тут же поднялся.

— Вадзаари… — пробормотал он, пригибаясь и с силой ударяя Аркаима головой в грудь — это правилами не возбранялось.

Ваннвайг упал на бок, перекатился, подскочил, как мячик, и обхватил Валеру в могучих объятиях. Тот провел подсечку и вновь швырнул противника наземь. Уже валяясь на песке, Аркаим схватил телохранителя за голень и дернул. Валера упал.

Теперь оба борца лежали на боку. Они не давали друг другу подняться, их руки и ноги переплелись, и они с силой давили, стремясь перевернуть друг друга на спину. Валера покраснел от натуги, глаза вылезли из орбит, а на спине выступила кровь — раскрылась не до конца зажившая рана. Но и Аркаим выглядел не лучшим образом — он оказался несколько более рыхлым, чем пришелец с Земли, и все больше слабел.

Наконец Валера пересилил. Он перекатил Аркаима на спину и вдавил его лопатками в песок. Наместник Игры неторопливо перевернул вверх дном килик с водой, и жидкость устремилась к земле. Шлепок, вверх подлетают комочки мокрого песка, и Наместник кивает — победа за Валерой.

— Иппон!.. — выдохнул тот, поднимаясь на ноги.

— Валерыч, вернемся домой, похлопочу, чтоб тебя президентским кимоно наградили, — заявил Колобков. — Не посрамил честь страны перед иностранцами!

— Тогда уж полное дзюдоги [70], - застенчиво попросил Валера.

— Это как получится. Серега, крикни мэру, чтоб тащил мой выигрыш!

Чертанов послушно крикнул. Но тот уже и сам торопливо шел к победителю, а за ним рабыни волокли огромный кувшин, заполненный моцаренами и лаисами [71].

— Ап-ап-ап! Ты честно заслужил эти деньги, Петр’лай, — сокрушенно покачал головой Наместник Города. — Но раз уж вода покрыла голову, так не все ли равно — на руку или на три пальца? В третьем поединке я хочу поставить на кон вот это — великое сокровище моей семьи!

У Колобкова жадно загорелись глаза. Наместник Мараха шевельнул пальцами, и рабыня поднесла деревянную подставку, накрытую платком. Платок сдернули… и под ним оказалась белоснежная раковина, оправленная в золото и усеянная огромными драгоценными камнями. На макушке торчал громаднейший рубин.

— Парамоша, да ты азартен! — ахнул Колобков. — Гюнтер, твое мнение — сколько эта ботва стоит?

— Я не есть специалист в ювелирный дело, но мне казаться, что такой раковин должен оцениваться не менее, чем в пятнадцать миллион евро! — закивал Грюнлау, смотревший на сокровище с не меньшей алчностью. — Петер, мы есть обязан его заполучить!

— Автомат у тебя заряжен?

— Петер, это есть шмайссер — он не автомат, он пистолет-пулемет.

— Да какая, нафиг, разница? — поморщился Колобков. — Патронов много?

— О да, достаточно. Но Петер, ты хочешь мэра… как же это есть по-русски… отстрелить?

— Да ты чего, Гюнтер? — обиделся Колобков. — Я что — отморозок какой-нибудь, людей за брюлики стрелять? Просто выиграем третий раунд… Серега, спроси у мэра — в третьем туре точно можно использовать любое оружие? Совсем-совсем любое?

— Да, совершенно любое, — подтвердил Наместник Города, выслушав перевод. — Любое оружие, любые доспехи… можно сражаться на колеснице, если хочется. Никаких ограничений нет — с каждой стороны по одному бойцу, и они могут пользоваться, чем хотят.

— Тогда в чем проблема? — пожал плечами Колобков. — Гюнтеров дедушка замочит ихнего фраера, и раковина с брюликами наша. Серега, скажи мэру, что ставка принимается.

— Он спрашивает, что вы поставите напротив, — перевел Чертанов. — Говорит, что эта раковина стоит бешеных деньжищ — почти как целый дворец. Редчайший уник.

— Эм-м-м-м… у-у-у… Да вот хоть «Чайку» мою! Он же ее как раз хотел купить, верно? Ну вот и скажи…

— Петр Иваныч…

— Серега, в глаз дам.

— Хорошо, хорошо, вы начальник… — пробурчал сисадмин, осуществляя перевод.

Наместник Города предложению ужасно обрадовался. Он торопливо отдал указания Наместнику Игры, тот сделал положенные отметки на пергаменте и предложил держащим пари расписаться — ставки пошли очень крупные, одним честным словом обойтись было уже нельзя.

— Договорились, Петр’лай! — ехидно ухмыльнулся он, выхватывая свиток и убегая. — Сейчас, сейчас явится мой поединщик…

В противоположном конце арены уже поднимали навесные ворота. Огромные — их тянули с помощью десяти могучих эпиорнисов. А из ворот начал медленно выходить некто очень, очень огромный…

— Гигантский черный тролль… — застонала Стефания.

Глава 27

Бесполезной науки не бывает. Даже самое безобидное изобретение можно использовать для убийства.

Архимед

Зверюга, появившаяся из темного отверстия, напоминала исполинского медведя гризли. Восьми метров ростом, опирается на могучие ручищи, как горилла, а вот ноги коротковаты. Спина и плечи бугрятся глыбами мышц, пасть огромная и усеяна острейшими клыками, нос широченный, глаза маленькие и злобные. Уши торчат вертикально и снабжены пушистыми кисточками, как у рыси. Густой мех угольно-черный, в области живота и груди чуть синеватый.

— Это что еще за Костя Цзю?! — раскрыл рот Колобков. — Это вот он и есть наш спарринг-партнер?!

— Угадал, смертный, — поджала губы Стефания. — А я же вас предупреждала — наверняка тут где-то подлость, не повышайте ставки! Ну что — кто из вас против него выйдет?!

— Петер, я уже не есть уверен, что шмайссер помочь против такой большой зверь, — оробел Грюнлау. — Он быть предназначен для человек, а этот… тролль, да?… он же больше африканский слон!

— Правильно сомневаешься, — подтвердила Стефания. — Гигантские черные тролли водятся в Северных горах, они страшно дикие, злобные и свирепые. У них очень прочная шкура толщиной в ладонь, они почти не чувствуют боли, и ужасно живучи. Даже если изрешетить ему сердце пулями, он все равно будет двигаться еще минут десять… и вполне успеет тебя достать!

— Петер, дедушка Вернер не хотеть сражаться с черный тролль, — виновато развел руками Грюнлау. — Он не уметь охотиться на такой ужасный чудовище…

Колобков растерянно обернулся к Гене с Валерой — те озадаченно чесали в затылках. Им тоже не очень хотелось отправляться на верное самоубийство. Конечно, если шеф прикажет… но Колобков не собирался бесполезно губить людей.

— Серега, быстро беги к мэру и заяви протест, — потребовал он. — Это не борец — это зверь. Мы так не договаривались — мы договаривались на человека!

— Это не зверь, — сухо ответила Стефания. — Это существо дикое, буйное, примитивное, в сто раз первобытнее мбумбу, но все-таки разумное. Иначе почему, по-вашему, он тут даже без цепей? При большой необходимости с ним все же можно договориться.

— Черт…

— Да, я здесь, — согласилась Стефания.

Колобков мрачно насупился. Гигантский черный тролль на другом конце арены все больше ярился — ему не терпелось перекусить пополам какого-нибудь человечка. Шуа’лай Стаза, приведший его в этот город, щедро кормил своего ручного монстра — ему каждый день доставалась пара-тройка преступников, обреченных на казнь, или просто рабов. Ну а на худой конец — хотя бы свиньи, их тролль любил даже больше.

— Ап-ап-ап! Так кто же будет твоим поединщиком, Петр’лай? — ехидно крикнул Наместник Города. — Поскорее, не то мой маленький Спруг не вытерпит!

— Ну мы, блин, попали… — выдохнул Колобков. — А что будет, если я просто откажусь?

— Автоматический проигрыш, — мрачно ответила Стефания. — И ты теряешь свою «Чайку». Тебя заманили в ловушку, как последнего олуха!

— Да, я немного азартен, — холодно признал Петр Иванович. — Но кто ж мог знать, что у мэра такой жирный туз в рукаве?! У меня ведь тоже был — Гюнтер со шмайссером!

— Боюсь, я несколько менее козырной карта, — грустно покачал головой Грюнлау, глядя на огромного тролля. — Может, нам просто… как это по-русски… сделать нога?

— Все выходы охраняются, — ласково сообщила Стефания. — Если вы откажетесь выставить поединщика, вас просто арестуют и конфискуют судно. И я бы очень не рекомендовала попадать в пыточный подвал здешнего Наместника!

Колобков задумался, лихорадочно ища выход. А потом тяжело вздохнул и приказал:

— Рогатая, шнель, дуй к своим старперам и тащи их сюда. Это у нас сейчас единственный шанс…

Бизнесмену ужасно не хотелось обращаться за помощью к волшебникам — он уже неоднократно убеждался, что наколдовать что-нибудь полезное они могут только по счастливой случайности. Но даже в этом случае получится совсем не то, что планировалось.

Однако в данной ситуации сделать хуже вряд ли удалось бы даже им.

— Что здесь происходит? — рассеянно спросил Каспар, спускаясь на песок арены. — Какой огромный волк…

— Это не волк, старый дурак! — презрительно хмыкнул Бальтазар. — Это бурундук! Огромный бурундук!

— Помню, как-то раз мы пошли на охоту на кротов… — задумался Мельхиор. — Кротов наловили много… А потом отпустили.

— Почему?

— А зачем нам кроты?

— Деды, заткнулись быстро! — потребовал Колобков. — Мне сейчас позарез нужна ваша помощь!

— А ты кто такой? — наморщил лоб Мельхиор.

— Он мне не нравится, — зашептал Бальтазар.

— Хррр-пс-пс-пс… — добавил Каспар.

— Фаня, это твои подопечные — уговори их, — попросил Чертанов.

— Не называй меня так! — скрипнула зубами Стефания. Но все-таки подошла к волшебникам и начала их убеждать.

У нее это получилось довольно быстро. Несколько минут, и вот уже три чокнутых старца внимательно смотрят на Колобкова, ожидая конкретной просьбы. Ну хорошо — двое смотрят, а третий похрапывает.

— Мне нужно что-нибудь мощное! — потребовал Петр Иванович. — Базука! Нет, лучше танк!

— А ты умеешь водить танк? — приподняла бровь Стефания.

— Да чего там уметь-то? Я экскаватор вожу, бульдозер вожу, на кране десять лет проработал — ну и с танком как-нибудь управлюсь. О, кстати, подъемный кран даже лучше будет! Пришлите мой КБ-405, я этого Мишутку краном зашибу! Ка-ак вмажу по балде!

— Что?! Я не сплю, не сплю! — проснулся Каспар. — Где моя палочка?! Кто взял мою палочку?!

— Какую еще палочку? — удивился Мельхиор.

— Сахарную, сладкую! Кто взял… а, вот она, в бороде застряла…

— Тихо ты, — хмыкнул Бальтазар. — Нас просят наколдовать большую строительную машину.

— Лопату?

— Нет, больше.

— Большую лопату?

— Очень большую лопату? — с надеждой добавил Мельхиор.

— Вашу мать, деды, если вы сейчас же не засучите рукава и не начнете работать!.. — зашипел Колобков.

Мельхиор робко поднял руку:

— А у меня нет рукавов… Что мне засучивать?

— Я вас самих сейчас засучу! Учтите — если вы мне не наколдуете хоть что-нибудь путное, можете забыть про свою башню!

— Нашу башню?!! — хором завопили волшебники.

К землянам подошел Наместник Игры. И он выглядел очень недовольным.

— Серг’лай, скоро ли твой господин вышлет своего поединщика? — мягко, но непреклонно спросил он. — Зрители волнуются, некоторые уже начали кидать в нас гнилым виноградом.

— Да подумаешь, виноградом… — начал Чертанов, и едва успел пригнуться — в каком-то сантиметре от него шлепнулась тяжелая и очень плохо пахнущая кисть. — Петр Иваныч, быстрее, нас сейчас линчуют!

— Я нашел хорошее заклинание! — объявил Мельхиор, листая Орто Матезис Сцентию. — Очень хорошее! Давайте на счет «раз»!

— Да-да, как всегда, — одобрительно встряхнул ладони Каспар. — Итак, раз!

С пальцев троих чародеев сорвались гроздья искр. Зрители мгновенно прекратили орать, топать ногами и швыряться виноградом — на их глазах творилось настоящее чудо. Искры слились в единый поток, закружились водоворотом, начали подниматься все выше и выше, волшебники хором заголосили какую-то несуразицу, а потом резкая ослепительная вспышка… и вот уже на арене возвышается нечто очень необычное…

— Вот это ж ни фига себе! — присвистнул Колобков, обходя вокруг штуковины. — Ни фига себе трактор «Беларусь»! Я таких и не видел никогда! Что это за ботва?

— Это строительный робоскаф «Амацумара», производство Империи Сварог, — объявила Стефания, рассмотрев табличку на боку. — Считайте, что вам повезло — на этот раз у моих подопечных получилось почти то, что вы и просили. Даже еще лучше. А это бывает очень редко…

— Оно… из другого мира? — осторожно спросил Чертанов.

— Да.

Штуковина, названная Стефанией робоскафом, в размерах ничуть не уступала троллю Спругу. Но ног у нее не было — лишь увеличенная нижняя часть, формой похожая на утюг. В верхней же части располагалась своего рода кабина, в данный момент раздвинутая. Рядом с ней торчали две могучие трехпалые клешни, а пониже — четыре тонких длинных щупа с конусообразными окончаниями. Еще ниже — своего рода бур и штуковина, похожая на автомобильный дворник. Из «горба» на спине выглядывала толстенькая «антенна».

— Так что это, говоришь, такое? — уточнил Колобков, уже отыскавший в груди металлического монстра небольшие углубления, предназначенные для поднятия в кабину. — Типа экскаватора?

— Это строительный робоскаф «Амацумара» из Империи Сварог! — терпеливо повторила Стефания. — Назван в честь японского бога кузнечного ремесла. Широкий спектр применения, но чаще всего используется для малого строительства — если хочешь, например, небольшой коттедж в одиночку построить. Сварожцы — консерваторы, они любят здания в старинном стиле… хотя для вас он, конечно, пока еще не старинный. Клешни — для тяжелой работы, щупы — для более тонкой и сложной, они могут преобразовываться в разные инструменты. Внизу — бур с фуллеритовой [72] головкой и промышленный лазер. В «горбе» — своего рода подъемный кран. Он выбрасывает силовую нить с нипондусом на конце.

— Ниподус? Это что еще за ботва?

— Ни-пон-дус! — повторила по слогам Стефания. — Прибор, создающий вокруг предмета локальное поле невесомости. Благодаря ему можно поднять на любую высоту сколь угодно значительный вес, не пользуясь при этом никакими опорами. И в этом робоскафе еще много других примочек, скрытых. Работает от встроенного энергизатора, полного заряда хватает на полтора года работы в напряженном режиме, пятьдесят пять — в экономичном и шесть тысячелетий — в консервационном.

— Откуда ты все это знаешь?

— Говорила же, я демон-справочник, — надулась чертовка. — У меня много всякой информации…

— Ладно, а как этой ботвой управлять? — крикнул сверху Колобков, уже забравшийся в кабину.

— Проще, чем твоим подъемным краном. Просто садись в седло, засунь ноги в нижние гнезда… только разуться не забудь!.. ладони положи на управляющие рычаги, на глаза надвинь плексигласовый щиток, а к вискам приложи сенсорные контакты. Там встроена обучающая программа. Это агрегат для «чайников» — если есть опыт в управлении земными строительными машинами, проблем не будет.

— Еще как есть! — прокряхтел Колобков, стягивая туфли. — Десять лет на кране… строитель в четвертом поколении… я вам щас всем покажу, что может крановщик!

К «Амацумаре» подбежал растерянный Наместник Города, бешено размахивающий руками. Он громко вопил и тыкал пальцами в свалившийся из другого мира агрегат.

— Петр Иваныч, он спрашивает, что здесь происходит, — перевел Чертанов.

— Скажи мэру, что это мои волшебные доспехи! — гордо ответил Колобков, надвигая на глаза щиток. — И скажи, чтоб попрощался со своим Мишуткой — сейчас я его забурю!

Приложив сенсорные контакты к вискам, Колобков почувствовал, как в его мозг проникают сигналы УИ — «усилителя интеллекта». Эта система-посредник осуществляла самый надежный контроль со стороны человека-водителя, позволяя ему мгновенно реагировать на изменяющиеся условия и управлять всеми «органами» робоскафа одной лишь силой воли. Ну, и еще немножко рычагами.

Первое, что приказал Колобков — задраить кабину. Дверцы с тихим шипением сомкнулись и одновременно с этим заработал генератор переработки углекислого газа в кислород. Все-таки робоскаф — это робот-скафандр, он предназначен для работы в неподходящих человеку условиях. В частности, «Амацумару» часто использовали на астероидах.

Почувствовав человека в кабине, робоскаф слегка приподнялся над землей — заработали антигравы в нижней части. Этот аппарат не мог летать, но зато мог свободно передвигаться над любой поверхностью — твердой или жидкой. И еще мог при необходимости взмыть на десять, а то и на пятнадцать метров. Хотя это не рекомендовалось — при столь большом «отрывании» антигравы потребляли в несколько раз больше энергии.

Строительный робоскаф еле слышно загудел и медленно двинулся вперед. Между его днищем и землей творилось нечто вроде крохотного бурана — песок бурлил и ходил ходуном, то взметаясь к днищу, то вновь опускаясь наземь. Антигравитационное поле, порождаемое «Амацумарой», сводило песчинки с ума.

Гигантский черный тролль тупо уставился на соразмерного себе противника и неуверенно рыкнул. Свирепость сражалась с осторожностью… и победила. Гигант поднялся на дыбы и начал колотить себя кулачищами в грудь, оглушительно рыча. Уши с кисточками опустились перпендикулярно вискам — у черных троллей это самый верный признак бешенства.

— Начинается большая махла… — пробормотал Колобков.

Он не удержался от шалости — поднял левую клешню робоскафа и помахал жене и детям, сидящим на трибуне. Хотя только детям — Зинаида Михайловна уже бежала вниз, на арену. Чтоб немедленно выяснить, что за идиотская мысль в очередной раз пришла в голову любимому супругу и откуда у него эта штука, похожая на трансформер из японского мультфильма.

Тролль Спруг с яростным ревом побежал вперед, опираясь на руки. В идеально гладком покрытии арены оставались глубокие отпечатки. Он подлетел к медлительному робоскафу, испустил оглушительный рык и размахнулся левой лапищей, целясь точно в кабину, и торчащего в ней Колобкова.

Петр Иванович даже не вспотел. Своим КБ-405 он мог надколоть яйцо так, что его можно было потом есть ложкой. Он среагировал рефлекторно — клешни робоскафа метнулись вперед, перехватывая лапу тролля. Щупы ожили, стремительно удлиняясь и опутывая чудовищу ноги. Бур зажужжал, тоже выдвигаясь вперед, а промышленный лазер, похожий на автомобильный дворник, чуть приподнялся, готовясь выстрелить мощным лучом, способным разрезать целые скалы. Жаль, правда, что для боя эта штука предназначена плохо — очень трудно нацелиться на что-то подвижное.

Толстый красный луч обжег бок тролля, оставив глубокий надрез и продолжая двигаться к уязвимым органам. Спруг взревел от боли и злобы, и со всех сил саданул свободной лапой в то место, откуда его обожгли. Лазер отломился и упал на песок покореженным куском металла.

Колобков слегка забеспокоился — чудовище действительно оказалось невероятно сильным и живучим. Две металлические клешни с трудом удерживали одну-единственную лапу тролля. А что делать со второй лапищей, уже размахивающейся для следующего удара?!

Робоскаф резко разжал хватку и подал назад. Из «горба» выстрелила силовая нить с нипондусом, похожим на… на самую обычную мочалку, только из какого-то странного вещества. Она прицепилась к плечу тролля, зацепившись за кожу тысячами крошечных крючков, и тут же включилась.

Спруг непонимающе заревел — он вдруг почувствовал себя ужасно легким. Силовая нить изменила угол направления и начала упрочняться — невесомый тролль поднимался к небесам. Десять тысяч зрителей зачарованно подняли головы вверх — такого здесь еще не видели.

Но продлилось это недолго — тролль быстро догадался, что причиняет ему такие неприятности. Он некоторое время бестолково махал конечностями, утратившими вес, а потом все-таки сумел ухватиться за нипондус на плече.

И оторвал его от себя вместе с шерстью и клочьями кожи.

С его стороны это оказалось серьезнейшей ошибкой — он уже успел подняться метров на тридцать. Гравитация на Эйкре несколько слабее земной, но эта разница слишком незначительна — удар получился почти такой же силы, что и на Земле. Десятитонный тролль шмякнулся так, что оставил глубочайшую вмятину в земле.

Зрители завизжали от ужаса — некоторые уже бежали прочь от арены. Но большинство остались на местах и жадно следили за схваткой — такого амфитеатр Гайдина еще не видел!

Колобков начал было разворачивать робоскаф обратно, но тут черная гора зашевелилась. Чудовище, по всем законам обязанное расшибиться в лепешку, уцелело и даже сохранило способность передвигаться!

«Амацумара» резко прибавила скорость. Колобков весело скалился — этот агрегат действительно оказался поразительно прост в управлении. Хотя, конечно, не будь за его плечами десяти лет на подъемном кране, учиться пришлось бы дольше…

Тролль поднял голову и увидел несущуюся на него металлическую махину. Он бешено заревел и попытался подняться на ноги. Не получилось — ноги, да и значительная часть других костей, оказались сломанными. Строго говоря, Спруг уже скончался, просто этой туго соображающей туше требовалось несколько больше времени, чтобы осознать, что она уже не способна передвигаться.

Робоскаф затормозил рядом с черной горой. Трехпалые клешни ухватили полумертвого тролля за плечи, щупы расчистили спину от шерсти, а фуллеритовый бур с силой вонзился точно в позвоночник гиганта. От бешеного рева добиваемого тролля заложило уши у всех зрителей — Спруг кричал так, что у Гены разбились темные очки. Валера невольно ухмыльнулся — справедливость восторжествовала, теперь и напарник лишился своих окуляров.

Смотрелось это очень неаппетитно — во все стороны брызгали капли крови, клочья мяса и осколки костей. Бур, способный просверлить даже алмаз, без особого напряжения проделал сквозную дыру в спине тролля. Однако тот рычал и хрипел, но, тем не менее, не умирал.

— Да когда же ты сдохнешь, Винни-Пух?! — озлобленно вскричал Колобков, нанося страшный удар обеими клешнями по затылку чудовища.

Треснул череп, наземь потекли мозги. Спруг издал последний тоскливый вой и распластался на песке. Жизнь исполинского гладиатора закончилась.

— Слава чемпиону! — завопил из кабины Колобков. Робоскаф поднял клешни в жесте триумфатора.

А из самой дальней ложи незаметно вышел угрюмый человек с электроновым кольцом в нижней губе. На его лице отражалось нечеловеческое бешенство.

Глава 28

Привыкли руки к топорам,

Только сердце неподвластно докторам…

Песенка палачей

После столь убедительной победы над гигантским черным троллем Колобков стал героем дня. Наместник Города, скрипя зубами, передал ему драгоценную раковину и очень быстро исчез. Впрочем, это мало кого волновало.

Хотя следовало бы.

— Твой план провалился! — возмущенно кричал Наместник. — Твой тролль бесславно сдох!

— Тс-с-с!.. — медленно поднял палец к губам Стаза, холодно взирая на вопящего толстяка. — В этом нет моей вины — твои шпионы не предупредили меня, что среди этих людей есть могущественные волшебники. Теперь придется действовать более тонко…

— Я… я очень надеюсь!.. — начал задыхаться Наместник. Он выхватил из клетки синюю жабу, только что выделившую слизь, и начал жадно ее облизывать. — Это… это… это становится слишком опасным!.. Надо устранить их всех!.. устранить!.. но мои стражи не осмелятся выйти против чародеев и того… того многорукого медного чудовища!

— Это была совсем не медь, дурак… — презрительно усмехнулся Стаза. Он вертел в руках отломившийся кусок промышленного лазера. — Это было нечто из другого мира… Да, придется действовать тоньше… Им-ма… Им-ма… Им-ма, я к кому обращаюсь?!!

— Прости, льке Стаза, не расслышал, — пробасил здоровенный эспелдак, держащий клещи. — Этот мальчишка так громко кричит…

— Хорошо. Что ты у него узнал?

— Пока ничего. Но я попробую еще…

Разговор происходил в просторном, но очень душном помещении — все свободное пространство заполнял пар и дым. На нескольких горбылях висели молодые парни — те самые портовые голодранцы, которых Колобков нанимал для сбора информации. Не все, правда — стражи поймали примерно половину, остальные затаились по разным норкам и подвалам.

Им-ма — опытный кат из Эспелдакаша, уже много центумов верно служащий Шуа’лай Стазе, спокойно и деловито выбивал из своих жертв все, что знали. Проблема была в том, что знали они очень немного, так что большая часть усилий пропадала впустую. Пленники и так уже рассказали все, что могли рассказать.

— Ну что, попытаемся еще, мой хороший? — повернул голову влево Им-ма.

Крохотная тупайя, сидящая у него на плече, согласно пискнула. Эта необычная белка-обезьяна была единственным существом, дорогим этому безжалостному палачу.

Пытки продолжались еще довольно долго. Один из парней вскоре потерял сознание — его сначала хлестали кнутом с шестью хвостами, а потом перешли на тяжелую бронзовую палку. Другому вырвали клещами все зубы, третьему выломали ребра щипцами. Четвертый пока еще пребывал в относительном здравии — его всего лишь пару раз хлестнули розгами. К нему-то и подошел теперь кат — с очень маленьким, но очень острым ножиком…

— Либо больше им сказать нечего, либо они поразительно стойки, — наконец сдался Им-ма, искромсав все лицо последнему парню, но так и не добившись ничего полезного. — Если мне позволено будет предположить, льке Стаза, я бы отдал предпочтение первому.

— Согласен, — поморщился Стаза. — Тем не менее, позаботься о том, чтобы они пока что остались живы — пусть им дадут пить и есть. Когда они уснут, я войду в их сны и узнаю все, что мы еще не узнали. Ну а потом скормим их… ах да, у меня же больше нет тролля… Как видишь, я пока что потерял больше, чем ты, — брезгливо посмотрел он на Наместника. — Ты утратил всего лишь толику презренного металла, я же потерял своего любимца!

— Раковина рода Мараха… — всхлипнул Наместник. — Фамильное сокровище… Ценнейшая, уникальнейшая… Ап-ап-ап… Видят боги, не было, нет, не будет таких раковин больше…

— Замолчи, ничтожный! — хлестнул его по лицу Стаза. — Раковина! Верно говорят мудрецы: если ты много ешь, у тебя много экскрементов! Радуйся, что утратил эту глупую безделушку — теперь тебе не нужно заботиться, что однажды ее украдет какой-нибудь Щиколотка!

— Ап-ап-ап!.. — застонал Наместник.

— К слову о Щиколотках… — задумался Стаза. — Можешь войти, я же знаю, что ты стоишь за дверью!

В дверь, пригибаясь и подобострастно улыбаясь, вошел одноглазый мужик лет сорока. Судя по широким ремешкам на сандалиях, заботливо прикрывающим щиколотки, он действительно принадлежал к когорте профессиональных воров Юберии.

— Ты один? — брезгливо спросил Стаза. — А где тот, другой?

— Он попался, льке Стаза, попался, — шепотом ответил Щиколотка. — Его поймали те высокие воины в черных одеяниях. Верно, это Бритвозубы — только они носят черное и умеют так хорошо драться. Я был сегодня в амфитеатре, я видел, видел…

— Что ты видел, дурак? Это всего лишь обычные люди, умеющие орудовать кулаками! Что стало с тем, другим?

— Я не знаю, — еще больше понизил голос Щиколотка. — Я следил, следил, но он так и не покинул белого корабля без парусов и весел. Это странно, льке Стаза, таких кораблей не бывало и не бывает. Как корабль может плыть без парусов или весел? Это же невозможно — учителя естественной истории говорят…

В молодости этот Щиколотка был школяром, обучался на лоцмана и все еще помнил кое-что из мудреных наук — даже умел пользоваться абаком. И его всерьез заинтересовала «Чайка». С точки зрения юберийских ученых подобное судно — бред сивой кобылы, оно полностью противоречит всей науке. Ведь все знают — чтобы двигаться, у предмета должен быть «толчковый рычаг». Ноги у зверя, крылья у птицы, плавники у рыбы. Корабль отталкивается либо веслами от воды, либо парусами от воздуха (юберийские ученые считают, что ветер — это воздушные щупальца, паруса хватаются за них и толкают корабль вперед). Правда, в эту концепцию не вписываются корабли л’тра, поэтому высокомудрые академики договорились считать их магическими (хотя сами л’тра неоднократно пытались объяснить им, что никакой магии тут нет).

Впрочем, средний ученый любого мира ни за что не поверит в то, что не вписывается в официальную картину мироздания. Это догма — иначе быть не может. Точка.

— Меня не интересует, что говорят твои учителя, — прервал его рассуждения Стаза. — И меня не интересует этот корабль. Меня интересуют люди на нем. И их связь с Тур Ганиктом. Ты что-нибудь выяснил?

— Я хотел проникнуть на борт… но я не осмелился, льке Стаза. Ведь мой добрый брат так и не вернулся…

— Выходит, этих людей ты боишься больше, чем меня? — сухо осведомился чародей.

— Нет, нет, льке Стаза, что ты, великий! — ужаснулся Щиколотка. — Я немедленно отправлюсь туда и все разузнаю!..

— Нет. Не торопись. Ты отправишься туда… но немного позже. Сейчас же — расскажи мне обо всем, что видел. Покидают ли эти люди корабль? Если покидают, то кто и когда? Насколько далеко они от него удаляются? Можно ли захватить врасплох часть из них? Какие между ними отношения? Есть ли в команде кто-то, кто особенно дорог Наместнику Корабля? И самое главное — расскажи все, что узнал о тех волшебниках…

А Колобков тем временем ходил вокруг своей «Амацумары» и любовался. Время от времени, правда, горестно вздыхал, глядя на отломанный лазер, но даже эта поломка не могла испортить ему настроение. Ведь подумать только, какая драгоценность привалила! Да с помощью этого строительного робоскафа можно за несколько дней в одиночку построить шикарную дачу о трех этажах! Да если удастся транспортировать этот агрегат на Землю, да наладить массовое производство!..

— А как этой штукой котлован сделать? — спросил он.

— Буром проделываешь угловые отверстия, потом лазером соединяешь между собой, трансформируешь клешни в мини-ковши и вынимаешь землю, помогая нипондусом, — устало ответила Стефания. — Но лазера больше нет. Хотя можно и без него — просто с ним легче.

— Я его с собой возьму, — заявил Колобков.

— Кого? Лазер?

— Нет, всю бандуру. «Амасу»… «Амацу»…

— «Амацумара».

— Во-во. У нас такую можно будет построить?

— Нет, — отрезала Стефания. — Вы до таких еще не доросли. Слишком много неизобретенных деталей.

— Иваныч, не слушай эту дурынду! — крикнул с верхушки робоскафа Петрович, засунувший клюв куда-то между пазов. — Да тут такая техника!.. такая техника!.. Тут столько можно башлей зашибить!..

— Петрович, а на фига тебе сейчас деньги-то? — весело крикнул Колобков. — Ты, кстати, обратно в человека не надумал? А то вот комбайн этот у дедов получился, может и с тобой получится?

— Да ну, неохота чего-то, — отказался Угрюмченко, расправляя крылья. — Орлом тоже неплохо. Я ж все равно уже старенький, недолго осталось… Так уж лучше в поднебесье срок допарю! А то всю жизнь на подводной лодке, на подводной лодке…

— В степях Украины, гы-гы, — радостно закончил Колобков. — А как мы эту глыбу повезем?…

После непродолжительных споров и изучения технических данных «Амацумары» Колобков, Угрюмченко и Фабьев пришли к простому решению — взять робоскаф на буксир и тянуть за «Чайкой». У него антигравы, он без проблем может двигаться над водой. Осталось придумать, как, во-первых, поставить его на автопилот, а, во-вторых, устроить все так, чтобы он не переворачивался. В скорости «Амацумара» уступала «Чайке», не в силах развить больше двадцати километров в час. Все-таки строительная машина, а не гоночная…

Колобков весь вечер забавлялся с новой игрушкой. А наутро продолжил — он решил опробовать робоскаф в деле и прямо тут, на пристани, что-нибудь построить. Наместник Таможни, получив щедрую мзду, тут же выдал все разрешения, снабдил стройматериалами и даже предложил заказ — в одном из доков как раз требовался новый склад.

Работа «Амацумары» собрала огромную толпу. Юберийцы дивились на «медного великана», в чреве которого восседал гордый Колобков, громко ахали и делали ставки — насколько быстро он управится с объемом работ. Бригада каменщиков в тридцать шесть человек управилась бы где-то за центум.

Колобков решил ставить ленточный фундамент в распор траншеи. Траншею он проделал достаточно быстро, но потом запнулся — у туземцев не оказалось бетона, чтобы ее заполнить. Зато нашлись его составляющие — цемент, шлаки, гравий. А строительный робоскаф, как оказалось, вполне может послужить и бетономешалкой — его нижняя часть раздвинулась, щупы начали с бешеной скоростью закладывать туда весь этот мусор, а потом из выдвинувшегося трубовода потек бетон высочайшего качества, очень быстро заполнивший траншею.

С не меньшей скоростью робоскаф производил и кирпичи — рабы по приказу Колобкова доставили воду, известняк и кварцевый песок. Известняк внутри «Амацумары» был обожжен и смешан с водой — получилась гашеная известь. Ее робоскаф смешал уже с песком и спрессовал — на выходе пошли отличные силикатные кирпичи. Белые, как снег.

Восьмиметровый титан, способный заменить целую бригаду рабочих, трудился без устали. Ему подвозили все новые материалы — он преобразовывал их в кирпичи, вытягивал проволоку, штамповал бронзовые стяжки, выпиливал доски, фанеру, балки, брусья. Щупы мелькали с бешеной скоростью, поминутно меняя форму — они пилили, сверлили, строгали, циклевали, шлифовали и даже красили. Клешни размером с экскаваторный ковш укладывали стройматериалы и формовали стены, силовая нить то и дело выстреливала нипондусом, поднимая огромные тяжести…

А в кабине сосредоточенно трудился Колобков, управляя всем этим в одиночку. Прирожденный строитель, он мгновенно сроднился с этим чудом технологии будущего.

— Петр Иваныч! — орал снизу Чертанов. — Петр Ива-а-а-а-а-аны-ы-ы-ы-ыч!!!

— Чего орешь, Серега? — донеслось из динамика робоскафа. — Отойди-ка немного, а то стрелой зашибу!

Сверху действительно упал нипондус, захватывая плоскую крышу, покрытую термоводостойкой фанерой высшего качества. Ее подняли наверх, «пальцы» клешней разделились на несколько тонких лопаточек, подгоняя ее под балки, щупы удлинились, доводя до ума обрешетку.

— Заканчиваю! — крикнул Колобков. — Твою мать, Серега, и суток не прошло, а я такой офигенный склад соорудил! Один! Материалы все тоже сам сделал! Блин, я люблю этот комбайн!

— Петр Иваныч, вас супруга зовет! — несчастным голосом сообщил сисадмин. — Вы с самого утра ничего не ели!

— Как это не ел?! — возмутился Колобков. На самом деле он раз десять делал перерывы — юберийцы охотно угощали «белого бригадира», да и вина поднесли не один килик. — Не, Серега, ты меня не пугай! Работа — это хорошо, это нужно, но не в ущерб пищеварению! Понял? Если я не буду есть, то стану такой же глистой, как ты!

Чертанов набычился и заворчал.

— Ша, Серега, уже заканчиваю. Самая малость осталась. Ты еще чего спросить хочешь, или как?

— Тут с вами этот вот хочет поговорить…

— Кто?

— Я. Добрый день, капитан, — мягко донеслось откуда-то сверху.

Колобков задрал голову и испуганно дернулся — на «темени» «Амацумары» сидел Лайан Кграшан. Пушистый хумах приветливо демонстрировал крупные передние зубы, да еще и грыз какой-то корнеплод.

— Я всего лишь хотел спросить, не передумал ли ты? — вежливо сказал он. — Может быть, ты все-таки позволишь мне плыть с тобой, капитан?

— Сказал, нет! — возмущенно заорал Колобков. — Слезай с техники, хуймяк-переросток! Детям и крысам запрещено! Серега! — наклонился он. — Серега, а ты куда смотришь, а?! Пускаешь кого ни попа… а где он?

Хумах вновь бесследно испарился. Так же неожиданно, как и в прошлый раз. Ни Колобков, ни Чертанов не заметили, в какой момент это произошло.

— Мистика какая-то… — пробормотал бизнесмен. — Ладно, фиг с ним. Еще вопросы есть?

— Там ваши дочки просятся в город погулять.

— Серега, ну чего отвлекаешь по ерунде? Пусть гуляют, сколько влезет. Только Гене скажи, чтоб с ними пошел и пушку не забыл. Передай — если негры будут залупаться, разрешаю стрелять на поражение. У меня местный начальник ментовки в кармане, отмажет.

— Передам, — мрачно пообещал Чертанов.

Однако сегодня у волшебников настроения гулять не было. Бальтазар и Мельхиор открыли для себя мир детских песенок и теперь весело отплясывали под «Антошка, Антошка». Точнее, отплясывал только впавший в детство Мельхиор, а Бальтазар орал, что он старый идиот, и требовал немедленно прекратить эти глупости и заняться чем-нибудь полезным.

Например, постирать его носки.

Так что на прогулку отправился только Каспар — он все равно слабо соображал, где находится и куда его ведут. Света тоже осталась на борту — у нее с утра болела голова и идти никуда не хотелось. Поэтому Гене нужно было охранять только Олю с ее хомячком — Стефания, увязавшаяся с ними, могла и сама о себе позаботиться, а нападать на Каспара стоило только тому, кто всю жизнь мечтал почувствовать себя лягушкой.

Как только они покинули «Чайку», одноглазый мужчина в сандалиях с широкими ремешками опрометью бросился по направлению к Таалуйне, Дворцу Наместника Города.

Глава 29

Ты на кого батон крошишь?!

Голубь

Двадцать рослых шотелидов мрачно взирали на того, под чье начало их отдали — Шуа’лай Стазу, человека, пользующегося самой неприглядной репутацией. В том, что он злой колдун, ни один из воинов не сомневался и раньше. Теперь они убедились в этом наверняка.

Шотел — это двухлезвийный меч с двойным изгибом клинка, похожий на огромный серп. Он очень хорош, когда нужно поразить противника, прячущегося за щитом. В Юберии это оружие считается наиболее опасным, и владеть им разрешается только элитным гвардейцам, подчиняющимся самым высокопоставленным Наместникам. По оружию называют и их самих — шотелидами.

— Я еще раз напоминаю вашу задачу, — прошелся вдоль строя Стаза. — Через несколько минут вон из того переулка выйдут две девицы разного возраста, высокий воин и чародей. Девиц и воина я усыплю — их не трогать даже пальцем, они нужны мне целыми и невредимыми. Но на чародея мои чары не подействуют, взять его живым не получится… хотя очень бы хотелось. Поэтому его вы убьете. Сейчас я зачарую ваши клинки так, что никакая магия не сможет их отразить. Вытяните их перед собой.

— Точно никакая? — усомнился командир шотелидов.

— Это Благословение Обсидиана, глупец! — фыркнул Стаза. — Самое надежное средство — меч, зачарованный таким образом, убьет любого колдуна, как обычного человека! Но помните — время действия ограничено — у вас будет всего несколько минут! Так что не теряйте времени! Постарайтесь застать чародея врасплох! И не разочаруйте меня, иначе!..

Шотелиды невольно задрожали — все они боялись и ненавидели этого жуткого человека. Впрочем, весь Наранно испытывал к Стазе схожие чувства.

Стаза исподлобья посмотрел на них — он прекрасно понимал, что о нем думают люди. Хотя его это ничуть не беспокоило. Он только мотнул головой, напоминая о своем приказе, и шотелиды послушно вытянули вперед именное оружие.

Стаза спешно коснулся двумя пальцами кончика каждого клинка, и забормотал:

Благословляю вас, мечи,

Придайте крепость вас держащим,

Благословляю вас, мечи,

Да будет вечно враг дрожащим.

И лезвия благословляю,

И черен ваш, и рукоять,

И руку я благословляю,

Ту, что способна убивать.

Отныне каждый гран металла

Пусть будет мной благословлен,

И бронзой, как обсидианом,

Пусть будет враг мой поражен.

Шотелиды зачарованно смотрели, как их серповидные клинки, сделанные из лучшей бронзы, стремительно чернеют и начинают светиться изнутри. Один из воинов на пробу взмахнул зачарованным оружием, и испуганно охнул — его шотел словно бы полностью утратил вес.

— Обсидиан — священное вулканическое стекло… — рассеянно проворчал Стаза, глядя на результат своего труда. — Бронза, в которую вошел дух обсидиана, приобретает немыслимую мощь… но только на краткий срок. Поэтому торопитесь, бездельники!

— Конечно, конечно… — буркнул командир шотелидов.

Из проулка выскользнул одноглазый Щиколотка и зашептал что-то на ухо Стазе. Тот внимательно выслушал, а потом тихо сказал:

— Они уже идут. Станьте незаметными. Отрежьте им путь к отступлению. Как только девицы и воин уснут, убейте чародея. Поняли?

— Поняли, поняли!.. — раздраженно огрызнулся командир — за последний час Стаза повторял инструкции уже в восьмой раз. — Брам’лай, бери свою пятерку и становись слева, Студ’лай, бери свою пятерку и становись справа, Акаст’лай, ты и твоя пятерка со мной. Ясно?

Командир махнул отобранным шотелидам и бросился в проем меж домами — этим путем можно было зайти в тыл жертвам.

А в конце проулка уже показался человек-стог — Каспар. Волосы до пят и такая же бородища щедро подметали землю, вздымая тучи пыли. Гена предусмотрительно держался немного в стороне. Точно так же он старался не подпускать Стефанию к Оле — неугомонная чертовка уже несколько раз приставала к нему на предмет покупки души. Правда, насчет хозяйской дочери он как раз мог не беспокоиться — ее единственную Стефания ни разу не побеспокоила. Адские законы запрещают касаться души человека, не достигшего половой зрелости — иначе не миновать разбирательств с Раем.

Сделав один лишь шаг из проулка, Гена резко затормозил. Слева и справа выдвинулись чернокожие воины с длинными серпообразными клинками. Конечно, он понятия не имел, что это шотелы — любое лезвие у Гены называлось попросту пером.

Телохранитель молча отпихнул Олю за спину, вытянул из кобуры браунинг и попятился назад. Стефания дернула его за руку. Гена обернулся и увидел, что сзади приближаются еще воины. И с точно такими же черными светящимися серпомечами.

Гена напрягся, принимая сложное решение. К сожалению, он не мог даже спросить, что этим людям от них надо — не знал их языка. Впрочем, догадаться о их намерениях было нетрудно. И, разумеется, у него ни на миг не возникло иллюзии, что он сможет одолеть два десятка бойцов. Да еще зажатый с двух сторон.

Оля растерянно прижала к груди клетку с хомячком, не понимая, что происходит. Она привыкла, что дядя Гена или дядя Валера могут справиться с любой проблемой. Но, как оказалось, иногда все же…

— Ложись! — гаркнул Гена, бросая девчонку на землю и вытягивая руку с браунингом.

Грохнул выстрел — телохранитель даже не стал целиться, так кучно стояли шотелиды. Один из юберийцев упал замертво, выронив оружие. Остальные на миг замерли, глядя на погибшего, а потом бросились в атаку. Но из-за их спин прозвучал короткий отрывистый выкрик, и шотелиды остановились с занесенными мечами.

А Гена, Оля и Стефания мягко повалились на землю — заклятие Стазы погрузило их в глубочайший сон. Даже Рикардо в клетке начал тихо посапывать.

— Я же сказал — не прикасаться к воину и девицам! — рявкнул колдун. — Быстрее — убейте чародея!

— Но льке Стаза, он тоже спит… — неуверенно сказал командир шотелидов. — А ты сказал, что на него не подействует…

— Что?! — пораженно подошел ближе Стаза.

Он поводил рукой перед закрытыми глазами Каспара, прислушался к легкому похрапыванию и все еще недоверчиво констатировал:

— Спит. Как странно… Судя по ауре, это очень могущественный волшебник, на него не должно было подействовать… а-а-а, понимаю! Ложная аура! Подумать только, и я купился на такой детский трюк! Кары Великих Гор на мою голову! Что ж, тем лучше. Берите всех четверых и тащите… а-ай!!!

Ему по носу заехал кулачок Стефании. Чертовка быстрее всех сообразила, что происходит, и только притворилась уснувшей — конечно же, на нее заклинание не подействовало. Хвостатая девушка резко присела и, прежде чем шотелиды успели схватиться за оружие, взметнулась высоко в воздух, запрыгивая на ближайшую крышу. Еще прыжок, еще и еще — она стремительно удалялась к порту.

— Демон!!! — взревел Стаза. — Она демон!!! Как же я не распознал сразу?!! Ашкатарраса!!!

С рук мага сорвался настоящий огненный вихрь — Имя Великого Огня, произнесенное им, превратило ближайшую хибарку в обугленные развалины.

— Ашкатарраса!!! Ашкатарраса!! Ашкатарраса!.. — уже устало повторил Стаза, бросая вслед Стефании все новые ливни огня.

Юберийская школа магии, называемая Учением Лька-Нандаси, делает основной упор на использование истинных Имен — у них есть несколько неоспоримых преимуществ. Имя — это, в принципе, то же самое заклинание, только «сдавленное» до одного-единственного слова, заключающего в себе самую суть какого-либо предмета, стихии или живого существа. Не требуется ни пассов, ни каких-то дополнительных приспособлений — лишь произнеси Имя, и результат немедленно последует. Назови истинное Имя демона — и он покорится тебе, узнай истинное Имя горы — и сможешь превратить ее в порошок. Правда, если у демонов Имя обычно все-таки только одно (хотя бывает и несколько), то, скажем, у огня таких Имен бесчисленное множество, и в разных мирах маги используют разные.

Лька-Нандаси давным-давно создали Шельтар, Великую Книгу Имен, содержащую более трех тысяч таких слов-ключей. Все они произносятся на Шчимари — языке древних предков юберийцев, живших на этом огромном острове тысячи миллентумов назад. Время от времени юберийским магам удается найти, а то и создать новое Имя — это каждый раз отмечается большим празднеством.

Но у этой школы магии есть и два серьезных недостатка. Первый — магу приходится очень долго тренироваться, прежде чем он овладеет новым Именем. Оно должно войти в его плоть и кровь, полностью слиться с телом, разумом и душой. Официально считается, что Имя следует произнести вслух десять тысяч раз — и только после этого маг способен его использовать. На самом деле, конечно, это каждый раз строго индивидуально — бывает, что Имя дается уже с первой попытки, а бывает, что оно вообще отказывается повиноваться данному чародею.

Ну а второй недостаток Стаза только что испытал на себе — Имена потребляют намного, намного больше маны, чем обычные заклинания. А она далеко не беспредельна. Как известно, если мана закончилась, любое заклятие по-прежнему можно применить — но уже за счет жизненной силы, что, само собой, не слишком хорошо сказывается на самочувствии.

Поэтому юберийские учителя магии рекомендуют применять Имена с перерывами и ни в коем случае не колдовать, если чувствуешь себя слабым или усталым. Имя Великого Огня очень жадно к мане и жизненной силе и всего лишь за четыре применения выпило все запасы Стазы без остатка. Он прислушался к организму и понял, что если использует еще хоть одно Имя, то вряд ли сможет самостоятельно дойти до дворца.

— Быстрее, тщедушные глупцы, в погоню, в погоню!.. — слабым голосом потребовал утомившийся маг. — Я вырву вам зубы и отрежу уши, если вы немедленно ее не поймаете!.. Быстрее, я сказал!..

— Льке Стаза, должен напомнить тебе, что наши шотелы по-прежнему могут убить любого колдуна… — тихо прошипел командир, поднимая черное лезвие.

Его воины сумрачно закивали, соглашаясь с предводителем. Их шотелы тоже начали подниматься…

— Четырежды глупец! — язвительно скривился Стаза. — Неужели ты думаешь, что мое собственное благословение причинит мне какой-нибудь вред?!

Шотелы смущенно опустились. Их владельцы, утратившие вспыхнувшую на миг надежду, не смели поднять глаз на могучего колдуна.

— Чего вы еще ждете? — скрипнул зубами тот. — Половина — взять этих троих и отнести в темницу. Да чтоб ногтя никому не сломать — они мне пока что нужны! А остальные — в погоню за демоном! И убереги вас боги вернуться с пустыми руками!

Шотелиды, разделившись на две группы, спешно отправились выполнять приказы. А Шуа’лай Стаза едва удержался, чтобы не смахнуть со лба холодный пот. Лишь врожденное самообладание и наглый блеф только что спасли ему жизнь — он был на волосок от гибели. Колдун мысленно поклялся, что когда действие Благословения Обсидиана пройдет, и шотелы этих наглецов вновь станут для него безопасными, он обязательно отправит весь отряд в пыточную камеру. И уж там Им-ма щедро отплатит им за этот миг унижения!

— И можете не брать ее живой! — крикнул он шотелидам вдогонку.

Стефания бежала, не помня себя от ужаса. Волшебный огонь колдуна не причинил ей вреда (проще утопить лягушку, чем сжечь черта), но ужасные шотелы, зачарованные заклятием другого типа, все еще стояли перед глазами. Глядя на свои способности трезво, она прекрасно понимала, что не устоит против их кошмарной мощи. Благословение Обсидиана не причинит вреда сильному демону, но молоденькой чертовке всего лишь первого круга…

Верная смерть. А у демонов посмертие намного тягостнее, чем у самого страшного грешника. Любой демон пойдет на что угодно, лишь бы остаться в живых — слишком жалко терять вечную жизнь, слишком хорошо он знает, что ожидает его на другой стороне…

Чертовка мчалась, подпрыгивая как кузнечик, и едва успевая следить за рассредоточившимися шотелидами. Опытные янычары Владельца поднаторели в ловле беглых преступников и без особого труда загоняли прыгучую чертовку в клещи. В скорости они ей ничуть не уступали — ее единственное преимущество заключалось в способности скакать по крышам.

Увы, портовый район Наранно не мог похвастаться высотными зданиями — хибары докеров и матросов, склады, бедные лавчонки, таверны и бордели… По-настоящему большие дома стоят на противоположном конце бухты, на вершине скалы, с которой открывается великолепный вид на море. Особенно выделяется великолепный Таалуйна, гордо вздымающий к небесам свои трапециевидные башни.

Время от времени рядом с ней посвистывали стрелы — у шотелидов имелось и это оружие. Правда, они совершенно не умели стрелять на бегу, и их меткость оставляла желать лучшего. К тому же юберийцы до сих пор не додумались до такого простого, но крайне полезного усовершенствования — оперения. Поэтому их стрелы отличались крайне малой дальностью полета.

Чертовка пробежала склады керамики, перепрыгнула небольшое святилище для бедняков, потеряла сандалию и облегченно выдохнула — впереди виднелась белоснежная «Чайка». Стефании стало ужасно, нестерпимо стыдно — до чего дошло! Она, чертовка, должна искать помощи людей, смертных, существ, по идее пригодных только для одного — как источник душ!

Свистнул шотел. Близко. Слишком близко — в каком-то шаге от перепуганной чертовки. Один из шотелидов, самый быстроногий, сумел зайти сбоку и едва не достал ее кончиком этого меча-серпа.

— Помогите… — сипела она, чувствуя, как силы оставляют ее. — Помогите же…

— Во имя Подошв Владельца, что здесь происходит?! — встал на ее пути пожилой стражник.

Стефания его попросту перепрыгнула. Стражник непонимающе расширил глаза… и тут же упал замертво, безуспешно пытаясь закрыться щитом. Острие шотела вошло ему в бок, с легкостью обогнув щит и прошив насквозь панцирь из чешуек Большого Шумузи.

А чертовка уже взлетала на борт «Чайки». Фабьев и Грюнлау непонимающе посмотрели на нее.

— По… гоня… — выдохнула она. — У… бивают… по… могите…

Немец молча снял шмайссер с плеча и шагнул к трапу.

— Stehen bleiben! Bleibt wo ihr seid! Sonst werde ich schieЯen! — гаркнул он.

И сразу же вслед за этим дал короткую очередь — шотелиды даже не думали останавливаться. Однако пули, взметнувшие фонтанчики щепок перед ними, их слегка утихомирили. Грюнлау молча повел дулом шмайссера, указывая, где проходит граница между территорией Юберии и территорией «Чайки». Палец подрагивал на спусковом крючке.

Шотелиды растерянно переглянулись. В довершение ко всему их клинки вновь возвращались к прежнему цвету — действие Благословения Обсидиана прошло. Переть на это страшное оружие, изрыгающее огонь, им не хотелось. Один из воинов потянулся было к луку, но дуло шмайссера уставилось ему в грудь, и Грюнлау медленно покачал головой.

— Тук-тук, доброе утро, я ваша папа! — сообщил Колобков, только что принявший душ после работы. — Фанька, чего тут у тебя? Куда мою Олечку девали?

— Убили твою Олечку! — крикнула ему в лицо Стефания. — Вот эти самые, с кривыми саблями!

— Чего?!! — бешеным ежом взревел Колобков. — Гюнтер, мочи их к чертовой матери!!!

Грюнлау молча надавил на спусковой крючок. Свинцовый ливень отправил к праотцам четверых шотелидов — остальные успели броситься на землю. Умелые воины мгновенно приняли верное решение — они выждали пару секунд, доколе у Грюнлау не закончились патроны и, пока он спешно менял магазин, бросились наутек. Еще одного достала пуля в спину, но остальные скрылись.

— Убили?!!! — заорал Колобков, трясясь от смеси горя и гнева. — Мою Олечку?!!

— Я пошутила! — брезгливо фыркнула чертовка. — Только похитили.

— Пошу… пошу… пошутила… — схватился за сердце бизнесмен. — Ты что, дура, разве ж так можно шутить?! Да у меня чуть инфаркт не… еще б чуть-чуть, и все — хана… Подожди — как похитили?! Кто похитил?! Да не стой ты столбом, рассказывай!

— Петер, получается, что я зря убить этих человек? — растерянно спросил Грюнлау.

Конечно, сам он никогда не смог бы не то что убить — даже просто ударить живого человека. В такие минуты на свет выползал доблестный группенфюрер Вернер Грюнлау, запросто способный провести зачистку целой деревни с женщинами и детьми, если это нужно для… для чего-нибудь. Дедушка Гюнтера никогда не заморачивался вопросами политики — он просто был хорошим солдатом и всегда выполнял команды.

— Гюнтер, ша! Еще чего придумал — негров-киднепперов жалеть! Валерыч, ну-ка, шнель, притащи мне вон того — он вроде как еще живой. Серега, Валера будет его бить ногами, а ты переводи мне, чего он вопит. А ты, рогатая, излагай мне все по порядку — кто тут на меня бочку катит.

— Не буду!!! — озлобленно отчеканила Стефания, приблизив лицо к Колобкову.

— Как так? — искренне удивился тот.

Но отвечать было уже некому — Стефания, всхлипывая и хромая из-за потерянной сандалии, скрылась во внутренностях надстройки.

— Что это она? — еще больше удивился Колобков. — Ладно, пофиг. Серега, чего этот раненый говорит? Быстро мне сюда перевод!

Вытрясти информацию из умирающего шотелида оказалось очень легко — он прекрасно понимал, что жить осталось недолго, и отнюдь не собирался покрывать ненавистного колдуна. К сожалению, известно ему оказалось не так уж много — только то, что им приказали захватить девчонку и телохранителя живыми. Зачем они Шуа’лай Стазе, он не мог даже предположить — но точно ни для чего хорошего. Кто же это станет похищать людей для чего-то хорошего?

Колобков моментально развил бешеную активность. За какой-то час он обегал всех своих высокопоставленных знакомых — Чертанов и Валера едва за ним поспевали. Грюнлау остался на «Чайке» — охранять ее от возможных посягательств.

— Хорошо, Зинка устала, спит, как наш бородатый колдун… — бурчал Петр Иванович, стучась в дверь к Наместнику Стражи. — А то бы она меня сейчас сковородкой пришибла…

— За что? — удивился Сергей.

— Так это ж я Ольку в город отпустил! Ну а ты посуди, Серега, откуда я мог знать, а? Надо срочно все исправлять, а то мне секир-башка сделают…

Несмотря на все приложенные усилия, результатов Колобков не получил. Никаких. Узнав, что нападение и похищение осуществили шотелиды, а приказы им отдавал Шуа’лай Стаза, все Наместники испуганно отшатывались и торопливо выпроваживали гостя из дома. Не помогали ни взятки — их просто отказывались брать, ни угрозы — Стазу боялись гораздо больше, чем бледнолицых чужаков. Никто не желал помочь ни делом, ни хотя бы советом — всюду глухая стена.

Увидеть Наместника Города и вовсе не удалось — дворец Таалуйна наглухо заперся изнутри, как будто готовился к осаде. Даже стражи, обычно охраняющие ворота, куда-то подевались. На крики и стук никто не вышел — поднявшего скандал Колобкова попросту проигнорировали.

Более того — вернувшись к «Чайке», бизнесмен обнаружил, что по городу уже успели распространиться слухи о произошедшем. Пристань словно вымерла — даже портовое отребье попряталось по щелям. Хотя обычно они к этому времени, наоборот, выползали наружу — приближалась эйкрийская ночь, тепорий светился все слабее.

— Серега, пока что свободен, — устало опустился в шезлонг Колобков. — Петрович, ком цу мир! У меня сейчас на тебя вся надежда, крылатый ты наш!

Чертанов, наконец-то оставленный в покое, торопливо направился в каюту — ему требовалось переодеться и глотнуть чего-нибудь освежающего. Но еще в коридоре он услышал сдавленные рыдания, доносящиеся из его каюты.

— А… э… что случилось? — робко приоткрыл дверь он.

Стефания, с некоторых пор ставшая его соседкой по каюте, лежала, уткнувшись носом в подушку, и тихо всхлипывала. А на полу валялось несколько опустошенных бутылочек — все, что оставалось от бара в кают-компании. Там было четверть литра коньяка, бутылка пульке и три штуки скоч-виски. Его на борту никто не любил, поэтому оно уцелело.

— Ты что, напилась?! — поразился сисадмин.

— Да! — рявкнула на него чертовка. — А тебе-то что?!

— Вот не думал, что ты так будешь переживать…

— Из-за чего? — злобно прищурилась Стефания.

— Ну… что у Петра Иваныча дочку похитили…

— Да плевала я на его дочь!!! Это меня, меня, меня унизили!!! Понимаешь ты или нет, безмозглый смертный?!!

— Не очень, — признался Чертанов.

— Я самая… самая… самая невезучая демоница во всех мирах!.. — снова зарыдала Стефания. — Я все провалила!.. Я всегда все проваливаю!.. Сначала меня выкинули из Рая! Потом навесили трех тысячелетних младенцев! Потом поставили на самое… самое… самое… А теперь еще и это!.. Я застряла в этом проклятом мире, в который даже Христос никогда не приходил!.. Кому нужен Ад без Рая, кому нужен Рай без Ада?… Вот ты можешь ответить, а?…

— Ну, я…

— Все, все, все!.. — подняла заплаканное лицо чертовка. — Все только и думают, как бы сделать мне гадость!.. Ненавижу!.. Как же я все это ненавижу!..

— Ну чего ты так… — смущенно колупнул стенку Чертанов.

Он понятия не имел, что делать. В его каюте сидит и рыдает в дупель пьяная девушка. Причем черт. Ну вот что положено делать в такой ситуации? Нет, он знал бы, что делать, не будь у нее рогов и хвоста… они немного нервировали.

— Ты! — вдруг сообразила, кто перед ней, Стефания. — Ты! Ведь это из-за тебя я здесь застряла! Из-за тебя, проклятый смертный! Из-за тебя этот ничтожный смертный маг едва меня не убил! Это ты во всем виноват! Ты, ты, только ты!!!

Чертанов отшатнулся назад. Но чертовка уже прыгнула на него, хватая за горло. Они упали на пол каюты, и Стефания уже в третий раз начала душить бедного Сергея. Она злобно шипела, брызгала слюной и давила, давила, давила на яремную вену. Не будь она такой пьяной, Чертанову уже пришел бы конец.

— Петр Иваныч!.. — еле слышно просипел он, чувствуя, как темнеет в глазах. — Валера!.. Кто-нибудь!.. Помогите!..

Его никто не услышал. Но боль и отчаяние придали Сергею сил — он сжал кулак и саданул чертовке в живот. Та на миг запнулась, и Чертанов сумел вывернуться и бросить ее на лопатки. Теперь уже он схватил Стефанию за горло и начал душить — ему ужасно хотелось поквитаться.

— Ах ты, проклятый смертный!.. — прохрипела та, безуспешно пытаясь высвободить хвост и хлестнуть Сергея по глазам. — Я же тебя убью!..

— Отправляйся в свой Ад!.. — продолжал давить Чертанов. — Отче Наш, иже еси на небеси, да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет Воля Твоя, яко на небеси и на земли, хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго!..

— И думаешь, я вот после этого рассыплюсь в прах?! — насмешливо захохотала чертовка, пиная его обеими ногами и вновь оказываясь сверху. — Дурак! Чтобы молитва подействовала, в нее надо ВЕРИТЬ!!! А ты когда последний раз молился, смертный?!

— Вообще никогда… — смущенно признался Сергей. — Я атеист…

В данной ситуации это прозвучало ужасно глупо — бороться с живым чертом, и при этом утверждать, что отрицаешь существование каких-либо богов.

И не просто глупо — самоубийственно.

— Атеист?!! — ужасно обрадовалась Стефания. — Значит, никем не защищен! Отдай душу!!!

— Не отдам!.. — жалко просипел Чертанов.

— Ну, тогда мне остается только одно!..

Сергей в ужасе зажмурился. И его худшие предчувствия не замедлили оправдаться.

Глава 30

Что тут думать, трясти надо!

Главный принцип прапорщика

Колобков вспомнил о существовании своего переводчика только часа через четыре — когда ему понадобилось объясниться с туземцем. И немедленно возмутился — Серега ему нужен, и где-то шляется! Вот подлец-то! Какое неуважение к начальству!

И тут же сделал логичный вывод — влепить выговор и урезать зарплату. Но для того, чтобы это сделать, Серегу сначала надо найти.

Само собой, первым делом он заглянул в каюту Чертанова. Та оказалась заперта. Но мудрый Колобков давным-давно позаботился о ключе, отпирающем все двери на «Чайке». Еще чего не хватало — чтоб от него, законного владельца, да вдруг кто-то мог бы запереться!

Но в каюте никого не было. Петр Иванович на миг задумался, как такое может быть, если дверь заперта изнутри, а потом на всякий случай окликнул:

— Серега, ты здесь?

— Здесь! — вынырнула из-под одеяла голова Чертанова.

— А, вот ты где… А я тебя не заметил. Слушай, увидишь эту чертову девку…

— Кого, меня? — вынырнула из-под одеяла голова Стефании.

Из-под того же самого одеяла.

— А, так вы тут делом заняты… — хитро прищурился Колобков. — А, ну-ну, дело молодое…

— Петр Иваныч, а вас не учили сначала стучать, а потом вламываться? — недовольно проворчал Чертанов, натягивая штаны.

— Серега, ша! — показал распальцовку шеф. — Меня не колышет, что у вас тут за шуры-муры — у меня Ольку украли, ты понимаешь?! Быстро оба оделись и за мной, я там план спасения разрабатываю!

Колобков еще раз грозно нахмурился и с шумом задвинул дверь. И тут же начал в нее колотить, сообщая, что уже замучился ждать.

— Только душу я все равно не отдам! — упрямо сказал Чертанов Стефании.

И торопливо покинул каюту — шеф приходил в ярость, когда подчиненных приходилось звать два раза.

— Теперь уже не нужно, — еле слышно усмехнулась Стефания ему вслед. — Теперь она и так моя… Навеки!

В ожидании своего толмача-универсала Колобков весь издергался. Хотя ждать ему пришлось меньше минуты. Чертанов, на ходу застегивая рубашку, вышел на палубу и сразу приступил к своим прямым обязанностям — переводу.

Переводить потребовалось того самого парня, который еще не так давно принял от Колобкова кошель, набитый монетами. На этот раз он пришел один — на пристани не толклись его дружки. Да и вел себя этот чернокожий «гаврош» совсем не так уверенно, как тогда. Нет, он дико озирался по сторонам, поминутно сглатывал, голос у него предательски дрожал, а взгляд то и дело тоскливо обращался к спасительному трапу.

Увы, его загораживал Валера.

— Мы так не договаривались, льке Колобка, мы так не договаривались, — тупо повторял он. — Когда ты просил найти для тебя Шуа’лай Стазу, ты не говорил, что Стаза тоже будет искать тебя. Почти всех моих парней поймали, я спасся только милостью богов. Я больше не хочу в этом участвовать, я ухожу из Наранно — здесь становится слишком холодно.

— И мы тебя не держим, — перевел Чертанов слова шефа. — Но если хочешь получить еще один кошелек… деньги ведь пригодятся в странствии, не так ли?

Конечно, переводил он очень вольно — на самом деле Колобков сказал: «Давай, заяц, стучи по барабану, если хочешь, чтоб тебе забашляли».

— Хорошо, — решился бродяга. — Я все видел. Белую девочку, кулачного бойца и большого бородача усыпили…

— Клофелином, что ли? — перебил Колобков. Сразу обоих перебил — и того, кто говорил, и того, кто переводил.

— Волшебством! — округлил глаза парень. — Темным волшебством! А потом их унесли в Таалуйну — я проследил. Наверное, будут пытать.

— Мою Ольку пытать?! — взревел раненым барсуком Колобков. — Серега, расчехляй мой экскаватор, я их сейчас всех забурю!

— Может, Петровича подождем? Ну куда вы среди ночи вслепую попретесь?

— Не бзди, Серега, у этого супербульдозера прожектора мощней, чем у «Чайки». Василь Василич, ну-ка, давай свой чертеж!

Все склонились над картой береговой линии, вычерченной Фабьевым за те дни, что яхта стояла в гавани. Ему было довольно скучно — он ведь единственный так ни разу и не сошел на берег. Не доверял местным жителям и не желал расставаться с любимым судном. Поэтому они с Чертановым и Угрюмченко (да и Света помогла) составили отличный план бухты — местным картографам такие и не снились. У них-то нет говорящего орла и персональных компьютеров…

Кстати, чертили они этот план отнюдь не просто так — старый штурман решил тоже попробовать заработать денег. По его прикидкам, местные моряки должны были очень хорошо заплатить за такую точную и надежную карту. А лазерный принтер запросто мог напечатать очень много копий… Правда, Фабьев не подумал о том, что бумаги на борту не так уж много, да и запасы тонера ограничены — Чертанов же не предполагал, что в круизе придется что-то печатать.

— Так-так, — задумчиво поводил пальцем Колобков. — Мы вот тут… ага… а вот тут этот фигов дворец… ага…

— С суша к нему незаметно не подойти, — заметил Грюнлау. — Петер, дедушка Вернер думать, что штурмовать такая крепость можно только с воздуха или море. Ты видеть — эта стена стоит на голый скала, примыкать к вода. Если выстрелить пистолет с кошка, хороший лазутчик мочь забраться.

— Только как подобраться-то? — вздохнул Фабьев. — Глянь, Иваныч — скала отвесная, рифы, волны, качка… Можно попробовать идти лагом к волне… хотя нет, ни черта не выйдет. Качка бортовая будет такая, что шваркнет нас об эту глыбищу, вот и вся недолга.

— Вода… вода… — задумался Колобков. — Так, бульдозер у меня — зверь, амфибия, по воде пойдет, как по суше… Василь Василич, будь другом, сходи в рубку, поверни прожектор, чтоб этот фигов укрепрайон подсветить.

Фабьев выполнил просьбу. И во мраке эйкрийской ночи, рассеиваемой только кострами на вершинах башен, отдельными факелами, торчащими в порту, да маяком, возвышающимся на небольшом островке посреди бухты, высветилась почти идеально вертикальная стена Таалуйны. Там, где стоял дворец Наместника Города, берег вздымался, образуя отвесную скалу, продолжающуюся уже рукотворным строением. Здесь дворец не защищала стена, да и стражи почти не было — считалось, что с этой стороны Таалуйна абсолютно неприступен. И по отношению к местным это действительно было так.

Но «Амацумару» они не учитывали.

— Значит, я подъезжаю с этой стороны, — ткнул пухлым пальцем в крестик на карте Колобков. — А дальше… дальше… дальше я… м-м-м… а что дальше-то?

— Сначала нужно узнать, где держат твою дочь, — скривилась Стефания. Ей совсем не хотелось во всем этом участвовать, но так уж вышло, что она оказалась связанной с этими проклятыми смертными… — Этот человек-птица еще не возвращался?

— Нет пока… что-то его правда долго нет… Надо бы нам какую-нибудь связь придумать — хоть флажковую, что ли…

Но ждать пришлось недолго. Седой беркут появился уже минут через десять.

— Освободить посадочную полосу! — крикнул Угрюмченко, делая круги над палубой. — Мля, Иваныч, ну ты мне задачку задал! Там темно, как у негра в заднице, и кто ни увидит — подстрелить норовит. Хорошо, из них стрелки, как из кактуса диван…

— Петрович, ты ничего не путаешь? — удивился Колобков. — Откуда у этих дикарей волыны-то?

— Да какие волыны, Иваныч, ты что — водки паленой выпил? Из луков стреляли!

— Тогда ясно. Ну ты там как — Ольку мою видел?

— Ты б ее тоже увидел, если б нам сюда бинокль рентгеновский. Вон, видишь ту башню с зубчиками?

Все напрягли глаза, пытаясь разглядеть указанный Петровичем объект. Ни у кого не получилось — слишком далеко, слишком темно.

— Петрович, у нас орлиных глаз нету, — вздохнул Колобков. — Какая, говоришь, башня?

— Да вон та, на самой круче которая. Там окошко — махонькое совсем, и с решеткой. Для вентиляции, наверное, у них там внутри такой тухлятник должен быть… Я часа четыре рыскал, пока нашел. Там за ним камера, в ней все наши и дрыхнут.

— Дрыхнут?

— Ну да. Извини, Иваныч, я туда даже клюв с трудом просунул — много не разглядел. Их, похоже, накачали чем-то — и дочка твоя спит, и Генка, и колдун…

— Не накачали, а заколдовали, — поправила Стефания. — Хотя странно… Чтобы заклинание подействовало на Каспара, оно должно быть невероятно мощным…

— Чтобы твой Каспар уснул, надо просто подождать пару минут, — снисходительно посмотрел на нее Чертанов. — Если бы был такой вид спорта, он бы стал в нем чемпионом.

В Зале Медитаций впервые за несколько часов произошло какое-то изменение. Шуа’лай Стаза открыл глаза. Как и в прошлый раз, Наместнику Города послышался стук.

— Все еще хуже, чем я думал, — тихо произнес колдун. — Давно ты пришел?

— Я вообще не уходил, — несчастным голосом ответил Наместник Мараха. — Пусть боги смилостивятся над нашими головами, не тряси мясом перед клювом форорака! Говори, что ты узнал!

Стаза со скрипом поднялся на ноги. Все эти часы он бродил по сновидениям Оли, Гены и волшебника Каспара. И то, что он там увидел, ему ужасно не понравилось.

— Девочка и воин ничего не значат, — сказал он. — Они всего лишь случайные попутчики. Но этот чародей с бородой до земли… Это был сюрприз…

— Не… не томи меня, льке Стаза! — взвизгнул Мараха. — Что это за чародей?

— Ты когда-нибудь слышал легенду о Трех Безумных Волхвах? — ответил вопросом на вопрос Стаза. — Тех, что живут на затерянном острове в алмазной башне?

— Нет… нет… — отшатнулся Мараха. — Это… это они?!! Да… да, верно, льке Колобка говорил о потерянной башне… нет… нет… не может быть! Этого не может быть! Я не верю! Это просто сказка! Просто детская сказка!

— Ты видел их корабль, движущийся без весел и парусов. Ты видел их оружие, мечущее гром и молнии. Ты видел многорукого медного великана, призванного этими чародеями. И ты все еще не веришь? Не может быть сомнений — в твой город явились Три Безумных Волхва… И один из них сейчас сидит в твоей темнице.

— Боги… боги, боги, пощадите! — взмолился Наместник Города. — Я всего лишь хотел получить этот волшебный белый корабль — неужели это так много?!

— Слишком много, — искривил уголок рта Стаза. — Слишком. Это все Тур Ганикт, это его вина, а мы теперь расплачиваемся. Впрочем, ничего еще не потеряно — если все сделать быстро и правильно, мы даже сможем извлечь из этого выгоду.

— Чем их разозлил Ганикт?! — потребовал ответа Мараха. — Почему ты вообще заставлял меня помогать этому пирату? Если бы я схватил его, Владелец мог бы вознаградить меня… щедро, щедро вознаградить. Ганикта разыскивают и эспелдаки, и ваннвайги, и даже Двухголовые! Но из-за тебя я навлек на себя только неприятности и гнев богов!

— Ты смеешь обвинять меня? — тихо спросил Стаза. — Меня?

Наместник Города тут же растерял храбрость, нахлынувшую на краткий миг. Он опустил голову и неуверенно хихикнул.

— Как ни смешно мне говорить такое, но на сей раз ты прав, — неохотно признал колдун. — Ганикт зарвался. Он зашел слишком далеко. Я не раз, и не два говорил ему, что эта авантюра — сущая глупость. Всем известно, что невозможно безнаказанно обокрасть Трех Безумных Волхвов — рано или поздно они вернут похищенное с прибытком, а вора… безумный маг умеет убивать не хуже нормального.

— Как он смог похитить целую башню?… Она в самом деле из алмазов?…

— Не знаю. Я ее не видел. Говорят, что так, — отрывисто ответил Стаза, погруженный в свои раздумья. — Как он ее похитил… этого тоже не знаю. У Ганикта были некоторые странные умения, но я не думал, что он так…

— Может, он тогда ничего и не похищал? — с надеждой спросил Наместник. — Может, все это — просто недоразумение?

— Вряд ли. Как ты помнишь, Ганикт не появлялся в Наранно уже два центума. Но судя по тому, что Безумные Волхвы здесь и ищут свою башню, ему все же удалось задуманное… Он очень, очень долго выжидал, пока они покинут свой остров… и, похоже, в конце концов дождался. Это все очень скверно.

— Скверно?! — возопил Наместник. — Это ужасно! Хуже и быть не может! Почему ты ничего не сделаешь?! Ты же тоже колдун — обрушь на них огонь с небес! Пусть их кровь вскипит, пусть кости превратятся в расплавленный свинец, пусть глаза лопнут и вытекут, пусть гениталии…

— Довольно! — оборвал его Стаза. — Наивный глупец, неужели ты думаешь, что магу достаточно хлопнуть в ладоши, чтобы сделать все, что угодно?! Безмозглый неуч, у магии бесчисленное множество ограничений, и ни одно существо не способно овладеть всеми… или хотя бы большинством ее граней! По-твоему, я сидел бы в этой жалкой каморке, помогая исполнять твои жалкие прихоти, если бы мог вот так запросто… Трижды, четырежды глупец!

— Но я…

— Молчать, я сказал! Иначе я сделаю все перечисленное с ТОБОЙ! На это у меня сил вполне хватит — чтобы раздавить одну жирную жабу!

Мараха испуганно взвизгнул, невольно закрываясь руками.

— Успокойся, несчастный. К сожалению, ты мне пока еще нужен. Слушай меня внимательно. Сколько у тебя еще осталось шотелидов?

— Кроме тех, что погибли на пристани?… Возможно, еще около сорока.

— Итого пятьдесят пять… — задумался Стаза. — Что ж, этого должно хватить…

— Хватить?… Для чего?… Может быть, дать еще и стражу?

— Городская стража подчиняется не тебе, а Наместнику Стражи, — презрительно скривился Стаза. — И проку от них немного — они ленивы и трусливы.

— Я могу снять солдат с трирем, — услужливо предложил Мараха. — Они исполнят любой мой приказ…

— Нет, не стоит. Пусть остаются там, где есть — они нам еще пригодятся. Я возьму шотелидов и… и еще полуроту палицаев. В случае чего ими можно будет пожертвовать.

Палицаями в Юберии называли резервные военные силы, вооруженные палицами с шипастыми бронзовыми навершиями. Набирали их в первую очередь из пойманных воров и бродяг крепкого телосложения, предоставляя выбор — вечная служба в войсках Владельца или смертная казнь. Большинство выбирали первое.

Палицаям не давали ни острого оружия, ни древкового, ни, тем более, луков — еще выстрелят в спину кому-нибудь из начальства. Их держали в ежовых рукавицах, ограничивали этими несчастными палицами на весьма коротких рукоятях и строго следили — не замышляют ли бунт, не планируют ли убить своих командиров? Конечно же, в случае какой-нибудь заварушки палицаями всегда жертвовали в первую очередь, бросая в самое пекло.

— Зачем они тебе? — жалко проблеял Мараха.

— А зачем они могут понадобиться, по-твоему? Я собираюсь устранить всех, кто нам мешает. И лучше сразу попрощайся и с шотелидами, и с палицаями — даже если кто-нибудь из них переживет драку, их убью я.

— Но как же…

— Когда мы закончим, ты можешь забрать волшебный корабль, — снисходительно усмехнулся Стаза.

— Нет, я имел в виду медного великана. Ты уверен, что сможешь…

— Я не последний маг в этих землях. Не забывай — сам по себе медный великан не опасен, его приводит в движение тот плешивый толстяк. Если бы мой тролль сумел разбить стекло и убить человека за ним, все закончилось бы совсем по-другому…

— Да, но…

— Нет, медный великан меня не тревожит, — не слушал его Стаза. — Кто меня действительно беспокоит, так это Безумные Волхвы… С ними будет трудно…

— Но они же… ап-ап-ап… безумные?

— Мой тролль тоже не отличался большим умом, — отмахнулся колдун. — Но я бы предпочел одного его всем твоим палицаям. Да, пока не забыл… Им-ма! Им-ма! Им-ма!..

— Кто-нибудь, позовите Им-ма! — прокричал Наместник Города, поняв, что палач из Эспелдакаша не слышит своего господина. — Побыстрее!

— Кто просил тебя вмешиваться, глупец? — хмыкнул Стаза. — Им-ма связан со мной тесными узами, он уже услышал мой зов и идет сюда. Просто сейчас он в шести стельта [73] отсюда и не может явиться сразу же. Слушай дальше. Я займусь командой белого корабля…

— Может быть, действовать тоньше?… — проблеял Мараха. — Может, хотя бы дождемся утра? Давай пообещаем вернуть Наместнику Корабля дочь в обмен на корабль? Или зазовем его в гости и подсыплем яду?

— Глупец!!! Время действовать тонко давно прошло! Женщина-демон сбежала от меня, конечно же, она обо всем рассказала своим хозяевам! У нас нет лишнего времени, понимаешь ты или нет?! Никаких выкупов — они все должны быть убиты! И я сомневаюсь, что после всего произошедшего льке Колобка примет из твоих рук какое-нибудь угощение! Нет, сейчас нам помогут только быстрые и решительные действия!

— Но Наложница Глаз…

— А вот это — твоя задача, — усмехнулся Стаза. — Повторяю — пришло время действовать быстро и решительно! Иди и убей ее!

— Я?!

— Да, именно ты! Хоть раз в жизни сделай что-нибудь сам! Ее придется устранить… и надеяться, что мы сможем выкрутиться. Если она останется жива и узнает обо всем этом… мне снова придется бежать. И можешь не сомневаться, тебя тоже не пощадят!

— Но ее за… защищает магия… Столичные чародеи…

— Возьми, — бросил ему что-то Стаза.

Наместник еле успел поймать эту штуку на лету, порезав при этом палец. Предмет оказался маленьким бронзовым кинжалом с листовидным лезвием. Хотя не совсем бронзовым — черного цвета, он светился изнутри. Разумеется, на нем лежало точно такое же благословение, как то, что Стаза наложил на шотелы шотелидов.

— Это благословение постоянного действия, его время не иссякнет, — хмуро сказал колдун. — Если бы я мог зачаровать так что-нибудь побольше кинжала…

— Я… я не хочу… — слабо запротестовал Наместник Города, опасливо держа кинжал двумя пальцами. — Я… я боюсь… Это темное волшебство… это…

— Когда мое волшебство помогло тебе стать Наместником Города, ты не возражал, — прошипел Стаза. — Когда мое волшебство помогло тебе разбогатеть, ты не возражал. Благодаря моему волшебству ты до сих пор способен ублажать лучших красавиц Наранно, хотя у тебя уже есть правнуки. Благодаря моему волшебству ты уже прожил дольше, чем обычный человек, и можешь прожить еще не один миллентум… Ты действительно больше не хочешь иметь дела с моим волшебством?!

— Нет… нет… я не это имел в виду, льке Стаза, не это… — униженно заюлил Мараха.

— Вот и хорошо. Тогда иди и сделай то, что я от тебя хочу. Это совсем немного.

Всхлипывая и постанывая от страха, Наместник Города сжал обеими руками кинжал и пошел к выходу. Стражу он сразу же отпустил — если телохранители увидят, что Наместник Города покушается на женщину, служащую непосредственно самому Владельцу, их преданность подвергнется суровому испытанию. И Мараха не был уверен, что они примут его сторону…

Стаза дождался, пока поступь грузного Наместника стихнет, и криво усмехнулся. Его слуга, наивно мнящий себя господином, полностью исчерпался. Он стал слишком труслив, слишком ненадежен. Вечная проблема — поднявшись на вершину желаний, человек начинает страшиться риска. Когда нынешний Наместник был молод и беден, ему нечего было терять, и он охотно ввязывался в любую авантюру. Сейчас он может потерять гораздо больше, чем приобрести, и ему уже не хочется совать шкуру под стрелы. Более того — он явно начал тяготиться тем, кому обязан нынешним благосостоянием.

И колдун принял решение — не только пассажирам «Чайки» и Наложнице Глаз суждено умереть этой ночью. Наместник Города тоже не увидит завтрашнего утра. Не понадобится даже особо мудрствовать — его попросту казнят за убийство посланницы Владельца. Помощник Марахи молод и тщеславен — он охотно воспользуется возможностью.

А уж там Стаза сумеет подсказать ему, как правильно себя вести…

— Им-ма! — крикнул он.

— Я здесь, льке Стаза, — склонил голову вошедший кат. — Ты дашь мне приказ?

— Дам. Возьми несколько стражников понадежнее… и поглупее.

— Возьму. Что им поручить?

— Им — ничего. Все сделаешь сам. Пойди в самую надежную камеру… ту, что с окном — помнишь?

— Конечно, помню. Мне… — совершил поступательное движение рукой Им-ма.

— Да. Убей всех троих. Бородатого толстяка — последним. Последним! Запомни как следует — это важно! Ты не потерял мой кинжал?

— Что ты, льке Стаза, разве же я мог бы…

— Просто хотел убедиться. Ты еще чего-то ждешь?

— Да… — неуверенно моргнул кат. — Ты не пойдешь со мной, льке Стаза?

— У меня есть и более важные дела, чем думать о таких мелочах. Ступай. И не разочаруй меня. Ах да…

— Еще приказ?

— Когда закончишь с пленниками, стражников убей тоже.

— Но, может, тогда вообще их не брать?…

— А если что-нибудь пойдет не так? Ты хочешь, чтобы пленники сбежали?!

— Прости, льке Стаза, об этом я не подумал.

— Чтобы думать, здесь есть я. А теперь ступай.

Им-ма вышел. А Стаза снова с трудом удержался, чтобы не вытереть холодный пот. То, что он видел в снах Безумного Волхва Каспара, было воистину ужасным… Ни за какие коврижки он не согласился бы войти в его камеру… или даже просто подойти к ней близко. Более того — в то время, когда Им-ма будет его убивать, он собирался быть как можно дальше от дворца Таалуйна. Десять против одного, что убийца Каспара и сам скончается сразу же после него.

Стаза усмехнулся — можно было и не приказывать прикончить стражников. Они и так умрут.

Глава 31

Надеюсь, мы все равно останемся друзьями?

Адольф Гитлер

Кром’лей Аспаривара открыла глаза. Она не могла точно сказать, что заставило ее проснуться среди ночи — какое-то шестое чувство, порой пробуждающееся в минуты опасности. Наложница Глаз служила Владельцу верой и правдой уже почти пятьдесят земных лет — еще с тех пор, когда он был всего лишь Наследником, молодым и неопытным сыном Владельца, еще только готовящимся принять страну. В те времена она была его Наложницей не только в переносном, но и в прямом смысле…

Да, с тех пор прошло почти десять миллентумов. Молодой парень превратился в дряхлого старца, мерзнущего даже в самую сильную жару. А юная красотка, когда-то исполнявшая перед Наследником «танец с колокольчиками», сгорбилась и подурнела, переродившись в одну из наихитрейших интриганок при дворе своего бывшего любовника. Владелец всецело доверял ей и посылал на самые сложные задания, с которыми не мог справиться никто другой.

Вот как сейчас. Аспаривара провела в Наранно всего лишь вигентум, но за это время успела понять — этот город похож на рыбу, начавшую гнить. Как известно, рыба гниет с головы, и именно так здесь и обстояло — Наместник Мараха врал на каждом шагу и явно скрывал какую-то черную тайну. Наложница Глаз уже не раз ощущала во сне чей-то липкий колдовской взгляд, ощупывающий ее ночные грезы. Она пока что не сумела доискаться, что скрывают эти древние стены, но уже подошла к разгадке очень близко…

Как только что выяснилось — чересчур близко.

Сухонькая старушка быстро перевернулась через край ложа и бесшумно скользнула на пол. Она торопливо подхватила деревянный валик, давно заготовленный на такой случай, положила его на свое место и накрыла покрывалом. На миг заколебавшись, добавила еще и парик — теперь сходство со спящей женщиной стало совершенно полным.

Осталось только спрятаться самой. Большинство юберийцев спит в гамаках, на плоских крышах домов или просто на земле, но у богачей кровати роскошные, очень высокие и очень красивые. Обычно их делают в виде четырех деревянных птиц, стоящих спинами друг к другу и удерживающих деревянную раму с веревочной сеткой. Пространства под ними вполне хватает, чтобы спрятать одну некрупную женщину. Аспаривара затаила дыхание — за дверью послышались чьи-то шаги.

Цельная бронзовая дверь, запертая надежным замком, слегка задрожала. Потом она чуть вздрогнула и повернулась на штырях. Наложница невольно улыбнулась — она в первый же день заметила, что запор на этой двери таит в себе подвох. Повернув неприметный штырек на одной из панелей, его легко можно было открыть снаружи. Разумеется, она тогда не подала виду, что заметила это, но с тех пор ни разу не оставляла в своей опочивальне ничего важного, а когда отлучалась, связывала дверь и косяк тончайшей нитью столичной выделки. Здесь ее не удалось бы ни заменить, ни скрепить — так что Наложница Глаз сразу заметила бы, появись в ее отсутствие незваные гости.

Однако пока что этого ни разу не происходило.

По полу забегали тени — человек, вошедший в комнату, нес с собой масляный светильник, бережно прикрытый тряпицей. В этом слабом свете Аспаривара увидела две ноги, обутые не в сандалии, как обычно, а в моллистаны — нечто вроде чулок с очень толстыми подошвами, представляющими собой мешочки, набитые обрезками мягчайших тканей. В Юберии эта обувь считалась уделом сибаритов, любящих комфорт, и носили ее только дома. Но есть и еще одна категория людей, высоко ее ценящих — воры, шпионы и наемные убийцы. Те, кому часто приходится незаметно куда-то прокрадываться. Ни одна другая обувь не обеспечивает такой тишины, как моллистаны.

Сами ноги Наложница Глаз узнала сразу же — конечно же, Наместник Города. Тот, за кем ее и послали присматривать. Она затаила дыхание, ожидая, что этот подозрительный тип станет делать.

Наместник вел себя странно. Он переминался с ноги на ногу, словно пребывая в глубоких сомнениях. А потом тоскливо всхлипнул и с силой опустил руку. В тусклом свете мелькнул какой-то странный отблеск.

Аспаривара не стала терять времени. Она выкатилась из-под кровати и резко вскочила на ноги, досадуя на возраст — с годами такие акробатические трюки давались все тяжелее и тяжелее. Наместник Города начал поворачиваться… и замер с открытым ртом — к горлу прижался длинный желтый ноготь.

— Ц-ц-ц, — зловеще прошептала Наложница Глаз. — Да хранят боги Владельца, льке Мараха. Тебе не спится и ты решил проведать свою гостью?

— Д-да… д-да… — еле слышно ответил Наместник Города.

Он изо всех сил старался не шевелиться. Ногти средних пальцев Наложницы Глаз достигали двух сантиметров в длину. И все знали, что ярко-желтый цвет им придает смертельный яд — вытяжка из желчного пузыря субарруты, редчайшего яйцекладущего млекопитающего, похожего на утконоса. Одной царапины этим ногтем хватит, чтобы отправить человека на встречу с богами.

— Медленно подними руку и отдай мне свое оружие, — тихо приказала Аспаривара. — Не вздумай сделать что-нибудь неправильное — я успею воткнуть палец тебе в горло.

— Что ты такое говоришь, лька Аспаривара… — задрожал толстяк, послушно отдавая ей кинжал.

— Забавная игрушка… — хмыкнула Наложница Глаз. — Откуда ты ее взял?

— Я… я… я не могу сказать…

— Дорогой мой льке Мараха, время запирательств прошло, — чуть усилила нажим Аспаривара. — Ты только что покушался на мою жизнь — это уже означает для тебя смерть на Красной Колеснице [74]…

— Нет!.. Нет!.. — взвизгнул Мараха. — Лька Аспаривара, я не хотел… не хотел!.. Меня заставили!.. заставили!.. Клянусь подошвами Владельца, это не моя вина!.. не моя!..

— А чья же?

— Я… я не могу сказать…

— Льке Мараха, мне кажется, мы уже договорились, что такой ответ я не приму. Помни — стоит мне позвать стражу, и тебя заколют твои собственные слуги!

Наместник Города испуганно сглотнул. Сейчас он ужасно завидовал проклятым эспелдакам, у которых верховный правитель — чисто номинальная фигура, первый среди равных, не более. В Эспелдакаше частенько вспыхивают бунты, градоправители отделяются от метрополии и становятся самостоятельными царьками. Длится это обычно недолго — очень скоро новоявленный город-государство вновь вливается в общие ряды, но сам факт, сам факт! В Юберии это, к сожалению, невозможно — задумай какой-нибудь Наместник Города взбунтоваться, от него отшатнутся даже лучшие друзья. Рабскую преданность Владельцу юберийцы впитывают с молоком матери.

Повизгивая от ужаса, Наместник Города поведал всю историю своего морального падения. При этом он совершенно бессовестно свалил всю вину на Шуа’лай Стазу — злой колдун-де околдовал его, ни в чем не повинного человека. Это он заставлял прикарманивать изрядную долю податей, помогать пиратам, грабящим юберийские суда, и казнить людей по ложным обвинениям.

Наложница Глаз выслушала его спокойно. Собственно, прегрешения этого борова оказались не так уж и велики — она ожидала гораздо худшего. А тут всего лишь казнокрадство, небольшие злоупотребления властью и шашни с пиратами — большинство Наместников тоже грешат подобной ерундой. Хотя обычно все-таки в меньших масштабах — черту Мараха переступил.

Но совсем другое дело — Стаза. Один из магов-отступников, много миллентумов назад изменивших Владельцу и попытавшихся основать свое царство — колдовское. Их было очень много — больше половины от общего числа юберийских магов. И у них бы все получилось, если бы, на счастье Владельца, они не перессорились между собой. Не сошлись во мнениях насчет правильной классификации колдовских дисциплин. В конечном итоге эти маги разделились на три враждующие группы, и каждую из них разбили поодиночке. Остатки выживших разбежались в разные стороны, создав три отдельных школы.

Часть магов-отступников назвалась Красным Союзом и основала небольшое поселение высоко в Северных горах. Другие создали волшебный город глубоко под водой, совсем рядом со змеелюдьми, и назвались Синим Союзом. Третьи ушли далеко на юго-восток, дальше Таннина, и поселились в глубочайших подземельях. Они стали Черным Союзом.

К какой из этих групп принадлежит Стаза, никто точно не знал. Некоторые считали, что он вообще так и не примкнул ни к Красным, ни к Синим, ни к Черным, с самого начала преследуя исключительно собственные цели. О нем ничего не было слышно уже очень давно — некоторые считали, что он умер.

И вот Аспаривара натолкнулась на его следы. Вообще-то она уже слышала в Наранно о некоем Стазе, но до сего дня ей не приходило в голову, что это тот самый. Это имя очень распространено в Юберии.

— Садись сюда, — коротко приказала она.

Наместник послушно уселся. Сухонькая старушка прищурила один глаз, нацелившись кинжалом в эту весьма крупную мишень.

— Не надо, лька Аспаривара! — взмолился Мараха.

— Не дрожи, я пока не собираюсь тебя убивать, — усмехнулась Наложница Глаз. — Но если ты хотя бы шевельнешься без приказа…

— Да!.. Да!.. Я… я сделаю все… все!..

— Наоборот, — поправила его Аспаривара. — Ты не должен делать НИЧЕГО. С этого момента ты низложен. Ты больше не Наместник Города.

— А что… что же со мной будет?! — испуганно затрясся Мараха.

— А вот это мы сейчас и узнаем.

Старушка взяла из вялой руки Наместника светильник, и зажгла от него еще два, поменьше. Затем она разостлала на столе льняную тряпицу и поставила в центр великолепный медный аналой. Мараха наблюдал за этими приготовлениями с неподдельным страхом.

— Не печалься, Наместник, — ехидно хихикнула Аспаривара. — Иногда рыба съедает червя, иногда черви — рыбу. Ты слишком долго был рыбой и съел слишком много червей. Настало время расплачиваться.

Натянув на аналой тонкий пергамент, испещренный мелкими значками, старуха бросила в светильники по щепотке светлого и темного порошков. Одновременно она еле слышно забормотала что-то себе под нос.

Из носиков светильников пошел дым — из левого светлый и прямой, из правого густой и темный. Дымы устремились друг к другу, соединились в единое целое и образовали узор в виде трилистника. Наместник Города в ужасе задрожал — в дыме появилось лицо. Совсем молодой парень, почти что мальчишка.

— Да хранят боги Владельца, — лениво зашевелились толстые губы. — Пусть сейчас и ночь, но, уверен, вы разбудили меня по важному… о боги, лька Аспаривара!

— Ты вахтенный ученик? — сухо спросила Наложница. — Немедленно позови ко мне Наместника Пентаклей.

— Но Наместник… он спит… он сердится, когда его тревожат среди…

— Ты слышал мой приказ? — гневно нахмурилась Аспаривара.

— Да, лька Аспаривара, я сейчас… — сглотнул ученик.

Клубы дыма очистились. Но прошло несколько минут, и в них появилось совсем другое лицо — крупное, мясистое, с короткой седой бородой. Лоб украшал венец из свежих дубовых листьев, на шее висел вогнутый деревянный круг, расчерченный на четыре разноцветных сектора — Пентакль Власти, высший пентакль [75] магов Юберии, обозначающий Наместника Пентаклей, или попросту верховного мага.

— Лька Аспаривара! — прогудел Наместник Пентаклей. — Хо, я должен был знать, что только у тебя хватит совести вырвать меня из объятий сна!

— Сожалею, льке Боста, но мне необходимо срочно переговорить с Владельцем. Ты единственный, кому он так доверяет, что позволяет будить себя среди ночи.

— Отчего же единственный? — польщенно проворчал маг. — Есть и другие…

— Не нужно ложной скромности, льке Боста. Дело не терпит отлагательства — разбуди же Владельца.

— Знаю, что навлеку этим твой гнев, но я этого не сделаю, — покачал головой Боста. — Владелец только что после процедуры омоложения, его нельзя беспокоить.

— Льке Боста, если ты этого не сделаешь, мне придется поведать ему о случае, когда один юный ученик мага пытался затащить на ложе любимую Наложницу Наследника…

— Проклятье богов на твою голову… — помрачнел маг. — Лька Аспаривара, ты всю жизнь будешь напоминать мне о том случае?! Не затащил же все-таки!

— Только потому, что я воткнула тебе иглу… сам знаешь куда.

Маг болезненно поморщился. Это воспоминание не доставляло ему удовольствия.

— Да, ты уже тогда любила втыкать в людей всякие колючки… — признал он. — Хорошо, я потревожу Владельца… но очень надеюсь, что он прикажет тебя казнить.

— Скорее уж он казнит тебя, чем меня… — растянула тонкие губы в улыбке старуха.

Маг насупился — в глубине души он понимал, что Наложница Глаз права.

Волшебный дым снова очистился. На этот раз он оставался чистым гораздо дольше. Но в конце концов в нем появилось старческое лицо со впалыми щеками и крючковатым носом. Наместник Города и Наложница Глаз одновременно пали ниц.

— Достаточно, — скрипучим голосом сказал Владелец. — Я удовлетворен. Зачем ты потревожила меня, рабыня?

— Только по твоему же приказу, о Владелец, — по-прежнему не поднимала глаз Аспаривара. — Ты приказал мне срочно сообщить, когда я выясню, кто затемняет день в Наранно. Я выяснила это, и спешу исполнить твой приказ.

— Ты всегда хорошо служила мне, — одобрительно проскрипел старик, держащий в руке жизни всех юберийцев. — Не дразни же форорака мясом, говори.

Наложница Глаз вкратце изложила то, что узнала от Наместника Города. Владелец на несколько секунд задумался, а потом проскрипел:

— Разрешаю тебе вывернуть шапку.

— О, благодарю! — торжествующе улыбнулась Аспаривара. — А что делать с прежним Наместником?

— Ну, маги только что залили мне свежую кровь, так что я добрый… — пожевал сморщенными губами Владелец. — Пусть он помогает тебе. Если ты останешься довольна его службой, возможно, я заменю Красную Колесницу на Обезвреживание [76].

— О, благодарю, благодарю, милостивый!!! — снова пал ниц Наместник Города. На него нахлынуло несказанное облегчение — ему оставят жизнь!

Владелец опустил набрякшие веки — знак, что аудиенция закончена. Аспаривара накрыла носики светильников колпачками, и дым рассеялся, унося с собой и призрачное лицо. Она сухо рассмеялась, глядя на униженно ползающего толстяка, а потом вывернула наизнанку свою шапку. С другой стороны она оказалась ярко-красной, с очень искусно вышитым портретом того, с кем она только что разговаривала.

Надев ее на голову, она гордо подбоченилась — теперь она стала Наложницей Голоса. Каждое ее слово — слово самого Владельца, и все юберийцы обязаны выполнить ее приказ так, как будто он прозвучал из уст их верховного господина.

— Мне послать за стражей, лька Аспаривара? — услужливо предложил бывший Наместник.

— Зачем?

— Льке Стаза… он… он сейчас ведет шотелидов и палицаев в порт, к волшебному кораблю… Остановить его?

— Ах да, те люди… — на миг задумалась Наложница. — Нет, не стоит. Будет проще, если он убьет этих купцов — не нужно будет искать повод, чтобы его казнить. А заодно конфискуем их имущество — мне бы тоже хотелось получить этот белый корабль… Я видела его — он воистину чудесен и станет великолепным даром для Владельца…

— А что же делать с пленниками?… Среди них дочь купца Колобки…

— Пленниками? — задумалась Наложница Голоса. — Хм-м-м… Что-то мне подсказывает, что купец, обладающий такими чудесами, непременно попытается их освободить… Пришли сюда Наместника Стражи Дворца — я отдам ему несколько распоряжений.

Дверь камеры бесшумно растворилась. Им-ма неторопливо проверил черный кинжал, выданный льке Стазой еще в прошлом центуме, когда эспелдаку было поручено убить заезжего чародея из столицы. В тот раз он убедился, что это лезвие отлично помогает против магов — жертва бросила в Им-ма какое-то заклинание, но кинжал впитал его, как песок впитывает воду. Правда, его свечение после этого слегка поблекло, но это не помешало кату прикончить врага льке Стазы.

Четверо стражников, отобранных им, идеально соответствовали требованиям — самые безмозглые, умеющие лишь повиноваться приказам. Двое из них встали у дверей снаружи, двое — внутри. Те, что вошли в камеру, лишь безразлично пялились на лежащих на соломе людей. Им-ма нащупал рукоять кинжала…

Без сомнения, этот бородатый, который спит сидя, — чародей. Кем еще может быть человек с такой внешностью? Разве что жрецом или геометром. Его приказано убить последним… что ж, воля льке Стазы — закон, ему лучше знать, что делать.

Крупный мужчина в черном костюме необычного покроя сразу вызвал у Им-ма неприязнь — он терпеть не мог людей выше и сильнее себя. Таковых пока что нашлось немного… но этот, без сомнения, входит в их число.

Его взгляд остановился на девочке, и кат брезгливо поморщился. Белая кожа, желтые волосы — ну и уродец… Просто обезьянка, а не человек. Он откинул ее волосы в сторону, обнажая тоненькую шейку, и задумчиво посмотрел на черный кинжал. После убийства того чародея он еще дважды использовал его — уже на простых людях, и каждый раз после этого свечение еще немного слабело. Так не лучше ли сэкономить дар Стазы и прикончить этих двоих обычным оружием?… Ведь с ними никаких проблем быть не должно, верно?

И он достал собственный нож — узкий треугольный клинок с аккуратным желобком-кровостоком.

Им-ма поднес лезвие к пульсирующей голубоватой вене, приготовился полоснуть… но тут его внимание привлек предмет, бережно сжимаемый девочкой. Клетка. Клетка из необычного ярко-синего металла. То, что это не натуральный цвет, а всего лишь краска, Им-ма в голову не пришло.

В клетке тихо посапывал странный зверек, похожий на небольшую крысу без хвоста. Им-ма наморщил лоб, размышляя, относится ли приказ льке Стазы и к нему. С одной стороны — вроде бы тоже пленник… даже вдвойне. С другой — не человек же. К тому же Им-ма всегда испытывал необъяснимую слабость к маленьким зверушкам…

Угрюмое лицо палача исказилось в умиленной гримасе. Он повернулся спиной к молчаливым истуканам, стоящим у двери, и открыл клетку. Черный заскорузлый палец ткнул спящего грызуна в бок… и мгновенно окрасился красным.

Снотворное заклятие, наложенное на Гену, Олю и Рикардо, постепенно истощалось. Несколько часов назад этих троих можно было хоть поставить вверх ногами — они бы даже не заметили. Но сейчас, когда действие магии ослабло, разбудить их стало уже нетрудно.

Рикардо, как всякий настоящий хомяк, посвятил свою жизнь двум вещам — еде и сну. И он ненавидел, когда его отрывали от того или другого. Поэтому, проснувшись, он немедленно вгрызся в того, кто его побеспокоил.

Им-ма непроизвольно завопил — не столько от боли, сколько от неожиданности. Он выдернул руку из клетки вместе с повисшим на пальце хомяком и затряс ей из стороны в сторону — Рикардо висел на пальце, как бульдог.

— Ар!.. Ар!.. Ар!.. Ар!.. — отрывисто закричал палач — проклятый грызун превратил подушечку указательного пальца в кровавые лохмотья.

Стражники взирали на это совершенно безучастно. Только перекинули копья с плеча на плечо.

Им-ма пошатнулся и наступил на руку Оле. Та немедленно проснулась и завизжала от боли. Ее визг только еще больше разозлил ката — он с силой саданул прицепившимся хомяком об стену. Рикардо отцепился и сполз вниз, еле слышно попискивая и оставляя длинный кровавый след. Судя по нему, зверек получил очень серьезные повреждения.

— Хоммар у ли-зи аста чу!!! — взревел Им-ма, глядя на изуродованный палец. От боли и гнева он совершенно забыл юберийский и перешел на родной эспелдо. — Лук-та [77]!!!

Оля расширившимися глазами уставилась на капающего кровью палача и нож в его руке. Конечно, она понятия не имела, как оказалась в этой камере и что это за человек. Но одного взгляда на Рикардо хватило, чтобы среагировать.

— Дядя Гена!!! — завизжала она, тряся спящего телохранителя. — Дядя Гена!!!

Им-ма криво усмехнулся, замахиваясь на девочку, но в следующий миг его словно снесло черным смерчем. Пробудившийся спецназовец оказался еще опаснее Рикардо — он в одну секунду перешел из лежачего состояния в стоячее и лупящее кулаками. Два коротких хука в ухмыляющуюся черную рожу, удар ногой в живот, резкий хлопок по ушам, а потом Гена поднял Им-ма за грудки и с силой саданул головой об стену. На пол потекла кровь.

Вот в этом месте стражники наконец-то вмешались. Все четверо подняли копья и набросились на Гену. Тот еще раз пнул поверженного палача и начал отбиваться от новых нападающих. Одному он расквасил нос, другому подбил глаз, третьему повредил кадык, но в конце концов его все-таки одолели, повалили и начали избивать древками копий. Гена хрипел, силясь подняться, но совладать с четырьмя здоровыми вооруженными мужиками все же не удалось. Ему вновь сломали только-только начавшие срастаться ребра и здорово отбили все внутренности.

Только убедившись, что пленник не подает признаков жизни, стражники оставили его в покое. Один из них все-таки проверил сердцебиение — приказа убивать у них не было.

— Живой, — сумрачно сообщил он. — А чего теперь?

— Хы-ы-ы-ы… — задумался другой. — А правда — чего теперь-то?

— Может это… убить их?

Стражники почесали в затылках и посмотрели на бездыханного Им-ма. Они не знали, зачем кат привел их сюда — убить пленников, освободить или, может, подвесить на крепостной стене. И совсем не собирались проявлять инициативу — любая инициатива в Юберии подавляется очень жестоко. Владелец думает за всех, Наместники помогают передавать его волю, все остальные — сидеть тихо и работать.

— Давай вытащим его, а этих опять запрем, — наконец предложил самый умный. — Пусть Им-ма сам решает, когда очнется.

— А он очнется? Может, его… ну, это…

Стражники всерьез задумались над такой соблазнительной возможностью. Им-ма пользовался в Наранно не большей любовью, чем его хозяин.

Тем не менее, они все же не решились сотворить такое вопиющее преступление — никому не хотелось оказаться в пыточных подвалах. Ругаясь и проклиная морских змеелюдей (в Юберии привыкли все беды сваливать именно на них), стражники выволокли Им-ма наружу.

Перепуганная Оля дождалась, пока дверь захлопнется, и тут же одной рукой схватила полумертвого Рикардо, а другой затормошила избитого Гену.

— Дядя Гена!.. — всхлипнула она. — Дядя Гена, ты живой?…

Гена ничего не ответил. С тех пор, как он оказался на Эйкре, его уже второй раз приводили в состояние полной недееспособности. Губы Оли предательски задрожали. Она со страхом прислушалась к творящемуся за дверью и прижала к груди окровавленного хомячка.

— Дядя Гена… — еще раз позвала она.

Ей никто не ответил.

Глава 32

Мужчины любят женщин, женщины любят детей, дети любят хомячков, а хомячки никого не любят.

Чарльз Дарвин

Покинув камеру, стражники унесли с собой факелы. Слабый свет пробивался только из окошечка на двери — коридоры Таалуйны освещались медными светильниками в виде небольших чайничков. И в этом слабом свете Оля наконец-то разглядела, что они с Геной и Рикардо в камере не одни. То, что она до этого принимала за кучу мусора, слабо шевельнулось и оказалось волшебником Каспаром.

Впрочем, вины Оли в этой ошибке не было — спящего Каспара часто принимали за небольшой стог сена.

— Дядя Каспар! — завопила она, с силой тяня его за бороду. — Дядя Каспар!

— А? Что? Я не сплю, не сплю! — привычно отозвался Каспар. — Почему вы все время меня дергаете?! О, здравствуй, девочка. Ты моя дочь?

— Нет! — возмущенно отреклась от такого «папы» Оля.

— Странно, а как похожа… — задумался Каспар.

— Ничего подобного! — еще больше возмутилась Оля. — Вовсе не похожа!

— Точно? — все еще сомневался волшебник. — А то в прошлый раз я проснулся, а рядом сидит какая-то девчонка, говорит, что дочь. Но я же знаю — обманывает, моей дочери всего-то два года было, а той не меньше десяти… Ох, опять я не выспался… а где те двое, которые все время крутятся поблизости? Что-то мне без них уже скучно… хррр-пс-пс-пс…

— Дядя Каспар, не спи!!! — затрясла его Оля. — Вставай!

Каспар недоуменно моргнул, поднимаясь на ноги. При этом наступил на бороду и чуть не упал.

Престарелый волшебник долго и сосредоточенно ковырял в ухе, а потом вдумчиво изучал извлеченную оттуда серу. Когда же он потянулся к другому уху, Оля поняла, что это может затянуться надолго.

— Дядя Каспар! — строго нахмурилась она. — Смотри, что они с Рикардо сделали!

Каспар прищурился, безуспешно пытаясь разглядеть в этом тусклом свете то, что ему сунули под нос. Наконец он сообразил, что перед ним нечто живое… теоретически живое. Белый хомячок уже не дышал.

— И с Геной! — добавила Оля, указывая на избитого телохранителя. — Вылечи их прям щас, а то я папе скажу!

В отличие от старшей сестры, Оля даже смутно не помнила времена, когда отец еще не был миллионером. В ее сознании твердо сидело убеждение, что папа может все. Главное — подольше ныть.

Конечно, она прекрасно понимала, что лучше сразу приготовиться к чему угодно — за то время, что три волшебника провели на «Чайке», у них еще ни разу не получалось наколдовать что-то без ошибок. Любые чары в их исполнении были, по сути, лотереей. Порой получалось немного не то, что требовалось, порой — совсем не то, порой… порой объект чар просто разлетался на кусочки. Две тысячи лет склероз и маразм исподволь подтачивали колдовскую мощь троих некогда великих чародеев…

Но в данном случае сделать еще хуже не смог бы даже Каспар.

— Сейчас я его вылечу! — радостно пообещал он, закатывая рукава. — Сейчас! Будет крепок, как скала!.. Талкима соотвейша каллаки турра твецэ уззе-ш… уззе-ш… а как же там дальше?…

Заклинание оборванное на полуслове, тем не менее, подействовало. Тысячи ослепительных искр, сорвавшихся с пальцев Каспара, окутали Гену. И, вопреки обыкновению, он ни во что не превратился — наоборот. Синяки и кровоподтеки с тихим шипением исчезли, словно никогда и не появлялись, а из-под кожи послышались странные звуки, похожие на скрип песка на зубах.

Гена начал медленно подниматься на ноги. Он почесал лоб, посмотрел на испачканный и разорванный костюм, перевел взгляд на радостно улыбающуюся Олю и облегченно вздохнул — охраняемый объект невредим.

— Ольга Петровна? — спросил он. — Что тут было… негры с палками ушли?…

— Ушли! — ликующе подтвердила Оля. — Дядя Гена, дядя Каспар тебя вылечил!

— Уже заметил… — все еще с некоторым сомнением пощупал живот Гена.

Он чувствовал себя немного странно. Что-то внутри было не так. Что-то в нем изменилось. Он не мог сказать, что именно, но какие-то изменения точно появились. Только вот какие именно? Телохранитель прислонился к холодной стене и начал ощупывать себя со всех сторон — в то, что сумасшедший старик наконец-то сумел наколдовать что-то без побочных эффектов, верилось слабо.

— Дядя Каспар, а теперь Рикардо! — потребовала Оля.

— А?! Что?! Я не сплю, не сплю! Какая большая мышь…

— Это хомячок!

— Да, очень большая мышь… — задумался волшебник. — А почему у нее нет хвоста?

— Это хомячок, у них хвостики коротенькие!

— Оторвали хвост? Как жестоко… Ничего, сейчас я ее вылечу! — пообещал Каспар.

На этот раз он вообще не стал бормотать свою дурацкую абракадабру — все равно его чары действовали не благодаря заклинаниям, а вопреки им. Просто тряхнул руками, выбрасывая волну Трансформирующего Хаоса… и Рикардо начал стремительно изменяться. Раны закрылись, следы ушибов исчезли, сломанные кости срослись, но этим дело отнюдь не ограничилось…

Оля взвизгнула и разжала руки — белый хомячок ужасно потяжелел. Коротенькие лапки на глазах удлинялись и толстели, шерсть и кожа грубела, и он все больше рос, рос, рос… пока не вырос так, что занял все свободное место в камере. Теперь Рикардо больше напоминал белого медведя, чем сирийского хомячка. Хотя морда осталась такой же, как раньше, да и вел он себя по-прежнему.

— Властью Серого Черепа, у хомячка есть Сила!!! — восторженно завизжала Оля.

Чудовищный хомяк утробно зарычал. Теперь его пискливое тявканье трансформировалось в жуткий басовитый рев, похожий на медвежий. Зверь навис над вопящей девочкой и с шумом втянул в себя запах. Взгляд Гены заметался по камере, ища что-нибудь, способное заменить оружие — чтобы сладить с нынешним Рикардо, нужна была по меньшей мере рогатина. А лучше — винчестер.

Но хомячок не стал нападать на хозяйку. Он сунул огромный розовый нос ей в ладони — от них пахло ужасно знакомо. Когда он был маленьким слепым хомячонком, его впервые взяли в эти руки, и громовой голос изрек: «МАМА, ДАВАЙ ВОЗЬМЕМ ЭТОГО, ОН САМЫЙ СИМПАТИЧНЫЙ». Девочка Оля стала первым существом, которое увидел маленький Рикардо, когда открылись глаза, она всегда вкусно кормила его, регулярно меняла опилки и чесала пузико. И хомяк платил ей взаимностью, яростно защищая от всех потенциальных врагов. В меру слабых хомячьих сил, конечно. Теперь она сильно уменьшилась в размерах — ну так что же с того? Она по-прежнему его хозяйка. Фактически, родная мать.

— Ольга Петровна, он не цапнет? — спросил Гена, прижавшись к стене. Не из-за страха, а из-за тесноты.

— Рикардо, фу! — приказала Оля, заметив, что хомячок пытается повернуться к источнику звука. — Дядю Гену не трогать! И дядю Каспара тоже!

— А? Что?! Я не сплю, не сплю! Э-э-э… а откуда здесь этот сугроб? Почему он шевелится?

— Это хомячок! — уже не обиженно, а торжествующе ответила Оля. — Рикардо, сломай дверь!

Хомяк непонимающе подвигал усами. Он знал несколько простейших команд вроде «фу» или «фас», да и вообще отличался на редкость высоким интеллектом для грызуна, умел подавать хозяйке лапку, садиться и ложиться по приказу. Но на такие сложные фразы, как «сломай дверь», его, конечно, уже не хватало.

— Рикардо, где кормушка? — спросила догадливая Оля. — Там! Там морковка!

Понятия «кормушка» и «морковка» Рикардо знал — они входили в десятку любимых слов. Все-таки Оля очень много разговаривала со своим зверьком, а память ему досталась хорошая.

Поняв, что любимый корм находится за этой хлипкой преградой, Рикардо исступленно впился в нее зубами. Челюсти грызунов необычайно сильны, а резцы удивительно остры и постоянно самозатачиваются. Серые крысы при необходимости способны перекусывать проволоку и прогрызать жесть — то же касается и прочих представителей отряда. Тем не менее, массивная бронзовая дверь оказалась Рикардо не по зубам — он лишь сточил тоненькую стружку.

Это потрясло исполинского хомяка до глубины души — какая-то дурацкая заслонка не пускает его к корму! Он встал на задние лапы (теперь они у него изрядно раздались вширь — оставаясь в прежних пропорциях, хомяк такого размера просто не смог бы передвигаться) и с силой навалился всей тушей на дверь. Да еще и боднул головой. Дома он так взламывал дверцу клетки, пока Оля не повесила более прочный засов. Но до того…

Так случилось и на этот раз. Примитивный тумблерный замок, удерживаемый всего лишь деревянными штырями, жалобно скрипнул и сломался, не выдержав такого чудовищного напора. Гигантский хомяк недовольно заворчал — теперь этот проход стал для него слишком тесным. Он уже успел, сам того не заметив, раздавить свою прежнюю клетку.

По коридору бежали тюремщики, привлеченные шумом. Впереди всех — Наместник Камер, дюжий юбериец, обритый наголо. Впрочем, плешь он успешно скрывал под медным шлемом-горшком, украшенным султаном из ярких перьев.

Обнаружив перед собой белоснежное чудовище размером с очень большого медведя, они невольно притормозили. Наместник Камер поднял копье и с силой метнул его в цель — этот юбериец не боялся ни богов, ни змеелюдей.

Перо [78] копья лишь слегка царапнуло бок Рикардо — после превращения его шкура стала толще слоновьей. Тем не менее, великолепная шерсть окрасилась кровью. Хомяк бешено заревел и бросился вперед, подминая под себя вопящего от ужаса стражника. Наместник Камер успел отпрыгнуть в сторону, подставляя под удар одного из подручных. И не пожалел — ужасающие резцы исполинского хомячка вонзились в горло стражника, отрывая голову, как гнилой капустный лист. Он тут же поднял голову, многообещающе глядя на второго — тот дико закричал и шарахнулся назад. Красные хомячьи глазки торжествующе блеснули — враг бежит!

— Ольга Петровна, помогите разбудить старикана! — виновато попросил Гена, безуспешно пытавшийся растолкать похрапывающего Каспара.

Оля немедленно повисла на седой бороде, и дряхлый волшебник немедленно заметался, требуя объяснить, почему его опять будят и куда подевались два идиота, которые его все время развлекают.

А в коридоре бесновался Рикардо. Широкие каменные коридоры Таалуйны превратились в хомячью нору, и гигантский грызун безжалостно истреблял подлых захватчиков, как это делают его дикие степные сородичи.

Нет страшнее зверя, чем хомяк в своей норе!

За спиной у белого чудовища остались два изуродованных трупа. Наместник Камер отступал все дальше, безуспешно тыкая в Рикардо горящим факелом. Хомяк фыркал, отдергивался, но упорно приближался, зажимая противника в угол.

А потом все-таки зажал.

Гена, как раз к этому моменту вытащивший Каспара из камеры, торопливо закрыл Оле глаза — ей этого видеть не следовало. Запахло паленой шерстью, послышались дикие крики боли, хруст костей, а потом все стихло. Рикардо еще раз фыркнул, брезгливо нюхая то, что получилось. Мясо он все-таки не любил — его интересовал только сам процесс.

— Рикардо, иди сюда, мой хороший! — позвала Оля. — Дядя Гена, подсадите меня!

— Ольга Петровна, вы что?! — поразился телохранитель, но девочка уже карабкалась на спину хомячка.

Тот повернул голову, пошевелил усами, обнюхал седока и успокоился. Оля завизжала от восторга и крепко вцепилась в густую шерсть. Гена недоверчиво покачал головой.

— Вашему отцу это не понравится, — сообщил он.

— Я предлагаю пойти… — начал Каспар.

Оля с Геной повернули головы в его сторону, ожидая продолжения. Но волшебник молчал.

— Ну? — поторопил его Гена.

— Что? Я все сказал! — возмутился Каспар.

Гена флегматично пожал плечами, снимая со стены факел. Подумав, он напялил на голову шлем Наместника Камер и вооружился его же копьем. Оно единственное осталось целым — остальные Рикардо сломал. Поясной нож телохранитель тоже прихватил с собой.

— Я пойду вперед, — заявил он, протискиваясь мимо Рикардо. Тот сдавленно зарычал, но Оля, сидящая на загривке, потянула его за уши.

— Держись крепче, рогатая, не падай! — требовал тем временем Колобков. — А то грохнешься, и… пш-ш-ш-ш!!!

— Если я черт, это не значит, что я боюсь воды! — огрызнулась Стефания. — Веди свой агрегат и помалкивай!

Она сама не знала, почему позволила уговорить себя на эту глупость. Что ей эти смертные? Она уже давно не ангел, так зачем?…

— Вы, люди, все-таки ужасно глупы, — фыркнула она. — Твоя дочь еще несовершеннолетняя, она, скорее всего, сразу попадет в Рай. Если ты действительно хочешь ей добра, то позволь ее убить.

Клешни робоскафа невольно защелкали — Колобкова такое предложение возмутило до глубины души. Он открыл рот, но так и не нашел подходящих слов — один только мат.

Они со Стефанией пересекали бухту, освещая путь прожектором «Амацумары». Очень мощным прожектором. За робоскафом оставалась полоса бурлящей воды — антигравитационное поле воздействовало на нее, как хороший миксер. Колобков сосредоточенно вел свое сокровище, одновременно слушая музыку — в робоскафе нашлась и «магнитола». Хотя мелодии в ней ему не слишком-то понравились.

Чертовка крепко вцепилась в «горб», вихляя хвостом туда-сюда. Для этой вылазки она разделась почти догола — при ее акробатических трюках одежда только мешала.

«Алло! Алло! Иваныч, как меня слышишь? Как слышишь?» — послышалось в наушнике.

«Achtung! Achtung! Ich prьfe die Verbindung! Петер, ты есть слышать меня?» — присоединился еще один голос. — «Петровач, что ты видеть с неба?»

«Темно, как в колхозном сортире!» — отрапортовал Угрюмченко. — «Иваныча вижу — как он рассекает! Ну чисто водный лыжник!»

«Петрович, не засоряй эфир!» — присоединился третий голос. — «Петр Иваныч, вам еще далеко?»

«Уже рядом, Серега, почти подошел!» — ответил Колобков. — «Еще малясь! Василь Василич, как дела на «Чайке»? Подонков всяких не видно?»

«Как в аптеке, Иваныч!» — отрапортовал штурман. — «Тишь, благодать! Если кто на пирсе появится, мы их шквальным огнем! Я за штурвалом — если что, швартовы отдам в момент, Валерка твой дежурит!»

«Ну и лады. Отбой».

Чертанов на пару с Угрюмченко все-таки сумели состряпать вполне приличную систему связи. Мельхиор нашел для них в Орто Матезис Сцентии великолепную схему — предельно простую и эффективную, но пока что не изобретенную на Земле. Хотя возможность для этого уже существовала — понадобилось всего лишь раскурочить бесполезные сотовые и такой же бесполезный ресивер. Механику, правда, пришлось нелегко — орлиные лапы не очень-то приспособлены для тонкой работы, поэтому он в основном руководил.

Теперь на борту «Чайки» находился слепленный на скорую руку пункт связи, за которым сидел Чертанов, а в зубы всем основным членам экипажа (Петровичу — в клюв) воткнули крохотные блоки приема-передачи. Эту работу выполнил Бальтазар (хотя за ним пришлось присматривать — он все время порывался вырвать пациентам пару-тройку лишних зубов).

— Подходим… — пробормотал Колобков, замедляя ход.

Движители слегка опустились, антигравитационное поле ослабло, расстояние между днищем робоскафа и поверхностью воды уменьшилось. Еще немного, и робоскаф остановился совсем — осталось всего ничего до отвесной скалы. Здесь волны бушевали особенно сильно, яростно колотясь в эту преграду и бессильно откатываясь назад. «Амацумара» слегка качнулась, и Колобков торопливо включил страховочные поля. Воздух слегка замерцал.

— Ну, рогатая, хватайся! — крикнул он.

Стефания уже давно прикрепила к животу нипондус, а к спине — еще один предмет, извлеченный из того же «горба». Толчок, рывок, и вот уже она лишена веса и устремляется в небеса, увлекаемая распрямившейся силовой нитью. Колобков дернул рычаг — перед глазами появилась голографическая схема, демонстрирующая движения нипондуса. Он слегка скорректировал направление, ослабил напор… и из наушника донеслось сварливое:

«Прекрати меня колыхать, смертный! Пододвинь немного вперед, я не дотягиваюсь! Вот… вот… еще чуть-чуть… есть! Схватилась! Можешь выключать!»

Колобков послушно отключил невесомость и втянул отцепившийся нипондус обратно. И сразу же повел «Амацумару» в сторону — туда, где к морю спускалась мраморная лестница, оканчивающаяся великолепными пропилеями [79]. Там размещалось главное святилище Юберальты — юберийского божества морей.

Эта лестница тоже оканчивалась очень крутым спуском — метров на пятнадцать выше уровня воды. И волны колотились не менее яростно, поэтому высадить там десант не смог бы ни один захватчик. Во всяком случае, с местным уровнем техники. Но «Амацумара» могла и не такое…

Стефания, закусив губу, подползла к крохотному оконцу, возле которого ожидающе парил Петрович. Он часто взмахивал крыльями и тяжело дышал, широко раскрыв клюв. Пожилой беркут ужасно устал висеть неподвижно.

— Не грохнешься, девчурка? — сочувственно спросил он.

Чертовка ничего не ответила. Она действительно с огромным трудом удерживалась на гладкой стене — не будь архитектура Юберии слегка трапецеидальной, она бы вообще не смогла тут проползти. Но в конце концов ей все же удалось зацепиться за край амбразуры [80]. Она перебросила себя на другую сторону и вцепилась в решетку обеими руками.

— Пролезешь? — уточнил Угрюмченко.

Стефания снова ничего не ответила. Она слегка прищурилась, внимательно вглядываясь в темноту камеры. Вертикальные зрачки расширились, как у кошки.

— Там никого нет, — наконец сообщила она.

— Как никого?! — не поверил Петрович. — Мля, ты что, я же точно помню — за этим окошком я их видел! Ну-ка, подвинься, дай я посмотрю!

Стефания даже не подумала выполнить просьбу. Вместо этого она вынула из гнезда раструб мощной газовой горелки. Баллон с газом висел на спине. Угрюмченко аккуратно приземлился ей на плечи и начал крутить клювом клапан-регулятор.

— Аккуратнее! — злобно прошипела чертовка. Восьмикилограммового беркута не назовешь легкой ношей. — Когти!

— Фто кофы, фто кофы?! — огрызнулся Петрович. — Туфой фафой фран, не офкруфифаеффя!

Но через несколько секунд он все же провернулся. Послышалось шипение. Чертовка осторожно достала зажигалку, с превеликим трудом удерживаясь на скользкой стене, чиркнула колесиком и поднесла огонек к форсунке. Вспыхнуло и загудело голубое пламя.

— Горячей всего в самой середине длины, — подсказал механик, даже не думая слезать с плеч Стефании.

— Не учи черта обращаться с огнем, — хмыкнула та, разрезая решетку. — А еще мощней эта штука может?

— Может. Только брови опалишь.

— Дурак, я купаюсь в лавовом озере!

— Ну… тогда ладно.

После пары минут работы горелкой Стефания вынула слесарное зубило и в несколько ударов выбила прогревшиеся прутья. Петрович неохотно вспорхнул с ее спины, и худенькая чертовка ужом проскользнула в камеру.

— Ай, я плечо ободрала! — как-то очень по-детски взвизгнула она.

— Ниче, до свадьбы заживет. Где там дочка хозяйская?

— Да нет здесь никого, сказала же! — устало ответила Стефания. — И дверь выломана… изнутри. Медведь, что ли, какой-то проломился? Судя по следам, похоже…

— Девчурка, помоги, что ли? — жалобно проклекотал беркут, безуспешно пытаясь протиснуться в то же окошко. — Я себе так все перья поломаю…

— Не пролезешь, старый дурак! — выпихнула его обратно чертовка. — Из всех вас сюда пролезу только я… ну и еще Мельхиор. Выворачивать кости из суставов можем только мы с ним… и то у него они всегда выворачиваются не туда. Он тоже старый дурак…

— И то верно… — согласился Петрович, сердито глядя на узенькую амбразуру. — Ладно, тогда я к Иванычу полетел — буду держать наблюдение. А ты тут… давай… Справишься?

— Лети, лети! — отвернулась Стефания. — Что же тут за слон такой поработал…

Полторы сотни чернокожих бойцов угрюмо маршировали по скупо освещенным улицам Наранно. Тишину нарушали только звуки шагов и злобное карканье форораков. Два десятка шотелидов и колдун ехали в колесницах.

Шотелиды и палицаи посматривали друг на друга с недоверием и злобой — им совсем не хотелось сражаться бок о бок. Шотелиды считали палицаев быдлом и отребьем, место коим только на Красной Колеснице. Палицаи же называли шотелидов заносчивыми кретинами, постоянно машущими своими кривыми саблями.

— Переговоров не вести, ртов не открывать, — инструктировал бойцов Шуа’лай Стаза. — Убить всех. Веревки не забыли? Хорошо. С белым кораблем обращаться бережно — если хоть что-нибудь сломаете, скормлю вас всех змеелюдям.

Стазе тоже захотелось получить в собственность многострадальную «Чайку» — на этом судне он мог сбежать подальше от надоевшей Юберии. Подумать только — большой корабль, который может приводить в движение один человек! Для Кромаку такое казалось невозможным, невероятным.

Колдун незаметно натянул вожжи, притормаживая своего форорака — ему совсем не хотелось принимать на себя первые удары. Нет уж, пусть Безумные Волхвы истребляют этих бесполезных вояк — им так или иначе сегодня погибать. А он будет спокойно колдовать из-за их спин.

— Луки приготовить! — вполголоса приказал командир шотелидов. — Щиты убрать на спину! Палицаи — выдвинуться вперед!

— Почему мы вперед? — прошипел командир палицаев. — Мы не хотим погибать, пока вы будете отсиживаться сзади!

— Потому что у нас есть луки, а у вас нет, не знающий мяса [81]!

Палицай заворчал, но уступил — с такой логикой спорить было трудно. Этот парень не слишком-то разбирался в военном деле, но уж такие-то простые вещи он знал.

— Построиться в шеренгу! — приказал командир, выводя отряды на пристань.

Он хлестнул своего форорака, объезжая ряды бойцов и убеждаясь, что все стоят правильно. Его взгляд упал на приотставшего Стазу, и губы невольно изогнулись в кривой усмешке. Правда, шотелид неверно понял мотивы колдуна — он решил, что владыка заклинаний банально перетрусил. Ему и в голову не пришло, что Стаза задумал сформировать своеобразный «заградотряд» из одного человека.

— Колесничие, занять позиции в центре и на флангах! — приказал командир. — Лучники, натянуть тетиву! Приготовиться дать залп! Сосредоточить огонь на колдунах! Палицаи, стоять, не шевелиться!

Он подъехал к колеснице Стазы и тихо спросил:

— Сколько там воинов? Больше полуроты?

— Полуроты? — скривился Стаза. — Нет, полагаю, там всего два или три бойца.

— Что?!! — взревел командир. — Ты привел нас сюда в таком количестве, чтобы сража…

— Лдушшарат! — выкрикнул Имя Немоты колдун.

Командир замолчал, в ужасе тараща глаза. Язык отказывался повиноваться, изо рта не вырывалось ни звука.

— Я могу убить тебя движением пальца, — шепнул Стаза. — А там таких, как я, двое. И кто знает, какие еще у них сюрпризы? Я боюсь другого — что даже такого количества окажется недостаточно…

Грюнлау и Валера стояли на причале, охраняя трап. «Чайка» стояла под парами, готовая в любой момент отдать швартовы. Дожидались одного — прибытия освобожденных пленников.

Колобков с большим удовольствием доставил бы их обратно так же, как Стефанию — на «Амацумаре». К сожалению, робоскаф все-таки рассчитывался только на одного седока, на нем просто-напросто не было пассажирских мест. Петр Иванович вообще предпочел бы взять Валеру или Грюнлау, но эти двое попросту не смогли бы удержаться на этой штуковине.

Впрочем, проползти по гладкой стене или протиснуться в амбразуру они бы тоже не смогли.

Поэтому «Чайка» до сих пор пребывала в гавани. Швартовный трос держался на одном честном слове — оставили один только узелок, который можно было сдернуть просто резким рывком судна. Фабьев сидел в рубке с кружкой горячего какао и внимательно осматривал все вокруг в бинокль. Чертанов же сидел на связном пункте, контролируя всех участников операции. А вот жену и детей Колобкова заперли в каюте и строго приказали не высовывать носа — ночь обещала быть жаркой.

Зато оставшихся волшебников, наоборот, вытащили наружу и поставили вместо пугал. Эти старые пердуны при большой необходимости все еще могли устроить такой фейерверк, что не спасет никакая армия. Жаль, конечно, что этот процесс не удавалось проконтролировать, но невозможно получить сразу все.

— По-моему, здесь чего-то не хватает, — задумчиво сказал Бальтазар, сморкаясь в воду.

— Э-э-э… соленых орешков?

— Нет…

— Чаю?

— Нет…

— Варенья?

— Да нет, старый идиот! Почему тебе вечно приходят в голову всякие глупости? Здесь не хватает… я уже забыл. Из-за тебя забыл.

— О чем?

— Что о чем?

Они еще немного постояли, глядя на соплю Бальтазара, вальяжно уплывающую в океан, а потом Мельхиор начал озираться по сторонам.

— Тебе не кажется, что нас было больше?

— Кого это «нас»? — брюзгливо переспросил Бальтазар. — Нет никаких «нас» — есть только я и все остальные.

— Э-э-э?… Но ведь был же еще и этот… ну, такой, с бородой, он еще все время похрапывал.

— Да, что-то такое вспоминается. И где он?

— Это я у тебя спрашиваю.

— Где этот тип? — не слушал его Бальтазар. — Я отлично помню, он должен мне деньги! Не помню, сколько, но должен!

— Такое впечатление, что тебе все должны деньги.

— Да. Ты тоже мне должен. Отдавай!

— А у меня нету… — растерянно охлопал передник Мельхиор.

И в этот момент тишина взорвалась криками.

Грюнлау и Валера резко схватились за оружие — из-за склада вылетали колесницы, запряженные форораками. В кромешной мгле засвистели стрелы. Оба охранника, не сговариваясь, бросились на «Чайку», под защиту фальшборта.

— Отходим, отходим, шкипер, делай отплытие! — закричал немец, на миг высунувшись из-за укрытия и дав короткую очередь по нападающим. — Валера, убирай сходня! Schnell, schnell!

— Суиллиастир!!! — донеслось из темноты.

Дизель яростно взревел — «Чайка» попыталась отойти. Но у нее ничего не вышло — она словно приросла к пирсу корнями. В рубке бесновался Фабьев, не понимая, что происходит, но все без толку — Имя Водяного Клея, произнесенное Стазой, действовало безупречно.

— Уяк!.. Уяк!.. — вздыхал Валера, высовываясь из «дота» и паля в бегущих к судну палицаев.

Грюнлау вел огонь короткими очередями, после каждой уточняя наводку. Он старался подстрелить в первую очередь колесничих — форораки, оставшиеся без управления, тут же вцеплялись в ближайшего человека.

А вот волшебники даже не почесались. Как стояли во весь рост, беседуя о всякой ерунде, так и продолжили стоять. И моментально поплатились — воины, помнящие приказ начальства, буквально осыпали их градом стрел. Бальтазар стал похож на подушечку для булавок, Мельхиор… у Мельхиора они даже не поцарапали кожу.

— Какое нахальство! — фальцетом воскликнул старый китаец, вытаскивая из живота стрелу. Крови не вытекло ни капли — только струйка черного газа. — Я покажу вам, как… а-а-а-а-а-а-а-а!!!

С его пальцев сорвались огненные ливни. Такие мощные, что Бальтазар не удержался и замахал руками в стороны. Грюнлау едва успел пригнуться, и тут же помчался прочь — магический огонь расплавил значительный кусок фальшборта.

Валера пронесся короткими перебежками к взбесившемуся волшебнику, бросился ему в ноги и схватил поперек туловища. Тощий старик почти ничего не весил — могучий телохранитель без особого затруднения поднял его, как ребенка, и крепко сжал оба запястья. Огненные ливни продолжали хлестать — теперь по косой дуге прямо в океан.

— Огонь! — приказал Грюнлау. — Огонь волшебником! По врагу — пли!!!

Валера ухмыльнулся, перехватил Бальтазара поудобнее и вытянул его руки по направлению к нападающим. Два десятка палицаев, уже примеривающихся перемахнуть на палубу, превратились в ходячие и орущие факелы. Бальтазар тоже орал, требуя немедленно поставить его на ноги.

— Я забыл, как остановить это заклинание! — жалобно крикнул он. — Забыл!

— Ну и не вспоминай пока, — сдвинул его правее Валера.

Живой огнемет в его руках продолжал вопить и вырываться, но действовал очень эффективно. Стало светло, как днем — море огня, выплеснутое Бальтазаром, подожгло несколько складов. Сам пирс тоже загорелся.

— Какая забавная игра! — обрадовался Мельхиор, перемахивая через борт.

— Стой, безумный alte mann!!! — крикнул Грюнлау, торопливо меняя магазин.

Уцелевшие палицаи и подоспевшие им на помощь шотелиды (стрелы в колчанах почти закончились), с большим энтузиазмом приняли дряхлого йога. На него набросились со всех сторон и начали дубасить и рубить. К превеликому удивлению бойцов, великолепные шотелы не смогли даже оцарапать этого сумасшедшего старца. Его смяли массой и повалили. Ни Валера с волшебником наперевес, ни Грюнлау не стреляли в ту сторону — боялись повредить Мельхиору. Хотя могли бы уже убедиться, что йогу высшего ранга не повредит даже ядерный взрыв.

— Ай, ай, мой радикулит! — закряхтел старик. — Ай, ай, спину ломит! Кто-нибудь… ой, спасибо!

Кто-то из палицаев действительно со всей силы саданул Мельхиора по позвоночнику. И старикан тут же поднялся, без особого напряжения раскидав окруживших его воинов. Он схватил какого-то шотелида за руку и завертел его над головой — словно ребенок плюшевого мишку. Воин, весящий раза в полтора больше этого старика, завопил от ужаса.

Воины шарахнулись прочь. Вокруг старого колдуна почти мгновенно образовалось пустое пространство. И в этом пространстве раздался ужасный взрыв — притаившийся в тени Стаза тихо произнес Имя Огненной Смерти. Самое мощное Имя из всех, выученных им за всю жизнь. Колдун осел на землю, хрипло дыша и держась за сердце — это заклятие истощило его до предела.

В небеса взметнулись клубы дыма. Воздушная волна расшвыряла шотелидов и палицаев — кое-кто погиб. «Чайка» покачнулась, Грюнлау не удержался на ногах и упал, уронив шмайссер. Валера удержался с большим трудом, но Бальтазара в его руках повело в сторону, и он поджег небольшую баржу.

— Немедленно поставь меня, молокосос! — взревел старик. — У меня руки затекли и спину ломит!

Дымовое облако рассеялось, и в нем обнаружился донельзя удивленный Мельхиор — целый и невредимый, только очень грязный. Воины в ужасе бросились врассыпную.

— Не убегайте, я ваш друг! — обиделся Мельхиор, швыряя в одного из них булыжник. Палицай упал замертво.

Командир шотелидов, единственный сумевший сохранить целую колесницу, промчался по пирсу, собирая уцелевших воинов в подобие боевого порядка. Больше трети его рати уже лежали мертвыми или тяжелоранеными — сожженные Бальтазаром, продырявленные Грюнлау, покалеченные Мельхиором. Но оставалось еще вполне порядочно. Он торопливо вызвал из рядов (немоту Стаза с него давно снял) лучников, сохранивших часть стрел, и дал команду сосредоточить огонь на Валере с Бальтазаром. Большая часть снарядов ушла в «молоко» или бесславно превратилась в пепел еще на подлете, но одна стрела все-таки угодила в цель. Валера в последний момент дернулся, загораживаясь Бальтазаром — он уже убедился, что этому сумасшедшему старику такие пустяки нипочем. Однако результат получился не очень удачным — от боли волшебник таки вспомнил, как остановить огнемечущие чары.

И остановил.

— Твою мать, сайгак, стреляй, стреляй!!! — бешено затряс старика Валера. — Патроны кончились?!!

— Я требую проявлять ко мне уважение… — вяло пробормотал Бальтазар.

Телохранитель раздраженно отшвырнул его в сторону, едва не проломив палубу, и бросился навзничь — стрелы продолжали свистать.

Шмайссер Грюнлау тоже огрызался довольно редко — немец зарядил уже предпоследний магазин. Теперь он очень тщательно прицеливался, прежде чем выпустить новую очередь.

Двое из шотелидов все-таки перепрыгнули через борт и, помня приказ Стазы, первым делом набросились на валяющегося Бальтазара. Шотелы свистнули в воздухе, ударяя по тощей морщинистой шее. То, что магам надо отрубать голову, воины хорошо знали

— Прекратите это! — возмутился старик, рефлекторно выбрасывая руки вперед. Шотелиды замерли, не закончив удара — их словно бы заморозили. — Не волнуйтесь, я сейчас сделаю вам освежающую клизму!

То, что произошло за этим, выглядело удивительно тошнотворно. Шотелиды дико закричали, выронили оружие, скорчились, держась за ягодицы, и начали биться в припадке. Через несколько секунд у них обоих попросту лопнули глаза, а изо рта, ушей, ноздрей и пустых глазниц хлынула кровь. Бальтазар удовлетворенно потер руки.

— Освежающая клизма никогда не подводит, — важно заметил он.

Мельхиор же продолжал весело играться с другим воином — он крутил его над головой, как игрушку йо-йо. Тот кричал… кричал… кричал… а потом у Мельхиора в руках осталась оторванная ладонь, а все остальное улетело в сторону гавани и с тихим плеском исчезло под водой.

— Вяжите мага, вяжите мага! — закричал из укрытия Стаза. — Зачем я приказал взять веревки?!

Десяток шотелидов с веревочными петлями начали подбираться к Мельхиору. Тот добродушно взирал на это, не делая попыток защититься. Грохнул браунинг Валеры — один из воинов упал замертво. Остальные же начали швырять свои арканы в престарелого волшебника. Грюнлау ничего не мог сделать — все его силы уходили на то, чтобы удерживать атакующих подальше от «Чайки». Хорошо еще, что палицаи окончательно растеряли боевой дух, и на штурм шли почти исключительно шотелиды.

Мельхиор удивленно посмотрел на оплетшие его веревки, а потом осторожно коснулся одной из них пальцем. Из-под ногтя у него вырвалась крошечная искра, превратившаяся в ярко-желтый огонек. Он перекинулся на веревку и побежал по ней — прямо к удерживающему другой конец шотелиду. Воин испуганно завопил и разжал руки, отшвыривая веревку прочь. Остальные тоже торопливо побросали свои арканы. Мельхиор удивился еще больше, пожал плечами и начал аккуратно выбираться из пут.

— Ну же, старикашка, давай, где у тебя тут огонь включается?! — злобно бормотал Валера, снова подобрав Бальтазара с палубы. — Ну где у тебя кнопка?!

— Молодой человек, я рекомендую тебе выпить вот это успокоительное! — предложил волшебник, доставая из кармана какое-то зелье.

Телохранитель взял бутылочку с мятно-розовой жидкостью, недоверчиво понюхал и решил, что рисковать не стоит. Правда, пахло апельсинами и ежевикой, но кто мог поручиться, что это не яд? Большинство эликсиров Бальтазара либо убивали пациента сразу, либо вызывали неприятные побочные эффекты.

Почему-то чаще всего — острый понос.

— Спасибо, не хочу, — отказался Валера, выбрасывая бутылочку прочь.

И моментально обрадовался, что не стал пить ЭТО. Там, куда выплеснулся эликсир, поднялось облако бледно-розового газа метров пяти диаметром. Четверо шотелидов, попавшие под действие загадочного средства, заверещали от боли — их кожа начала покрываться пузырями, а потом просто стекла с тела, как расплавленная пластмасса. Трупы получились поразительно отвратные.

Стаза скрипнул зубами, глядя на редеющие ряды своего войска, глубоко вдохнул и крикнул:

— Мастимауррада!!!

Имя Гнилостной Пелены едва не убило и без того усталого колдуна — из носа у него хлынула кровь, а дыхание стало прерывистым. Но результат получился очень впечатляющим — прямо перед «Чайкой» возникло нечто вроде зеленовато-бурого покрывала. Оно несколько секунд висело неподвижно, а потом начало приближаться. Там, где она проходила, вода мутнела и покрывалась пятнами. Край пирса, задетый смертоносным заклятием, буквально на глазах сгнил.

— Вот чертовщина! — выдохнул Фабьев, глядя на эту мерзость. — Мазуты бестолковые, сделайте что-нибудь, ну?!

Ему никто не ответил — у Грюнлау с Валерой и без того хватало забот. Старый штурман на миг замер, а потом повернул прожектор. Световой сноп рассек Гнилостную Пелену, как нож масло, но ей это мало повредило. Тогда Фабьев включил на полную мощность сирену. От этого жуткого звука вздрогнули даже тренированные шотелиды, но только не продукт черной магии Стазы.

— Все, идеи кончились, — опустились руки у штурмана.

Валера наконец-то повернул голову в ту сторону и опрометью бросился на нос — Гнилостная Пелена уже почти коснулась «Чайки». Перед собой телохранитель держал вяло дрыгающегося Бальтазара.

— Давай, сайгак! — прорычал он, вытягивая волшебника вперед. — Хочешь жить — колдуй чего-нибудь!

— Что это за гадость?! — завизжал Бальтазар, тщетно пытаясь вырваться. — Откуда она взялась?! Вы хотите меня убить?! Уберите ее!!!

Старик выхватил из кармана снежно-белый фиал и с силой шарахнул его о палубу. Оттуда начал подниматься серебристый дым, окутавший нос «Чайки» густым облаком. Валера закашлялся и схватился за горло, поспешно выползая из загазованного участка — пах этот дым совсем не розами. Бальтазар кашлял еще громче, но не выползал.

Покинув опасное место, телохранитель упал без сил, раскинув руки. Глаза покраснели и болели. Но чем бы ни был фокус, примененный Бальтазаром, Гнилостную Пелену он уничтожил. От нее остались жалкие обрывки, быстро рассеявшиеся в воздухе.

Стаза тихо застонал, глядя на бесславную гибель одного из лучших своих орудий. Применить еще какое-нибудь Имя он уже не мог — исчерпался так, что с трудом стоял на ногах. Зато он мог обратиться к другой магической отрасли — не такой мощной, но зато менее требовательной к мане.

— Дай-ка сюда! — вырвал у какого-то мертвеца шотел он.

Колдун поднял его на уровень глаз, глубоко вздохнул, и отчетливо произнес:

Благословляю тебя, меч,

Великий, грозный, шумный, страшный,

Снеси главу немедля с плеч,

Без рук, но словно в рукопашной.

Благословляю тебя, меч,

Ты заключи врага в объятья,

В могилу призван ты увлечь,

Сразиться с бурной бранной ратью.

Волна и ветер, свет и мрак,

Все бронзе и клинку подвластно,

Не устоит пред нами враг,

Да будет смерть его ужасна!

Шотел начал медленно вращаться. Стаза медленно убрал руку, но бронзовое лезвие не упало — оно осталось висеть в воздухе, вращаясь все быстрее и быстрее. Через несколько секунд шотел взвился в воздух и с бешеной скоростью устремился к «Чайке», превратившись в настоящий пропеллер.

— А у меня тоже такая есть! — обрадовался Мельхиор, выдергивая из-за уха крохотную палочку.

Палочка в одно мгновение выросла, оказавшись и-визой — зулусской деревянной палицей с набалдашником. Она тоже закрутилась пропеллером и полетела вслед зачарованному шотелу.

Шотел притормозил и повернул назад. И-виза с треском врезалась в него, и колдовские штуковины начали бешено колотиться друг о друга, стуча и лязгая. Шотел состоял из бронзы, а и-виза всего лишь из дерева, но в смысле магии изделие древних зулусов оставило юберийский меч-серп далеко позади. Все невольно подняли головы — так фантастично выглядела эта дуэль без дуэлянтов.

В довершение всего пошел дождь. Сизые грозовые тучи, собравшиеся над заливом Кармелия, наконец-то раскрыли свои недра, исторгнув потоки ледяной воды. Ударила первая молния.

— Еще один! — потребовал Стаза, бешено ища другой шотел. — Дайте еще один!..

И тут его шарахнули по затылку.

Глава 33

Если вы услышите тревожную заунывную музыку — убегайте как можно быстрее.

Главный закон фильмов ужасов

Робоскаф «Амацумара» медленно поднимался по лестнице. При его строении преодоление наклонных поверхностей затягивалось надолго — нужно было очень тонко балансировать антигравитационным полем, чтобы удерживать эту махину в равновесии. Колобков аж высунул язык от натуги, дергая робоскаф вверх-вниз и слегка подталкивая вперед.

— Давай, бандура, давай… — бормотал он.

Если бы Наместник Храма увидел это кощунство — строительная машина, ползущая по священным ступеням, его бы хватил апоплексический удар. Но старик мирно спал на своем ложе, даже не подозревая, что подпись, столь неосмотрительно поставленная во время пьянки с заезжим купцом, еще обеспечит ему множество неприятных минут.

Эти ступени предназначались исключительно для священнодействий. С данного постамента, вздымающегося над бурными водами, Наместник Храма благословлял уходящие суда, призывая на них милость Юберальты. Юберальта — грозный бог, повелитель пучины и штормов, но получив богатую жертву (чаще всего юную деву), он становится милостив и позволяет кораблям спокойно совершить путешествие по его царству.

Правда, эспелдаки считают, что океаном правит вовсе не Юберальта, а какой-то Таримод. А ваннвайги утверждают, что хозяйка океана — Подводная Старуха. А Двухголовые — Ке и Ладифа, близнецы-ветра. Л’тра же относятся ко всем этим сказкам презрительно — они-то знают точно, что никаких богов не существует, а единственно правильная религия — сайентология (точнее, нечто очень на нее похожее — само собой, о Роне Хаббарде на Эйкре не слышали). Змеелюди тоже смеются над историями о водяных богах. Им ли не знать, что единственные правители моря — они сами, мудрые змеелюди.

И что самое интересное — все они правы.

«Амацумара» обогнула резной портик и роскошное святилище, и бесшумно заскользила к главному корпусу Таалуйны. Конечно, внутрь восьмиметровый робоскаф пролезть не смог бы — Колобков намеревался разогнать стражу и ждать, пока Стефания выведет из дворца пленников.

— Тук-тук, папа пришел! — радостно провозгласил он, подъезжая к воротам и колотя в них огромными клешнями. — Я вам сейчас покажу, что такое крановщик!

К его удивлению, на шум никто не вышел. Как будто все стражники сейчас занимались чем-то другим. Колобов немного обиделся.

Но потом подумал, что так даже лучше. Щупы трансформировались в резаки и начали пилить массивные бронзовые петли. Клешни тоже слегка поменяли форму, превратившись в подобие консервных ножей, бур проделал несколько отверстий, «пальцы» вошли в них, как влитые, потянули на себя… и Колобков торопливо включил нипондус, убирая этот металлолом подальше.

— Ну и где вы все? — повел прожектором он. — Серега, дай мне чертиху!

«Петр Иваныч, у нас тут маленькие проблемы, извините…»

«Петер, черномазые нас есть атаковать!» — присоединился Грюнлау. — «Я открывать огонь, Валера открывать огонь, der alte Бальтазар тоже открывать огонь… у него есть самый большой огонь! Прости, Петер, не могу говорить, надо снова открывать огонь!»

Стражники, патрулирующие коридоры ночного Таалуйны, привыкли к спокойным и тихим дежурствам. В стенах дворца уже очень давно не происходило ничего интересного — ни убийств, ни заговоров, ни скандалов. Точнее, все это было, и в большом количестве, но происходило всегда тихо и незаметно.

А вот сегодняшнее происшествие тихим назвать никто не мог. Исполинский белоснежный хомяк, оседланный девочкой лет десяти, несся по дворцу, будто самум, безжалостно подминая и разрывая в клочья встреченных стражей. Его шкура не поддавалась ни копьям, ни стрелам, а нанести второй удар ни у кого не получалось — обезумевшее чудовище убивало всех.

В некотором отдалении от хомяка бежал со всех ног битюг в рваном черном костюме. Он ужасно старался, но не мог догнать разогнавшегося Рикардо. На поворотах Гена, правда, слегка сокращал расстояние — толстозадого хомяка каждый раз немного заносило в сторону. Но на прямой оно опять увеличивалось.

— Альке тьса, уст’лаатль [82]!!! — закричали на Гену.

Гена притормозил — из бокового коридора вылетели два стражника с копьями. Он не стал с ними рассусоливать — просто шарахнул копьем по голове ближайшему. К сожалению, у телохранителя не было навыков обращения с древковым оружием, поэтому он использовал его, как обычную палку. И поплатился — его живот открылся, и второй стражник не замедлил этим воспользоваться. Наконечник копья вошел в живот Гены, пробивая туловище насквозь, и вышел из спины. Стражник весело гыгыкнул, вынимая копье назад… и замер с раскрытым ртом.

Гена перевел взгляд ниже, не понимая, почему не чувствует боли. И его глаза начали расширяться — вместо крови из раны сыпался песок. Самый обычный речной песок, мелкий и совершенно сухой. Но уже через пару секунд он начал густеть, становиться вязким и липким, а потом и вовсе залепил дыру в брюхе чем-то вроде глиняной блямбы.

Стражники сглотнули, не веря увиденному. Гена тоже удивился, но он не умел одновременно думать и драться, поэтому решил оставить это на потом. Бесполезное копье отлетело в сторону, и боксер-тяжеловес влепил с обеих рук в черные морды. И снова поразился — результат оказался поистине ошеломляющим. Гена и раньше мог выбить дух из человека одним ударом, но чтобы два здоровых крупных мужика отлетели назад, будто ими выстрелили из пушки?…

Гена непонимающе осмотрел руки — вроде бы ничего не изменилось. Пальцы такие же… разве что малость пожелтели. И следов на костяшках не осталось, даже самых незначительных. Тут он вспомнил о ране в животе, ощупал ее — там все уже заросло. Правда, не кожей, а чем-то вроде обожженной глины. На ощупь — чисто кирпич.

— Дядя Гена, фу, я уж думала, мы тебя потеряли! — подъехала сзади Оля. — Рикардо, тпру!

Телохранитель обернулся и невольно поежился — гигантский хомяк по уши перемазался в человеческой крови.

— Рикардо хороший, Рикардо умница, — умиленно почесала ему лоб наездница. — Дядя Гена, на нем так здорово ездить! Он такой пушистый, так удобно держаться! Круче, чем на пони!

— Рад за вас, Ольга Петровна, — мрачно ответил Гена. Он уже прикидывал, как это воспримет шеф.

По всему выходило — без энтузиазма.

— Что за манеры, как не стыдно налетать на старого человека?! — донеслось из-за угла. Там остался задремавший Каспар.

— Заткнись, старый дурак! — огрызнулись в ответ.

Гена и Оля, не сговариваясь, бросились в ту сторону — голос звучал очень знакомо.

— Ой, тетя Фаня! — обрадовалась девочка, увидев чертовку.

— Не называ… о, Domine Inferni, что это за зверюга?… а, понятно. Очередной неудачный эксперимент этого безумного чернокнижника?

— Это удачный эксперимент! — возмутилась Оля. — Рикардо, дай тете лапку!

Стефания поглядела на протягивающего лапу монстра и криво ухмыльнулась, представив рожу Колобкова. А заодно и всех остальных на этой дурацкой яхте. Да уж, Каспар и раньше порой создавал чудовищ, но гигантский хомяк с мозгами серийного убийцы стал апофеозом.

— Давайте быстро за мной! — скомандовала она. — Я знаю, где выход! Ты, слон, тащи этого бородатого придурка, а то он сейчас опять заснет!

Гена молча кивнул и повел Каспара за собой, как козу. Вместо веревки он использовал длиннющую бороду.

Стефания поправила баллон газовой горелки и повела бывших пленников за собой — к северному входу. Именно там должен был ждать заботливый папаша. Она прикусила зуб, включая связь, и потребовала:

— Смертный, дай мне твоего начальника!

«Не могу, он сейчас сильно занят!» — отрапортовал Чертанов. — «Но сейчас проверю. Петрович, Петр Иваныч там не освободился?»

«Не, Серый, все еще ворота крушит. Иваныч и на стенобитной машине, было дело, работал — он ломать умеет. А у вас как?»

«Держимся пока. Бальтазар два склада поджег, Мельхиора самого чуть не взорвали. Вы там побыстрее, а то у фашиста нашего уже патроны кончаются!»

— Ладно, не надо уже — вон, я его вижу, — пробормотала Стефания.

Завернув за очередной поворот, маленькая группа оказалась в стержневой галерее, проходящей насквозь весь Таалуйну. Каждая из колонн, выстроившихся вдоль стен, могла похвастаться внушительным светильником. И в их свете отчетливо было видно уродливый проем в противоположном конце и многорукого великана, методично доламывающего ворота.

Но путь к нему перегораживали три десятка стражников, возящиеся с небольшим лафетным арбалетом, поставленным на колеса. В громоздкую метательную машину вкладывали толстое копье и нацеливали ее точно на кабину. Стефания невольно поморщилась — «Амацумару» не предназначали в качестве боевого робоскафа, такого удара защитное покрытие может не выдержать. А увернуться Колобков вряд ли успеет — он явно не осознавал, какая опасность ему угрожает.

— Рикардо, фас! — крикнула Оля.

Огромный хомяк послушно ломанулся вперед. Но на сей раз у стражников оказался значительный численный перевес, и у них было больше пространства для маневра. Дворцовый Наместник Стражи махнул рукой, и его подручные одновременно развернулись к несущемуся зверю, упирая в пол копья. Рикардо резко затормозил — ему совсем не хотелось оказаться насаженным на эти рогатины. Коротенький хвост стыдливо поджался, лапы заскользили по гладкому мрамору, безуспешно пытаясь остановиться.

— Рикардо, назад! — приказала Оля, колотя его по загривку.

Этот приказ хомяк выполнил гораздо охотнее.

— У! О! — выставил кулаки Гена.

Воины невольно захохотали. Они подняли щиты, перевели копья в горизонтальное положение, и единым строем пошли на Гену, загородив весь проход. Телохранитель шагнул назад — на него словно бы двигался огромный дикобраз.

Стефания торопливо повернула клапан-регулятор и поднесла к форсунке зажигалку. Горелка зашипела и исторгла язык синеватого пламени. Чертовка взмахнула раструбом, отгоняя стражников назад, но те даже не замедлили шага. Наложница Голоса, приказавшая им охранять главный выход, страшила их сильнее, нежели какая-то хвостатая девка.

— Дядя Каспар, это они украли вашу башню! — вдруг крикнула Оля.

— Что-о-о-о?!!! — заблажил волшебник. — Я вас!.. Вот вам!..

С пальцев обозленного чародея слетели целые тучи искр. Они окутали завопивших воинов, и те начали уменьшаться, уменьшаться… пока не превратились в самых обычных лягушек. Щиты, копья и панцири из чешуи Большого Шумузи попадали на пол.

— Странно, я хотел превратить их в тритонов… — озадачился Каспар. — Видно, опять что-то перепутал…

— Да и так неплохо вышло, — пожала плечами Стефания, равнодушно наступая на одну из лягушек. — Эй ты, толстый, вот твоя дочь, целая!

— Папа! — взвизгнула Оля, пришпоривая «мустанга».

В коридор ударил сноп света. Прожектор «Амацумары» осветил все так, что заболели глаза. Послышалось радостное гыгыканье Колобкова… которое, впрочем, очень быстро оборвалось, сменившись недоуменным мычанием.

— Олька, ты это чего?… — озадаченно спросил он. — Ты это на чем?… Это что за ботва?… Погоди, это что — твой ХОМЯК?!!

— Ну наконец-то правильно сказал! — обрадовалась Оля. — Рикардо, фу, не грызи папин комбайн!

— Да, не грызи папин комбайн… — ошалело согласился Колобков. — Фу ты, блин, я скоро с ума сойду от хуймяков… Ольга, сразу говорю — твою зверюгу мы с собой не возьмем! Если он ТЕПЕРЬ меня укусит… матка боска, даже думать не хочу…

— Пааааапапапопапоопаааа!!!! — выдала полный спектр децибел любимая дочка.

— Разговор окончен!!! — взревел любящий отец.

Оля возмущенно надулась. Она наклонилась к уху Рикардо и зашептала:

— Не бойся, маленький, я тебя не брошу. Фу, противный папка, вечно ему мои зверюшки не нравятся! Вот вырасту, заведу себе целый зоопарк!

— Так это и есть тот самый медный великан? — холодно осведомилась Аспаривара.

— Да… да, — лихорадочно закивал Наместник Города. — Это он убил тролля Стазы. Видишь, там сидит человек…

— Не вижу, — холодно ответила Наложница Голоса. — С возрастом мои глаза слегка утратили зоркость. А здесь к тому же темно.

Они стояли на аттиковом этаже Привратного корпуса Таалуйны — именно в нем жила посланница Владельца. Здесь же находились два десятка стражников, корячащихся с камнескатывающей машиной. Приходилось в срочном порядке чинить отдельные детали — последний раз это устройство применялось пять миллентумов назад, и многие части вышли из строя. К тому же работать приходилось в полной темноте — Наложница Голоса запретила зажигать светильники. Единственными источниками света служили факелы на башнях и прожектор «Амацумары», доламывающей внешние ворота.

— Ты уверен, что у тебя здесь больше нет войск? — осведомилась Аспаривара.

— Шотелиды и палицаи, которых увел Стаза… Полсотни стражников во дворце… И солдаты на триремах — около четырехсот человек. Больше нет… — виновато сжался Наместник Мараха. Он ужасно нервничал и беспрерывно лизал крупную синюю жабу. Та меланхолично лупала глазищами. — Все остальные в казармах за городом… Гонец уже послан, но на это потребуется время…

— Поразительное головотяпство. А что бы ты стал делать, если бы завтра в гавань вошел боевой флот Эспелдакаша?

— Но эспелдаки никогда не нападают с запада, — неуверенно хихикнул Мараха. — И Двухголовые тоже… У нас здесь очень тихое место, на нас уже давно никто не нападал… С тех пор, как корсарский флот Ваннвайга… еще при прежнем Наместнике Города.

— Это видно. Кстати, ты уверен, что эта машина из меди? Я не очень разбираюсь в кузнечном деле, но медь отличить могу…

— Что ты, разве у кого-нибудь хватит бронзы на такое огромное сооружение?! — поразился Наместник. — Это же…

— На бронзу это похоже еще меньше. Думаю, маги и геометры Владельца с удовольствием взглянут на эту машину… ну-ка, поднатужьтесь!

Стражники закряхтели, крутя ворот. Огромная глыба, вложенная в пусковое гнездо, едва удерживалась, чтобы не покатиться вниз. Желоб уже развернули так, чтобы снаряд упал точно на дорогу — где будут проходить сбежавшие пленники.

— Вы уверены, что попадете точно?

— Да хранят боги Владельца! — отозвался Наместник Машин. — Уверены! Когда я был молод, я мог расплющить этим малышом даже несущуюся колесницу с бешеным форораком… А уж этакого великана… не промахнусь! Пусть только подъедет поближе… или подползет?… Что там у него вместо колес, не разберу что-то…

— Отлично. Ты!

— Я? — подошел поближе пожилой стражник.

— Ты. Судя по тому, что пленники вышли из дворца живыми, Наместник Стражи Дворца мертв. Именем Владельца дарую тебе его место.

— Да хранят боги Владельца! — раздулся от гордости новоявленный Наместник.

— Бери половину от этих и собери всех, кто остался внизу. Когда медный великан будет разрушен, атакуешь остальных. Осторожнее с белым зверем. Живыми можно не брать.

— Бросаем!!! — крикнул Наместник Машин, обрезая канат.

Робоскаф «Амацумара» двигался последним. Колобков, не переставая, покрикивал на медлительного Каспара, плетущегося со скоростью черепахи. Другое дело Стефания с Рикардо — эти двое уже унеслись далеко вперед.

— Вуи-и-и-и-и!!! — восторженно визжала Оля, трясясь на спине гигантского хомяка.

Гена же поминутно оглядывался — ему не нравилось, что они с шефом как бы поменялись ролями. Сейчас не он охранял Петра Ивановича, а Петр Иванович — его. И обернувшись очередной раз, он пожалел об этом еще больше.

— Шеф, [цензура]!!! — взревел он, рефлекторно кидаясь вперед.

В колышущемся свете факелов он увидел, как с крепостной стены (он не знал, что это не просто стена, а Привратный корпус) падает здоровенная каменюка. Катится по широченному желобу, похожему на водосточный, раздувшийся в несколько раз. А ведь он уже обращал внимание на эту штуку, гадая, зачем она тут нужна…

Теперь стало понятно — оборонное устройство.

Натренированному телохранителю показалось, что время замедлило ход. Глыба, способная расплющить в лепешку слона, падала медленно-медленно, как будто воздух стал вязким тестом. Гена бросился к охраняемому объекту в чисто инстинктивном жесте — вытолкнуть из-под удара. Но примерно на полпути он все же затормозил, осознав, что не сможет сдвинуть «Амацумару» даже на сантиметр.

А в следующее мгновение камень упал точно на макушку робоскафа. Старый Наместник Машин знал свое дело туго.

Взвыла и тут же замолчала тревожная сирена. Кабина резко распахнулась — сработало страховочное устройство. Колобкова «выплюнуло» наружу за долю секунды до того, как пилотское место превратилось в нечто бесформенное. Толстенький бизнесмен неуклюже шмякнулся на землю с добрых семи метров.

Робоскаф какое-то мгновение покачивался — антигравы боролись с чудовищным весом, добавившимся сверху. Глыба сплющила чудо-машину до состояния гармошки, и так и застряла в ней своеобразным куполом. Антигравы боролись изо всех сил, но потом их природный враг, гравитация, все же победил. И «Амацумара» начала медленно падать.

Прямо на валяющегося без сознания Колобкова.

— Не-е-е-е-ет!!! — заорал Гена, рыбкой прыгая к начальству.

Колобков мгновенно очнулся. Любой очнется, когда так орут. Очнулся и даже успел отпрянуть назад… но уже слишком поздно. Тяжеленный робоскаф, украшенный «вишенкой», упал прямо на него.

К счастью, немного все же не дотянулся — под удар попала только правая нога до колена. Бизнесмен испустил ужасный крик, перед глазами поплыли красные круги. Боль была дикая, непередаваемая.

— Шеф… шеф… — забормотал ошеломленный Гена.

Телохранитель, сам не понимая, что творит, схватился за край изуродованного робоскафа и начал… поднимать его. На руках и спине кожа лопнула, из трещин посыпался песок, моментально схватывающийся грязевыми лепешками. Ноги по щиколотку ушли в землю, на коленях и бедрах кожа тоже треснула, выпуская песочные струйки.

Как только расплющенная нога освободилась, Колобков лихорадочно отполз назад. Он уже не кричал — только подвывал от боли, с тоской глядя на то, что минуту назад было совершенно здоровой конечностью. Теперь она превратилась в окровавленную кожаную тряпку.

— Уууууууу!!! — завыл он, подволакивая ногу. — Ге!.. Геныч, твою мать, Геныч!..

— Шеф!!! — заревел телохранитель, отталкивая робоскаф назад. На шее у него лопнула вена, и оттуда тоже брызнула струйка песка. — Шеф, я!.. я сейчас!..

Атлет начал растерянно озираться, не зная, что делать. Его взгляд упал на вяло похрапывающего Каспара, и Гена немедленно начал трясти его за грудки.

— Ты!.. — зарычал он. — Мутант бородатый!.. Ты что со мной сделал?!! Почему из меня песок сыплется?!!

— Что за поведение?! — возмутился проснувшийся волшебник. — Убери руки, молокосос, а то я тебя!.. Сейчас!..

— Безмозглый смертный, оставь его в покое, а то он сейчас еще хуже сделает! — подбежала вернувшаяся Стефания. — Да, нехорошо получилось… Хочешь — подпиши вот здесь, и нога тут же снова вырастет! Подпиши, ну, подпиши! — засуетилась она.

— Да пошла ты в задницу!!! — заорал на нее Колобков. — Сделай что-нибудь, сука, я же сейчас кровью истеку!!!

— Я вам не нанималась… — пробормотала чертовка.

Но все же соизволила помочь. Она с помощью Гены подтащила воющего от боли Колобкова к робоскафу и воспользовалась одним из уцелевших щупов — он все еще оставался в форме резака. Несколько секунд работы, и вот кожаная мочалка, недавно бывшая ногой Колобкова, валяется на земле. Ампутацию сделали чуть ниже колена — в принципе, Петр Иванович еще неплохо отделался.

— Моя прелесть!!! — взвыл Колобков, глядя одновременно на потерянную ногу и изуродованную «Амацумару». — Суки!!! Суки гребаные, ненавижу!!!

— Кажется, этот человек чем-то расстроен? — добродушно улыбнулся Каспар, не понимающий причины такого гнева. — Помню, однажды я тоже сильно расстроился — сломал любимую палку… О голову ужасного чудовища! Оно было черное, кудрявое и почему-то таскало с собой огромную книгу…

— Надо прижечь, а то гангрена будет, — задумалась Стефания, глядя на кровоточащую культю. — Ну-ка, слон, отвинти клапан.

Вновь в ход пошла газовая горелка. Колобкову в рот запихали деревяшку, приказав закусить — боль была воистину чудовищная. Он мычал и дергался, глаза налились кровью и едва не вылезли из орбит, когда голубое пламя коснулось кожи.

— Папа?!! — ужаснулась Оля, также вернувшаяся обратно. — Папа, что…

— Ольга Петровна, вам лучше не смотреть, — загородил ей обзор Гена.

— Гена, а с тобой что?! — еще больше ужаснулась Оля.

Телохранитель только вздохнул. Песок из него уже не сыпался — все трещины закрылись пока что сырыми, но с каждой секундой твердеющими нашлепками. Суставы с трудом сгибались, дышал Гена редко и с жутковатым хрипом.

— Твою мать!.. — выдохнул Колобков, опираясь ему на плечо. — Ну, твою мать!.. Я теперь, блин, как этот гребаный Сильвер, твою мать! Еще Петровича вместо попугая, и все — боекомплект! Эй, вы, уроды!!! — заорал он в сторону ворот. — А ну, выходите, сколько вас там есть!!! Я вас сейчас всех один ухайдакаю!!!

Конечно, его не услышали. Но так уж совпало, что стражники, отправленные Наложницей Голоса, именно сейчас повалили на выход — хватать пленников. Все-таки от уничтожения «Амацумары» до нынешнего момента прошло всего несколько минут.

— Гы-гы!.. — нервно хохотнул Колобков, увидев эту толпу. — Вот ведь ляпнул, не подумав…

— Так, слон, сажай его на… на этого белого и пушистого, — приказала Стефания. — Девчонка, подвинься. И бородатого тоже сажай, а то он еле плетется.

Колобкова и Каспара спешно усадили. Одноногий бизнесмен протестующе заворчал — сидеть на хомяке ему не понравилось. Любимая дочка пригрозила, что сгонит его нафиг, и пусть его тогда утыкивают копьями. Больше возражений не поступало.

— Давай, Боливар, вывози! — попросил Колобков. — Вывози, и я тебе все прощу, даже палец!

Подсадив неподъемного Каспара, Гена со всей силы хлопнул Рикардо по крупу. Гигантский хомяк взревел и бросился по ночному Наранно, напоминая белого медведя, несущегося куда-то сквозь полярную ночь. Стефания согнула ноги в коленях и совершила один из своих головокружительных прыжков, единственным резким усилием подлетев метров на десять. Секунда, другая, и ее уже не видно — исчезла за крышами.

Гена остался один. Он развернулся к несущимся на него копьеносцам… и его почти мгновенно насадили на эти жерди. Новоиспеченный Наместник Стражи Дворца — самым первым.

Но телохранитель даже не почувствовал боли. Он бросил короткий взгляд на песчаный ливень, исторгающийся из груди и живота, и несколькими быстрыми движениями сломал все копья. Стражники испуганно попятились — их не предупреждали, что придется иметь дело с умертвием. Кем еще они должны были считать подобное существо?!

Гена посмотрел на обломки копий, зажатые в руках, на дырки в груди, закрывающиеся глиняной коркой, и криво усмехнулся. А потом заработал кулаками, не обращая внимания на все новые раны и то, что уже стоит по колено в песке. Откуда он брался в таком количестве, телохранитель не задумывался — хотя его уже высыпалось больше, чем весил весь Гена целиком.

Никогда еще боксер-тяжеловес не выигрывал бой так легко — одного удара кулака хватало, чтобы выбить из очередного стражника дух. Они падали, как соломенные куклы — с расколотыми черепами, пробитыми ребрами… Сейчас Гена больше всего походил на легендарного Пражского Голема, созданного ребе Бецалелем.

Закончив побоище, телохранитель тряхнул головой, тупо глядя вслед остаткам дворцовой стражи, разбегающимся в разные стороны, и зашагал в направлении порта. Шел он медленно, неуклюже, колени сгибались с трудом, а в земле оставались глубокие вмятины.

Стефания же тем временем достигла пристани. И пораженно присвистнула, оценив масштабы разрушения. Большинство ближайших складов либо превратились в пепел, либо очень сильно пострадали. Обе баржи, соседствующие с «Чайкой», ушли на дно. Да и сама «Чайка» уже не могла похвастаться той белизной, что несколько дней назад.

Чертовка бесшумно спрыгнула на землю и ее глаза хищно расширились — она увидела мага, чуть не убившего ее вчера. Маг стоял спиной, требовал дать ему «еще один» и явно не замечал ее присутствия. Рука сама собой потянулась к булыжнику потяжелее…

Глава 34

Садясь на унитаз — будьте осторожны! Возможно, что там, под ободком, притаился Активный Утенок!

Предупреждение Минздрава

После того, как Шуа’лай Стаза пал, сраженный демоном, его люди окончательно утратили боевой пыл. Палицаи воспользовались моментом и сделали то, что обычно и делали в таких ситуациях — дали деру. Причем не только с места битвы, но и из города вообще — изрядная доля разбойничьих шаек в Юберии приходится на палицаев-дезертиров. Сегодня их число пополнилось еще одной.

Шотелиды еще какое-то время огрызались. Но когда следом за демоном примчался огромный белый зверь, с ходу разорвавший их командира (Рикардо просто врезался в него сослепу — как и большинство хомяков, он страдал близорукостью), они решили, что отступление все же лучше, чем бесполезная смерть. Их и так осталось мало — огонь Бальтазара и шмайссер Грюнлау изрядно проредили ряды бравой гвардии. А тут еще и живая и-виза Мельхиора «убила» шотел, оживленный Стазой, и начала как-то очень нехорошо примериваться…

Колобков же лишился ноги, но не присутствия духа. Он тут же сделал себе временный костыль из простой швабры, наорал на ревущую жену, заявив, что нога — не голова, могло быть хуже, и начал распоряжаться. От воссоединившихся волшебников потребовали немедленно сделать что-нибудь с этой непонятной хреновиной, по-прежнему не дающей «Чайке» отчалить — создавалось впечатление, что ее привязали невидимым канатом.

Волшебники некоторое время тупо моргали, но потом все-таки соизволили помочь. Хотя сделали это весьма оригинальным образом. Да, верно, после их заклятия «Чайка» освободилась и наконец-то покинула опостылевшую гавань.

Только произошло это потому, что добрая треть пристани попросту рассыпалась в пыль.

— Ну и что это такое? — озадаченно уставился на результат своих трудов Бальтазар.

— Забей! — махнул рукой Колобков. — Василь Василич, дави на газ, сматываемся отсюда, да побыстрее! Серега, ком цу мир, доложи обстановку! Как вы тут без меня?

— Потерь нет… в принципе, — вяло ответил Чертанов. — Только ваша нога и с Геной… что-то…

Телохранитель, подоспевший в последний момент, стоял на корме, не обращая внимания на довольно ощутимую качку, и тупо пялился в никуда. Его опасливо обходили стороной — Гена напоминал какой-то монумент. Он уже десять минут не шевелился и даже не моргал.

Рикардо свернулся клубочком возле надстройки. К нему тоже никто не подходил близко — только Оля сидела рядом со своим любимцем. Даже использовала его вместо кресла. Хомяк-великан не возражал.

— Петр Иваныч, может, того… за борт его? — зашептал Чертанов.

— Нет, Серега, нельзя… — вздохнул Колобков. — Этот хуймяк мне жизнь спас, раненого с поля боя вынес… Нельзя его топить. Светулик, ну что там? Жить буду?

— Будешь, — сухо ответила Света, осматривающая отцовскую культю. — Но на костыле. Медицина тут ничем не поможет. Разве что опять у волшебников попросить…

— Тихо ты! — зашипел на нее папа, испуганно обернувшись к чокнутым старикам. — Чтоб и меня в ворону превратили, или крысу какую?! Или вообще статую Командора, как Геныча?! Нафига мне эта ботва?! Не, я уж лучше на одной ножке пока поковыляю, а там посмотрим… Только льду еще подложи, а то этот уже тает. И выпить чего-нибудь дайте… Кстати, насчет выпить — а где Петрович?

Пернатый механик и в самом деле куда-то запропастился.

— Ладно, выпить захочет — прилетит, — пожал плечами Колобков. — Серега, а почему у меня эта ботва в зубе больше не работает?

— Источники энергии слишком слабенькие… — вздохнул сисадмин. — Проработали несколько часов и сдохли…

— Ни хрена нормально сделать не можешь. За что я тебе деньги плачу только, а? Василь Василич, мы когда из этой гребаной бухты выйдем?

— К утру, — спокойно ответил штурман.

— Тогда я на боковую. Вторые сутки не сплю. Светулик, захомутай мне эту культяпку получше, лады?

В отличие от остальных, Фабьев превосходно выспался за день, поэтому теперь чувствовал себя свежим и бодрым. И очень счастливым — наконец-то якорь поднят, снова в открытое море! А он уже, грешным делом, начал опасаться, что капитан задумал в этой Юберии поселиться — вон какой бизнес закрутил…

А на оставленной за кормой пристани один из трупов вдруг зашевелился. Шуа’лай Стаза медленно поднялся на ноги, ощупал окровавленный затылок и презрительно хмыкнул — удар, нанесенный чертовкой, всего лишь временно оглушил старого колдуна. Он задумчиво посмотрел вслед уходящей «Чайке», прислушался к шуму в городе и начал торопливо снимать сандалии. Много лет назад он позаботился о том, чтобы под рукой всегда был канал экстренного отхода.

— Триремы… — пробормотал он, медленно растворяясь в воздухе.

Протяженность бухты Наранно немногим больше двухсот километров — на полном ходу «Чайка» могла пересечь это расстояние часов за семь. Но Фабьев шел на половинном — как уже упоминалось, залив Кармелия и днем представляет настоящее испытание для любого навигатора, а ночью в нем вообще прекращается всякое судоходство. В темное время суток все юберийские суда становятся на якорь или вообще вытаскиваются на берег. Специально для этого у каждой галеры имеется фальшкиль, предохраняющий киль от повреждений на суше.

В воздухе начал поблескивать тепорий — наступало утро. На палубу, весело похрюкивая, вышел Колобков со шваброй под мышкой. Следом чеканил шаг Валера и тащился унылый Чертанов — он не выспался. Причина этого уже сидела на фальшборте с зеркальцем и пилочкой для ногтей — только полировала она не ногти, а рога.

— Ух, Геныч, ты всю ночь, что ли, тут простоял? — сочувственно осведомился Колобков.

Гена не ответил. Он окончательно окаменел.

— Кобздец… — грустно опустил голову Валера. — Шеф, может это… похоронить его?…

— А может, он еще живой? — с надеждой постучал по щеке бывшего телохранителя Колобков. — Валерыч, оттащи его пока куда-нибудь… ну, в каюту, например. Я сейчас пожру и сяду нашим ветеранам колдунского фронта на шею — пусть расколдовывают, мать их за ногу!

Валера с превеликим трудом поволок бывшего напарника к каютам. От пяток Гены на палубе остались глубокие царапины. Нести приходилось очень осторожно — Валера опасался, что отломит корешу руку или ногу.

— Серега, ну ты того — подопри меня, что ли, видишь же, мне с одной лапой неудобно! — возмутился Колобков, кое-как ковыляя на швабре к фальшборту. — Не, точно нужно еще попугая и шапку треугольную! Зинка всю ночь ревела, дура!

— Куда плывем, капитан? — неожиданно окликнули его откуда-то снизу.

Колобков очень медленно опустил глаза — голос звучал ужасно знакомо. Он посмотрел на говорящего… и едва удержался от вопля.

— Ты?! — возопил одноногий бизнесмен. — Ты?! Гребаный хуймяк, ты же в городе остался! Ты откуда тут взялся?!

Рядом с ним действительно стоял Лайан Кграшан, хумах из Малого Кхагхоста. Выглядел он совершенно невозмутимо, явно считая, что его пребывание здесь — нечто само собой разумеющееся.

— Когда подадут завтрак, капитан? — осведомился он.

— Завтрак?!! — взревел Колобков. — Завтрак тебе, хуймяк?! Ты откуда тут взялся, спрашиваю?! Я же сказал, что не возьму!..

— Свод Тарэшатт учит нас соглашаться с другими, но, тем не менее, делать все по своему, — добродушно продемонстрировал резцы хумах. — Я спрятался в твоем трюме, капитан.

— По-моему, Гешка с Вадиком тоже живут по этому своду… — вздохнул Колобков. — Олька! Олька, ком цу мир! У нас тут заяц — как раз по твоей части!

— Ой, хомячок! — обрадовалась Оля, как раз выведшая Рикардо прогуляться.

Хотя гигантскому хомяку этого совсем не хотелось — он только что сожрал десяток капустных кочанов и теперь намеревался поспать. А лучше — еще чего-нибудь поесть, а потом поспать.

— Капитан, Малый Кхагхост лежит восточнее нынешнего курса, — вежливо сообщил Лайан. — Давай-ка я покажу твоему рулевому, как правильно…

— Олька, убери хуймяка!

— Какого? — пискнула Оля.

— Обоих! У меня к хуймякам лютая ненависть!

— Что ж, пойдем, мой дикий собрат… — деловито похлопал Рикардо по толстому боку хумах. — Капитан прогоняет нас… Покоримся же судьбе…

Оля смерила отца испепеляющим взглядом и побежала следом за двумя грызунами — двуногим и четвероногим. Колобков же сердито нахмурился и поковылял в ходовую рубку, к Фабьеву. Однако на полпути замер и прислушался к творящемуся в коридоре.

— Олька! — завопил он. — Если твой хуймяк не прекратит грызть переборку, я его точно!..

— Это не он, папа!!! — возмутилась Оля.

— Прости, капитан, я совершил небольшую непристойность по отношению к твоему судну, — без тени смущения извинился Лайан. — У нас, хумахов, зубы растут всю жизнь, нам необходимо время от времени их стачивать.

— Стачивай в другом месте, хуймяк!

— Как прикажешь, капитан, — поклонился хумах.

Но как только остался один, тут же снова начал грызть переборку.

«Чайка» приблизилась к узкой горловине, перекрывающей выход из бухты. В этом месте залив сужался настолько, что становился лишь чуть шире какой-нибудь реки. Скалы, нависающие над проливом, назывались Клыками — и они действительно на них очень походили. Идеальное место для морского блокпоста.

И впереди уже виднелось семнадцать боевых трирем.

Надо сказать, каждая из них заметно уступала яхте с Земли — всего по двадцати пяти метров в длину. Но если на сорокаметровой «Чайке» обитало всего полтора десятка человек, то на каждой из этих галер — по ста двадцати. Из них девяносто — гребцы (с каждого борта по сорока пяти весел в три ряда), десять — матросская команда и двадцать — солдаты. В обычное время гребцы работали в три вахты, заполняя только один ряд весел, и скорость достигала трех узлов, не больше. В бою же в действие вступали все без исключения, и трирема могла развить пять, а то и шесть узлов. Хотя рядом с пятнадцатью «Чайки» это тоже выглядело не слишком впечатляюще.

На носу каждой триремы стоял факельщик. И как только воздух начал светлеть, а впереди показалось необычное белое судно, они немедленно замахали своими орудиями вверх-вниз, передавая сигналы от корабля к кораблю. Наместник Эскадры, опершийся на фальшборт, пристально следил за приближением врага. А все Наместники Кораблей не менее пристально следили за ним — как только командир махнет рукой, надо начинать атаку.

Теста’лай Гхипра, Наместник Эскадры, колебался. Он привык сражаться с судами Эспелдакаша и Ваннвайга — такими же деревянными галерами, как у него. Немного другого типа, но отличия не играли большой роли. А этот белый корабль выглядел очень странно, и он не знал, чего от него ждать.

Ему сразу стало ясно одно — таранный бой здесь не пройдет. Обычно боевая трирема на полном ходу шла к противнику, стараясь зайти с фланга, и врезалась подводным тараном, ломая вражеские весла. После этого совершался обходной маневр, решающий удар в корму, а затем — абордаж. Но для этого необходимо двигаться быстрее противника. Или, как минимум, с той же скоростью, что и он. Но эта штуковина без единого весла неслась втрое быстрее, чем любая из юберийских галер.

К тому же Гхипра сильно сомневался, что таранный удар нанесет врагу большой вред. Весел нет — что тут ломать? Да и не получится ли, как в той басне про обжору, спутавшего камень с орехом и сломавшего все зубы? Подводный таран юберийских трирем — это всего лишь заостренный деревянный брус, окованный медью. Вдруг от удара сломается именно он, а не борт противника?

Поэтому Наместник Эскадры начал наступление осторожно — при таком численном преимуществе большой надобности в таране и не было. Триремы уже давно построились в боевой порядок — тринадцать судов полумесяцем, промежутки самые минимальные, чтоб только не задевать друг друга веслами. По краям встали две самых крупных и тяжелых триремы, а в центре — флагман. Чуть позади двигались четыре последних суда — резерв для замены потопленных или поврежденных судов основного порядка. Каждый юберийский тактик первым делом заучивает правило — строй нельзя ломать ни в коем случае. Любая брешь может стать гибельной. Особенно в этом случае, когда противостоящее судно всего одно, но зато куда прочнее и быстрее.

На флагмане начали расчехлять недавнее изобретение столичных геометров — «роскинго». В Наранно пока что имелась одна-единственная трирема, оснащенная этим страшным орудием. Оно представляло собой подвешенный на рее тяжелый медный груз в форме роскинго, сложившего крылья. При сближении с вражеским судном его заводили над палубой и перерезали держащий конец. Груз, подобно роскинго, падающему на добычу, падал на палубу, проламывая днищевую часть, — после этого любое судно становилось легкой добычей.

— Пусть фланговые держатся поближе к берегам, — тихо сказал Наместник Эскадры. — Не дайте им прорваться.

Факельщик тут же замахал факелами, передавая приказ командующего.

— Не надо идти на таран — пусть они подойдут ко мне поближе, и мы используем «роскинго».

В воздухе снова замелькали факелы.

— Пусть резервные корабли выстроятся в линию — на тот случай, если они все-таки прорвутся.

Факелы пошли в ход в третий раз.

Вообще-то, все это Наместники Кораблей и без того знали — несколько часов назад на флагмане состоялся военный совет, на котором и был выработан способ действий. Сейчас командующий всего лишь хотел убедиться, что никто ничего не забыл.

А на одном из Клыков стоял и потирал руки Шуа’лай Стаза. Он все-таки не зря приказывал жирному Наместнику подготовить перехват триремами. Теперь его заботили только две вопроса — не повредят ли эти безмозглые солдафоны драгоценную «Чайку» и насколько легко будет потом ее забрать? Он все еще чувствовал себя очень слабым после битвы на пристани и колдовать не решался. Вот если бы хоть на часок оказаться в медитативном зале…

— Василь Василич, чего делать будем? — тревожно спросил Колобков, глядя в бинокль на приближающиеся триремы. — Как думаешь, прорвемся?

— Должны, — коротко ответил штурман, возящийся с секстантом. — Тэк-с, тэк-с… ага, вон между тех шаланд дырка немного побольше… Там должны пройти.

Наместник Эскадры, оценив курс, избранный Фабьевым, невольно улыбнулся — противник угодил в расставленную ловушку и пошел именно там, где его поджидал «роскинго». Они всегда попадались — эспелдаки и ваннвайги пока что не знали этого новшества и не видели угрозы в нелепом сооружении, торчащем на палубе. Конечно, со временем такая уловка утратит силу, но пока что…

— Облейте «роскинго» «вином демонов», — приказал Наместник Эскадры.

Специально приставленный солдат немедленно плеснул на медную чушку «вином демонов» — смесью настоящего вина, пальмового масла и сока растения Скру’льтаа, химически почти неотличимого от нефти. Получившаяся смесь обладала поразительной горючестью, но очень быстро испарялась, из-за чего ее всегда держали в закрытом сосуде и обливали снаряды только непосредственно перед использованием.

Расстояние меж триремами и «Чайкой» все сокращалось. Старый штурман сосредоточенно держал руль, сжав челюсти так, что зубы начали крошиться. Он всю жизнь прослужил на торговом судне, но сидела, сидела у него в душе детская мечта…

— Всю жизнь хотел это сделать… — прошептал Фабьев, резко выкручивая руль влево.

«Чайка» вильнула носом и с размаху врезалась в бок юберийского флагмана. Затрещали ломаемые весла, непрочное по земным меркам судно треснуло посередине и начало наполняться водой. Гребцы в ужасе завопили, бросая посты и прыгая за борт.

— Поджигай и режь, — приказал Наместник Эскадры, по-прежнему невозмутимо стоящий на носу. — Передай остальным сигнал абордажа.

Фабьев, удовлетворенный результатом, крутанул руль вправо, отворачивая «Чайку» от тонущей триремы. И тут его внимание привлекла странная штуковина, нависшая над носовой палубой…

— Полундра!!! — взревел штурман.

Но было уже поздно. Факельщик поджег «роскинго», а солдат, сидящий сверху, чиркнул ножом. Охваченная пламенем медная чушка полетела вниз…

Удар! Бак с грохотом проломился, «роскинго» ухнул вниз и застрял в форпике [83]. Взметнулся фонтан щепок, а вслед за ними — пламя. Горящее «вино демонов» подожгло деревянные части судна.

— Общесудовая!!! — прогремело по корабельной трансляции. — Общесудовая!!! Пожар на баке!!!

Одновременно с криком Фабьева задребезжал звонок громкого боя. Точнее, даже чуть раньше — это голосовой сигнал дублирует звонок, а не наоборот.

Пожар, возникший на баке, очень быстро начал разгораться. Его стремительному развитию активно помогал ветер. Еще немного, и сравнительно небольшой очаг превратится в огромное зарево.

Фабьев первым делом развернул «Чайку» так, чтобы огонь относило в сторону. Первым от этого пострадал юберийский флагман — именно к ним его и отнесло. Борт загорелся.

Еще было бы очень хорошо застопорить ход, но этого штурман никак не мог позволить — к «Чайке» неслись остальные триремы, умело замыкая яхту в клещи. Нужно было уходить как можно скорее — абордажные команды юберийцев уже стояли наизготовку, только ожидая возможности.

Но возможности им сегодня не представилось — Фабьев еще прибавил скорости, стараясь не обращать внимания на горящую палубу. «Чайка» взяла добрые шестнадцать узлов и начала увеличивать расстояние между собой и вражеским флотом. Правда, наперерез уже шли триремы резерва…

На тушение первой подоспела Стефания, сменившая газовую горелку на огнетушитель. Мощная пенная струя ударила по языкам пламени, отгоняя их прочь. Чертовка бесстрашно лезла в самое пекло — чего-чего, а обгореть она не боялась!

Валера с Чертановым и близнецами торопливо проложили рукавную линию водотушения. Сисадмин опустил один конец за борт, Гешка с Вадиком начали качать, а телохранитель встал со шлангом. Водяная струя присоединилась к пенной, и пламя начало потихоньку униматься.

Грюнлау им не помогал — он встал на самом носу и аккуратно снимал солдат на ближайшей триреме резерва. Одна короткая очередь, другая… и вот уже несколько человек падают замертво. «Чайка» сделала полукруг, уходя от столкновения с вражеским судном, и дальше пошла уже свободно — впереди простирался открытый океан. Юберийцы разочарованно загудели — шансов догнать земную яхту у их гребных лоханок не было и в помине. Вдогонку летели стрелы, но это уже просто от бессильной злобы — ни один из местных лучников не мог выстрелить дальше, чем на тридцать-сорок метров.

— Гюнтер, у тебя патронов еще много? — с трудом подковылял к немцу Колобков.

— Последний магазин есть заканчиваться, — флегматично ответил тот. — Патрон с пяток, не больше. Может, шесть или семь.

— Некритично. Завязывай со стрельбой — лучше прибереги на самый край.

— Петер, ты же говорить, что не нужно экономить патрон? — поднял брови Грюнлау.

— Дурак был, — мрачно ответил бизнесмен. — Блин, деды, вы что там стоите, как попки?! Ты, толстый, сымай колпак!

— Это он мне? — не понял Каспар.

— Ты среди нас один в колпаке, значит, тебе, — пожал плечами Бальтазар.

— Вот он! — услужливо сдернул указанный головной убор Мельхиор. — Тебе это нужно, добрый человек?

— Эй, молокосос, это же мой колпак! А ну, отдай!.. хррр-пс-пс-пс…

— Как же эта ботва работает?… — забормотал Колобков, старательно тряся волшебную шапку. — Из него же вода лилась, я помню! Звездатый же огнетушитель был!

— У тебя не получится! — крикнула Стефания.

— Да уже и не надо, — присоединился Чертанов, вытирая пот со лба. — Все, утихло вроде…

Пожар и в самом деле утихомирился. Осталась только крайне неопрятная дыра посреди палубы и обильные следы гари на всем вокруг. В том числе и на людях. И, конечно, медный «роскинго», застрявший в форпике. Его следовало извлечь как можно быстрее, иначе эта чушка рисковала все-таки закончить то, для чего предназначалась изначально — проломить днище и пустить яхту ко дну.

Но это пока что терпело.

— Прорвались, — осклабился Колобков. — Что, суки, не вышло по-вашему?!

— Не вышло, — согласился Чертанов. — Куда теперь поплывем, Петр Иваныч?

— Пойдем, а не поплывем, мазут береговой! — рявкнул Фабьев.

— Василь Василич, кончай уже со своей феней, — хмыкнул Колобков. — Тут, Серега, так просто не решить, тут покумекать надо… Будем искать старикам их башню. Будем ловить того гребаного пирата. Ну и бабок слегка нарулим. А лучше — не слегка.

Теста’лай Гхипра, Наместник Эскадры, стоял на носу уходящей ко дну триремы. Все гребцы, матросы и солдаты давно перебрались на другие суда (благо, плыть было недалеко), но он, как и положено, собирался утонуть вместе со своим кораблем. Ибо нет большего позора для юберийского капитана, чем покинуть свое судно в час гибели.

Правда, на прочих триремах уже спускали легкие шлюпки и готовили ныряльщиков — когда последняя мачта скроется под волнами, командующего можно будет вытащить и откачать. Это его чести урону уже не сделает, а разбрасываться опытными мореходами и тактиками в Юберии не любили.

— Это личное, — пробормотал Гхипра, стоя по пояс в воде и глядя вслед уносящейся прочь «Чайке». — Теперь это личное. Еще никто не топил мою лучшую трирему. Никто. Плевать на приказ колдуна — я вас достану, беломордые уроды…

На вершине Клыка Шуа’лай Стаза отчаянно стиснул зубы. Как он и опасался, безмозглые солдафоны все провалили. Значит, пришло время для магии. Он втянул побольше воздуха, собираясь с силами и раскрыл рот, готовясь выплюнуть Имя, которое похоронит этот проклятый белый корабль, а заодно и этих недоумков на триремах. Имя Великого Водоворота.

— Иллиба!..

— Эй, ты чего удумал, папуас?! — крикнули сзади.

Не закончив начатого Имени, Стаза машинально обернулся… и его долбанули клювом в лоб. Огромный седой беркут со всего размаху налетел на колдуна, колотя его крыльями и раздирая когтями грудь. Стаза закричал от боли, зашатался на каменном пятачке, не удержал равновесия…

И полетел вниз.

— Стубарраззим!!! — выкрикнул Имя Полета он.

Но уже слишком поздно. Колдун со всего размаха впечатался в острые камни, и его тут же захватило и унесло нахлынувшей волной. Шуа’лай Стаза скрылся в глубинах.

Петрович с удовлетворением посмотрел ему вслед, расправил крылья и полетел вдогонку «Чайке».

— Эй, Иваныч, меня-то подожди! — закричал он. — С тебя еще бутылка!

Примечания

1

Узел — единица скорости, одна морская миля (1852 метра) в час.

2

Морская миля равна 1852 м. (британская морская миля — 1853,18 м.). Сухопутная (американская) — 1609,34 м.

3

Центум — сто суток, эйкрийская мера времени (0,55 земного года). Поскольку у этого мира нет небесных светил, единственный способ измерения времени для них — отсчитывать кругообороты светимости тепория. Кроме центумов используются квентумы (пять суток), дектумы (десять суток), вигентумы (двадцать суток), квинкагентумы (пятьдесят суток) и миллентумы (тысяча суток).

4

Шиацу — древне-японский массаж пальцами, в котором важную роль играют определенные точки, лежащие на меридианах тела и используемые для контроля энергетического потока.

5

Клюз — отверстие в передней палубе или справа в носовой части, сквозь которое проходит якорный канат или цепь.

6

Гаап — один из высших демонов Ада. Способен переместить любого человека в любое место по его желанию.

7

Магнитное склонение — угол между направлениями на магнитный и географический полюса.

8

Девиация — отклонение подвижной системы компаса от направления на магнитный полюс.

9

Орто Матезис Сцентия написана на магическом языке канарра. В нем тридцать шесть букв, в том числе и такие, каких нет ни в кириллице, ни в латинице.

10

Здравствуй, белый человек. До чего же ты похож на макаку! (мбумбу)

11

Как ты смешно говоришь! Наверное, ты дурак! (мбумбу)

12

Корунд — твердый минерал, кристаллический глинозем.

13

Не прикасайся, я чумбуи-леки! Теперь ты тоже чумбуи-леки… (мбумбу)

14

Грязь еще не успела впитаться! Можно отчистить! (мбумбу)

15

Животное отряда неполнозубых, схожее с броненосцем.

16

Туптуга преувеличивает, утверждая, что Большой Шумузи превосходит в размерах «Чайку». Большой Шумузи — родственник глиптодона, достигает пяти метров в высоту и восьми в длину, не больше. Вес — около десяти тонн.

17

Гигантское перепончатокрылое насекомое, близкий родственник муравьев. Достигает двадцати сантиметров в длину.

18

Ахта-ко, «круг пальцев» — мера времени у народа мбумбу. Двадцать одни полные сутки — по числу пальцев у человека (включая ахта-чум или «скверный палец»). 0,115 земного года.

19

Фетиш (порт. feitico — «амулет») — предмет, обладающий сверхъестественными свойствами (реальными или вымышленными), объект поклонения у примитивных народов.

20

Глиптодон (Glyptodon) — млекопитающее плейстоцена, гигантский броненосец, закованный в костяные латы. Длина тела — 2,7 м.

21

Плохо! Надо залезть на большое дерево, Большой Шумузи не лазит по деревьям! (мбумбу)

22

Твоя дочь, скорее всего, уже погибла. Лучше пойдем в поселок. (мбумбу)

23

Да. Поселок в той стороне. (мбумбу)

24

Завтра как раз День Превращения… Вы, белые макаки, придетесь как нельзя кстати… (мбумбу)

25

Ай, попался, большой человек! (мбумбу)

26

Дальше мне нельзя, белый человек. Я чумбуи-леки. Если я войду в поселок, люди будут бить меня, пока не убьют. (мбумбу)

27

Стой! Ты друг или враг? (мбумбу)

28

Что вы за существа? Люди или белые макаки без хвоста? (мбумбу)

29

Иди за мной! (мбумбу)

30

Может быть, это злые духи? (мбумбу)

31

Отведи их к шаману, пусть он решает. (мбумбу)

32

Энеолит (от лат. aeneus — медь) — медно-каменный век.

33

Кто ты такой? (мбумбу)

34

Замолчи. Я не понимаю твою речь. Никто в моем поселке не знает этого языка. Но я рад, что ты знаком с нашими обычаями, и прошу прощения, что не отвечаю тебе тем же. (мбумбу)

35

Бессмысленный набор звуков.

36

Опять бредишь? (мбумбу)

37

Знаешь ли ты, что это за люди? (мбумбу)

38

Да пошел ты… (мбумбу)

39

Завтра День Превращения! Эти люди — дар духов! Этот человек очень толстый… (мбумбу)

40

Думаю, этот человек великий воин. Скажи воинам, чтобы были наготове. (мбумбу)

41

Камлание (тюрк. «кам» — шаман) — совокупность колдовских действ (музыка, пение или ритмичная речь; танец, прыжки или бег; вдыхание наркотических запахов и т. д.), предназначенных для введения шамана в состояние особого экстаза, во время которого оный способен путешествовать по тонким мирам, беседовать с духами и божествами.

42

Они живы? (мбумбу)

43

Сокута жив, Паруски мертв. (мбумбу)

44

Хорошо. (мбумбу)

45

Не просто ука-ука, а очень много ука-ука! Их надо убить! (мбумбу)

46

Унтер-офицерское звание, командир отделения из десяти человек.

47

Легость — небольшой парусиновый мешочек с песком, оплетенный пеньковым тросом и прикрепленный к бросательному концу.

48

Кнехт — причальная тумба.

49

Мастер квартердека — командир абордажной команды.

50

До чего же глупы эти белые люди! Отдают такие ценные вещи за бесполезные улиточные каки! (мбумбу)

51

Осторожно, вождь! А то эти белые макаки догадаются, что мы их обманываем! (мбумбу)

52

Varius (лат.) — разный.

53

Тавук-кефтеси — турецкое блюдо, кефте из курицы. Кефте — шарики из фарша, потушенные с овощами на оливковом масле.

54

Ваалам — дьявол жадности и алчности.

55

Бар — мель, отгораживающая устье реки от моря, образовавшаяся от осадки грунта, выносимого рекой в море.

56

Вопреки бытовавшему до недавних времен мнению, табак был известен в Старом Свете задолго до Колумба. Измельченные листья этого растения использовались для набивки мумий, чтобы убить насекомых и приостановить разложение.

57

Электрон — природный сплав золота и серебра.

58

Прости, юная сестра моя, не скажешь ли ты, где Наместник Корабля? (юбер.)

59

Форорак — хищная нелетающая птица, достигающая 2 м в высоту. Отличается огромной силой и скоростью. На Земле обитала в Южной Америке 20–15 млн. лет назад.

60

Эпиорнис — птица отряда страусиных, обитавшая на Мадагаскаре и вымершая сравнительно недавно. В высоту достигала 3,1 м, вес — около 400 кг.

61

Профессиональные воры в Юберии делают себе специальную татуировку на щиколотках и скрывают ее под ремешками сандалий. Это очень облегчает жизнь стражникам — достаточно снять с подозреваемого обувь, чтобы узнать, что он вор, но такая татуировка считается делом чести. Поэтому мастеров-воров Юберии называют Щиколотками.

62

Юберийцы используют двенадцатеричную систему счета. Число 864 у них круглое.

63

Государственные служащие, подчиняющиеся непосредственно Владельцу, называются не Наместниками, а Наложницами — ибо никто не может управлять частями тела Владельца. И все они исключительно женщины — Владелец не может иметь наложницу-мужчину. Поэтому личные советницы Владельца — Наложницы Мудрости, личные шпионки — Наложницы Глаз, личные посланницы — Наложницы Ног, личные телохранительницы — Наложницы Тела, личные целительницы — Наложницы Здравия, личные убийцы — Наложницы Смерти (в отличие от палачей, именующихся Наместниками Смерти).

64

Бритвозубами в Юберии называют наемных убийц — за их привычку прятать оружие во рту. В качестве орудия убийства они чаще всего используют именно обычную медную бритву (реже обсидиановую).

65

Моцарена — юберийская монета, чеканящаяся в виде золотого шарика.

66

Килик — плоская чаша с ручками по сторонам и на ножках.

67

Твоя мать сделала тебя от больной белой крысы! (юбер)

68

Джэб — короткий резкий прямой удар в голову.

69

Я не понимаю. (ваннвайг)

70

Дзюдоги — костюм дзюдоиста, состоящий из кимоно, брюк и пояса.

71

Лаиса — монета Юберии, чеканящаяся в виде шарика из электрона.

72

Фуллерит — искусственное кристаллическое вещество в два раза тверже алмаза. Впервые было получено в 90-х гг. XX в. в России.

73

Стельта — юберийская мера длины, 0.39 км.

74

Красная Колесница — юберийское орудие казни. Представляет собой стул с двумя плоскими лезвиями, воткнутыми в сиденье. Посаженный на него, приговоренный умирает, медленно истекая кровью.

75

Пентакль (или пантакль) — талисман или предмет для вызывания духов или других магических действий в виде орнамента с магическими знаками.

76

Юберийская альтернатива смертной казни, применяемая в случае наличия смягчающих обстоятельств. Жертву кастрируют, вырывают язык и отрубают большие пальцы на руках.

77

Нецензурная брань.

78

Заостренная часть наконечника.

79

Пропилеи (греч.) — монументальные ворота; вход на акрополь, в священную ограду.

80

Амбразура — оконное отверстие в стене с расширением внутрь здания.

81

Презрительная юберийская кличка, обозначает выходца из беднейших слоев общества.

82

Ни с места, враг! (юбер)

83

Форпик — носовой отсек палубы.

Content

Александр Рудазов
Три мудреца в одном тазу

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания