Илья Некрасов

Сумма биомеханики

1

– Спасибо, – сказал Джо «Убику». Мы одно целое с теми, кто находится по ту сторону. С полностью живущими. Пусть только словом – но они пробиваются к нам, мудрые, врачующие духи, вестники из подлинного мира. И то, что они приносят нам, греет сердце.

Филип Дик, «Убик»

На твоих глазах черная повязка. Ничего не видно, и до разума доносится лишь эхо чьих-то шагов. Неизвестно – выстрелит конвоир или… Он уже сделал это?! Что, если… ты не идешь по тоннелям подземного Кенигсберга, а лежишь на грязном полу с простреленной головой, и движение подгибающихся ног – только судорога? Что, если эти неясные шаги – не твои, а палача, который выполнил свой долг? В прошлом Калининграда, прямо под его улицами, в так и не взятой крепости, война никогда не заканчивалась. Мрачный лабиринт из плит фортификационного бетона до сих пор живет апрелем 1945-го, безумием нацистов и их верой в обретение абсолютной власти.

«Она как ангел», – подумал организатор конференции, впервые взглянув на Елену.

Стройная синеглазая девушка двадцати пяти лет в белом деловом костюме уверенно прошла мимо президиума и встала за трибуной. Легким движением руки поправила светлые волосы и, приноровившись к софитам, посмотрела в зал – он был заполнен солидного вида мужчинами. Почти все преклонного, мягко говоря, возраста.

«Сотни человек. Клиенты, инвесторы. Важный момент для фирмы. И для тебя лично», – семидесятилетний организатор заметил, как она коснулась чего-то на груди, скорее всего, бейджика. Мужчина смотрел на нее сбоку и чуть сзади, прищурившись и стараясь сосредоточиться на приоткрытых губах, с которых еще не сорвалось ни слова.

Краем глаза он заметил, как на большом экране появился логотип крионической[1] фирмы «Сны Морфея» на фоне голубого неба с проплывающими облаками. На слайде пульсировал рекламный слоган, заимствованный из творчества группы Queen: «Вечность – это наше сегодня». Видимо, маркетолог, решивший использовать строки из песни «Кому нужна вечная жизнь», находился под чересчур сильным впечатлением от собственного чувства юмора. По крайней мере, здесь и в такой форме слоган был явно неуместен, хотя отражал суть дела. «Миссию бизнеса». Впрочем, никто не усмехнулся, даже организатор, заметивший неоднозначность фразы.

Слайд произвел на него странное впечатление, совершенно неожиданно напомнив об одном месте в Вене.

Он заезжал туда по пути на Международный биотехнологический конгресс. Стояла поздняя европейская осень – с опавшей листвой, запахом недавнего дождя и ощущением едва заметного, но вездесущего холодка. Организатор завороженно смотрел в пронзительно-высокое голубое небо, и те редкие белоснежные облака так же проплывали по нему. Правда… они уходили не за нарисованный горизонт, как на презентации «Морфея», а скрывались за вполне реальным каменным обелиском[2].

Тогда ему удалось договориться с собственным графиком и посетить того, кто заложил фундамент нового понимания мира – великого Больцмана, упокоенного прямо под символом хаоса. И та формула, вырезанная на надгробии в Венском городе мертвых, утверждала, что повсюду лишь многоликая смерть и даже люди – ее часть[3].

«Вы не получите от биомеханики ничего, кроме мертвой воды». Понимают ли это собравшиеся? Зачем они смотрят на слоган, из которого следует, что они…

Он вовремя остановился, иначе пришлось бы задавать неудобные вопросы себе. Оставалось вновь сосредоточиться на фигурке девушки, чье выступление, если верить предчувствию, обещало стать интересным.

– Дамы и господа, – начала она мягким и в то же время глубоким голосом настоящей женщины.

«Нет, только не это. Не здесь», – успел подумать мужчина. Ее можно было просто слушать, закрыв глаза.

Так он и сделал. Зал, заполненный бледными иссушенными телами, исчез. Их впалые бесцветные глаза пропали. Остался голос, вызывающий из темноты забытья неожиданно теплые и живые образы. Что-то из далекого детства.

– Прежде всего, хочу поблагодарить… – он на мгновение отрешился от всего, даже от логического смысла слов, сосредоточившись только на тональности, – организаторов конференции.

«Стоп… Обо мне?» – приглушенно ударил какой-то проснувшийся колокольчик в мозгу, и мужчина очнулся.

Пришлось встать. Что поделаешь – почетная обязанность.

Худощавое тело повиновалось не сразу. Должно быть, подгибающиеся ноги, пораженные артритом и целым рядом других недугов, посылали сейчас волны острейшей боли. Но новая чудо-таблетка сделала свое дело. Обманутый мозг не заметил страданий старой уставшей плоти.

Он оперся о стол и поднялся, сверкнув золотыми запонками и безумно дорогими наручными часами. Сделал небольшой поклон, чуть более глубокий, чем следовало ожидать от человека его возраста и положения.

Елена повернулась к организатору и стала аплодировать, заводя аудиторию, до сих пор находившуюся словно в полудреме. Постепенно все участники конференции последовали примеру, и удовлетворенный мужчина занял свое место – он успел заглянуть в лучистые глаза девушки, которые показались единственно живыми в этом зале. Он не сразу понял, что совершил ошибку: сердца коснулось что-то острое, и жутко захотелось курить.

Такое случалось всегда, когда он встречал женщин, напоминавших мать и первую жену, потерянную очень давно семью. Самых близких людей, ушедших в небытие, в пустоту и забвение. Однако сейчас к тем вернувшимся чувствам примешивалось кое-что еще.

Ехидный голосок в голове не уставал напоминать, что попытка остаться здесь означает предательство. Защититься от его колкостей не получалось. Оставалось лишь признать: ты всего лишь человек, слабый и сомневающийся раб, ты сломался и шансов выиграть у самого себя не было изначально. Теперь даже он, сделавший имя на исследовании механизмов сознания и генерации личности, стал клиентом «Морфея».

Организатор следил за изменением собственного статуса в программе, до конца не веря в нее. Жизнь, точнее, ее остаток, из ожидания неизбежной смерти превратилась в ожидание крионирования[4]. Вместо леденящей неизвестности пришла более-менее твердая гарантия в виде пятидесяти страниц формата А4. Стандартный контракт на сорок девять лет с автоматической пролонгацией в случае, если критические технологии не будут надежно реализованы.

Интегральный показатель здоровья уже полгода катился по наклонной и месяц назад зашел в красную зону определенности. Вариант естественного исхода и последующей заморозки вдвое снижал шансы на полноценное пробуждение. Поэтому он и поставил галочку напротив пункта «предварительное крионирование». Выбора не было. Человеческая природа не оставила иного исхода. Он, преуспевший в разработках био– и психотехнологий, устал быть заложником собственной плоти, такой несовершенной и порочной в своей основе. Означала ли та галочка попытку отречения от человечности? Слабости, сомнений и неточности? «Морфей», этот неуловимый дьявол, поманил возможностью забыться в фирменных снах и затем… затем… очнуться в новом сильном теле. Будущее покажет, возможно ли подобное. И кто-то другой узнает ответ. Не я, а разум, что вспыхнет в данном теле через полвека.

Хотя тот человек может и не узнать, что вопрос был вообще задан когда-то – сознание погасает каждым вечером и загорается следующим утром. Оно мерцает, как неисправная лампа, висящая в темноте…

Теперь оставалось дождаться звонка, а затем впустить в свой дом группу «КР» – крионимации. Закрыть глаза, когда они скажут, и надеяться на лучшее, постараться побороть сомнения. Датчики, вживленные под кожу, – он потер запястье – делали всю работу, отправляли в ситуационный центр информацию о динамике жизненной функции. О регрессе.

Он много раз пытался представить, как это случится.

Медленно открывается дверь. За ней люди в белых халатах. Все знающие и понимающие. Почти ангелы, несущие в одной руке надежду, а в другой полусмерть. Их глаза… Какими они будут?

Он не знал этого. В контракте, перечитанном много раз, говорилось о другом. В каждой строчке разъяснялись процедуры. И ни слова о том, что к делу отношения не имеет. Коммерция, деньги, законы и правила. Формулы и условности, за которыми читаются истошный иррациональный вопль и мольба о помощи: «Я хочу жить! Мне страшно! Скажите, что я не умру! Это так, да?!»

Имущество. Треть давно отдана на благотворительность, и треть пожертвована в фонд этих чернокнижников. Он все рассчитал. Хотя бы один из двоих – христианский Бог или сумма биомеханики – должен пустить в свой рай. Ставки сделаны, и жертвы принесены[5].

Сам организатор считал второй вариант более вероятным. Поверить в существование «Морфея» оказалось проще. По крайней мере, подпись неуловимого «божка» и печать на договоре выглядели вполне реальными. Значит, его гарантии тверже. Именно они имели значение, а не какой-то там «Морфей» или молва о нем.

«И все-таки странная фирма. Слишком много слухов, а их на пустом месте не бывает. Хотя в девчонке ничего настораживающего. Ну, давай, что там у тебя дальше?»

Он вновь вспомнил о сигаретах, с тоской повертел в руках «Паркер» и даже поднес его ко рту, но вовремя спохватился.

– Мой босс полагает, – Елена немного склонила голову, и организатору показалось, что она поцеловала микрофон, – что уже не осталось людей, которые не знают о нашем криобанке.

Девушка замолчала и демонстративно обвела аудиторию взглядом.

«Нет, как сонные мухи… Не понимаю, они вообще хотят жить на самом деле? Или их желания – только инерция? Воспоминания о том, что хотелось когда-то. Чего они должны хотеть».

– Похоже, он не сильно ошибся. В этот раз.

По залу прошел еле заметный слабый смех. В пожилых толстосумов потихоньку возвращалась жизнь, их немигающие глаза, уставившиеся на Елену, постепенно наполнялись чем-то блестящим. Впрочем, печальная в целом картина поменялась мало. Признаки жизни на лицах едва шевелившихся манекенов показались чем-то мимолетным, неправильным.

Первые ряды держались чуть лучше остальных, хотя это могло быть только впечатлением. Те, кто сидел дальше, терялись в затененном пространстве, как и раньше.

«Неужели я выгляжу так же?»

– Итак, – продолжила девушка, – все мы знаем, что в Калининграде открылся филиал «Снов Морфея». Уникальные технологии пришли в город, чтобы подарить нам… свободу. И давайте начистоту, мы всегда были ее достойны.

Несколько мужчин с первых рядов синхронно кивнули, среагировав на последнюю фразу.

«Видели бы себя со стороны. Как куклы. Марионетки», – организатор взглянул на часы, прикидывая, когда же начнется перерыв. Когда, наконец, можно будет покурить. Он опять забыл, что завязал очень давно.

Елена сидела в кресле небольшого зала пресс-конференций.

Напротив нее расположилась журналистка, молодая женщина, крашенная под блондинку и немного похожая на свою собеседницу. Интервью снимал оператор, мужчина средних лет, лица которого не удавалось разглядеть из-за видеокамеры.

– Мы предоставляем услуги, – Елена приветливо смотрела в черную линзу объектива, – по сохранению тела и, главное, сознания с помощью инновационной технологии криостазиса. Она позволяет предотвратить распад личности клиента. Ни одна другая фирма не гарантирует сохранения личности в течение, – она щелкнула пальцами, – хотя бы пятидесяти лет.

Журналистка вела себя предельно профессионально, стараясь «раскрыть» собеседницу, тихонько кивала практически через каждое слово. Ее жесты и поза – все говорило о том, что она крепкий орешек.

Она знала, за чем пришла.

Сидящая напротив «Елена» носила это в себе. Где-то за синевой ее глаз, внутри ее мозга скрывалось сокровище: ключи от забуксовавшей карьеры в пирамиде информационного агентства. И охотница хотела достать его изящно и красиво, без шансов.

– В двух словах, – вновь кивнула журналистка.

– Мышление клиентов периодически активируется, и возрожденное сознание проводится по цифровой симуляции мира. Чаще всего используются компьютерные игры. Конечно, сильно измененные и доработанные. У каждого свои вкусы. Кому-то по душе больше насилия или эмоций, а кто-то этого не переносит. У нас гибкий подход. Возможны любые варианты.

– После презентации вам задали… на первый взгляд, несерьезный вопрос о влиянии оператора имитации на «выбор» клиента…

– Еще ни один из них не жаловался, – улыбнулась Елена.

– Понятно, ста лет не прошло. На самом деле в представленных материалах скрыта серьезная претензия…

Возникла небольшая пауза. «Что скажешь, куколка?»

Не дождавшись ответа на провокацию, журналистка продолжила мысль:

– На «вечную жизнь».

– Заметьте, это не я сказала.

– Тогда ваша версия?

– В каком-то виде… мы просто сохраняем тело и личность до лучших времен… Получается…

Елена усмехнулась и на секунду закрыла глаза.

– Подготовка к вечной жизни… эм-м… – она старалась подбирать слова. – Все эти люди многого достигли, но перед лицом смерти «достижения» рассыпаются в прах… Меняем ли мы порядок вещей?.. По крайней мере, технологии освобождают от страха.

– Перед неизбежным?

– Перед… временем, – во взгляде Елены, кажется, в первый раз мелькнуло сомнение.

Журналистка отметила колебания девушки и, посмаковав их, задала следующий вопрос.

– Признайтесь, как часто вы или… – она хитро прищурилась, – ваш босс чувствует себя богом?.. Божком?

Уголки рта оператора едва заметно дрогнули.

Мужчина давно дожидался чего-то подобного.

Он понимал, что коллега рано или поздно расколет очередную жертву своего цепкого разума. Еще никто не уходил от нее, не получив характерных «ранений»: не начав сомневаться в собственных методах, целях и идеалах. Даже в навыках общения и стиле одежды. Умственных способностях. Обычно она щелкала их как орешки, но эта, кажется, продержалась чуть дольше. Хотя…

Уловив настрой женщин, оператор понял одно: пленных сегодня не будет. Тем интереснее. К барьеру, дамы.

Елена откинулась в кресле и отвернулась от камеры. Посмотрела куда-то в окно.

Там, в свете полуденного летнего солнца, виднелись кровли «игрушечных» домов Калининграда старинной немецкой постройки. Среди них можно было заметить шпили католического храма.

– Он считает, что все получится, – сказала она на камеру, но получилось не очень уверенно.

– Что именно?

– Вы думаете, – не сдержавшись, ответила Елена, – мы желаем им зла? Что у нас проводятся черные мессы?.. Поменьше читайте, что пишут в сетях.

Девушка моргнула и, похоже, взяла себя в руки.

– Мы заботимся о тех, кто поверил в фирму.

Ее противница молчала, провоцируя продолжение, и оно последовало.

– Поймите, большинство клиентов переживали моменты, когда они чудом избегали смерти. Это сильнейшая психологическая травма, ломающая образ жизни. А мы помогаем им, и они продолжают жить дальше, ощущая поддержку… гарантию. Разве это не благородно? Разве в этом нет сострадания?

– Вы так эмоционально говорите… – осторожно сказала журналистка. – Будто сами попадали в подобную ситуацию.

– Нет. К счастью, – девушка было вспыхнула, но тут же успокоилась, когда неожиданно отметила, что в глазах оппонентки проявилось… нечто, похожее на сопереживание.

– Э-мм… – журналистка смогла подавить некстати зародившуюся эмпатию. – Один интересный момент не был затронут на презентации. Есть ли точные данные о том, как ощущают себя полностью спящие? Пока их не ведут по игре-имитации? Или нам можно только догадываться? Понимаете ли вы, с чем…

Журналистка не успела подобрать нужные слова, и заминку сразу использовала Елена, ответив на первый вопрос:

– Мозг приучен видеть себя в окружении привычных вещей и динамических образов…

– Простите, «динамических образов»?

Елена решила не обращать внимания на уточнение:

– Имитация выполняет в том числе функцию социальной адаптации. Является способом напоминать, какими должны быть предметы и другие явления реальности. Именно это сохраняет личность в неизменном виде.

«Думаешь, увернулась?»

– Или в почти неизменном?

– Мы считаем, они живут в своих снах, которые напоминают действительность того вида, какой был на момент их…

– Ухода.

– Либо дело в последней увиденной локации. Но это не главное, я уже говорила…

– То есть вы не понимаете?

– Идет обучение. Адаптация. Повышая активность до уровня полусна, мы показываем новые формы общественных отношений, технологии, возникающие после крионирования человека, их развитие… Таким образом, шока от полного пробуждения в изменившемся мире не будет. Спавший присоединится к цивилизации спустя пятьдесят лет, словно никогда не покидал ее и всегда был с нами.

Елена перевела взгляд на оператора.

«Помощь зала? Вряд ли».

– Кажется, вы просили визитку, – она улыбнулась, сделав «ход конем».

Оторвавшись от камеры – будто внезапно вспомнив что-то, – оператор дрогнувшей на полпути рукой потянулся за карточкой. Девушка сделала встречное движение, передавая контакты «Морфея», и одарила мужчину благодарным взглядом. Непредвиденным образом он помог ей выиграть даже не раунд, а весь бой.

– Для родственника?

– Да, – виновато, начиная осознавать случившееся, отвечал оператор. – Несчастный случай.

– При внезапной смерти шансов не так много, – участливо кивнула Елена. – Сожалею.

– Мы постарались быстрее обложить тело льдом. Через час приехала группа из… – он не договорил.

– А-а, понимаю, наши конкуренты.

– Просто они были ближе в тот момент. Мы заключили контракт на месячное хранение.

– Большего у них никогда не получалось.

– Время подходит. Скажите… У вас получится?

– Конечно. Мы позаботимся обо всем.

Журналистка тихо отругала себя за мгновение слабости и потерю контроля. Не выдержала и метнула колючий взгляд в мужчину, который предпочел опустить глаза. Оператор поспешил вновь укрыться за камерой, интервью его больше не интересовало.

Криохранилище «Снов Морфея» представляло собой прямоугольный в плане зал, на три четверти заполненный ровными рядами с капсулами. В них покоились тела спящих. Другая часть зала, свободная от биотехнических коконов, странным образом напоминала алтарь католического храма – из-за характерного расположения электронных устройств, голопроекций и экранов. В центре этой же четверти помещения на возвышении располагалось рабочее место супервайзера. На профессиональном сленге – «хранителя» или «ангела» сна. Оно пока пустовало.

Цилиндрические капсулы лежали в горизонтальном положении на небольших постаментах, выступавших из пола. Верхняя часть цилиндра была выполнена из прозрачного стекла, а внутреннее пространство заполнено туманом, сквозь который просматривались тела.

Большая часть клиентов – пожилые люди. В ушах каждого микронаушники, на глазах очки искусственной реальности. В одной из капсул лежал темноволосый худощавый мужчина лет тридцати. Олег.

Сотрудник криобанка, оператор, в обязанности которого входит контроль за действиями клиента в полусне – Имитации. Сейчас шла его смена. Мускулы на лице подрагивали, он как раз вел полупробужденного по активному отрезку цифрового мира.

В зале появилась Елена, в том же костюме, в котором вела презентацию, и с маленькой белой сумочкой. Она проследовала на место «хранителя», сняла бейждик и положила его на панель управления системой. Там же оказалась и сумочка.

Осмотрела зал, затем экраны у своего места и опустилась в кресло. Перед ней лежал журнал приема смен, девушка привычно открыла его и расписалась в табличке на последней странице.

Крышка одной из капсул в длинном ряду поднялась. Туман в ее внутреннем пространстве рассеялся. Из саркофага поднялся Олег. Дрожащими руками стащил очки замещенной реальности и снял наушники. Протер глаза и первым делом осмотрел себя.

Абсолютно белый рабочий халат.

Его цвет больно резанул по глазам. Вмиг потяжелевшие веки сомкнулись, но рассудок погрузился не в темноту. Это были… картинки. Наслаивающиеся одна на другую. Взаимно проникающие образы. Живое и неодушевленное, далекое и не очень прошлое. Люди и предметы. Машины. И что-то совсем непонятное. Совершенно чужое.

В сознании происходила упорная борьба, с которой ему, как профессионалу, пришлось свыкнуться. Один массив мыслеобразов замещал остальные – поглощая их. Так было всегда, когда оператор засыпал или пробуждался в своей криобанке. Посреди малопонятного месива, мелькавшего перед закрытыми глазами, попадались, в том числе, и собственные воспоминания. Настолько мимолетные и зашумленные, что их удавалось различить только по возникновению едва уловимого чувства дежавю. За пятилетний курс работы Олег научился распознавать всего два личных видения, никак не забывавшиеся отрезки жизни, мертвой хваткой вцепившиеся в память: случай из детства и войну.

Дома же кошмары никогда не посещали его. По крайней мере, он не мог припомнить такого. Видимо, психика научилась блокировать то, что лучше предать забвению. Защита не выдерживала лишь атаки аэрозольного релаксанта – он действовал подобно консервному ножу, вскрывая подсознательное и блокированные массивы информации, выворачивая мозг наизнанку. Превращая личность в открытый файл, доступный для обработки цифровыми машинами.

Один-ноль. Один-ноль. Предельно просто и понятно. Двоичная система. Как жизнь и смерть. Счастье и боль. Даже этика, и та поддается матанализу. Компьютеры, симуляторы… создают потрясающие, изумительные вещи. Целые миры…

Олег нащупал очки на краю капсулы и надел их. Они немного запотели, мужчина протер стекла, и те помогли организму приспособиться к вернувшейся близорукости.

Размытые картинки действительности вновь проникли в сознание. Постепенно мозг переварил полутона и очертания, сумев более-менее упорядочить хаос вокруг по пространству и времени.

Елена проверила оборудование и приготовилась к долгой смене. Достала из сумочки маленькую книгу…

Олег, все еще щурясь, посмотрел на лежащего в соседней капсуле справа престарелого мужчину, почти мумию с конвульсивно дрожащими мышцами на лице, изрезанном глубокими морщинами. Привычно отметил, что спящий также одет во что-то белое.

«Это не пауза. Он до сих пор там. Значит, не мой клиент. Его ведет кто-то другой».

Затем оператор перевел взгляд на криобанку слева. Там лежал одетый во что-то белое молодой мужчина брутального вида, из-под очков выступал уродливый шрам, тянувшийся дугой от области глаз к вискам. По лицу проходила судорога, и дергались желваки. Он тоже что-то видел, тоже чем-то жил. Было ему, максимум, лет… двадцать пять.

Олег попытался вспомнить его и не смог. Если мужчина и сотрудник фирмы, то кто-то новенький. Хотя вряд ли.

Тем временем, Елена перевернула страницу. Она читала свои любимые стихи, Николая Гумилева.

И совсем не в мире мы, а где-то

На задворках мира средь теней.

Оставаясь в капсуле, Олег посмотрел вдаль, в сторону хранителя, однако увидел лишь размытый силуэт.

Елена на мгновение оторвалась от книги и провела ладонью над поверхностью панели управления. И тут же в объеме пространства, разделяющем капсулы и хранителя, возникла голограмма: причудливая сеть золотистых линий, отразившая расположение капсул, структуру видений, связи между снами и системным реестром.

Лучи вспыхнули не в пустом пространстве: хранитель и саркофаги были отделены друг от друга прочным стеклом. Тройным оптически прозрачным пакетом полимеров.

Зевнув, оператор еще раз посмотрел на хранителя и, когда зрачки справились со сменой фокусного расстояния, понял, что это Елена. Зевота вмиг прошла.

Сознанием завладел образ. Не тот, который отражался на сетчатке глаз. Вспыхнувшее ослепительными красками стекло вызвало к жизни яркое видение, знакомое с детства. Икона или… изображение ангела, как на картинах эпохи Ренессанса. Он увидел молодую женщину, в объятиях золотых линий, склонившую голову чуть набок в тихой и прекрасной печали. Он увидел… святую?

Еще несколько секунд оператор завороженно любовался ею, но затем словно спохватился. Разум пронзило острое внезапное беспокойство, лицо мгновенно побелело, а к горлу подступил комок. Он быстро перевел взгляд на край саркофага в поисках какого-то предмета и через секунду отыскал…

Иглу.

Шип, торчащий из края капсулы. В следующее мгновение немного подрагивающий указательный палец коснулся острия.

«Да», – на лице застыло странное выражение, сочетающее страдание и… искреннее наслаждение. Боль переполняла заблестевшие глаза, однако он бы сошел с ума, если б не обнаружил иглы.

Капля темно-красной крови скатилась по стали и замерла на горизонтальной пластиковой поверхности. Прямо на темно-коричневом пятне, которое въелось в материал.

«Боль. Только в ней нельзя сомневаться», – он надавил на иглу еще раз, другим пальцем.

Ощутив новый укол, Олег расслабленно выдохнул, снял очки и положил их на край капсулы – стекла тут же запотели. Закрыл глаза и лег в капсулу. Надел микронаушники и визор замещенной реальности.

Небольшой отдых завершился. Пора вновь браться за клиента, который, должно быть, лежал где-то рядом. Их ждет придуманный мир, в котором люди современности попытались отразить безумное напряжение Второй мировой. Застывшая в цифровом виде эпоха, где народы и идеи до сих пор перемалывают друг друга. Где белые и черные нити времени переплетены так тесно, что неотделимы друг от друга.

Крышка опустилась, и внутреннее пространство криобанки заполнилось туманом пьянящего релаксанта. Олег оказался в одном ряду с другими спящими вокруг. Справа и слева. Везде. Он словно слился с ними, растворился в ровных шеренгах людей, что блуждают в чужих грезах.

На повисшей в воздухе голограмме вспыхнула еще одна золотая точка: кто-то новый встал в очередь за сном, и спустя миллисекунду его желание было выполнено автоматизированной системой.

Елена, не поднимая головы, бросила взгляд в сторону закрывшейся капсулы и вернулась к книге.

Может быть, тот лес – душа твоя,

Может быть, тот лес – любовь моя,

Или, может быть, когда умрем,

Мы в тот лес направимся вдвоем.

Ее взгляд касался страниц, но хранитель не видела букв и слов – перед глазами стояли кроны странных незнакомых деревьев, стебельки нездешних трав и небо с ослепительным солнечным диском. Будто она смотрела вверх, лежа в траве. И в какой-то миг Елене показалось, что она слышит… пение птиц. Шелест листьев на ветру. Что лица касается чье-то теплое дыхание.

Кенигсберг, апрель 1945.

Этой ночью в келье при католическом храме молится человек.

Слабый и сомневающийся раб.

Невольник Божий.

На сером каменном полу лежит тело священника: перед распятием, на животе, раскинув руки в стороны.

Отец Хеллиг.

Темноволосый мужчина в возрасте, плотного сложения. Глаза закрыты, а губы шепчут молитву на немецком.

За окном льет дождь. Слышатся раскаты грома, от которых содрогается воздух той холодной весны – так не похожей на… весну. Совсем рядом раздается удар молнии – и если бы кто-то посторонний присутствовал в келье, ему могло бы показаться, что в глазах рябит.

– Отец… почему ты не говоришь со мной? Услышь своего раба… молю, дай знак.

Точно из ниоткуда появляется молодая женщина в плаще с накинутым на голову капюшоном, с которого стекает вода. Из-под него видны светлые локоны.

Айрин.

– Отец, – она осторожно подает голос.

Священник не слышит и продолжает молиться:

– Скажи, позволено ли искупить…

– Отец Хеллиг, – чуть громче повторяет девушка.

Мужчина открывает глаза. Кроткие и грустные серо-голубые глаза. Обычно очень мягкие и добрые. Но сейчас в его взгляде нарастает тревога. Предчувствие.

«Внимание! Опасность!» – подсказывает напряженный внутренний голос, и тут же гремит гром. Небо за окном разрезает молния. Его охватывает необъяснимое ощущение надвигающейся беды.

Она была повсюду и пропитала даже камни. Такое время. Одиннадцать лет беспросветной тирании, власти нацистов.

Надежда? Недавно священник усомнился, что одной ее… достаточно. И начиная с того момента многое изменилось. Внутренний голос мало говорил о вере, а все больше о человеческой слабости. Безысходности.

Крышка капсулы поднялась, не издав ни звука. Очнувшийся мужчина снял аппаратуру, приподнялся из туманного аэрозоля и вынырнул из его рассеивающегося дурмана. Щурясь от света, посмотрел на Елену, которая сидела на своем месте, читая книгу.

– Лена… Лена, – осипшим, точно не своим голосом, произнес оператор.

Он смог нащупать очки, привычно протянув руку туда, где те обычно лежали, и нечаянно укололся об иглу. Острие будто поджидало запястье. Едва не вскрикнув от неожиданности, оператор выругался про себя.

Девушка все равно бы не услышала, поскольку была поглощена чтением стихов. Голубые глаза скользили по строчкам, которые уводили очень далеко отсюда.

Дальше и дальше.

– Ты слышишь меня? – прокашлявшись, произнес мужчина.

Елена встрепенулась, оторвалась от книги и перевела взгляд на проснувшегося.

– Да, Олег… извини. Отвлеклась.

Она вопросительно посмотрела на мужчину, а тот все молчал и молчал. Пауза затянулась настолько, что это осознал сам Олег.

Он наконец понял, что смотрит на красавицу Елену обычным для такого случая восхищенным взглядом, чуть приоткрыв рот.

– Мне тут надо… – он сглотнул, – отойти на часок, – кряхтя, вылез из капсулы и напялил очки.

– Это против правил. Смена только началась.

– Ну, пожалуйста, – Олег неуклюже направился к девушке, шатаясь из стороны в сторону. – Раньше ничего не случалось. Никто не отдал концы и не спятил.

– Если употреблять именно эти формулировки, то да. Таких случаев я тоже не помню.

Он остановился у стекла, отделяющего зону капсул от рабочего места «хранителя», и демонстративно сложил ладони вместе, словно собираясь молиться. При этом он слегка покачивался, продолжая привыкать к настоящему трехмерному миру и тем самым напоминая алкоголика.

– Ладно, оператор, ты вечный должник, – поддалась девушка, вздохнула и потянулась к системной панели. – Передаю контроль… Твой планшет… 84/19.

Олег картинно расшаркался. Получилось довольно неловко.

– И не смотри на меня так, – Елена делала вид, что возится с управлением, хотя на самом деле необходимые операции уже были выполнены.

– Но ты знаешь, как выглядишь отсюда… Тебя невозможно воспринимать по-другому, – он почти решился сказать то, что думал на самом деле.

На мгновение закрыв глаза, Елена улыбнулась. Конечно, она знала, и отчасти именно это тянуло ее сюда снова и снова.

В глубине души она понимала, что для людей, оказавшихся в саркофагах из-за увечий и травм, она действительно ангел. Никто другой. Беспомощные и обреченные еще полгода назад, они собрались со всего мира, не в силах сопротивляться шепоту надежды. Однако то, что им здесь дали, оказалось даже бόльшим. Им подарили целую жизнь. Не одну, а множество. Пусть те и повторялись время от времени – из-за ограниченного набора базовых схем. Но пройденное надежно забывалось, и люди почти жили, даже не открывая собственных глаз, покоясь в тумане саркофагов. Елена была хранителем ключей от врат в этот аттракцион биомеханики.

– Пожалуйста, не начинай снова, – в ее интонации сквозил упрек. – Мы все выяснили…

«Вот так, да?»

– … лучше протри стекла, – короткий взгляд и натуженная улыбка. – Как ты вообще видишь сквозь них?

Елена отвернулась от него, и перед глазами девушки возникла глухая белая стена. Олег снял очки и увидел, что те, оказывается, вновь сильно запотели.

«Черт, не заметил. Как я дошел сюда?»

Поняв, что разговор окончен, оператор вышел из зала. Опустил голову. Глядел под ноги. Тело постепенно вспоминало, как нужно двигаться в настоящем мире. Шаги были неловкими и немного резкими. Словно у алкоголика или наркомана, долгое время сидящего на химической дряни.

Внезапная волна слабости охватила Олега, и ему показалось, что в коридоре на миг потемнело. Пришлось остановиться и опереться о стену, покрытую белым холодным кафелем. В голове тут же мелькнула ставшая привычной мысль: «Эта работа съедает тебя». Затем вернулись не менее знакомые сомнения: «Что ты делаешь? Зачем приходишь сюда? Очнись!»

Как обычно, крамольные мысли были отосланы куда подальше, и постепенно серая полупрозрачная пелена, наполнявшая операционный коридор, исчезла. Нога сделала первый шаг. Потом другая. Еще и еще. Он осторожно пошел вперед, время от времени придерживаясь за стену.

«Жалкое зрелище. Хорошо, что меня никто не видит», – думал он, ощущая, как тело медленно, но все же приходит в норму после адаптационной волны. Искривленная улыбка застыла на губах – больше похожая на гримасу страдальца, который только что освободился от части болезненных ощущений. На лбу выступил пот, и проявились морщины. Однако его взгляд, скользивший по напольной плитке и с каждой секундой наполнявшийся жизнью, резко контрастировал с довольно жалкой фигурой.

«Зачем ты делаешь это?» – уже не так напористо спрашивало сомнение. «Почему приходишь сюда снова и снова, как конченый наркоман?»

Релаксант вызывал привыкание, и время от времени доза увеличивалась. И в те моменты, раз за разом, как всегда, впервые растворяясь в более плотном тумане, он распознавал третий сон, блокированный психикой сильнее остальных. Сон, в котором они…

Еще вместе. Где они не куклы, механически соблюдающие приличия, а люди, верящие, понимающие друг друга без слов и показных жестов, способные общаться на единственном языке, не терпящем лжи: на языке эмоций. Однако в действительности те мгновения далеко позади. Они возвращались лишь при повышении дозы, которое подавляло механизмы психики, когда разум с его сомнениями отступал. Их яд растворялся в релаксанте и больше не отравлял счастья… какое-то время. Его никогда не хватало, ведь приходилось подчиняться командам и погружаться в чужие сымитированные сны.

Приходилось просыпаться, в конце концов.

Приходилось просыпаться…

В голове вертелась назойливая мысль. В глубине души он завидовал спящим, и зависть рождалась из странного сочетания недоверия и понимания. Доподлинно известно, что видит клиент во время игры. Только то, что его заставляют видеть, симулируя среду, которую полупробужденный разум способен упорядочить в привычных категориях пространства и времени. Однако что происходит между сеансами? Когда они свободны от внешних ограничений и собственных сомнений? В общих чертах установлено одно: к ним возвращаются другие воспоминания, иначе бы личность восстанавливалась не полностью… Тогда получается, у спящих есть все шансы на пусть и ненастоящую, недолгую, но собственную жизнь. Без диктата и подавления. На свой маленький рай. Или ад. Мы точно не знаем… Надо признать, мы и не пытались узнать большего. Как коммерческую организацию, криобанк волнуют только практичные вещи. На малопонятные странности – те же блуждающие токи, чуть выше уровня шума – приказано не обращать внимания. А между тем это отдельная тема. Чем они вызваны? Может, наши подопечные мертвецы общаются? Неужели за запретом скрывается попытка защитить ноу-хау и так называемое конкурентное преимущество «Морфея», в котором, вероятно, клиенты не нуждаются? Что, если мы им только мешаем, силой заталкивая в дешевые повторяющиеся имитации?

Человек, приходящий сюда, сталкивался с ненормальным положением вещей, с не полностью живущими людьми, не до конца умершими покойниками и фальшивыми жизнями, с месивом воспоминаний и вымысла. Все эти странности рождают вопросы, которые помогают взглянуть на себя со стороны…

Кого я люблю на самом деле? Ее или ту икону, что живет где-то внутри моего мозга, блокированную рассудком, кричащим, что она неправда, что ее давно нет? Означает ли это, что мумии в намертво прикованных к полу саркофагах живут более настоящей жизнью, чем я – имеющий свободу передвигаться по миру, который мне не нужен? Которому я не нужен.

Елена. Она сама говорила, что ей давно предлагался перевод с повышением. Тогда что она здесь делает? Ну зачем ей смотреть на эти трупы, на их растянувшуюся смерть? На кладбище, где хоронят прошлое нашей цивилизации, человечность?.. Они купили билет на аттракцион бессмертия, однако это не было результатом праведной жизни. Скорее, наоборот. Они договорились не с Богом, а с кем-то другим. Кто он?

Гардероб сменного персонала представлял собой небольшой зал, где переодевались заступавшие на дежурство.

Команда состояла из четырех человек, хранителя и трех операторов. Стандартная смена в восемь часов – треть суток и продолжительность нормального сна человека. Конечно, операторам никогда не хватало типового времени отдыха, напротив, после восьми часов чужих видений им самим не удавалось выспаться. Большинство после дежурства сразу ехали домой и буквально падали в кровать. Забытье продолжалось гораздо дольше нормы обычных людей. На личное время оставалось совсем чуть-чуть. Сходить в магазин, заплатить за квартиру, перекусить. Впрочем, для многих, состоявших в сложных отношениях с городской действительностью, это не представлялось главной проблемой.

Работа оператора была не столько выматывающей, сколько «небезопасной». В определенной мере. Не реже одного раза в три-четыре месяца кто-то попадал в корпоративный центр психокоррекции, так называемую «психушку Морфея», отделения которой имелись при каждом филиале. Редко кто не наблюдался у штатного психолога, который напрямую подчинялся директору филиала и даже сидел в соседнем с ним кабинете.

Общаться с прессой без специального разрешения строго запрещалось, дабы не давать шанс конкурентам и недоброжелателям лишний раз уколоть фирму. Да и зарплата с соцпакетом заставляли держаться за место. Все понимали, что надо помалкивать. И сотрудники молчали – как рыбы в аквариуме. Кроме того, у многих были свои причины. Никто вслух не признавался, но, в принципе, было известно, что многие пытаются заработать на личный контракт по сохранению собственного тела. В этом подозревались самые отчаянные трудоголики, имеющие проблемы в обычной человеческой жизни.

Причинами недоверия к фирме являлись распускаемые конкурентами слухи. Конечно, они имели под собой некоторые основания. Одно из них: судьба первых добровольцев-испытателей системы. Официальная версия состоит в том, что после контрольного цикла они получили миллионы и теперь разъезжают по миру в свое удовольствие… Но возможен и другой вариант: им так только кажется, а на самом деле тела до сих пор лежат в неприметных морозильных банках подальше от глаз и центрального офиса…

Может, в нашем зале. Где-нибудь сбоку. Кто знает, что с ними сейчас? Логика здесь есть. Если это финансовая пирамида, припудренная биомеханикой, то мошенничество вскроется только через полвека.

Поскольку источник неофициальной версии (по слухам) находился внутри фирмы, то она могла быть правдивой. Другая причина претензий к «Морфею» заключалась в основном методе работы. В пределах территории банка принято считать, что «предварительное крионирование», совершаемое незадолго до естественного варианта, – не убийство. Ты просто закрываешь глаза и засыпаешь. Еще не остывшее тело кладут в капсулу, кокон, который будет жить и дышать за тебя, подобно органической плоти. Биомеханическая оболочка рассчитана на обычный человеческий срок, от пятидесяти до ста лет. Затем капсула потеряет функциональность, и волей-неволей придется проснуться… Одна неизбежность замещается другой. Насколько это меняет порядок вещей?

Обязанности хранителя – как правило, ими были женщины – подразумевали огромную ответственность и необходимость поддерживать высокий уровень внимания на протяжении смены. Хотя возможности полностью автоматизированной системы считались безграничными, ее ошибка могла стоить очень дорого. За нею приходилось наблюдать и поправлять, когда нужно (за всю историю фирмы такое случалось считанное количество раз). Практика показала, что женщины гораздо лучше справляются с работой такого рода.

Операторами же, наоборот, являлись только мужчины, поскольку воображаемые миры по ряду причин (в основном, из соображения экономии) создавались на основе популярных игр, а их зачастую переполняло насилие…

Олег повесил белый халат и брюки в шкафчик. Достал оттуда джинсы и футболку, надел их.

Внутри шкафчика на дальней стенке висел старый постер. «Бегущий по лезвию». Олег подмигнул изображениям Рика и Рейчел, остальным репликантам «Нексус-6». Поправил нательный крестик и закрыл дверцы. Прихватив под мышку планшетный компьютер, направился к выходу из раздевалки.

Прямо на двери висело неофициальное руководство, отпечатанное на листе А4 крупным шрифтом: «Помни: святая обязанность оператора – занимать мозг полупробужденных клиентов. Если нужно отлучиться, бери планшет, но не выноси с территории. Криоконденсат не пить!»

Сразу под текстом красовалось изображение пятерни. Выходя, Олег приложил к ней ладонь. На удачу – такова местная традиция.

Улица Калининграда встретила его солнечными лучами и светом девичьих глаз: студентки расположенного неподалеку Университета имени Канта спешили на лекции.

Олег подошел к краю проезжей части и принялся голосовать. Почти сразу удалось остановить маршрутку.

В салоне двадцатиместного мерседеса не оказалось ни одного пассажира. Олег нырнул внутрь, порылся в кармане и вытащил горсть монет. Заплатил за проезд, сел на место. Включил планшет.

На экране сразу возникло изображение: застывший фрагмент той прерванной игры. Келья священника и надпись «пауза».

Палец оператора коснулся самого центра слова.

Конечно, полного погружения в игровой мир при использовании удаленной связи не было, но опыт показывал, что клиенты от этого совершенно не страдают. Даже наоборот (еще один вопрос к ноу-хау «Морфея»). Энтропия сигналов в системе снижалась наполовину. Возможно, спящие чувствовали себя свободнее, когда их не заставляли осознавать варианты выбора. В такие моменты возникало ощущение, что оператор просто не нужен.

Кенигсберг, апрель 1945.

Хеллиг поднимается с пола и оборачивается к Айрин.

Когда он пытается сосредоточиться на лице девушки, гремит гром. Ночное небо за окном разрезает молния, и сознание мужчины погружается в воспоминания…

По коридорам управления РСХА Кенигсберга идет Хеллиг, в своей обычной сутане католического священника. Его сопровождает молодой офицер СС со следами ранения на шее. Они приближаются к широкой мраморной лестнице и поднимаются на следующий этаж.

Очередной коридор, завешанный нацистскими флагами и портерами лидера Рейха. Повсюду снуют люди, в форме и без, так или иначе связанные со службами безопасности.

Проходя дальше, мужчины слышат душераздирающий вопль с мольбами о помощи, раздавшийся из кабинета неподалеку – на чистом немецком языке. Хеллиг вздрагивает, но следует дальше, шепотом произнося молитву.

Наконец они подходят к дубовым дверям кабинета, у которых стоят двое часовых. Офицер пропускает священника внутрь.

За массивным столом оказался родной брат Хеллига, внешне мало похожий на него, но примерно того же возраста. Старший офицер СС в звании оберфюрера, сцепивший в замок крючковатые пальцы. Над его седеющей головой портрет вождя нации, а на столе маленький бронзовый бюст.

– Здравствуй. Сам бы ты не пришел, – высокий худощавый брат поднимается из-за стола и пристально смотрит на священника. – Что ты там встал? Проходи.

Два острых кристалла, один из синего льда и другой из чего-то темно-коричневого, почти черного, вонзаются в область между бровей и принимаются вгрызаться глубже и глубже, куда-то внутрь, пытаясь достать до самой души. Мало кто мог справиться с таким натиском. И Хеллиг не из их числа. Оказавшись под этим острием, привыкшим раскалывать людей за считанные секунды, он предпочел защититься завесой безразличия…

Замерший у двери священник смотрит сквозь фашиста, пытаясь скрыться за пеленой расфокусированного взгляда и продолжая молиться про себя.

– Советы уже в тридцати километрах, – нацист отворачивается и подходит к окну, по-военному заложив руки за спину, и смотрит куда-то вдаль. – Если… я все еще рассчитываю на твою помощь, – и вот он вновь впивается в Хеллига, – как брата.

– Ты знаешь, я откажусь, – закрывая глаза, повторяет он то, что говорил не раз; из памяти всплывает крик о помощи, услышанный в коридоре.

Хеллиг не хочет смотреть на нациста, убившего настоящего брата. Проглотившего его без остатка. Зараженный ненавистью, он давно не может существовать по-другому. Она для него как топливо, которого нужно больше и больше. Она питает чудовище.

Когда-то у них было одно и то же прошлое. Далекое и смутно припоминаемое. Однако именно из него выросло настоящее. Почему оно стало именно таким? Могло ли получиться иначе? В попытке ответить на ум приходили невинные, в общем-то, образы. Оберегаемые родителями братья почти не знали боли и несчастий, проводя большую часть времени в домашнем мирке, отгороженном от городской жизни. Любимой их забавой была поимка насекомого в саду – паука или муравья. С тех пор они изменились. Хеллиг поклялся больше не причинять никому боли, а брат, лишившись компании, просто забыл о своем увлечении. Детство прошло. Нацисты неудержимо продвигались к победе, и место терзаемых насекомых заняли люди. Но даже не так давно, в самом начале утверждения дьявольской власти, его можно было простить. Когда еще казалось, что вокруг наваждение, что люди не способны быть настолько жестокими, а человечность не угаснет.

– Только не сейчас, – усмехается фашист. – На этот раз женщины. – Эсэсовец заходит священнику за спину.

Хеллиг открывает глаза шире и шире, в них явно читается набирающий силу испуг. Похоже, он перестает дышать на какое-то время.

– Пленные. Они сами попросили об обряде… Я же говорил, не сейчас.

Положив руку на плечо священника, оберфюрер наслаждается его реакцией – тот сразу напрягается всем телом, однако остается на месте. Совершенно неожиданно ему вспоминается насекомое с оторванными лапками и собственные эмоции, когда он впервые испытал настоящее, неподдельное сопереживание. Чувствует ли брат что-то подобное? Что, если он смотрит на меня, а видит того же самого паука?

– Ты не в силах отказать обреченным, – растягивая слова, оглашает «приговор» эсэсовец. – Слабым… страдающим. Потому что сам такой. Но тогда что ты способен дать им, кроме еще большей слабости и более глубокого страдания?

Хеллиг тяжело вздыхает, а довольный брат обнажает белоснежный оскал.

– Надо торопиться. Скоро налет, – произносит он изменившимся голосом, наполненным горечью, и поворачивается к окну.

Черный мерседес везет их по улицам Кенигсберга, который лихорадочно готовится к штурму.

Повсюду баррикады и патрули. Военная техника. Вермахт и СС.

Народное ополчение, похожее на толпу военнопленных, неровным шагом бредет в парк неподалеку. Учения по стрельбе из фаустпатронов…

Безоткатные орудия затаскиваются на верхние этажи зданий. В подвалах оборудуются позиции огнеметов, на чердаках – бронированные щиты для снайперских винтовок.

Вездесущие старики и старушки – со впалыми глазами и поразительно поседевшие за последнюю военную зиму, все на одно лицо – закладывают окна кирпичами, готовя бойницы.

На стенах домов блестят пропагандистские лозунги, накануне нанесенные фанатиками, активистами «гитлерюгенда».

Эти люди готовы принести себя в жертву. Причем в их внешности читается нечто общее, характерное для всех и каждого. Точно какая-то печать. Проклятие.

«Они… как бы умерли для себя», – внезапно понимает Хеллиг.

Смирились со своей кончиной, посчитав, что все равно умрут, что они уже мертвы. Сделала ли такая смерть их сильнее? Или слабее?.. Нет, вопрос не имеет смысла. Попытка ответа ни к чему не приводит. Проблема в другом. Знают ли они, с чем борются? Что борется с ними? Вокруг город мертвых. Кладбище.

Еще шевелятся, хотя никто не живет на самом деле. Все те одиннадцать лет, что нацисты у власти, я наблюдаю кукол. Маски. Пустые оболочки… но здесь наша общая вина. Целая страна решила наложить на себя руки, вернуться в прошлое, умершее тысячи лет назад вместе с «легендарными» предками. Смерть началась с ненависти к будущему, к человечности, которую они назвали слабостью.

Двигаются как машины, по инерции.

Хеллиг морщится – помимо мыслей его посетило знакомое ощущение… холодок, будто он на погосте. И уже давно. Оно приходило к нему по крайней мере несколько лет. После того как начались погромы, в которых он сам, пытаясь защитить невинных, едва не погиб. Тогда его спасло лишь чудо. Кто-то сжалился над священником, лежащим с пробитой головой на холодной мостовой. Когда бесновавшаяся толпа исчезла, чьи-то руки притянули его и понесли прочь, в спасительную темноту переулков. Очнулся он только в больнице. Затем вернулся в храм.

Он так и не узнал спасителя. Возможно, им был прихожанин церкви. Неужели среди нас остались настоящие люди? Хотя бы один человек? Или он тоже сгинул в мясорубке нашего времени?

«Лица идущих по улицам… взгляды пусты. Недавно их наполняла ярость. Но теперь… ничего. Она выжгла их изнутри. Все обречены».

Брат достает черную повязку и завязывает священнику глаза.

Они идут по сырым и мрачным тоннелям подземной части крепости Кенигсберг. На глазах Хеллига черная ткань, и кто-то ведет его под руки.

Сознание вынуждено мириться с тем, что привычный мир цветных и объемных образов сжался до неясных шорохов, эха шагов и судорожного дыхания, перемешанного со страхом и сомнениями.

«Господи, где я?.. Под землей?»

«Что, если я не вернусь? Туда, наверх… в свой дом, где я жил? В Твой храм?»

«Боже, помоги мне».

Священник продолжает молиться, двигаясь вслепую.

Внезапно рука конвоира соскальзывает с плеча, но Хеллиг силится идти дальше… чуть замедлив шаг – ноги по инерции толкали куда-то. Вперед или еще глубже, под землю.

В его растерявшийся разум внезапно вонзается острая и холодная – как осколок льда – мысль: «А если выстрелит?!»

Затем следует мгновение безумной давящей тишины, которую сменяет гораздо более жуткое: «Или он уже выстрелил?.. Может, я давно лежу на бетонном полу, а эти шаги – тех, кто осматривает труп… И дыхание – не мое. Оно… чужое?!»

Ужасающая ирреальность ситуации окончательно сбила его с толку. Человек оказался не готов. Совершенно не готов. И сейчас ему страшно.

«Меня могли убить еще там, в машине, когда завязывали глаза… Господи, как узнать, жив я или нет?! Мне страшно! Помоги мне!»

Он пытается ущипнуть себя, но онемевшие в холодном тоннеле пальцы едва чувствуют друг друга… ни да, ни нет.

Ответ вновь ускользает. Остается что-то неполноценное: «И да и нет?»

Тревога. Мерзкая и липкая. Разящая неизбежностью и тлением. Омерзительное ощущение слабости и безысходности.

«Стоп! Разве тревога может быть та… Это настоящий запах?! Как на кладбище!» – сознание мечется в темноте. Он слеп, хотя и имеет «глаза». Но они ничего не видят.

Все, за что можно уцепиться, – только сомнения и страх. Большего не дано.

«Как узнать, жив ли я?», – думает он, отчаявшись и начав смиряться с бессилием, продолжая идти куда-то вперед и совершенно не чувствуя мира вокруг себя. Не узнавая его.

Страшные мысли, порожденные вакуумом мрака. Окружающей пустотой.

Может, все-таки был выстрел? Щелчок затвора?.. И тут же в сознание проникает тот самый звук.

Ты уже слышал его?

Ты выдумал его?

Или это палач давит на спусковой крючок снова и снова?

Кошмарный сон, заслонивший реальность и подменивший ее. Нет суеты, вороха деталей, образов цели и средств, хоровода иллюзий, которыми можно защититься от ужасающей голодной темноты и осознания неминуемого. Нет ничего, что поможет забыться хотя бы на мгновение. Черная длань тревоги опустилась на слабое дрожащее существо, усомнившееся в самом себе. Это смертельный яд. Отрава сомнений.

«Так было всегда… Я раб Божий».

«Принимаю все».

Неожиданно рука брата вновь касается плеча, и, словно затаившееся, сердце едва не выскакивает из груди. Хеллиг чудом не теряет сознание.

«Внутри меня бомба!» – пытаясь перевести дух, думает он.

«Заряд с часовым механизмом, начиненный кровью и отмеряющий срок неровным стуком. Как остановить его?» – проносится следующая мысль, и священник принимается ругать себя за нее.

По пути им попадается офицер СС с двумя рядовыми, те отдают честь, остановившись. Брат же, кивнув, продолжает вести Хеллига вперед или, как тому кажется, в бесформенную кромешную темноту.

Откуда-то издалека слышатся вой сирены и глухие звуки бомбардировки.

Священник пытается представить свой Город наверху, что не так давно был живым, теплым и приветливым. Каким-то… человечным.

Шевеля ногами и шаркая ими по темному полу, он мысленно возвращается в далекий Город, что заперт где-то на дне памяти. Который рад снова принять его; в нем же и храм, всегда ждущий прихожан – верующих и не очень… Брат в это же самое время видит перед собой только тускло освещенные тоннели. Серые и безжизненные. Воняющие пустотой и смертью, что проникают в душу через прорези глаз. Так кто из них мертв на самом деле?

Спустя бесконечно долгие минуты блужданий по катакомбам рука оберфюрера заставляет Хеллига остановиться. Темнота отступает – повязка исчезла.

Щурясь от внезапно ударившего в глаза света, священник оглядывается.

«Нет, это еще крепость».

Ни ад, и ни рай. Подземелья… даже не земля.

Он в пустом помещении, которое разделено надвое черной занавеской.

Брат, похоже, стоящий за левым плечом Хеллига, сообщает:

– Они там. Можешь начинать обряд.

Непроницаемая ткань, разделяющая зал, смущает, и он отрицательно качает головой:

– Я должен видеть их… глаза.

Немного помедлив, оберфюрер обходит священника кругом, с подозрением глядя на «несогласного», но затем машет рукой.

– Да какая разница. Отвернись.

Хеллиг подчиняется, и мир вновь уступает место темноте. Слышатся три хлопка – скорее всего, брат подал команду подручным. О реальном положении вещей вновь приходится только догадываться.

В помещение проникает топот: входят два солдата СС. Один из них надевает на голову Хеллига массивные наушники – теперь он больше ничего не слышит.

«Нет. Если хотят убить… сделали бы раньше», – успокаивает себя священник, но холодок, пробежавший по спине, дал понять, что страх рядом. Что он никуда не уходил. Смерть и забвение… Ты всего лишь человек. Слабая, беспомощная жертва.

Тем временем брат с другим солдатом снимают занавеску и накрывают стоявшее за ней же электронное устройство, формой напоминающее… крест. Размером с ранец.

Еще один рядовой заводит в помещение двух похожих друг на друга исхудавших женщин, они в оборванной одежде и со следами побоев. Руки связаны за спиной. Одна находится в гораздо лучшем состоянии, следы ее истязаний явно декоративные, похоже, это переодетый сотрудник СС. Другая, синеглазая Айрин, избита по-настоящему.

Острая пульсирующая боль переполняет ее глаза и, кажется, вот-вот выплеснется наружу в виде беззвучного крика. Но хватит ли сил даже на него? Страдание не отпускает ее уже несколько последних дней, женщина чувствует лишь муки, заслонившие остальное. Мутный воспаленный взгляд скользит по расплывающимся образам, и разум готов согласиться с тем, что они лишь наваждение, а реальна только боль. Вездесущая пытка. Тяжелая, парализующая, ослепляющая боль, которая всегда была рядом, с самого рождения, и только ждала своего часа для полного, окончательного торжества. Ведь каждый новорожденный кричит, приходя в материальный мир, и эта эмоция – вопль неподдельного страха. Он возвращается перед самой смертью.

Вот их ставят на колени между Хеллигом и спрятанным устройством.

Солдаты выстраиваются вдоль стены, а оберфюрер снимает черную повязку и наушники.

– Можешь начинать, – мир, буквально кричащий голосом брата о своей ущербности и уродливости, вновь врывается в сознание.

Священник оборачивается и подходит к женщинам. Щурясь, осматривает их, таких молодых и светловолосых, похожих на истерзанных ангелов. Затем замечает скрытое под занавеской устройство.

– А там что?

– Не твое дело.

«Все, что в моих силах… простите».

– Развяжите руки, – просит Хеллиг.

Брат кивает, и солдаты развязывают веревки, перетянувшие слабые дрожащие руки.

Священник подходит ближе, опускается на колени и шепчет молитву. Женщины крестятся и повторяют слова.

Маршрутка, в которой уже прибавилось пассажиров, тронулась с места, но тут же остановилась. Автоматическая дверь открылась, и в салон заскочил темноволосый парень лет двадцати с таким же планшетом, что и у Олега.

Он сел на место рядом с оператором и искоса посмотрел на его гаджет, на экране которого, как показалось, мелькали кадры фильма о Второй мировой.

Маршрутка вновь попыталась отъехать от остановки и начала поворачивать влево, однако в нее – раздался сумасшедший визг тормозов – врезался легковой «Opel», вылетевший из своего ряда.

Пассажиры попадали на пол, Олег сильно ударился головой и выронил планшет.

«Ох», – успел он выдохнуть, и тотчас в глазах потемнело. Мир опять исчез. На этот раз в самый неподходящий момент.

Кенигсберг, апрель 1945.

Айрин пришла в себя и обнаружила, что стоит на коленях у дальней стены того же помещения. Безучастный взгляд был направлен куда-то в пространство, она словно отгородилась от происходящего ледяной завесой…

Кроме нее здесь находится солдат СС, у двери. И женщина, притворявшаяся пленной. Сейчас она, одетая в форму штурмфюрера, нацеливает излучатель электронного устройства на пленницу.

На устройстве алеет надпись, сделанная хищной готической вязью: «FTH-IA».

Женщина нажимает на красный тумблер в панели прибора, и раздается низкий вибрирующий гул.

Попавшая под прямой луч, Айрин падает на пол, корчась в беззвучном крике. Из горла вырываются едва слышимые сдавленные хрипы. Широко распахнутый рот дрожит в мучительной судороге. Лицо страшно искажено – ей хочется завыть от дикой боли, пронизывающей каждый нерв. Жертву прошибает холодный пот, а по телу пробегают волны судорог, как при обострении тяжелейшей хронической болезни.

Офицер и солдат, мышцы которых также начинает сводить, спешно надевают наушники. До них дошли отраженные волны.

На панели вибрирующего «FTH-IA» виден циферблат, стрелка которого неумолимо ползет к пределу шкалы. Офицер, мельком это заметившая, медленно приближается к Айрин и старательно обходит область излучения. С интересом смотрит на страдания жертвы.

Между тем стрелка упирается в предел шкалы. Внезапно пленница хватает мучителя за ногу и рывком притягивает к себе – в зону облучения. Офицер падает на пол, бьется головой о бетонную плиту и теряет сознание. Айрин обхватывает тело, превращая в живой щит. Ее рука утыкается в рукоять офицерского кортика, пленница вырывает его из ножен и кидает клинок в солдата, который замешкался с приведением своего «шмайсера» в боевую готовность. Лезвие вонзается в шею, из раны хлещет кровь, и обреченная жертва падает на пол.

Выбравшись из-под луча, пленница хватается за голову и пытается унять боль. Однако остатки сил покидают тело, и сознание растворяется в забытьи…

Через какое-то время разум вновь вспыхивает. Девушка открывает глаза и постепенно приходит в себя. Она вытаскивает штурмфюрера из-под луча. Голова жертвы при движении оставляет за собой кровавый след на полу. Мучительница мертва.

Айрин торопливо снимает с нее одежду офицера СС, при этом поглядывая то на «FTH-IA», то на выход, переводя взгляд туда и обратно. Она пытается сделать правильный выбор. Осознать его.

Хеллиг оборачивается и испуганно смотрит на девушку. Та скидывает мокрый от дождя капюшон, капли падают на пол кельи… а синие глаза смотрят в упор.

«Боже, это она».

– Айрин? – его сердце словно опускается. – Я… уже помог. Вам надо скрыться. Исчезнуть.

Девушка внимательно смотрит на Хеллига, и тот хрустит костяшками пальцев, явно нервничая. Запугавший себя разум вновь проваливается в воспоминания, скрытые в неясных полутонах и всполохах.

Ночное небо разрезают трассы зенитных снарядов. Слышны выстрелы орудий ПВО, вой сирен, свист падающих бомб и грохот взрывов.

Улицы Кенигсберга пусты. В окнах домов нет ни одного огня – светомаскировка. Город сжался под очередным ударом советской авиации.

По улице, опираясь на ограду католического храма, бредет девушка. Она держится за живот, по форме штурмфюрера струится кровь.

Ее бьет жуткий озноб, и сбежавшая пленница никак не может с собой справиться: слышно, как постукивают зубы. Начинается дождь. Значит, налет должен закончиться.

Вот она подбирается ко входу в храм, похоже, ей больше некуда идти.

Спотыкается о ступеньку, падает, но затем поднимается и пытается открыть двери. Те две-три секунды не поддаются.

Айрин собирает остатки сил и вновь налегает на двери, моля их открыться. И они, поскрипев, поддаются.

Подернутых болью глаз касается мягкий свет алтаря. Обессиленная девушка падает на пол, сделав всего два шага вперед. Стонет и переворачивается на спину.

Священник, стоявший на коленях у распятия, вздрагивает и оборачивается ко входу.

– Ради бога… помогите, – слабо произносит она с небольшим английским акцентом. – Мне холодно… Господи, как холодно.

Священник подбегает к девушке, которая на секунду замирает, закрыв глаза. Кажется, она без чувств. По лицу катятся капли. Дождевая вода и слезы. Страдание и боль.

Когда он наклоняется ближе, веки пленницы чуть-чуть приподнимаются.

– Где я?.. Вы доктор?

Айрин тихо стонет и снова теряет сознание.

Ее губы пытаются прошептать что-то, но тщетно. С них срывается новый стон и стекают капельки крови. В лужицу, собравшуюся на полу под головой, проникает струйка красного цвета.

Мышцы лица расслабляются, и с него постепенно сходит маска страдания. Она больше не чувствует жестокости военного времени. Полуприкрытые глаза будто проясняются, остановившись на скульптуре ангела где-то ближе к потолку.

Священник приседает рядом и понимает: ей стало легче. Видно, как боль понемногу исчезает… И это действительно так. Словно чья-то рука медленно вынимала раскаленную иглу-шип, что была вдавлена в голову… а через какое-то время невидимый палач совсем отпустил ее. Вот только кровоточащая рана в голове, да и сам шип никуда не исчезли. Его хищное острие продолжало смотреть прямо в ранку, выжидая момента для следующей пытки. Нет сомнений, что она случится, но только позже. Сейчас она свободна. Пленница в черной реке забытья, где боль отступает перед сумраком, где ее место занимает опустошающая темнота, несущая освобождение от страдания. Нет мира – нет боли. Тело же просто продолжает дышать, работать, как механическая машина, у которой еще не скоро закончится завод. Плоть не заставляет чувствовать голод и боль, и душа впервые за долгое время свободна. Она укрывается в долгожданной темноте.

Воспоминания заканчиваются, и цепкий испытывающий взгляд Айрин снова падает на мужчину.

– Надеюсь, вы не передумали? – неожиданно мягким голосом спрашивает она.

Хеллиг отводит глаза, и тогда девушка опускает руку в карман плаща.

– Вот, смотрите.

Гремит гром. За окном ослепительно блистает молния – она озаряет келью и распятие.

Это подборка фотографий, сделанных в нацистских концлагерях!

Айрин буквально вдавливает их в руки священника. Тот бросает на карточки короткий взгляд и сразу зажмуривается. Принимается что-то шептать и креститься.

– СС. Вина вашего брата. Наша общая вина… я ведь тоже немка.

Вернув фотографии, Хеллиг отворачивается от нее – он смотрит на распятие.

– Поэтому англичане забросили вас сюда? – срывается с дрогнувших губ.

На его глаза наворачиваются слезы. Кажется, мужчина готов расплакаться.

Девушка немного медлит с ответом, но затем решает ответить… правдиво.

– Я жила за городом, и даже была в этой церкви несколько раз. Мне кажется, я помню вас или… Тогда я носила другое имя. В 27-м моего брата убили, и мы решили бежать. Но нельзя прятаться вечно. Есть вещи, от которых не скроешься.

– Хорошо, – священник вытирает единственную появившуюся слезу. – Вы, должно быть, не одна. Кто-то еще… из группы выжил?

– Нет, – она поджимает губы, на лице играют желваки. – Зато тайник со снаряжением сохранился.

Хеллиг опускается на койку:

– Зачем так спешить? Помощь уже близко. Город скоро освободят.

– Советы.

Мужчина с опаской смотрит на разведчика.

«Что?»

– Оружие возмездия не должно им достаться. Оно не для… – девушка пытается подобрать слова, – безбожников. В нем что-то…

Айрин прикрывает глаза и в легкой растерянности мотает головой.

– Неправильное… это испорченная… – она выдавливает из себя и не договаривает.

Хеллиг опускает глаза и разводит руками:

– Я верю, верю. Не знаю почему… Потому что хочу этого?

На какое-то мгновение глаза девушки озаряются ликованием, но она быстро подавляет вспышку.

– Снаряжение будет под второй скамейкой слева.

Хеллиг бросает на нее короткий взгляд и успевает заметить, что та с едва заметной улыбкой смотрит на распятие.

– Вам лучше исповедаться.

– Конечно, отец, – кротко говорит она.

Айрин приближается к распятию и, поравнявшись со священником, опускается на колени. Она смотрит на крест и соединяет ладони в молитвенном жесте.

К нужной скамейке подходит Хеллиг. Этим утром храм как раз совершенно пуст.

Мужчина ищет тайник и извлекает из него сверток. Разворачивает находку. Пальцами свободной руки трогает два баллона, показавшиеся из бумаги. Баллоны приплюснутой формы и снабжены ремешками – так, что их можно легко спрятать под рукавами сутаны.

– Газ, – тихо произносит Хеллиг.

Он отодвигает баллоны в сторону и смотрит на появившиеся в свертке… маленький шприц-тубу и коробочку.

– Противоядие.

Странные находки начинают пугать его.

– Зачем ей устройство? – он вполголоса спрашивает себя. – Для чего оно нацистам?

«Почему меня заставили молиться перед ним?»

Что означает странное название – FTH-IA?

В храм входит пара пожилых прихожан, и Хеллиг поспешно прячет снаряжение.

Он идет по набережной, наблюдая последние приготовления к штурму. В голове звучит голос Айрин, которая накануне инструктировала его: «Кроме вас, никто не проберется туда. В коробке две таблетки. Их нужно проглотить сразу после инъекции. Не вскрывайте контейнер до укола! Иначе препарат быстро окислится».

Священник останавливается у пулеметного гнезда, сложенного из мешков с песком. На месте недостроенной стенки укрепления – дерево, которое рубят двое солдат ополчения. «Новобранцам» по сорок-сорок пять лет… возможно, они помнят эту липу с детства.

По крайней мере, Хеллиг помнит ее. Он рос вместе с нею, а теперь два ржавых топора беспощадно рубят по живому. Ничего не вернуть. Ничего.

Его отвлекает звук мотора: по реке проплывает торпедный катер с зенитным автоматом на рубке, направляющийся в сторону моря.

Где-то вдалеке виднеются баржи, их уже приготовили к подрыву с целью изменения фарватера.

Да, русским придется непросто. Город будет драться до последнего вздоха… или – кто знает? – даже после смерти. Трудно поверить, что конец наступил так быстро. Уцелеют ли эти дома, похожие на игрушки, набережная? Господи, неужели именно здесь гулял Кант, погруженный в свои вопросы: «Кто я? На что могу надеяться?»

Священник следует дальше, укутавшись в собственные мысли и не чувствуя холодного ветра с моря.

– В настоящее время его нет, – растягивает слова дежурный по управлению РСХА, сидящий за столом у выхода из здания.

Неприятный тип с повадками удава. Немигающий взгляд в оправе очков и холодное спокойствие. Нарочито медленные и плавные движения. Только что не шипит. Неужели был доктором до мобилизации?

– Это очень важно. Свяжитесь с ним, – священник смотрит прямо в настороженные глаза нациста, в которых пляшут ядовито-зеленые оттенки.

Несколько секунд обершарфюрер изучает внешний вид Хеллига, от чего тому хочется провалиться сквозь землю.

«Что, может и в рот заглянете?»

– Хорошо… Конечно. Вы правы.

Дежурный поднимает трубку служебного телефона и куда-то звонит.

Черный мерседес вновь везет священника по безлюдным улицам Кенигсберга, точно замершего перед ударом советских войск. Сидящий рядом офицер СС надевает ему на глаза черную повязку.

В очередной раз оказавшись в полной темноте, Хеллиг припоминает недавний разговор с братом.

– Не самое удачное время для звонка.

– Да, да… Прости… Но я понял…

– Что ты понял? – кажется, перебил брат.

– Все нуждались в моей помощи, не только женщины… Я согласен помогать. Нужно было соглашаться с самого начала.

«Здесь он выдержал паузу».

– Уже не имеет значения. Хотя… я пришлю машину.

Сопровождающий офицер ведет Хеллига по лесной тропе к охраняемому входу в бункер.

Внезапно раздается истошный вой сирены, и двое часовых замирают, со страхом уставившись в небо. Офицер, заметив их реакцию, вполголоса произносит какое-то ругательство и быстро отворачивается от сжавшихся фигур.

Через минуту они подходят к массивной запертой двери, и нацист снимает черную повязку.

Проход вглубь комплекса охраняют двое солдат СС, внешне похожих друг на друга, но один из них с жутким шрамом на лице, а второй – на горле. Они принимаются открывать тяжелый и сложный замок, беседуя друг с другом.

– Отступали шесть суток, – произносит часовой с травмированной шеей. – Ничего не ели. Драпали. Болота и чащи. Русские перерезали дороги. Танки. Авиация. Непрерывные обстрелы. С ума сойти. Представляешь, на пятую ночь командир застрелился… нет, долг ни при чем. Просто спятил. Тогда многие не выдерживали и слетали с катушек. Сейчас вспоминаю, и в дрожь бросает… Неделя без сна, настоящий ад. Мы валились с ног. Стоит остановиться, и все, ты бревно. Смотришь на такого и не понимаешь, жив или мертв. Или спит как убитый.

Офицер с презрением смотрит на часового.

– Ты спрашивал, – продолжает тот, – о последнем бое перед операцией?.. Как его забудешь! До сих пор снится. Каждую ночь проживаю заново… Первое время боялся закрыть глаза, зная, что вновь окажусь там. Колонна двигалась по ущелью. Не могу понять – чем занималась разведка. В общем, попали в засаду. Место неудобное. По обеим сторонам вершины гор и колонну оскальпировали. Первый БТР подорвался на мине. Замыкающего сожгли фугасом с огнесмесью. Затем стали работать бронебойщики из крупнокалиберных винтовок… Знаешь, такие пули по пятнадцать миллиметров. Насквозь прошивают сантиметровый лист. Причем они ставили на винтовки оптические прицелы… Это не просто снайперы, а сама смерть. Перед нами шел БТР с огнеметчиками, так вот стрелок попал как раз в баллон. Все взорвалось к чертям! Они сгорели, мать их… Один выстрел – и десять трупов. Я видел: люди превратились в факелы. Визжали, как свиньи на бойне. И длилось это… Их вой до сих пор стоит в ушах… Водитель перепугался, броневик налетел на валун и перевернулся. Меня придавило. Даже не мог пошевелиться… Закрыть глаза и то не удавалось. Просто смотрел на этот ужас… Нет, нас сопровождал танковый взвод. Но их орудия имели слишком маленький угол возвышения. От пушек не было проку – однако за танками многие укрылись. Не знаю, возможно, так сработала ловушка красных. Когда под днищами «четверок» собрались почти все, кто выжил под пулеметным огнем, с гор спустили собак. Эти обвязанные взрывчаткой овчарки. Их невозможно остановить. Собаки постоянно петляли, прячась за камнями. И каждая забралась под свой танк… Столько трупов я больше не видел. Взрыв и оторванные руки, ноги, огонь, фонтаны крови… Не помню, чем все закончилось. Кажется, появилась наша долбаная авиация… К тому времени она стала для нас так же опасна, как для противника. А может, это были штурмовики русских, добившие колонну. Слышал, у них такие машины – «железный Густав»? Он же «мясорубка», не оставляющая живых. Реактивные снаряды, пушки. Один заход, и конец… До сих пор снится, как отползаю от горящего БТР. Наверное, взрыв сдвинул его, и я смог освободиться, выбраться из кучи тел. Остальные погибли. Выбрался только я. По крайней мере, никого больше не видел… Единственное… не помню, как вылезал.

– Да, очень похоже, – отвечает другой солдат. – Я не знал, что это: сон или… просто отходил от морфия. Качало из стороны в сторону. Спину… все тело пробирал холод. Совершенно жуткий, со всех сторон, словно ты уже в стальном гробу, а не на носилках. Первое, что увидел: лицо в маске. Врач. Кажется, женщина. Глаза осторожные и внимательные. Женские… Затем шприц на фоне стены с белой кафельной плиткой. Прикосновение к руке. Мягкое и холодное… Резкий запах. Наверное, спирт. Укол. После не помню. Через какое-то время смог поднять веки. Представляешь – вроде бы не спишь, а глаз открыть нельзя. Когда это получилось… в общем, лучше бы не смотреть. Думаю, я очнулся от хруста. Та тварь рывками проталкивала мне через ухо иглу! Прямо в голову! А я не мог пошевелиться. Тело как свинцовое, не мое. Даже глаза скосить не мог, только самым краем… Зрачки будто прилипли к потолку. Там на кафеле отражение. Смотришь – то ли просто неподвижный манекен, то ли дергающаяся кукла, которую набивают тряпками. И только потом понимаешь: это ты сам… я. По лицу и шее текло что-то горячее. Кровь… затем врач исчезла, а когда вернулась, вместе с ней пришла боль. Не в руках или в животе… она была прямо в мозге. Голова начала раскалываться. Будто кто-то накачивал череп кипящей ртутью… или пламенем. Жуткая резь. Чувствуешь, как внутри распирает газовый баллон, который вот-вот взорвется и разнесет мозги ко всем чертям. Видишь самую первую трещину, что расходится во все стороны. Потом вроде бы отключился. Но кое-что помню. Волны по темноте… или река с черной водой. Я даже дышал в ней и смог выплыть… Видимо, к тому морфию подмешали что-то еще или, наоборот, не добавили. Затем был странный эффект. Вроде бы сон, но ты не веришь в него, как обычно. Хочешь верить и сомневаешься. В твоих силах запоминать детали и оценивать. И еще. Будто идет фильм. Ты не просто смотришь его, а ступаешь внутри цветных и каких-то… слишком четких картинок. Шаг – кадр. Шаг – снова кадр. А главное, понимаешь, что это неправда… неправильно…

Священник наконец замечает, что дверь открыта, они идут дальше по темному тоннелю. До Хеллига доносится отдаляющийся голос раненого часового. Солдат сплевывает и сокрушенно добавляет:

– За что немцам такая кара?

За углом их сразу встречает открытый зал, в котором находится развернутая рота солдат СС. Перед строем, заложив руки за спину, расхаживает брат. Рядом с ним столик, на котором стоит «FTH-IA».

– А-а, Хеллиг, как раз вовремя, – оберфюрер замечает вошедших. – Иди сюда. Это произойдет прямо сейчас.

Откуда-то с поверхности доносятся глухие разрывы бомб и приглушенная сирена. Некоторые солдаты нервно ежатся, поглядывая на потолок.

– Варвары, – брат обращается к солдатам, – еще не узнали полного гнева германской нации. Война – ее дух, стихия в нашей крови. Жизненная сила предков.

Нацист сжимает кулаки, и некоторые солдаты непроизвольно повторяют жест.

– Воля к победе, ярость, – продолжает он. – Мы сами – оружие! Всего одна группа разметает орды коммунистов… Достать антидот!

Эсэсовцы извлекают из карманов стеклянные шприцы.

– Ввести препарат! – они делают уколы себе в шею.

Брат обводит роту довольным взглядом:

– Даже если комиссары войдут в город, он будет освобожден. Новые сильные люди, освобожденные от сомнений, выйдут отсюда и очистят Кенигсберг от генетического мусора… Здесь начинается новая Германия! Сейчас!

Кулак Хеллига сжимает опустошенный шприц-тюбик с противоядием – он успел сделать укол.

Тем временем брат включает «FTH-IA», нажав на красный тумблер. Раздается низкий вибрирующий гул. Солдаты с искривившимися лицами медленно опускаются на колени, пытаясь бороться с болью и едва не крича.

– Посмотри на них, – брат оборачивается к пораженному Хеллигу. – Всего минута, и они станут неуязвимы для смерти… Мертвого нельзя убить дважды.

«Чудовище!.. Чудовище!»

Священник украдкой выпускает газ из баллона, закрепленного под рукавом. Ядовитое облако мгновенно заполняет пространство зала. Солдаты тут же начинают задыхаться и теряют сознание. Через секунду-две они лежат на полу, подрагивая в конвульсиях и изредка глотая воздух ртом. Как рыбы, выброшенные на берег.

Оберфюрер хватается за горло и хрипит:

– Ты… предал меня?

Внезапно свалившаяся тяжесть тянет его вниз, и больше нельзя ничего произнести. Ошалелым взглядом он впивается в Хеллига, который что-то шепчет и… крестит его?! Брату остается только дрожать от бессильного гнева, и через мгновение он падает на пол. Тело выгибается дугой. В последний раз по нему пробегает судорога, и оно опускается. Перекошенное яростью лицо замирает – как маска, которая никак не отпускает взгляд священника…

«Таблетки!» – сбросив оцепенение, вспоминает Хеллиг.

Трясущимися руками достает коробочку и открывает ее. Но таблеток там нет! Лишь записка. Красивый и ровный женский почерк.

«Вам не выйти без формы брата. Неважно, как вы получите ее. Простите. Газ быстро рассеивается, надо спешить».

Он смотрит на оберфюрера и… начинает раздевать его. Со лба струями стекает горячий пот. Лицо сильно краснеет.

Под воздействием газа и антидота мир вокруг страшно деформируется. Взгляд Хеллига расфокусируется.

Все выглядит так, будто тела вплавились в пол, одежда вросла в кожу, а свет, вдруг полившийся откуда-то сверху, распадается на мерцающие капли желтоватого химического цвета.

Переодетый в форму СС священник спешит по пустым тоннелям. «FTH-IA», завернутый в сутану, под мышкой. С каждым шагом взгляд мутнеет сильнее и сильнее. Он словно во сне.

Слышен вой сирены. Совсем рядом. Разрывы бомб где-то на поверхности. На потолке мерцают редкие лампы.

По пути попадается пьяный эсэсовец с бутылкой шнапса в левой руке. Он отдает честь взмахом правой – та неестественно вытягивается и буквально вонзается куда-то в потолок. Погружается во внезапно размякшее перекрытие!

Хеллиг пугается и приседает. Затем разворачивается назад и продолжает бежать, озираясь по сторонам и едва не падая, то и дело опираясь на стены. Ему кажется, что ладони при этом продавливают вязкий фортификационный бетон…

Он страшится того, что навсегда останется здесь, утонет в этой серой грязной мешанине, в которую превратился пол.

Цепляясь за податливые стены, он поднимается вновь и вновь. Переступает ногами. Шевелит подгибающимися коленями.

«Должно быть, сердце колотится как бешеное», – совершенно не чувствуя его, думает Хеллиг.

Все, налившиеся свинцом ноги больше не слушаются. Это предел. Тело не сможет преодолеть месиво усталости, отчаяния и наркотиков.

Остановившись на перекрестке тоннелей, он озирается по сторонам. «Пастырь» заблудился. Растерялся.

Вновь гремят взрывы – на этот раз приближающиеся. Перед глазами мельтешит, с потолка падают осколки бетона, который начинает осыпаться. И сам тоннель будто качнулся… затем снова и снова.

Два тоннеля. Или четыре?

«Или больше?» – он в отчаянии вертит головой.

Казалось, еще чуть-чуть, и им овладеет паника. Ее безумный, истошный вой, больше похожий на рев загнанного и обреченного зверя, уже подступал к горлу, поднимаясь откуда-то снизу.

Оставалось одно.

Он собрал остатки сил и…

Хеллиг опускает «FTH-IA» на пол, становится рядом на колени и начинает молиться.

В конце одного из тоннелей с оглушительным грохотом полностью обваливается потолок.

Отовсюду появляются неясные силуэты солдат СС, которые, шатаясь и падая, спешат к жертве.

Один за другим гремят мощные разрывы бомб, и потолок над священником частично рушится.

На «FTH-IA» падает тяжелый осколок перекрытия, и прибор испускает потоки искр во все стороны. Лампы на стенах и потолке тут же перегорают и лопаются. Та часть тоннеля, в которой находится загадочный прибор, погружается во мрак.

Солдаты, выбегающие из освещенной половины тоннеля, направляются в его затемненную часть и один за другим исчезают в черной податливой массе. Она точно проглатывает их.

Олег открыл глаза, очнувшись от отвратительного звука. Он услышал хруст ломающихся человеческих костей.

«Тротуар… Что произо…»

Мгновенно прозвучал ответ на так и не заданный до конца вопрос – боль. Она впилась в него хищными загнутыми когтями. Стала вытягивать крик, но пока без результата.

Ноги, локти, спина… все тело пронзали раскаленные иглы. Однако самая главная, горячая и острая игла воткнулась в мозг, проникнув из области виска. И с каждой секундой кто-то безжалостный неумолимо продвигал ее дальше. По щеке текло что-то обжигающее.

Боясь заплакать, Олег зажал себе рот, и тотчас мамины руки потянули ребенка к себе.

– Мама… Мама… – слабо всхлипнул он.

Почувствовав самое родное и близкое существо, которое все прощает и понимает, он наконец заплакал.

Сквозь пелену слез можно было разглядел качели, с которых мальчик только что упал.

Вокруг стояли друзья. Каждый по-своему переживал. Кто-то с виноватым видом теребил края своей рубашки, кто-то, насупившись, утирал слезы. Рядом лежали разбитые очки.

Он сомкнул набухшие веки.

Постепенно мир боли исчез. Даже этот соленый привкус крови во рту. Остался лишь голос мамы и тепло ее рук.

Нежные ладони продолжали гладить по спине, и мало-помалу… он сам не понял, когда открыл глаза. Еще чуть-чуть, и мальчик смог посмотреть на летний двор чистым и ясным взглядом – более не замутненным страданием.

Олег лежал на тротуаре недалеко от места аварии, рядом громоздилась перевернутая машина со следами потушенного пожара. Пламя давно отступило, отплясав безумный, разрушительный танец. Вокруг ходили люди в белых халатах и с носилками. Взгляд мужчины продолжал проясняться.

Словно сквозь отступающий сон он слышал голоса людей, склонившихся к жертве автокатастрофы.

Какая-то девушка сунула в его ватные руки планшет и сразу поспешила прочь. Растворилась в толпе спешащих во все стороны и равнодушно поглядывающих на тело.

Получив планшет, Олег более-менее пришел в себя. Кряхтя, приподнялся на локтях. Сел на корточки и попробовал определить, исправен ли гаджет.

Компьютер удалось включить, и оператор тотчас понял, что он чужой:

– Что за… твою мать!

В ужасе он вскочил и бросился к стоящим неподалеку зевакам: «Где тот парень?! Где вор?!». Но те лишь мельком взглянули в его сторону. Олег успел сделать всего три-четыре шага, как его скрутило.

Внезапный приступ жестокой боли.

Спазм в животе.

Словно под ребра воткнулся тупой, зазубренный клинок, который не режет, а рвет плоть. Новый наплыв мучений буквально оглушил его. Олега будто потащило в невероятно глубокую яму. Пришлось опуститься на колено.

Он поднял край футболки и увидел страшную, во весь живот, гематому, от вида которой в глазах потемнело. Боль сразу переместилась в голову.

Казалось, она должна разорваться на части под напором обжигающей опухоли, что стремительно раздувалась в самом центре мозга. Она прорывалась наружу, угрожая расколоть вместилище личности, посылая по нервам чередующиеся импульсы жара и холода. Волну за волной. Струйки пота, как гадкие, противные змеи, ползли по лицу и груди.

Олег не выдержал и, медленно согнувшись, уткнулся головой в асфальт. Замер, подобно механической кукле, у которой кончился завод.

Криохранилище.

У трех стоящих рядом капсул, полностью заполненных туманом усиленной дозы релаксанта, суетились сотрудники криофирмы. Абсолютно одинаковые на вид, неопределенного возраста, в белых халатах. С какими-то чересчур гладкими лицами, которые трудно запомнить. Средние, малопримечательные люди. От каждой капсулы тянулись провода, подключенные к ноутбукам, которые лежали на полу.

Тревожные голоса парадоксальным образом также были похожи – фактически, слышался один и тот же фальцет.

– Системный сбой… управление потеряно… запущен перекрестный процесс.

– Что это значит?

– Вначале как обычное дежавю, но потом массивы необратимо сшиваются.

– А если отрубить связь?

– Тогда потеряем многих… мозги набекрень выявит первая же проверка. Это не просто банкротство.

– Знаешь, какие люди тут лежат?!

Рабочее место «хранителя снов» пустовало. Более того, оно было опечатано.

На системном пульте одиноко лежала книжка стихов.

В то же самое время у кабинета босса ожидала приема Елена. Нервничающая девушка ерзала на стуле, беспокоясь о решении вопроса.

Ее практически трясло.

Внезапно произошло то, чего она так боялась: дверь в кабинет распахнулась. Елена успела заметить, что помимо рабочего стола там находится мягкая кушетка, на которой лежали измятый плед и подушка.

Из кабинета вышел секретарь, стройный мужчина лет двадцати пяти, носивший глазные линзы. На каменном лице ни тени эмоций. Он закрыл за собой дверь и решительно направился к вскочившей со стула девушке.

– Заявление не принято, – неожиданно мягко сказал мужчина. – Наоборот, мы просим вас успокоиться… Каждый совершает ошибки. У нас весьма тонкая работа, а вы справляетесь лучше всех.

– Справлялась когда-то. – На глазах проступили слезы.

Секретарь подошел вплотную и положил свои руки ей на плечи, сделав все поразительно легко и плавно. Профессионально улыбнулся.

– У вас остался неиспользованный отпуск, – он растягивал слова и даже сумел добиться «теплоты» взгляда. – Приказ уже подписан.

– Но я…

– Никаких «но». Вы нужны нам. Отдохните и возвращайтесь. Фирма будет ждать.

Елена смогла поверить в настолько благоприятный исход лишь через две-три секунды. Правда, на ее лице мелькнула тень сомнения:

– Я могу… все-таки увидеться…

– К сожалению, это невозможно, – учтиво и в то же время твердо ответил секретарь. – Он покинул офис.

Елена закивала головой и бросила короткий недоверчивый взгляд на закрытую дверь в кабинет босса.

– Этой ситуацией займутся другие. Постарайтесь забыть… как недоразумение. Досадный сбой. Такое бывает. Чем сложнее программа…

«Программа?»

– … тем выше вероятность ошибки. Более того, они неизбежны. Вы знаете это.

Услышав о «сбое», девушка застыла.

При чем здесь система? Что он несет?

Проблема возникла, когда она разрешила оператору покинуть зал, хотя не имела права. Это человеческий фактор, элементарное несоблюдение инструкции, а не «программа». Система не допускает таких ошибок.

Ее охватило странное ощущение… Елена с подозрением уставилась на секретаря, но почти сразу одумалась – опустила взгляд, решив, что сейчас будет лучше… лучше…

Сомнение слишком пугало.

Бывший оператор смотрел куда-то вперед, стоя на лестнице у офиса фирмы. Его рука сжимала смятую трудовую книжку.

Сердца не было слышно, а легкие будто не требовали воздуха.

Внутри грудной клетки поселилась… пустота. Не злое и голодное эхо, зовущее куда-то идти или что-либо разрушать. Нет.

Пустота, что внутри машин, холодных механизмов, отличающая их от живых существ.

Бессмысленный взгляд уставшего человека, более не замечавший деталей, скользил по улице, пока не добрался до чьих-то ног.

Олег начал спускаться по лестнице, пошатываясь и держась за перила, видя перед собой только мелькающие ботинки.

Сверху из окна смотрела Елена, сильно испугавшаяся за него. Но она уже ничем не могла помочь… Ей было жаль Олега и себя. Тех, кому они причинили вред, и остальных, кому еще предстоит пострадать. Жутко хотелось плакать. Желание почти переходило в отчаяние, которого нельзя избежать. Оно было слишком сильным и цепким. Похожим на приступ и физическую ломку. Спасло то, что у секретаря нашлась аптечка.

Конечно, она никакой не ангел.

Обычная женщина. Слабая и сомневающаяся, не выдержавшая громадного напряжения. Всего лишь человек, которому обещали помочь, если тот согласится поверить на слово.

Она помогала людям, пока ей разрешалось. И Елене позволят заниматься этим дальше, если она смирится с правилами. В глубине души она понимала, что так будет лучше. Для нее самой.

– Водки, – он оперся на прилавок маленького магазинчика.

Сонная продавщица смерила Олега взглядом, брезгливо отвернулась и потянулась к стеллажу: «Очнулся, алкаш».

– Какой? – бросила она. – Подеше…

– Я сказал – водки! – кулак врезался в прилавок, и вздрогнувшая женщина едва не уронила взятую бутылку.

Почувствовав, как ярость заполняет пустоту внутри грудной клетки, он захрипел – тихо, – но женщина услышала угрожающие звуки и замерла. На мгновение Олег потерял ее из вида – убогий мир вещей исчез, и его заменила полноценность эмоций… Он понял, что поступил правильно, когда направился сюда.

Испуганный взгляд продавщицы так и не коснулся глаз мужчины, женщина побоялась этого.

«Уголовник… упаси, боже», – беззвучно прошептала она, ощутив, как по спине ползут мурашки.

Ей вспомнилась судьба предыдущей работницы магазина. Простой женщины, к которой похожим образом, вечером, пришел освободившийся накануне урка. Всего за одно неосторожно сказанное вполголоса слово он напал на нее. Избил до полусмерти. Когда истерзанное тело перестало сопротивляться, он наконец вспомнил про водку, нажрался и упал в дверях без чувств.

Ту продавщицу успела спасти группа реанимации, а уголовник, кажется, скончался от отравления. Вот такая справедливость…

Она смогла перевести дух, только когда Олег вышел наружу.

Спустя час он в полном одиночестве брел по одной из улочек на окраине Калининграда. Начинало темнеть.

– Тебя не накажут, – притворно кривлялся Олег, – помоги с фотороботом. – Он сделал неприличный жест в сторону центра города. – Да пошли вы!.. Сдохните, твари!

Затем последовал широкий замах, и почти опустошенная бутылка вдребезги разбилась об асфальт.

Осколки стекла и капли обжигающе-холодной жидкости разлетелись в разные стороны.

Ярость, которая помогла справиться с отчаянием, начинала отравлять его. Разум уступал место инстинктам, которые подсказывали, что делать. Человек шевелил ногами, а те несли его куда-то.

Шаг… еще один и еще.

Бетонные плиты, показавшиеся из-под стертого асфальта. Тусклый свет ламп. Сырость и грязь…

Такой же пьяница с бутылкой, оказавшийся на пути, крикнул что-то и махнул рукой.

«К черту».

Олегу казалось, что эта дорога известна. Что она где-то закончится, и в тупике придется остановиться.

Такое чувство ему было знакомо. Иногда, выбирая новый уровень, он случайно натыкался на фрагменты, вырезанные из основного сюжета или просто потерянные создателем системы.

Бетонные камеры и железные клетки без входа и выхода. Невзрачные пустые улицы, серые коридоры. Снова и снова. Одно и то же.

Глухие стены и окна с мутными стеклами, за которыми ничего нет. Двери и лестницы, что никуда не ведут. Через которые даже нельзя попасть сюда – в место, застрявшее между прошлым и будущим.

«Свет», застывший в «воздухе», так и не коснувшийся серого асфальта. То же самое с висящими в пространстве пылинками и паром, едва поднявшимся над задраенным намертво люком канализации. Вместо неба какой-то мрачный провал.

Казалось, времени здесь просто нет. Ты словно вязнешь в холодном и плотном геле – воздухе, который лишь немногим податливее этих стен и камней вокруг. В котором тонут даже звуки. Дышать, как обычно, – автоматически – не удавалось, приходилось каждый раз заставлять себя, напрягать все силы. Можно открывать рот и кричать, срывая голос, однако безумная, давящая тишина не отступает ни на шаг. Она будто преследует тебя, оказываясь каждый раз перед глазами, пробираясь куда-то внутрь… в уши и мозг. Вездесущее безмолвие. Причем его нельзя сравнить со смертью, ведь перед той проходит пусть не очень длинная, но все-таки жизнь, а здесь не было ничего.

И тем не менее наступали моменты, когда мерещилось, что в безжизненных локациях мелькают какие-то тени, всего на миг наполнявшиеся размытыми цветными полутонами. Затем они пропадали, исчезая насовсем или куда-то перемещаясь, возможно, в абсолютно такие же локации где-то по соседству, за глухими стенами, которые не пробить. Именно в такие мгновения Олег слышал… приглушенный стук внутри самого себя.

Так билось сердце. Собственная жизнь. И одновременно с этим – первое, едва заметное движение вязкого геля, мерцание застывшего света. Даже какое-то тепло и запахи… А после все стихало. Замирало. Холод и безмолвие неизбежно возвращались. Однажды Олег задумался: «Что бы ощущал клиент, будучи здесь запертым?» Или если в результате сбоя его бы мотало только по таким местам – одноликим, серым и мертвым? Что кто-то злой играет с ним? Водит по замкнутому кругу, желая увидеть побольше страданий и слез? Раскаяния или чего-то еще?

Задавался бы он вопросом «За что? За какие грехи?»

Как-то раз он заблудился в таком месте, забыв кодовое слово, возвращавшее на уровень выше. Но даже не успел испугаться, поскольку его быстро вытащили. Сковывающее одеяло ужаса накрыло позже – когда он очнулся в своей «родной» криобанке. Возможно, это была глупая шутка уродов, которые стояли рядом и хихикали…

Сейчас темно. Полночь. А что дальше? Что будет, когда я просплюсь?

Выбор невелик. Полудень – полуночь.

Он окончательно перестал различать людей. Иногда вокруг двигались какие-то тени. Серые пятна. Прозрачные оболочки, не люди. Казалось, они шарахаются от него. Даже в мире теней он чужой.

Крупных объектов, например, машин, нельзя было не заметить. Но лучше бы совсем не видеть их, поскольку они… как оказалось, ездили сами по себе. Разъезжались на перекрестках. Следовали сигналам светофора. Хамили. Парковались у обочин. Но из салона никто не выходил, там ничего не было, только темнота. Такие же пустые самолеты кружили где-то в мрачной высоте. Дома-скорлупки, внутри которых никто не ходит и не живет. А возможно, никогда не ходил и не жил.

Вот он уловил краем глаза низкую тень, мелькнувшую у ног.

Должно быть, собака. Или кошка. Или крыса…

Да и правда, какая разница? К черту.

Олег остановился перед внезапно возникшим на пути мрачным проемом и заглянул в него.

Он буквально провалился в свою темную, захламленную квартиру, упав на пол сразу у входа. Кое-как приподнялся и на четвереньках добрался до кровати. Распахнутая и немного перекошенная дверь, поскрипев, закрылась сама собой.

Так и не раздевшись, Олег залез на кровать. Рядом на тумбочке стояли несколько фотографий в рамках. Его одурманенный взгляд упал на одну из них: ту, где он вместе с девушкой, похожей на Елену. Где те двое счастливы.

Были счастливы.

– К черту, – на поверхность тумбочки упал тяжелый удар и смел фотографии.

На спине и руках вздулись мышцы от напряжения. Олег замер, уткнувшись в подушку и тяжело дыша:

– Все проклято.

Изображения Олега и девушки, их лица перерезались трещинами стекла, разбитого при падении.

Дыхание стало замедляться и постепенно успокаиваться. Спустя десяток секунд тело полностью расслабилось, а сознание провалилось в забытье.

У обочины одной из улиц Калининграда, неподалеку от Королевской горы, остановился легковой «Opel» черного цвета. С переднего пассажирского места вышла темноволосая девушка в белом деловом костюме.

Алина.

Поправив прическу, она приложила к уху смартфон и посмотрела в вечернее небо.

На месте водителя остался мускулистый, обритый налысо мужчина в джинсовой одежде. Он вертел в руках зажигалку, дожидаясь пассажирки.

Алик.

– Сколько лет! – выдохнула девушка, и ее карие глаза выразили легкое беспокойство. – Служба безопасности своих не забывает? Пусть и бывших, да? – она на мгновение потеряла контроль над голосом, в почти «бархатные» тона вплелись непозволительно высокие, кричащие нотки.

– Так точно, – ответил из трубки низкий голос мужчины в возрасте. – Давай сразу к делу. Ты нужна нам. Твои возможности журналиста.

– Узнаю, узнаю. Ни секунды на лишнее… – девушка быстро взяла себя в руки, поскольку успела понять, в каком ключе будет развиваться разговор.

– Ситуация аховая, – перебив, продолжил настойчивый собеседник, – мы заплатим любые деньги. Нужно быстро найти одного парня.

– Ага, – кивнула она.

– Есть фоторобот. Обнародуй его. Нужно, чтобы подключилась общественность. Чтобы менты заработали активнее.

– Ты сейчас… про ментов пошутил или как?! – чуть помедлив, усмехнулась девушка.

– Алина, любые деньги. Любые. Ты знаешь босса.

Она вновь немного замешкалась:

– Н-нужен повод. Его не просто…

– Результат в ближайшие часы. Просто обнародуй фоторобот, а остальное мы сделаем сами. Ты должна выдать изображение в эфир.

– Ну… а что он сделал? – осторожно поинтересовалась она.

– Украл планшет с незавершенным сеансом, – после небольшой паузы сознался собеседник.

Алина присвистнула:

– Кое-кто облажался по полной.

– Так ты в команде?

– Нет, я хочу это услышать, – потребовала девушка, недобро улыбнувшись.

– Ты с нами?

– Скажи это!

– Ладно… Да, мы облажались. И без тебя вряд ли справимся. Теперь довольна?

Последовала короткая пауза.

– Есть одна идея, – задумчиво сказала журналистка. – Мы как раз едем делать репортаж… Местная молодежь отжигает в запрещенной игре. «Дозоры», если не слышал. Можно устроить…

– Провокацию? Отлично. Пересылаю фоторобот.

Мужской голос оборвался гудками. Алина озадаченно посмотрела на смартфон. Через секунду пришло MMS с фотороботом парня, что украл планшет.

– Неприятный тип, не за что зацепиться, – она оценила внешность вора и села в машину.

– Кто тебя так завел? – спросил водитель, глядя, как девушка ерзает на сидении.

Не дождавшись ответа, добавил:

– Уже опаздываем.

– Алик, я могу сама сесть за руль, – нервно ответила она, – давай жми.

2

Их «Opel» несся по ночным улицам Калининграда.

Алина откровенно пялилась на голову коллеги, остриженную недавно «под ноль». Заметив интерес, Алик покосился и потер лысину. Ладонь прошлась по коже, не привыкшей что-либо чувствовать: ни холодный воздух, ни прикосновение пальцев. Ощущения оказались незнакомыми…

В конце концов он не выдержал пристального внимания:

– Блин, ты мешаешь вести машину.

– Это так внезапно… – она боролась с желанием уколоть коллегу. – Извини, но с волосами было лучше.

Алик решил принять вызов:

– Тогда у меня тоже пара вопросов.

– Валяй.

– Ты смотришь в последнее время, как…

– В смысле?

– Стала носить линзы, или мне показалось?

– Да в чем дело-то?!

– Твои глаза… в общем, если не смотреть в них прямо… становятся такими…

– Какими?!

– Ну, голубыми, что ли. Темно-синими.

Девушка рассмеялась, запрокинув голову.

– Уже лучше, – он мельком взглянул на «коллегу» и снова уставился на дорогу. – Люблю твой смех. То есть, я хотел сказать, это лучше, чем твои колкости.

Скрестив руки на груди и отвернувшись, Алина попыталась скрыть улыбку. Алик почувствовал это и с довольным видом еще раз прошелся ладонью по лысине…

Он провел почти всю жизнь в Калининграде. Отучился год на журфаке, затем последовала армия, тогда многих забрали прямо из институтов. На самой войне Алик пробыл лишь неделю, не считая учебки и относительно спокойных будней в охране аэродрома. Сразу после ранения вернулся на родину и продолжил учебу в университете. Там и состоялось знакомство с Алиной, которая получала второе высшее.

Машина продолжала движение – как всегда, с небольшим превышением скорости. В окнах мелькали витрины магазинов и кафе. Разноцветные огни и реклама. Деревья, увешанные гирляндами с пульсирующим янтарным светом.

Яркие атрибуты жизни современного города проносились мимо и исчезали где-то позади, а затем возникали в поле зрения снова и снова. Как точные копии друг друга, реплики, установленные на раскрученной карусели, которая вертится, оставаясь на месте – рядом со зрителем, что завороженно смотрит на нее и тоже никуда не движется… не в силах отвести взгляда.

С плакатов и растяжек на город смотрели красивые, улыбающиеся люди. Глаза молодых мужчин и женщин были изображены так, что, казалось, нарисованные образы живее живых. Что это только они никогда не грустят и не сомневаются, умеют жить и радоваться по-настоящему.

В окнах заведений удавалось рассмотреть редких посетителей, которые то ли поглядывали на улицу, то ли рассматривали отражение интерьера или самих себя, наслаждались ароматами кальяна. Молодые люди развлекалась, пуская струйки дыма прямо в лицо друг другу.

Идущий впереди мерседес притормозил и свернул к парковке. Где-то в глубине салона мелькнул неясный силуэт, затемненные стекла машины не позволили увидеть большего. Кажется, там тоже находились двое. У обочин стояли престижные автомобили, в основном немецких марок. «BMW» и «Audi».

Перед глазами мелькнул истфак университета имени Канта. Затем старинные дома, похожие на игрушки из далекого детства. Алине вспомнилась одна такая, доставшаяся ее семье от прежних жителей города… Домик с крышей, которую можно снять, чтобы наблюдать за жизнью игрушечных людей. Там были мама и папа, дочка и сын. Глава пластмассовой «семьи» сидел на диване в гостиной, читая газету и попивая кофе. Женщина мыла посуду на кухне. Мальчик сидел на полу в детской и возился с игрушкой, а девочка читала книжку, опершись на подоконник и изредка поглядывая в небо. Теперь точно такие же домики мелькали вокруг, аккуратные и похожие друг на друга как две капли воды. Только они стали больше. Или наоборот, что-то другое стало меньше… Повсюду старая Германия, которая будто не уходила отсюда.

Алина очнулась и тут же, первым делом, заменила сим-карту в смартфоне. Крышка гаджета долго не поддавалась, и девушка едва не сломала ноготь.

– Останови тут, – раздраженно сказала она.

Машина припарковалась у обочины.

Алик украдкой наблюдал, как девушка выбирается из салона.

«Что-то не то. Давно так не нервничала», – он пытался определить, чем вызвано ее состояние.

Похоже, она быстро набрала короткий номер. Бросила в трубку пару фраз и сразу оборвала разговор. Вытащила сим-карту, сломала пальцами и выбросила в урну!

«Н-да. В настоящей женщине должна быть загадка. Лучше ничего не спрашивать», – он потянулся к пачке сигарет в кармане джинсовой куртки.

За время совместной работы Алик научился более-менее понимать ее. Судя по поведению, что-то задумала. Опасное и не совсем законное. Алику в такие моменты всегда было не по себе, он знал – чертовка пойдет до конца.

Она села в машину, и мужчина молча предложил сигарету, успев заметить в глазах коллеги пьяные огоньки. «Opel» тронулся с места, когда она выдохнула первую струйку дыма.

Спустя десять минут они подъезжали к окраинам города. По встречной полосе одна за другой проехали три машины ДПС, а затем еще три.

– Доблестная, честная и сердцу дорогая, – почти пел Алик, провожая кортеж взглядом, – госавтоинспекция, ты нам как мать родная.

Он ухмыльнулся и посмотрел на девушку:

– Странно, три и снова три. Когда такое было?

– Сбой в матрице? – насмешливо спросила она.

Они оба улыбнулись, и через мгновение журналистка словно что-то вспомнила:

– Я тут подумала… Оставим машину, не доезжая до места сбора.

– Хм, а почему? – насторожился Алик, стараясь не выдавать опасений и в то же время понимая, что это вряд ли получится.

– Хочу прогуляться, – девушка пожала плечами. Она тоже неплохо знала коллегу и смогла заметить его сомнения. – Ночное небо. Звезды.

– Оп-па! – машина едва заметно вильнула. – А вот так лучше.

– Лучше? Следи за дорогой.

«Черт. Как она делает это?!» – успел подумать Алик и непроизвольно облизнулся.

Несколько секунд они оба молчали, и выведенный из равновесия оператор в конце концов не сдержался:

– Мне казалось, ты завязала с романтикой.

– Что-то много тебе кажется в последнее время, – она в очередной раз ускользнула от ответа, легко и красиво.

Смущенный Алик посмотрел в ее блестящие глаза, которые словно… поцеловали его.

«Вот черт!» – он не смог сдержать улыбку.

– Дык, сбой в матрице, – поспешно произнес мужчина, чтобы не улыбнуться еще шире, и быстро отвернулся.

Он смотрел на дорогу, но будто не видел ее, из головы никак не выходил завораживающий взгляд Алины. Глубокий и темный. На самом дне которого, пожалуй, можно и потеряться.

Место сбора.

Около тридцати машин стояли у обочины трассы на выезде из города. Их владельцы, молодые люди, собравшиеся в несколько групп, развлекали друг друга в ожидании начала игры. Из мощных динамиков одной из машин доносилась музыка – «R&B». Некоторые девушки непринужденно танцевали. Остальные делились воспоминаниями о прошлых «Дозорах».

Золотая молодежь. Еще несколько часов назад они были вполне милыми – и будто на одно лицо – студентами университета старших курсов, управляющими, юристами и экономистами. Кто-то не первый год занимался бизнесом и успел привыкнуть к деловому дресс-коду, дежурным улыбкам и освоенным на уровне инстинкта приемам НЛП. Кто-то успел состояться на госслужбе… Но сейчас все эти люди освободились от масок. И дело не в кожаных брюках и куртках, в которые они переоделись, – в их глазах появилось нечто новое. Что заблестело только здесь, посреди темноты, пропитавшей окраины.

Город с его деталями скрылся вдали.

Остался позади, затерялся в истекшем, покрывшемся сумраком дне. Его заменила пустота, которая дала внутреннему миру людей чуть больше пространства. И теперь казалось, что только сейчас они стали самими собой.

Журналисты пешком добрались до места сбора. Каждый из них докуривал сигарету, наслаждаясь последними глотками дыма. Оператор нес видеокамеру, а Алина – микрофон.

Затушив окурок, она направилась к иномарке, возле которой скопилось больше всего игроков. Алик немного сбавил ход и стал снимать происходящее.

Опустилось затененное стекло со стороны водителя, и из салона БМВ высунулась голова парня лет двадцати. Он выглядел так, что стало понятно – обкурился.

«Мажор», – дал ему прозвище Алик, понаблюдав, как тот дергался в такт «R&B». Создавалось впечатление, что парень косит: смотрит вроде бы в упор, но тебя не видит и говорит с кем-то другим.

– Что значит для тебя игра? – Алина поднесла к его лицу микрофон.

Вокруг журналистов начали собираться другие игроки.

– Это жизнь! – орал мажор. – Я живу ей! Только в ней!

Он нажал на педаль газа, и мотор дико взревел. Совершенно безумный взгляд уперся куда-то в черное небо. Мажор просто тащился от этого. Из полумрака салона с переднего пассажирского места вытянулась изящная девичья рука и обвила шею парня. Затем невидимая красотка втянула его в темноту.

Собравшаяся вокруг толпа взорвалась возгласами:

– Да!

– Игра!

– Жизнь!

Неподалеку двое мотоциклистов на спортивных мотоциклах принялись выписывать замысловатые пируэты.

– Снимай, – Алина указала на них, и оператор направил в ту сторону камеру.

Не то чтобы увиденное было чем-то сногсшибательным, но для рядового репортажа могло хватить. Год назад они делали материал о профессиональных каскадерах – вот те действительно удивили. И вроде мотоциклы не были столь навороченными, но они смотрелись как-то… более настоящими, что ли.

Неожиданно один байк вырвался из-под контроля хозяина и, сбросив его, выкатился с трассы. Под крики собравшихся неудачливый игрок поднялся и поспешил за машиной в кусты.

Алина повернулась в ту сторону и… неожиданно заметила вора.

Парень сидел в водительском кресле джипа немного вдалеке от основной толпы, опустив ноги на землю, и возился с планшетом. Изредка сплевывал в сторону.

– Бывает же такое, – не веря глазам, тихо сказала Алина.

«Смартфон», – она потянулась к гаджету.

Журналистка быстро достала его и сверилась с фотороботом. Цепкие глаза ничего не упустили. Это он. Он!

Совершенно неслышно к девушке приблизился Алик и заглянул через плечо:

– На ловца и зверь бежит?

Не обращая внимания на оператора, она проворно набрала номер. Мужчина моргнул, и в результате ему почудилось, что пальцы коснулись всех нужных цифр на экране смартфона почти одновременно.

– Ты не поверишь, я нашла его! Даже менты не пона…

Внезапно раздался оглушительный вой сирены, и через громкоговоритель, установленный непонятно где, на толпу буквально обрушился тяжелый голос:

– Операция наркоконтроля! Оставаться на месте!

Игроки на мгновение замерли, стоя без движения, а затем как по команде бросились к машинам. Раздались истошные вопли:

– Полиция!

– Кто-то вызвал ментов!

Голос продолжал орать про «запрещенные препараты», а к месту сбора тем временем несся кортеж машин МВД со стороны города. Два первых автомобиля свернули в стороны от основной колонны, и из них выскочили полицейские – спецназ в черной форме, масках и касках, вооруженный модификацией АК-47.

Одуревший мажор выбрался из своего БМВ и взялся палить по полицейским из травматического пистолета. Примеру последовали еще двое игроков, скорее всего, также находившихся «под химией».

– Оружие на землю! – приказал громкоговоритель. – На землю, я сказал!

Стрелки не подчинились, каждый с упоением жал на спусковой крючок, направляя ствол куда-то перед собой. Полицейские, не разобравшиеся в темноте со степенью опасности, залегли и открыли ответный огонь из боевого оружия.

В ногу одного из наркоманов попала пуля, и его точно скосило.

Рухнувший на обочину парень таращился на простреленную лодыжку, осознавая произошедшее. Он боролся с чувством, которое кричало, что по ноге кто-то невидимый ударил кувалдой и что именно она сбила его с ног. Но через секунду боль, заблудившаяся было в мозгу, нахлынула обжигающей волной, и стрелок забылся в вопле. Та же участь постигла мажора – пуля попала прямо в берцовую кость, а другая в коленную чашечку. Он повалился на асфальт и, ударившись головой, потерял сознание.

Из салона БМВ раздался надрывный женский крик:

– Убили! Убили!

Вор, до сих пор сомневавшийся в происходящем, – он полагал, что это розыгрыш от организаторов, – встрепенулся, бросил планшет на переднее пассажирское сиденье и поспешил завести машину.

Алина кинулась к нему, но джип уже трогался.

«Назад!» – ей удалось открыть дверь к заднему пассажирскому сиденью, и проникнуть в салон. Следом в машину, набиравшую скорость, запрыгнул Алик с видеокамерой.

Не обращая на них внимания, вор выруливал с места встречи. Спустя считанные секунды джип мчался мимо полицейских в сторону города.

Алина почти не удивилась, когда заметила, как Алик пытается снимать происходящее. Он тоже умел быть сумасшедшим.

Оператору удалось поймать в объектив нескольких бойцов в черной форме и масках. Те провожали беглецов взглядом, стоя у обочины в стороне от места сбора, на фоне темнеющего леса, и практически слившись с ним.

«Спецназ? Лишь бы не стреляли», – подумала девушка, затаив дыхание. Странные автоматы, напоминавшие АК47, так и не поднялись.

Алик, глядя на них, также почти не дышал.

Опасность.

Тревожное чувство, знакомое с войны, не отпускало его…

Вскоре дорога свернула в сторону, и бойцы исчезли из вида. Более-менее придя в себя, Алина стала осматривать салон в поисках планшета, а Алик попытался изгнать из сознания ту картину – странных людей в черной форме. Все выглядело так, будто они не приехали на полицейских машинах, а вышли прямо из леса. Если это была засада, то почему они остались в стороне от событий? Почему? И автоматы… вроде старый добрый «калаш»… но переделанный до неузнаваемости. «Сайга»? Нет, не то.

Джип настигли три патрульные машины, включившие сирены и проблесковые маячки. Через громкоговоритель срывающийся голос требовал сдаться:

– Немедленно остановитесь! Открываю огонь!

Поняв, что дело приобрело серьезный оборот, оператор отшвырнул камеру, и та скатилась вниз.

– Стой, псих! – разом взмокнув, закричал он. – Они стреляют!

Из окна преследующей машины высунулся полицейский с «пистолетом Макарова» и прицелился. Но вор, мельком взглянув в зеркало заднего вида, только прибавил газа и крутанул руль, заставляя машину вилять.

– Мне нельзя попадаться! – бросил он через плечо. – Я больше не сяду!

– Ты убьешь нас! – заорал Алик.

Алина пригнулась и посмотрела назад:

– Да быстрее! Жми!

Оператор изумленно посмотрел на девушку. Его осенила догадка. Он слишком хорошо знал хватку коллеги, чтобы не…

В этот момент по ним выстрелили.

«Промах!»

Резкий короткий крик девушки врезался в уши и заставил обнять ее. Тело Алины словно сжалось… подобно пружине.

Джип вильнул и едва не влетел в ограждение набережной Преголи. Алину бросило на переднее пассажирское сиденье, к планшету. Рука попала прямо на компьютер. Мгновенно поняв это, девушка не растерялась и смогла схватить гаджет.

– Эй! – вор заметил кражу.

«Передача управления», – сумел разглядеть на экране Алик.

Девушка набирала команды, которые неудержимым потоком лились из памяти.

«Так все ради него?!»

«На кого она работает в этот раз?»

Пальцы набрали последний код, и в тот же миг раздался следующий выстрел.

Пуля попала в заднее колесо, шина лопнула с оглушительным звуком.

Джип дернулся в сторону и вонзился в ограждение набережной. Пробил решетку и рухнул в воду, подняв в воздух брызги черной воды.

В лобовом стекле на мгновение показался силуэт моста через реку.

После удара о поверхность темного бесформенного месива машина увязла в нем, с каждой секундой погружаясь глубже и глубже. Плескающаяся черная влага поднималась выше и выше, она скрывала из вида ночной город, который словно стирался с поверхности стекол.

Люди обмерли, увидев эту абсолютно нереальную картину.

Когда дома и набережная полностью исчезли, по переднему стеклу прошла трещина, и через нее внутрь салона проникли первые капли мутной воды. Они только устремились вниз по приборной панели, но внезапно замедлили свое движение и, дрогнув, медленно поползли вверх…

Кажется, машина накренилась и начала зарываться носом. Видеокамера сорвалась с пола, пролетела через салон и ударила по лобовому стеклу – то окончательно треснуло. Внутрь хлынула угольно-черная клокочущая масса.

Журналисты вышли из ступора и попытались открыть двери.

«Заклинило!» – с ужасом поняла девушка.

– Проклятье!

Алина колотила по окну разваливающимся планшетом, а Алик бил локтем.

Тщетно. Преграда не поддавалась. Сеть трещин разрасталась, но слишком медленно. Люди захлебывались.

Тем временем вору удалось справиться, он вышиб ногами лобовое стекло и выбрался из салона.

Вода практически заполнила машину. В последний момент, почти потеряв друг друга в беспросветной жиже, Алина и Алик успели буквально разодрать изрезанными руками поддавшееся стекло и выбраться из салона…

Мутная река никак не давала вынырнуть на поверхность, где маячил слабый неясный свет. Течение сносило куда-то в сторону. Ему было невозможно сопротивляться, и в какой-то момент руки расцепились… Повсюду колыхалась только эта масса, ускользавшая при каждой попытке опереться на нее. Создавалось ощущение, что вокруг ничего нет.

Алик вынырнул из черной воды, уже подумав о неизбежной смерти. Через мгновение рядом показалась и девушка.

Они очутились в мрачном, выложенном из бетонных блоков помещении, свет в которое проникал через несколько небольших щелей. Ребята выбрались на сухое место и попытались отдышаться.

– Ты как? – прохрипел Алик, становясь на четвереньки и мотая головой.

Алина не отвечала, она уже поднялась и пристально смотрела на узкие щели в потолке, через которые проникали редкие лучи света, похожего на дневной.

– А? – переспросил он и заметил, что именно Алина рассматривает.

«Сейчас же ночь», – понял мужчина и медленно, словно боясь куда-то упасть, сел на пол. Что это за место? Как они здесь оказались? Что там… наверху?

Он резко обернулся, но ничего не увидел. Только уловил смутное движение. Должно быть, плескалась вода, из которой они только что вынырнули.

В руках девушки показался смартфон, и она взглянула на него.

– Сети нет, – заключила Алина и попробовала осветить помещение экраном.

– Где мы? – сдавленно прохрипел оператор, чувствуя, как его напряженный взгляд проваливается в темноту. Она была прямо перед ним… Сверху. Под ногами. Повсюду.

Ответа не последовало. Девушка продолжала осматриваться.

– Наверное, часть сооружения моста, – не очень уверенно отозвалась она, – там свет, значит, это лампы или…

– Типа того, – поспешил поддержать Алик, проглотив комок в горле.

– Смотри, проход.

Пятно света скользнуло по темноте, вырвав из нее провал.

Вход в тоннель. Узкий коридор, ведущий куда-то вдаль, в непроницаемый мрак, лишь чуть-чуть отступивший глубже и… сосредоточившийся где-то дальше.

– А это что? – Алик провел рукой по полу.

– Где?

– Внизу, посвети.

Дрожащий луч коснулся пола и выхватил из темноты мокрые следы чьих-то ботинок, ведущие к проходу в стене. Ребята замерли.

– Скорее всего, тот парнишка, – выдавила из себя Алина, ощутив, как к груди откуда-то снизу подбирается леденящий комок.

Она обернулась и посмотрела на черную беспросветную воду, из которой недавно вынырнула. Поверхность едва заметно колыхалась, маленькие волны, вызванные людьми, постепенно затухали, сталкиваясь друг с другом и отражаясь от каменных стен. Все выглядело так, будто это была яма в полу, доверху заполненная мазутом, что с каждой секундой загустевал больше и больше. Пути назад нет.

– Тогда пойдем за ним, – прошептала девушка и неожиданно поняла, что ей удалось перебороть эмоции. Почти.

Освещая путь экраном, она стала осторожно подбираться к тоннелю. Алик же, так и оставшийся на полу, уставился на свои изрезанные руки.

– Подожди, может… лучше остаться или… нырнуть обратно?

– Ты видел, какое течение? – не оглядываясь, бросила она. – Мы утонем. Парень наверняка выбрался.

Алина остановилась и отломила от туфель каблуки – те поддались неожиданно легко – и швырнула их прочь. В темное отверстие, из которого они недавно появились.

Какая-то сила не давала ему подняться. Мужчину словно придавило к полу. Пытаясь заглушить звук своего учащенного дыхания, Алик произнес:

– А если… это не он?! Если…

– Что?! – девушка резко обернулась. – Повтори еще раз! Разведка дрейфит?!

Алика буквально передернуло, и он вскочил на ноги, с вызовом глядя на Алину. Он вновь решился посмотреть в сторону темнеющего тоннеля, и противоестественный вид волн, расходившихся по мраку, вывел его из себя.

– По-моему, ты не хочешь попадаться полиции, – его взгляд стал непривычно колким, и теперь мужчина смотрел, будто ощетинившись шипами. – Это ты устроила?.. Зачем?

Открыв было рот, сбитая с толку девушка остановилась, не зная, что ответить. Она более-менее собралась лишь после секундной паузы:

– Да, но… можно попросить… в общем… сейчас не время. Как выберемся, расскажу.

«Ну, что дальше? Напряженное молча…» – успел подумать мужчина, скрещивая руки на груди.

– Обещаю, – она развернулась.

Не давая ему опомниться, уверенно зашагала к проходу. Не готовый к такому повороту, Алик поплелся следом, бурча под нос что-то бессвязное.

Он похлопал по карманам и извлек из одного пачку промокших сигарет, которые превратились в бесформенную жижу. Она проваливалась сквозь пальцы. Не нашлось и зажигалки – видимо, утонула в реке.

Они шли без остановки уже минут двадцать. Свернули за угол, после чего тоннель раздвоился. Ребята остановились на развилке.

Не зная, что делать дальше, Алина озадаченно посмотрела на смартфон.

– Батарея скоро сядет.

Внезапно в одном из ответвлений вспыхнул источник слабого света. Фонарь? Телефон?

– Эй! – закричала девушка. – Эй, там!

– Парень, подожди нас! – подхватил оператор.

Они замолчали, ожидая ответа. Две-три секунды огонек вдалеке только раскачивался из стороны в сторону – в тишине, которая прерывалась напряженным, неровным дыханием.

– Не слышит. Надо догнать, – прошептала Алина.

Слабый лучик вдалеке продолжал раскачиваться.

– Уверена?

Так и не ответив, Алина сорвалась с места и побежала вперед. Алик же, дернувшись, остался на месте и только нервно мялся, пока…

Он оказался в полной темноте и рванул следом за удаляющимся пятном.

– Подожди! – из его раздувшейся груди вырвался крик, и источник света тут же погас.

– Эй, там, не дури! – успела крикнуть Алина.

Затем земля ушла из-под ног, и она завизжала.

Девушка упала в отверстие в полу, которое не смогла вовремя заметить. Смартфон выпал из рук и отключился, мир вокруг погрузился в кромешный мрак.

Ей никогда раньше не было так страшно.

Она словно окунулась в леденящую, парализующую темноту.

Зажмурилась от внезапно нахлынувшего испуга.

Замерла, свернувшись калачиком и лежа на чем-то холодном. Боясь пошевелиться и издать какой-либо звук.

Вал страха продолжал подниматься откуда-то снизу, и в один момент он вцепился в каждую ее клеточку, сжав дрогнувшее тело леденящими клещами.

Лишь в груди что-то исступленно боролось с оцепенением и бешено колотилось.

Сердце?

По рту растекалось горячее и соленое. В висках пульсировал давящий жар…

Кровь?

Он стучал и в районе горла, угрожая разорвать сонные артерии. По нервам бежали электрические импульсы: волна за волной.

Боль?

Жизнь?

Та обезумевшая птица, бьющаяся внутри грудной клетки, все кричала, что это не конец, и постепенно… ей удалось поверить.

Пустота, в которую окунулась девушка, позволила услышать собственное тело. Пусть и слабое, дрожащее, боящееся мучений, страдающее от наполненной болью жизни. Но другого не дано.

Наконец она открыла глаза и смогла услышать…

Дыхание.

Через какое-то время послышался топот. Вдалеке.

«Алик?» – мелькнула надежда, и Алина моргнула ничего не видящими глазами. Затем до ее сознания донесся усиливающийся голос:

– Где ты?! Где?! Ответь!

«Это он!.. Он!»

Нечто из области подсознательного попыталось достучаться до разума, однако она не успела понять, в чем дело.

Раздался сдавленный крик мужчины, вновь бросивший ее в объятия страха.

Через мгновение – звук удара тела о бетонный пол и соленое ругательство. Совсем рядом.

Острая, ослепляющая боль охватила его, подобно волне прилива. Накатив на ноги, расплескалась по всему телу, даже по окружающей темноте, и заслонила ее от разума. Страдание – как белая вздыбившаяся пена – застелило взгляд. И само время точно остановилось. Мир сумрака исчез, его заменила ярко-белая реальность боли. Через секунду волна начала отступать. Куда-то обратно, к своему источнику. К ногам, а уже от них – в невидимое. Чтобы там затаиться.

Вернулись более слабые ощущения. Холодные капли покатились вниз, с будто бы расколотой, пробитой головы, к хрипящему горлу и ноющим рукам. Показалось, что он видит это со стороны. Мучения уставшего человеческого тела. Однако хоровод болезненных видений постепенно слабел. Темнота и мир шорохов возвращались.

В сознание проник неясный звук, а сразу за ним вернулся страх. Алик сосредоточился… и расслышал дыхание. Где-то недалеко. Дрожащее и прерывистое.

Не его. Чужое. Сам он почти не дышал, по крайней мере, этого совсем не ощущалось.

Она смогла почувствовать, как ее бьет озноб. Онемевшие пальцы дернулись в попытке заглушить стон – девушка все еще жутко боялась не то что закричать, а издать хоть какой-то звук. Капли пота стекали по лбу, попадая на деревянные ладони. Подогнувшиеся колени, предательски шаркнув, подтянулись к груди, и руки машинально обхватили их.

Страшно хотелось уснуть или потерять сознание, чтобы очнуться где-то в другом месте. Когда все закончится. Когда страдание и этот противоестественный мир отпустят жертву.

Внезапно в руку уперлось что-то знакомое…

«Смартфон?!»

Быстро выйдя из ступора, она схватила трубку, и та зажглась долгожданным, поразительно резким светом. Перед глазами возник корпус телефона – заляпанный кровью. Алина вскрикнула, чуть не выронив гаджет.

Откуда-то слева вынырнул Алик. Бросился к девушке и обнял ее, а та снова вскрикнула от неожиданности.

– Господи, ты ранена?!

Хотя Алина ответила, ее объятия оказались ослабленными и будто ватными. Алик отстранился и заметил, что она замерла, глядя вверх.

«Отверстие, через которое мы упали», – догадался мужчина, и его руки бессильно опустились. Оно было расположено настолько высоко, что…

«Обратно не вернуться».

– Где ты, сволочь?! – он сорвался. – Выходи, я убью тебя!

Девушка просто наблюдала за вскочившим на ноги напарником, понимая, что он сам должен остановиться. Алик махал руками, что-то кричал в пустоту, и постепенно ярость переродилась в отчаяние. Он как-то резко остановился, закрыл лицо ладонями и медленно опустился на колени. Когда те коснулись пола, раздался характерный звук: скрежет металла о бетон.

Алина посветила вниз. Стало ясно, что пол усыпан стреляными гильзами.

Ошарашенный десантник замер, затем, побледневший, потянулся и поднял одну. Обнюхал, на мгновение прикрыв глаза.

– Стреляли давно, – хриплым голосом заключил он, – семь, шестьдесят два. Винтовочные.

Мужчина пошарил по полу, и в его руках очутились еще две гильзы. Алик поднес их к лицу и неожиданно выронил обратно в темноту.

– Не понял, – рассеянно протянул он, – а эти…

Дрожащее пятно света упало на стену. На бетонных плитах, из которых она была сложена, показались следы от пуль и свисающие перебитые провода. Некоторые участки стен и пола…

«Оплавлены пламенем?!»

Куски полуобвалившегося перекрытия валялись где попало. Бетонная крошка и пыль. Из плиты, причудливо выгнутой внутрь тоннеля, торчали обрезки арматуры – как шипы, грозящие смертельным ранением неосторожному человеку. Сорванный электрощиток с развороченным нутром лежал, вдавленный в угол. Повсюду громоздился грязный, бесформенный хлам, который не удавалось опознать. Кроме того, это место поражало еще и необычной сухостью. Ведь в подземельях должно быть сыро… Но тоннель оказался не просто разворочен чудовищной силой и выпотрошен, а иссушен. Полностью и без остатка. Точно саму жизнь что-то вытянуло до последней капли. Парадоксальное, противоестественное ощущение…

Алик отшатнулся от того, что удалось разглядеть, и нечаянно наступил на бесформенную груду обломков. В последний момент успел на что-то опереться и только поэтому не упал.

«Стена», – мелькнуло в голове. Спина вмиг взмокла, но он сумел сдержаться и не закричать.

Хотя Алик остался на ногах, побороть страх полностью не удалось. Теперь даже он опасался посмотреть под ноги. Казалось, под ними ничего нет, и тело висит в темноте. Или падает куда-то… Он понимал, что боязнь провалиться сквозь покрытый мраком пол – это дикость. Однако взять себя в руки не удавалось, разум рисовал слишком страшную картину, парализующую волю. Подавить эмоции помог только взгляд на Алину, которая неплохо держалась. Затем трясущийся луч света коснулся чего-то у его ног.

Алик согнулся и извлек из темноты грязный спаренный шланг с двумя металлическими цилиндрами.

– Там что-то написано, – прищурилась девушка, – фламен… фламен… верфер, сорок четыре.

– Огнемет?! – мужчина не поверил собственным глазам и ушам.

Они завороженно смотрели на тянущийся шланг, и в один момент на нем показалась… истлевшая человеческая кисть!

Алина вскрикнула, а оператор кое-как удержался от того, чтобы отбросить шокирующую находку обратно, в темноту.

На пальце истлевшей руки сверкнуло серебряное эсэсовское кольцо – «Мертвая голова». Алик все-таки не стерпел и выронил огнемет. До сих пор он не представлял, насколько мерзким может быть столкновение с прошлым, со смертью, которую не следует тревожить.

Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Ошеломленная Алина смогла произнести только одно:

– Господи, неужели это правда?

Алина потянулась к ручке на двери больничной палаты. Со спины совершенно бесшумно подкрался санитар в белом халате и шапочке, странный мужчина – будто совсем без возраста.

Девушка вздрогнула и обернулась.

«Еще надо посмотреть, кто здесь больной!» – она обожгла взглядом сотрудника психиатрической клиники и поджала губы.

Удовлетворившись выражением, застывшим на ее лице, санитар перешел к делу:

– Он давно не агрессивен. Прокапали хорошо, можно спрашивать о чем угодно.

– Если он что-то расскажет, я сообщу вам, – Алина взяла себя в руки и решила вернуться в привычный образ мягкой и доброжелательной девушки, всегда дававший результат. – Обещаю.

– Не нужно, – усмехнулся санитар, без труда заметив притворство, – я не следователь. Лучше держите.

В руку Алины уткнулось маленькое устройство с кнопкой, похожее на электронный ключ автомобиля. Девушка с недоверием посмотрела на него.

– Тревожная кнопка, – поспешил пояснить мужской голос. – Мы будем недалеко, ближе, чем вам покажется… В случае чего, – кривая ухмылка застыла на почти белых губах, – советую сразу не говорить о деле. Начните с…

– Конечно. Я знаю, – дежурная улыбка осветила ее лицо.

В ладони санитара хрустнули несколько бумажек – взятка. Он кивнул и открыл дверь. Алина прошла внутрь, мысленно прокручивая план разговора. Дверь за ней неожиданно громко захлопнулась. Девушка вздрогнула и за какие-то доли секунды успела подумать: «Да тут все сдвинутые! Доктора в первую очередь! Что ты здесь делаешь?! Беги отсюда!»

Обычная палата для душевнобольных. Скромная обстановка и минимум деталей. Повсюду скучные серые тона. Странный химический запах, вездесущий, пропитывающий стены и воздух, людей вокруг и самого тебя. Может, так несет от безумия?.. Или это воняет лекарство от него?

У окна, спиной ко входу, скрестив руки на груди, стоял профессор Готт. Высокий худощавый мужчина лет сорока, смотрящий в полуденное летнее небо.

Он резко обернулся, и Алину передернуло от увиденного. По спине пробежали мурашки.

Да, она узнала его. Но в то же время…

«Старческое лицо, изрезанное морщинами. Лет семьдесят. Если не больше».

Пронзительные, но без явных признаков сумасшествия, немигающие глаза уставились бы на девушку, если б не затемненные очки. Они создавали защитный экран, позволявший больным и здоровым забывать о «странностях» друг друга.

– Ты?! Откуда?! – произнес он с небольшим немецким акцентом и расцепил руки.

Она смогла ответить лишь через неимоверно растянувшееся мгновение:

– Профессор… я…

Алина замолчала, пытаясь собраться, недавняя уверенность вмиг исчезла.

– Опять заморозка мозгов? – съязвил он. – Забыла? Я давно не в «команде».

«Вашей команде».

Алина вспомнила этот тон. Профессор умел говорить так, что собеседника брала оторопь.

Вот он снял очки и небрежно бросил их на аккуратно застеленную койку.

Два твердых и острых алмазных шипа, синего и черного оттенков, больно укололи девушку.

– Я… по другому во… то есть я не работаю там, – она силилась вспомнить вариант «б». – Журналистика. Вернулась к журналистике. Помню, как на ваших семинарах…

– Захотелось сенсации? – оборвал Готт и, моргнув, вновь метнул в нее жесткий, колкий взгляд. – Пришла пытать меня вопросами?

Он замолчал, повернулся к окну и снова скрестил руки на груди.

Отругав себя за вчистую проигранное начало, Алина опустила ладонь в карман пиджака. Пришлось импровизировать.

– Хорошо, что ты выключила диктофон, – смягчив голос, произнес «пациент».

Брови Алины поползли вверх, она не могла поверить, что смогла исправить положение так быстро. И еще: как он понял? Как увидел, что она сделала? Он же пялился в окно?!

– Можешь сесть, – не оборачиваясь, произнес мужчина.

Алина посмотрела в сторону, в углу палаты оказался стул. Недоверчиво косясь на Готта, девушка медленно пробралась туда и села. Профессор вновь повернулся к Алине.

– Таким образом… – протянул он, расцепив руки.

– Что ж, – выдохнула она, – давайте начистоту, – еще раз оценив ситуацию и не найдя другого выхода, продолжила журналистка. – Следователь дал поработать с вашими архивами.

По лицу Готта словно прошла судорога. «Ага, значит, и ты не железный!» Показалось даже, что он захрипел. Но профессор нашел в себе силы собраться и промолчал.

– Из них следует, что вы знаете подземелья Калининграда гораздо лучше, чем хотите показать, – поняв, что притворяться больше не надо, девушка почувствовала уверенность. – Или вам больше по нраву название Кенигсберг?

Готт прищурился:

– А ты сильно изменилась… и не в лучшую сторону. Советую сменить тон.

– Я догадываюсь, как пропала группа студентов, которую вы… да, именно вы…

– Блеф!

– … повели на «раскопки».

Повисла пауза. Несколько секунд они просто буравили друг друга взглядом. На лицах обоих играли желваки.

– Нет никаких доказательств, – первым не выдержал Готт. – Даже ваша «гениальная» прокуратура… как там говорится… «облажалась».

– Учтите, те места облюбовала молодежь. Вам их не жалко? История может повториться.

– Она все время повторяется, – усмехнулся профессор, – я тут не при чем. Претензия не по адресу.

Он скрестил руки на груди и повернулся к окну.

«Бежим?! Нет, со мной не пройдет».

Немного помедлив, Алина поднялась, подошла к кровати и положила под одеяло мобильный телефон с двумя запасными аккумуляторами.

Готт скосил глаза в сторону и вновь уставился в окно.

– Когда решитесь, позвоните, – сказала девушка и, не дождавшись ответа, направилась к двери.

У выхода она остановилась и обернулась.

– Вы что-то искали в подземном Кенигсберге. Оно до сих пор там… Я выясню, что это.

Тяжело вздохнувший Готт медленно развернулся и окатил Алину взглядом – впервые обнаружившим не только силу, но и безумие. Его грудь вздымалась, подобно механическим мехам, накачивая тело кислородом и яростью.

– Ты не понимаешь… Ты не готова, – почти шипел он.

– Вы думаете? – она смогла усмехнуться, хотя разум уже захватило беспокойное предчувствие.

– Знаю, – мужчина недобро прищурился.

Задрожавшая рука опустилась в карман, девушка попробовала нащупать тревожную кнопку.

Поняв это, мужчина стремительно бросился на Алину, повалил на пол и начал душить. Жертва захрипела и постаралась отбиться, но ее слабые удары лишь раззадорили убийцу.

– Слишком слаба. Пытаешься бить, но вязнешь в сомнениях… Они ненастоящие! Убей их! Сорви эти цепи!

Профессор давил и давил на горло девушки, приговаривая что-то бессвязное на смеси разных языков, среди которой угадывалась даже латынь. Алина смогла различить только одно слово: «срыв». Она безуспешно старалась освободиться от мертвой хватки и вылезти из-под убийцы. Журналистка задыхалась, ее сознание стремительно угасало. Однако место прежней личности занимала не пустота, а…

Доли секунды хватило для полного пробуждения.

Исчезли путы сомнений. Слабость и нерешительность.

Ее захватила иррациональная и самодостаточная воля биться за свою жизнь, неудержимая ярость. Разум погас, и девушка превратилась в сжатую пружину рефлексов.

Алина ударила пальцами по глазам Готта, и тот, вопя от боли, отскочил к стене. Попытался закрыть лицо руками в надежде хоть как-то защититься.

Она подскочила к нему и ударила локтем по переносице, не давая опомниться. Во все стороны брызнула темная бордовая кровь.

Затем, не теряя ни мгновения, схватила жертву за волосы и несколько раз ударила голову об пол. Лицо профессора превратилось в жуткую нереальную маску.

Захлебывающийся кровью мужчина хрипел и стонал. Алина внезапно остановилась, заметив стул, на котором совсем недавно сидела. Припала на колено возле Готта и положила руку ему на затылок.

«Я прощаю тебя», – его голова в последний раз, но с удвоенной силой, врезалась в пол.

Алина поднялась и подошла к окну, переводя дух…

Скрестив руки на груди, она смотрела в высокое синее небо.

Она прикоснулась к этому. Впервые не колебалась. Все случилось… как вспышка… Смерть разума. Избавление от яда сомнений.

Где-то позади харкал Готт, копошась на полу, скользя в луже собственной крови и безуспешно силясь подняться.

Руки свободно поднимались и опускались в такт дыханию. Всего в полуметре резвился летний ветер. Шелестели листья тополей и лип. Щебетали птицы. Каждой клеточкой своего тела она чувствовала дыхание жизни – чистое и ровное. Не замутненное сожалениями.

Жизнь. Такая яркая и непосредственная. Неподдельная. Естественность без масок и правил.

Рассудок, ранее отделявший их друг от друга и всегда стоявший между ними, куда-то пропал, сжался до бесконечно малой точки и утонул в потоке ощущений. Немигающие глаза, казалось, поглощали все, чего только могли коснуться. Облака и небо, землю… Затем взгляд скользнул по стеклу и остановился на подоконнике. Там лежала странная пачка таблеток. Совершенно белая. Без названия.

Их вид заставил Алину прийти в себя. Она очнулась от наваждения, замотала головой и посмотрела на ладони, измазанные чем-то липким.

Кровь.

– Бред… самой бы с ума не сойти, – прошептала она.

В комнату ворвались трое: два медбрата и санитар. Они остановились как вкопанные, увидев картину, которую ожидали увидеть меньше всего.

– Он стал бить себя. Я не смогла помешать, – Алина повернулась к подоспевшим «на помощь» и спрятала руки за спиной.

Профессор попытался встать, но опять поскользнулся в луже крови и упал. Набежавшие санитары навалились на него, один брызнул в лицо Готту из баллончика жгущим глаза аэрозолем. Тот закрыл их руками и постепенно стих.

– Он сказал что-то? О деле? – бросил через плечо санитар.

– Нет, – она покосилась на кровать, где был спрятан телефон. – Какой-то абсурд.

Девушка украдкой вытирала руки платком и наблюдала за действиями сотрудников клиники. Те надевали на больного смирительную рубашку. Когда того окончательно «спеленали», санитар разжал Готту челюсти и принялся проталкивать ему что-то в рот. Алина не видела, что именно. Профессор пытался сопротивляться.

В руках другого «врача» возник стакан с водой, и через мгновение послышались всхлипы – Готт из последних сил пытался выплюнуть то, что в него вливали.

Девушка сделала два шага в сторону и увидела: у ног санитара рассыпаны крупные белые таблетки, похожие на… В этот момент тело профессора обмякло, и медбратья уставились на нее.

Алик схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул. Алина, кажется, начала приходить в себя.

– Что с тобой?

– Так… вспомнилось, – она еще смотрела куда-то сквозь темноту, не моргая.

«Ничего себе, вспомнилось. Я уж подумал…»

– Слушай, если тебе что-то известно, выкладывай, – потребовал он. – Я не буду ждать.

После нескольких секунд полного молчания взгляд Алины, наполненный тревогой, коснулся его глаз, а ее рука потянулась к плечу оператора.

– Мой первый репортаж… который не состоялся. Я пыталась взять интервью у того профессора… Его подозревали в убийстве студентов.

– Помню, – медленно кивнул Алик. – Девять без вести пропавших. Историки, археологи.

– Подкупила кое-кого в спецлечебнице, – продолжила девушка, пожав плечами. – Работала с архивами. Пыталась расспросить его и…

– И? – насторожился мужчина.

– Похоже на бред, но он… вроде как знал эти подземелья. Понимаешь, Готт был здесь. Искал что-то. И… как-то вышел.

Повисла длинная пауза. Тишина нарушалась только звуками дыхания.

– Так что нам делать?

Алина подняла смартфон повыше и оглянулась. Пятно света выхватило из темноты сплющенные пули.

Стреляные гильзы.

Куски бетона и бесформенный ржавый хлам.

– Похоже, мы в тоннелях крепости, – он начал вспоминать уроки военного прошлого. – Обычно в таких комплексах есть шахты. Вентиляция, выходящая на поверхность. Сверху замаскированы, и их не видно. Но они есть.

– Точно, мы ведь дышим, – поспешила согласиться Алина. – Вентиляция работает.

Девушка улыбнулась – совсем чуть-чуть, но все же… Алику показалось, будто ее лицо на мгновение чем-то осветились. Мимолетным и неуловимым.

Он поймал себя на том, что любуется ею и, как преданный пес, смотрит в глаза, ставшие поразительно живыми и искренними.

Алик давно не видел ее такой.

«Ангел», – пронеслось в голове.

«Заблудившийся в полуночи ангел».

– У нас… – Алина запнулась, заметив состояние «коллеги», – смартфон… – она застенчиво и немного виновато улыбнулась. – Окажемся у поверхности и попробуем позвонить.

Девушка опустила взгляд, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшее смущение, ей даже захотелось отвернуться от самой себя… Она давно не ощущала подобного.

Искренность.

Еще полдня назад она бы посчитала, что эта «вещица» не для нее.

Чужая и даже вредная. Опасная.

Они потеряли счет времени, пока брели по длинному темному коридору, который вряд ли кем-то посещался после 45-го.

Заброшенный и покинутый тоннель уныло тянулся вперед. Когда-то здесь ходили люди. Жили и умирали. Это можно было понять по следам боев, развороченному хламу и разбросанным мелочам, предметам военного быта. Кое-где попадались личные вещи.

Медальоны. С именами людей, которых давно нет. Все, что осталось от них – только проржавевший хлам, потонувший в темнеющей пустоте.

Буквы, которые некому и незачем читать. Время… Это место будто лишилось души. Его словно изжевала гигантская, не знающая пощады мельница и исторгла куда-то в сумрак небытия. Оно затерялось там. Но тогда что мы здесь делаем? Что с нами произошло?

Ребята подошли к углу, свернули за него и тут же остановились как вкопанные: впереди лежала белеющая куча человеческих скелетов. Но поражало даже не это.

На них висели обрывки формы СС! Вокруг были разбросаны простреленные немецкие каски, патроны, сплющенные пули и гильзы. Попадалось и оружие – StG– 44 «шмайсеры» с характерного вида рожками, ручные пулеметы и винтовки.

– Да тут и наши, – пятно света скользило по советским каскам и «ППШ». По скелетам, на которых висели клочья формы Красной Армии.

– При штурме было много без вести пропавших, – припомнил Алик.

– А это что?!

Странный скелет в наполовину истлевшей форме старшего офицера. Рядом пистолет «Люгер». Останки накрыты выцветшим фашистским флагом.

– Не понял, – мужчине вдруг послышались шаркающие шаги из темноты где-то в глубине тоннеля.

Он присел и подал знак сделать то же самое:

– Тс-с…

– Что? – тихо спросила девушка и опустилась на корточки. Она непроизвольно пригибалась ниже и ниже.

Затем последовали несколько мгновений полной тишины.

– Показалось, – выдохнул Алик и махнул рукой.

Переведя дух, он подобрал «шмайсер» с магазином. Перезарядил автомат.

– Должен работать. Проверю, – он думал, что сумел найти решение непростой задачи. Как сделать то, что поможет вернуть хоть немного уверенности.

Ребята поднялись на ноги.

Мужчина прицелился в неясную темень где-то в «конце» тоннеля. Алина оценила задумку, нервно хмыкнула и попыталась посветить туда смартфоном.

Неожиданно пятно света выхватило из мрака лицо… вроде бы живого, но с каким-то неестественным сморщенным и потемневшим видом… эсэсовца. Его рука сжимала бутылку шнапса. В доску пьяный немец замер, открыв рот, и изумленно посмотрел на Алину, а затем на Алика. А те в оцепенении глядели на «незнакомца».

Их ошеломило не столько само столкновение, сколько обличие немца. Его глаза. Их выражение как-то незаметно изменилось. Теперь они надвигались на людей, превращаясь в темные и зыбкие провалы. А там, в самой их глубине что-то… дышало – невероятно злое и холодное. Мерзкое и противоестественное.

– Heil Hitler! – неожиданно рука фашиста выполнила привычный жест.

Палец что есть силы надавил на курок, и автомат выстрелил. С десяток пуль вспороли грудь немца, его отбросило на стену, и тело медленно сползло вниз.

Бутылка вдребезги разбилась. Остатки шнапса растеклись по грязному полу. Спиртное быстро смешалось с пылью и прахом, приобрело темно-серый оттенок.

Секунды три ребята стояли без движения. От дула автомата к потолку поднимался дымок. Тело, сжимавшее оружие, будто налилось свинцом, в котором увяз даже страх.

Это был шок. Потрясение. Нельзя сделать ни шага, ни вздоха, хотя ноздри расширены до предела, а челюсть отвисла. Еще слышался глухой стук, который с каждым мгновением ускорялся.

Кровь била в голову, прямо по вискам и горлу. По ушам. Сердце разгоняло ее бешеной дробью ударов, призывая… бежать. Не стоять, как кукла.

«Ну, что?! Что ты стоишь?!»

«Бежать! Бежать! Бежааааать!!»

– Что за… – смог выдавить из себя оператор, сильнее сжав вороненый ствол и ощутив, как приближается к пределу, за которым начинается паника.

Внезапно по телу покойника прошла конвульсия, и подпрыгнувший Алик снова выпустил во врага очередь.

Выстрелы стихли. Однако в ушах остался оглушительный звон. И еще один тихий сдавленный звук… Алина буквально вжалась в стену и сползала на пол, искоса глядя на мертвеца и сжимая смартфон так, что тот скрипел.

Получившее новую порцию свинца тело не двигалось. Правда, трясущееся пятно света создавало ощущение, что это… не совсем так. Затем барабанная дробь у самого горла вернулась. Замершее было сердце вновь напомнило о себе градом ударов. Но теперь его ритм изменился. Вместо быстрого и ровного биения в груди колотилось что-то надломившееся. Расколотое. Вначале в висок врезался один мощный импульс. Затем подряд еще два, слабее. Потом пауза. «Я упаду?! Это все?!»

Последовал ответ: горячая волна ударила по ушам. По вискам и горлу.

Потрясенные люди начали отступать, не в силах сопротивляться подгибающимся ногам, которые словно просились бежать. Куда-то прочь, лишь бы подальше отсюда.

– Быстрее, уходим, – прошептал мужчина, ощущая, как страх берет верх.

Он знал, что потеря самообладания – верная смерть. Возможно, и не мгновенная, но неотвратимая. Неизбежная. Ты еще двигаешься, дышишь, но уже на мушке. Ты мертв, парень. И она тоже. Пусть в руках оружие, однако у убийцы оно совсем другое. Он сам другой. Того стрелка не увидеть, можно только ощутить линию прицела. И сейчас… сейчас…

– Куда? Там тупик. Надо, – она испугалась собственной мысли, – впе… ред, – заикнувшись, договорила.

Они быстро переглянулись и тут же поняли, что выхода нет. Осторожно, стараясь не шуметь, обошли эсэсовца и трусцой побежали дальше, ускоряясь больше и больше. Они пытались бороться с ужасом, животные пляски которого разгорались где-то в груди, и в то же время понимали, что эта схватка безнадежно проиграна. И когда послышался шорох за спиной:

– Швайне!.. Майн копф…

Мужчина и женщина сломя голову бросились дальше по мрачному тоннелю, сворачивая куда попало на развилках. Странно, но топота ног – признака паники – не слышалось, словно воздух поглощал эти звуки или же их не было вовсе. Как будто ноги касались уже не каменного пола. Исступленная дробь, что доносилась до разума, исходила изнутри.

Сердце.

Так колотилась изнуренная, сжатая скотским ужасом мышца, грозя разорвать сонные артерии и сосуды в мозгу.

Стук ускорялся и ускорялся и очень скоро подавил остатки сознания.

Темнота, мечущееся пятно света и эта дикая паническая дробь. А еще безумный визг где-то внутри:

«Мне страшно! Страшно!! Страашнооо!! Не стой! Рядом смерть! Она за тобой! Не оборачивайся! Она везде! Беги! Беги-беги-беги!!!»

Омерзительный, нечеловеческий ужас, которому невозможно сопротивляться, окончательно взял верх. Безудержный страх какого-то древнего животного, вылезшего из дальнего угла человеческой природы, погнал их вперед, в сумрак.

В один момент они разделились, случайно свернув в разные ответвления.

Алик оказался в полной темноте и понял это только через несколько секунд. Остановился.

Он ничего не видел, кроме мрака… ничего не слышал, кроме судорожного дыхания. Со дна памяти поднимался какой-то клацающий звук… конечно, – удар металлического предмета о бетонный пол. Выронил «шмайсер».

«Черт, автомат».

Постепенно сознание возвращалось, он вспомнил, что был не один.

– Алина! Где ты?! – хрипло исторгла вздыбившаяся грудь.

Услышав приглушенный крик, Алина на бегу оглянулась и упала. Смартфон выскользнул из рук, и свет исчез. Теперь и она в полной темноте.

До ее сознания доносилось лишь обрывающееся дыхание, будто захлебнувшиеся легкие пытаются проглотить последние ускользающие частицы воздуха. И чей-то неясный голос вдалеке. Что это было? Галлюцинация?

– Господи, где ты?! – разобрала девушка и поняла, что это, наверное, Алик. – Ответь! Ты слышишь меня?!

Она была не одна. Где-то здесь Алик. Непременно он, иначе…

Раздался характерный шаркающий звук – Алина водила руками по полу.

– Боже, наконец-то!

Вспыхнул экран смартфона, и девушка буквально впилась в него взглядом. Начиная постепенно осознавать – разум упорно сопротивлялся, отгораживаясь от очевидного завесой сомнения, – что…

Это не ее телефон! Он чужой!

Другая модель!

И темно-коричневые следы…

Кровь?!

Пятна на корпусе и экране совсем старые.

Едва удержавшись от того, чтобы бросить гаджет, девушка более-менее собралась. Провела трясущимся пятном света по полу и увидела полуразложившиеся тела. Рядом.

Трое погибших студентов.

Гадкие зловонные лужи вокруг тел, ощущение осколков, впившихся в руки и… вернувшийся страх. Оцепенение.

Оно никуда не уходило. Сводящее с ума желание забраться под какое-нибудь одеяло с головой, чтобы не видеть, что творится вокруг на самом деле. Скрыться от этой противоестественной, мерзкой и липкой действительности: мира мертвецов, невыразимого горя, отчаяния и неизбежной боли…

Показалось, что она даже узнала одну жертву, – и только после этого последовал истошный вопль.

Пустые ввалившиеся глаза уставились в глухой потолок. В проваливающуюся внутрь себя темноту. В бессмысленность и безысходность.

Она вновь выронила телефон. Ужасающие образы реальности наконец исчезли из ошарашенного сознания – их поглотил мрак. Как будто их и не было на самом деле. Никогда.

Страх немного ослаб… Хотя в глубине души она знала, что жуткое еще рядом. Оно никуда не пропало и… всегда было с ней.

Всегда.

Иначе откуда она помнит это? Запах смерти. Пустынных кладбищ и свалок. Неизбежного, того, что не разжалобить ничтожными всхлипами беспомощного существа, способного только ошибаться.

Жутко хотелось уснуть. Забыться. Закрыть глаза еще крепче. Глубже… замереть и спрятаться. Исчезнуть отсюда.

Ее голос постепенно слабел. Стоны становились тише и тише. Даже прерывистое дыхание… постепенно и тишина брала свое.

Она даже не понимала, насколько похожа на те трупы вокруг… все еще дышала и была способна двигаться, сомневаться, но думала только об избавлении. Хотела смерти. Желала ее… Ну, где же ты? Ты рядом?

– Да.

– Тогда… забери меня отсюда.

– Время.

– Что?

– Еще чуть-чуть.

– Но поче…

– Еще немного боли. Еще немного страдания.

– А потом?

– Я освобожу тебя. Боль исчезнет.

– Никогда? Ты обещаешь?..

– Обещаешь?

Девушке представилось, что она слышит шаги… приближающиеся шаги. Медленные и размеренные. Ровные, как бой неумолимых часов, которых не остановить.

«Это ты, смерть? Так просто? Нужно закрыть глаза, и все закончится, да? Страдания не будет?»

Тем не менее, руки сами собой заскользили по полу, тело сдвинулось с места. Как робот, внезапно решивший сложную задачу или вспомнивший, какова его цель. И темнота отступила, в руках загорелся смартфон, свет выхватил из мрака приближающийся силуэт.

Алина отскочила в сторону, прижавшись к стене и обхватив ноги. Вернувшийся было рассудок торопливо скрылся за сомкнутыми и дрожащими веками.

Побледневшие, иссохшие губы судорожно зашептали что-то.

«Не надо… не надо», – показалось подбежавшему мужчине.

Он остановился, усомнившись, в себе ли она. Затем немного отдышался, обнял девушку и попробовал успокоить. Алина же никак не реагировала на происходящее, точно превратившись в одеревеневшую куклу.

– Все в порядке. Слышишь?.. Мы вместе. Я не брошу тебя… не брошу.

Рассудок возвращался к ней не плавно, а вспышками, толчками, которыми мужчина пытался привести ее в чувство. Вскоре она пришла в себя в достаточной степени, чтобы расплакаться и обнять мужчину:

– Вместе… мы вместе, – тонким, почти детским голосом выговорила она.

Он поцеловал ее в лоб. Щеки и губы. Ощутил ее недавний страх – еле теплые слезы и капельки пота, застывшие на лице.

Девушка ответила, постепенно оттаивая.

– Давай выбираться, – предложил Алик через минуту, когда понял, что она успокоилась. Его голос немного изменился и стал более глубоким. – Пойдем.

Он еще раз поцеловал ее.

Чужой, заляпанный старой кровью, смартфон взял себе, а Алине вернул ее собственный.

Полуистлевшие тела студентов никак не выходили из головы – Алик тоже успел увидеть их. Терзала мысль: «Что, если б я не нашел Алину? Она осталась бы тут вместе с ними – замершая и скрывшаяся внутри себя. В своих мыслях и страхах… Надеждах. Как и они… А я? Что было бы со мной? Я бы тоже сошел с ума и замер, заблудившись в каменном лабиринте. Или в лабиринте иллюзий?»

«Как мы вообще нашли друг друга? Я блуждал в полной темноте».

Пройдя вперед несколько метров, Алина остановилась, но так и не решилась оглянуться. Алик приобнял ее за плечи и мягко подтолкнул вперед.

Он понял, какова разница между ними. Смерть. Мужчина помнил ее с войны, и сейчас ему проще, а девушка… это место не для нее. Она имеет право на слабость.

Возможно, они плутали по подземельям несколько часов, уже не надеясь выбраться, пока не наткнулись на него.

Вроде бы очередной захламленный тоннель, но…

Они смотрели вверх, сомневаясь в том, что видят.

В тоннель падал луч света!

Настоящего дневного света, проникшего оттуда, из родного города!

Не говоря ни слова, бросились к вентиляции. Остановились под люком и с тоской посмотрели наверх, не веря глазам. Чистое небо, и на пути к нему старая железная решетка, вся в ржавчине.

«Около двух с половиной метров».

– Подсади меня, – прошептала девушка, продолжая неотрывно смотреть на кроны деревьев и стебельки каких-то трав, склонившихся над отверстием.

Порядком измотанный, Алик посадил ее себе на плечи, и Алина потянулась руками к люку. Тонкие пальцы проникли сквозь холодную решетку в залитый светом и теплом полдень.

«Вряд ли», – она попробовала сдвинуть преграду, но не смогла.

Переведя дух, закрыла глаза, прислушалась. И тотчас ее слуха коснулся шелест листьев. Пение птиц. Запахи трав, такое сочетание ощущений, что ей показалось, будто кто-то… поцеловал ее сознание. Явления странного, точно нереального и на фоне подземелья придуманного места. Или наоборот.

Кожа ощутила легкий летний ветер, неожиданно теплый и влажный, как дыхание целого мира. Чего-то живого.

– Там лес, – прошептала она.

Девушка вновь открыла глаза, и удивительный мир заглянул в них.

Капельки прозрачной росы, переливающиеся на солнце цветами радуги.

Стебельки трав малахитового цвета. Шелестят и тихо общаются друг с другом. Обсуждают, что им видно внизу. Сквозь решетку люка, если они, конечно, видят преграду.

На мгновение и ей показалось, что решетки нет… Правда, наваждение длилось недолго. Неуловимое мгновение – когда почудилось, что разума коснулось понимание… Девушка закрыла глаза, стараясь зацепиться за то мимолетное ощущение, но тщетно. Оно исчезло без следа, и вернулось недоверие.

– Посмотрим, берет ли смартфон, – Алина очнулась и достала гаджет.

Экран показывал, что сеть есть.

– Работает! Да!

– Звони в…. службу спасения! – буркнул Алик.

Она на секунду замерла, задумавшись, а затем сделала вид, что набирает номер экстренной помощи.

– Не проходит.

– Проклятье!.. Давай еще.

Вновь притворившись, девушка сообщила:

– Нет… нет.

– Черт… Дьявол! – Алик начал сгибаться под тяжестью, опуская Алину, но та остановила его.

– Подожди. Попробую что-нибудь.

Подрагивающими пальцами набрала номер. В течение секунды из трубки доносились только гудки. Затем они прервались, и послышалось тяжелое дыхание того, кто ответил на звонок.

– Да, – произнес глухой мужской голос.

– Это я, – сказала Алина, зажмурившись и скривившись в лице.

Алик почувствовал, как напряглось ее тело.

– Ты… в переходе? Связь обрывается.

– Вы угадали, профессор. Я… под землей… мы заблудились. Помогите, – в ее сознание, как она ни старалась, проникали неприятные воспоминания.

Оператору показалось, что он слышит это – учащающееся дыхание Готта. Затем он… почти захрипел.

Пытаясь отделаться от всплывшего из памяти иссушенного лица, Алина вновь открыла глаза и посмотрела в небо, Алик же водил взглядом по полу, заваленному кусками бетона и обрезками арматуры. Истлевшей одеждой и выцветшими флагами, костями и прочим мусором.

Он попробовал посмотреть на лицо Алины, но не смог. Удалось увидеть только голубое небо и кроны деревьев. Через ржавую решетку люка.

Пот заливал глаза. Напряжение мышц проникло в мозг, и картинка перед глазами размылась, превратилась в смесь малоузнаваемых образов.

«Как наваждение», – мелькнула мысль.

– Достань кое-что для меня, – наконец заговорил профессор, – и я тебя выведу.

– Что это?

– Одна вещь… Радиоприемник. Килограмм в пятнадцать.

– Допустим, я сделаю это. Но как вам передать… «приемник»?

Последовал самодовольный смешок Готта:

– Меня же выпустили. Не знала? Журналистка… Я встречу тебя у выхода.

Возникла небольшая пауза.

– Значит, выбора нет? – уточнила девушка.

– И не было, – опять усмехнулся немец. – Давай сориентируемся.

– Я у люка. Вижу деревья. Похоже на какой-то… странный лес. Никогда не видела в окрестностях Калининграда.

– Конечно. Дальше.

«Что значит – конечно?!»

Оглядев тоннель, она заметила цифру «9732», нарисованную белой когда-то краской на серой бетонной стене.

– Здесь цифра: 9732.

– Понял. Да ты рядом!.. Сейчас соображу.

Из трубки донеслось неясное бормотание Готта, сумбурная смесь немецких слов и латыни. Внезапно профессор замолчал, даже его вездесущее дыхание пропало.

– Ты слышишь меня?! Слышишь?! – после заминки выпалил он.

– Да! – вздрогнула она.

Невероятно уставший Алик едва не уронил Алину.

– Иди в сторону цифры «9» на номере. Два раза налево. Один направо. Там длинный тоннель. Возможно, сильно завален. Дальше прямо… Хах… Помнишь, что говорила Ариадна Тесею, перед тем, как он вошел в лабиринт? «Никуда не сворачивай. Только вперед».

– А выход?

– Он есть, если ты об этом. Но учти, пройти туда сможешь только с… приемником.

После небольшой паузы девушка спросила:

– Это угроза?

– Как я могу угрожать такой прелестной подопечной? – Алину тут же передернуло от отвращения. – И моей ученице.

К ней вернулись воспоминания: полуразложившиеся трупы пропавших студентов, чей-то безумный крик и ужас. Разум сжимался, как шагреневая кожа, и она понимала: это безумие лишь затаилось, оно рядом. За каждым поворотом. Готово вылезти и оглушить в любое мгновение.

Они продолжали блуждать по мрачным тоннелям. Алина пыталась осветить путь экраном смартфона. Повсюду лежали человеческие останки, порванные флаги и искореженное оружие. Пыль. Потерявшие форму ржавые обломки, не поддающиеся опознанию, куски сколотого бетона.

По какой-то причине девушка вспомнила одну историю, которую им в университете рассказывал преподаватель философии.

«Есть одна легенда насчет Декарта… В молодости он был военным. Как-то раз Рене принял участие в захвате селения… Жителей в нем не нашлось, хотя дома хранили тепло. Поскольку на улице стоял жуткий мороз, молодой солдат забрался в неостывшую печь, надеясь переночевать в тепле. Так он очутился в полной темноте, сомневаясь, что доживет до утра. Совершенно один… Полностью уснуть не удавалось, и через какое-то время на полпути в забытье его пронзила безумная мысль. Озарение. Что, если это уже не сон, а смерть? Вдруг я на самом деле умер при штурме или замерз в остывшей печи, и эта пустота вокруг – мой настоящий мир? Как я могу узнать, что до сих пор жив?.. Что я вообще жил когда-то?.. Рядом только сомнение, но доказывает ли оно что-то само по себе?»

Затем мысли Алины перескочили на другой предмет, подсознательное вытолкнуло на поверхность последние фразы состоявшегося разговора с Готтом.

– Мой интерес в том, чтобы ты выбралась, – кажется, произнес он.

– Тогда скажите, где выход, – вроде бы попросила она.

– Взяв прибор, иди до конца тоннеля и не обращай внимания на свороты. Только вперед… как поступил незабвенный, почти бессмертный герой. Дальше зал, в нем рубильник. Он открывает дверь. Затем понадобится приемник. Если что не так, беги… изо всех сил.

– Как работает прибор?

– Красный тумблер… Надо же… он практически выбрался.

– Кто?

– Не важно. Ты ведь не одна?

– Со мной… друг.

– Sehr gut, – надменно усмехнулся немец, – sehr gut.

Алик подобрал исправный «шмайсер» с магазином. Перезарядил автомат. Девушка заметила это, замедлив шаг, и вновь вернулась в воспоминания…

– Кто те солдаты? – спросила она Готта.

– Скажу при встрече.

– Их много? Они тоже что-то ищут?.. Для чего нужен прибор?

Как раз в тот момент в разговоре возникла пауза, профессор довольно долго не отвечал на вопрос.

– Оглянись вокруг, – через некоторое время заговорил он по-другому, менее высокомерно. – На что падает жалкое пятно света – твое восприятие?.. На прах? Ржавое железо?.. Пойми, это не случайно. Везде голодное время.

– Все когда-то умирает. Это правда, – согласилась она.

– Или уже умерло… А мы только начинаем осознавать смерть. Быть может, неизбежность, необратимость говорят как раз об этом. Время… пространство… мерцающее возмущение, сомнение, что растворяется в темноте.

И действительно, взгляд падал на лежащие повсюду кости, истлевшую одежду, бесформенные обломки. В углу замерли уснувшие или давно умершие серо-черные змеи и черви… Кабели? Выцветшие флаги и лозунги.

– Ты вроде бы идешь вперед, к какой-то цели, но в глубине души понимаешь: это иллюзия. Везде одно и то же проклятие. Даже в тебе… не только в мыслях и желаниях – как говорили буддисты – а в самой жизни. Хотя… – кажется, здесь он усмехнулся. – Возможно, ты просто слепа, и шанс есть. Ты просто не умеешь видеть иного.

Собравшись с силами, она заставила себя идти дальше.

Измученное тело подчинялось. Пока.

Шаг за шагом. Вздох за вздохом. Оно шевелило ногами и прокачивало сквозь себя сухой, холодный воздух. Однако делалось это натужно, с надрывом. Словно в машине что-то сломалась и по пути была потеряна главная деталь – жизненная сила. Воля к жизни. Иррациональная и самодостаточная, как вспышка чистого белого света, заливающая пространство, подобно Солнцу, без каких-либо причин парящему в мертвой и темной высоте.

Если увиденное нами – реальность, то в чем выход? Безумие как сознательный выбор? Есть ли у безумия позитивная форма?

Ребята забрели в тоннель, сильно заваленный наполовину обвалившимся потолком. Упорно пробираясь «вперед», они приближались к цели – бесформенной груде старого хлама. Алик разыскал в ней прибор и смахнул с «FTH-IA» пыль, а также осколки бетона.

– Крест? – оценил он внешний вид «приемника». – Либо они под конец войны окончательно спятили, либо тронулся я… Ты тоже это видишь?

– Там есть красный тумблер? – Алина вспомнила слова Готта.

Последовал утвердительный кивок, палец мужчины нащупал тумблер с облупившейся краской. Кажется, бледно-розового цвета.

Осмотревшись, девушка заметила лежащую рядом форму старшего офицера СС, совершенно не истлевшую. И больше ничего.

«Тяжелый, черт!», – кряхтел Алик, взваливая на спину «FTH-IA» как рюкзак и завязывая ремни на нем.

Внезапно Алина припала на колено, в ужасе закрыв голову руками, – ей почудился свист падающей бомбы.

– Что? – ничего не слышавший мужчина охнул и вскинул «шмайсер».

Он поспешил встать рядом и принялся озираться по сторонам.

– А?! Ты… ничего не…

Алик держал на прицеле тоннель.

Немного придя в себя, Алина осторожно поднялась и замотала головой.

– Бред какой-то… – она горько усмехнулась. – Нам придется в нем выжить.

– Станем сумасшедшими, да? Свихнемся? – постарался пошутить мужчина. – Чур, ты первая.

Мысленно поблагодарив его за попытку, девушка уставилась в серый потолок и сжала кулаки:

– Выход должен быть рядом.

– Этот немец… он воевал здесь?

– Вряд ли. В то время Готт только родился.

– Интересно, где это произошло? Здесь?

В растерянности Алина еще раз оглянулась: «В смысле – здесь?»

– Пойдем, – сказала она. – Мы нужны ему, а он нам. Это все, что нужно.

Из-под ног раздался сухой хруст – они пошли дальше. В голове Алины опять зазвучал голос Готта: «Одно и то же проклятие голода. Мы все отравлены».

Она украдкой бросила взгляд на мужчину, согнувшегося под тяжестью «FTH-IA».

Бледное лицо. Бессмысленные усталые глаза и синяки, напоминающие… трупные пятна.

Споткнулся, и колено дрожит. Неровное, хриплое дыхание. Или я сама так дышу?

«Неужели я выгляжу так же? Мы двое… как приведения», – подумала она и тут же остановилась. Помотав головой и отогнав дурные мысли, девушка поплелась следом, переставляя налитые свинцом ноги. Она ступала по пыли и обломкам.

Чувство безысходности и щемящая тоска, иглой вонзившаяся в сердце, дали понять – это забытое Богом место. Ирреальность окружающего пространства породила странные раздумья с деформированным смыслом… Вряд ли здесь что-то старилось на самом деле. Вряд ли что-то увядало. Жизнь растаяла, как призрачное наваждение, мгновенно, и теперь вокруг только ошеломляющая правда. Пелена времени не в силах ее скрыть. Повсюду не прошлое, а единственно возможный, неизбежный вариант будущего, хаос и разупорядочение. Люди смертельно устали.

Они вошли в мрачный зал. На одной из стен висел рубильник, рядом с которым находилась закрытая металлическая дверь с фашистским гербом – хищная птица сжимала в когтях свастику, древний символ круговорота, бесконечного возращения боли и страданий.

«Похоже, пришли».

– Давай, – прошептала Алина, силясь справиться с неприятным ощущением в пересохшем горле.

Сняв «FTH-IA» со спины, мужчина поднес его к закрытой двери. Алина потянулась к рубильнику.

– Ну, – подмигнул десантник, пытаясь подбодрить то ли ее, то ли самого себя.

Рубильник с противным скрипом – почти визгом – опустился вниз.

В течение секунды ничего не происходило.

Алик только успел уставиться на Алину вопросительно-тревожным взглядом, как на потолке зажглись лампы, полностью осветившие зал. На стене ожило радио.

Вначале из него доносился только треск, но затем… переговоры советских летчиков в радиоэфире:

– Захожу на первую точку.

– Тридцатый, прикрой!

– Вася, уснул, что ли?!

– Прикрывай, мать твою! На хвосте «фокер»!

– А-а! Получи, фриц!!

– Ты снял его?!

– Порядок!

– Прицельная точка, сбрасываю груз.

На стенах загорелись мерцающие лампы с надписью «achtung». Дико взвыла сирена.

Отворилась дверь – с леденящим и точно царапающим душу скрипом. Фашистский герб медленно «уехал» внутрь стены, впуская в зал предчувствие непоправимой беды, отчего все тело напряглось само собой. Из открывшегося тоннеля раздался топот многочисленных ног в тяжелых военных сапогах.

Алик решился заглянуть туда: оказалось, что к ним бежит отряд эсэсовцев, вооруженных холодным оружием, длинными кортиками и автоматами «шмайсер». Их лица скрывала ткань странных масок, абсолютно черная, будто обугленная материя, а глаза…

Их не было вовсе.

«Надо же, как…» – Алик вспомнил тот «полицейский спецназ», стоявший на фоне мрачного леса с автоматами, которые он принял за модификацию АК47.

– Чтоб вас! – закричал мужчина и начал стрелять.

Пули попали в первых эсэсовцев, и те повалились с ног, не издав ни звука.

Алина подскочила к «FTH-IA» и развернула его к себе панелью с красным тумблером.

Раздался вой падающих бомб. Помещение сотряслось от серии взрывов, произошедших где-то недалеко. Немцы в тоннеле тут же рухнули на пол.

С потолка посыпались осколки бетона. Один из них попал на прибор и отколол тумблер так, что включить его уже не представлялось возможным.

– Нет! Нет! – в отчаянии закричала девушка, осознав, что единственный шанс потерян.

Она упала на колени и сорвалась в истерику.

Устоявший на ногах Алик резко повернулся в сторону тоннеля, из которого они недавно вышли, но и там тоже показались эсэсовцы. «Шмайсер» Алика выпустил в них оставшуюся половину рожка, и немцы упали на пол. Совершенно без криков и каких-либо воплей.

– Быстро за дверь!

Девушка, будучи не в состоянии даже подняться, на четвереньках подобралась к открытой двери и увидела, что фашисты вновь бегут к ним. Прижалась к полу и зажмурилась.

Тем временем мужчина успел перезарядить автомат и посылал во врагов очередь за очередью.

– Бери прибор!! – заревел он.

– Он не…

– Бери его!! – резкий, срывающийся голос разрывал воздух, подобно выстрелам.

Алик первым бросился в открывшийся тоннель, продолжая стрелять в немцев. Те же пытались подняться и, несмотря на огонь, лезли вперед с упорством обреченных. Дергались на полу то в коротких, то в долгих конвульсиях.

Подчинившись крику, девушка полезла следом. Она тащила бесполезный «FTH-IA» за собой, взявшись за ремень. Страх подавил сознание, и она уже не понимала происходящего, отключилась от реальности и водила по ней безумным, невидящим взглядом. На считанные мгновения разум возвращался, высовываясь из-за какого-то угла, однако ужас вокруг никак не исчезал, и рассудку вновь приходилось прятаться.

– А-а-а! – диким голосом орал десантник, давя на курок. Он постоянно менял направление огня, стреляя то вперед, то назад. При этом пули летели прямо над сгорбленной фигуркой Алины.

Последняя очередь уложила всех, превратив отряд атакующих в груду содрогающихся манекенов, возящихся на полу и тем самым мешающих друг другу. В этой свалке черных кукол даже не удавалось различать отдельных тел. В полумраке тоннеля на фоне темнеющей бесформенной массы сверкало только оружие и хищные оскалы – с совершенно животными, нечеловеческими клыками, привыкшими рвать и погружаться в горячую, дурманящую кровь. Нереально жуткий и опасный враг без лица и имени, в аморфном теле которого кипела и бесновалась ярость. Парадоксальная ненависть ко всему, что еще дышит.

В уши проникали низкие, приглушенные звуки, но это, скорее всего, была иллюзия. Перегруженный мозг пытался интерпретировать, дополнять реальность. Ему казалось, что противоестественное месиво черной обугленной плоти и оружия изливает наружу кипящий яд, ярость, расплескавшуюся во все стороны.

Копошащиеся немцы размахивали кортиками, но ребятам удалось пробежать по мешанине трупов и избежать острых лезвий. Вовремя сделанные выстрелы успокоили наиболее активных фашистов. Но вот десантник добежал до последнего тела – путь дальше свободен. Он остановился и обернулся.

– Быстрее! – его голос окончательно сорвался.

В это же время ближайший эсэсовец неожиданно размахнулся и вонзил клинок в бедро Алику. Тот заорал и рухнул рядом с фашистами. Однако, оправившись от первоначального шока и сгруппировавшись на полу, выпустил в нападавшего остаток обоймы.

– Нет! – Алина бросилась на помощь и выпустила ремень «FTH-IA».

– Уходи! – мужчина рывком вытащил кортик из бедра. – Я задержу их!

Он с силой оттолкнул девушку, и та побежала прочь, оглянувшись один раз. Забегая в темную часть тоннеля, Алина успела заметить, как корчившийся от боли человек перезаряжает автомат.

– Проклятье! – донеслось из-за спины.

Звуки выстрелов… а затем все стихло. Она слышала только топот ног и дыхание.

Сухо клацнул ударно-спусковой механизм «шмайсера».

«Это конец», – понял Алик, когда автомат перестал дергаться и изрыгать огонь.

Наполненный отчаянием взгляд упал на «FTH-IA», на сломанный тумблер.

Эсэсовцы уже поднялись – те, что вооружены кортиками, стали подбираться к Алику, держась за стены, хромая и припадая к полу. Двое же остались на месте и целились в него из автоматов.

Прикладом бесполезного «шмайсера» мужчина разбил панель «FTH-IA» и попытался смотать провода, которые должен был соединять чертов тумблер.

Немцы одновременно открыли огонь, и первые пули скосили фашистов, что подбирались к жертве с кортиками. Но две все же просвистели рядом с виском и шеей.

Ему казалось, что пучки проводов, да и собственные руки двигаются слишком медленно. Что он не успеет… и все тщетно. Однако дрожащие пальцы продолжали плести спасительный узел, крест-накрест. Алик не заметил, когда пошла носом кровь. Только увидел, как темно-красные капли попали на скрученную проводку. В тот же миг внутренности «FTH-IA» заискрили, и человек, будто пронзенный током, резко дернулся и направил излучатель на толпу.

– Чтоб вас! – вырвалось из перекошенного от ужаса и ярости рта.

Его вопли, перемешанные со звуковой волной от прибора, заполнили пространство. Пули, летевшие прямо в голову, тут же замедлились до скорости около двух метров в секунду.

«Что?!» – изумленный Алик успел увернуться.

Движения эсэсовцев также значительно замедлились – они словно погрузились в густой и вязкий гель, вмерзли в застывшее пространство. Те, что были скошены выстрелами, замерли в воздухе, так и не рухнув на пол. Застыли, превратившись в безобразные противоестественные изваяния.

Потрясенный Алик начал отползать прочь, держа перед собой «FTH-IA» и направляя излучатель на толпу. По лицу, от виска к шее текла кровь. Ноги предательски скользили и все же отдаляли от смерти. Страх постепенно исчезал, а его место занимала усталость. Дикая и опустошающая.

Неуклюжие, почти конвульсивные движения тела вызвали из памяти видение. Когда-то он уже пытался убежать от смерти подобным образом.

Звено штурмовиков СУ-25 прошло прямо над колонной, превратив ее в груду пылающих обломков. Группа разведчиков, оказавшаяся слишком близко, также попала под удар: как известно, на войне едва ли не самый опасный враг – собственная авиация.

Самого взрыва он не помнил. Очнулся только после того, как оказался на ногах.

Ему удалось выбраться из кучи обугленных тел, опознать которые было невозможно. Перевернутый и догорающий БТР лежал рядом.

Голова странным образом не болела. Место боли заняла какая-то звенящая пустота. Он потянулся к ушам и ощутил, что пальцы попали во что-то липкое. Поднес их к глазам и понял – кровь.

Алик испугался ее вида и попытался достать нательный крестик, гимнастерка долго не поддавалась. Когда же тот оказался в руке, поцеловал распятие.

Икать товарищей бессмысленно, они мертвы.

Тела врагов и друзей перемешались. Оружие и трупы. Земля и камни. Обломки. Везде виднелись следы отполыхавшего пожара, но сейчас уже ничто не горело. В воздухе висела смесь дыма и пыли.

Сколько он пролежал здесь?

Мужчина лихорадочно вертел головой по сторонам.

В поле зрения возник одиночный «Грач», который плыл по чистому синему небу., закладывая вираж. Собираясь еще раз пройти над целью и оценить результаты удара. Добить, если найдет выживших.

Бежать!

Внезапное безумие и страх погнали его наверх. Он буквально летел по лесистому склону горы, уходя из зоны поражения, и каждый новый шаг давался легче.

Штурмовик же проплыл над ущельем и, не сбросив бомб, растворился в голубой дали. Или затерялся на фоне ослепительного солнечного диска. Этого он не помнил.

По крайней мере звука взрывов – признака того, что самолет нанес последний удар – точно не было.

Заплаканная Алина, больше похожая на запертое в лабиринте привидение, неслась по едва освещенным тоннелям. На стенах мерцали лампы, и выла сирена.

Совершенно бледная и исхудавшая, она металась по переходам, как тень при движении света. И чей-то крик обгонял ее. Казалось, из-за спины слышится топот, совершенно не отстающий. Она мало что различала, кроме него. По ушам била дробь: то быстрее, то медленнее, а порой чудился бой чудовищных часов.

Опустошенные, точно побелевшие, вылезающие из орбит глаза искали, где можно спрятаться. Трясущийся рот не дышал, а исторгал и вновь заглатывал смесь пыли и частиц воздуха. Из последних сил она гнала тело вперед.

Раздавались разрывы бомб. Тоннель содрогался, а с потолка сыпалась бетонная крошка… Белесая пыль забивала глаза, которые и так мало что видели.

Подобно грому, ударил особенно мощный взрыв, и лампы тут же потухли. Пол с потолком подпрыгнули и опустились, а стены соскочили со своих мест.

Обезумевшая Алина налетела на какую-то преграду и упала, в отчаянии зарыдав – уже в который раз за последние часы – совсем беззвучно. Да и слез не оставалось.

Она вновь в полной темноте.

Вместе с ней только жалкие всхлипы и шарканье ног по бетонному полу. Ничтожное, охваченное безумием существо, движения которого больше похожи на предсмертные судороги.

В руках загорелся экран смартфона.

Трясущееся пятно света скользнуло по темноте и выхватило из нее неясный силуэт, бегущий прямо на…

Она даже не смогла закричать. То, что вырвалось из горла, напоминало предсмертный вой умирающего животного на бойне – захлебнувшегося болью и осознанием неизбежного.

«Это все! Ты никогда не выйдешь отсюда!»

«Это конец!!» – завопил запредельный, парализующий ужас.

Завеса век на мгновение опустилась, и силуэт нападавшего исчез. Но другой сумасшедший внутри тотчас заорал: «Оно здесь! Оно рядом! Очнись!»

Глаза полезли из орбит. Мигом раздувшиеся легкие, ноздри и рот заглатывали воздух, не останавливаясь ни на секунду.

Она подчинилась голосу и вновь увидела это. Язык словно прилип к небу, пока налившиеся кровью глаза наблюдали, как убийца пробивается через загустевший воздух.

Горло издало выдох. Смерть сделала шаг. Теперь она ближе.

Вдох и вновь шаг. Еще ближе!

Звуки дыхания и шаги смерти, как бой неумолимых часов. Снова и снова. Она пришла за тобой. Тебе конец.

Трясущиеся губы скривило от накопившегося напряжения.

Раздался чей-то безумный вопль, и течение времени изменилось. Оно стало десятикратно быстрее. Алина отшвырнула смартфон. Тот упал так, что луч света уперся в потолок, отчего повсюду заплясали непередаваемо уродливые, ужасающие тени. Но разум не увидел их, поскольку спрятался в темноте. Его место заняли рефлексы.

До зажмурившегося сознания донеслись лишь звуки борьбы, ударов и возни тел на полу. Кто-то отчаянно бился за жизнь.

Отвратительный хруст и слабое, кричащее о неизбежности, сипение. Чьи-то ноги шаркнули по полу в последний раз, тело выгнулось в предсмертной агонии и обмякло.

Через секунду в пятне света появилось лицо женщины, измазанное кровью.

Тяжело дышащее существо, вырвавшее право на жизнь. Убийца. Она схватила смартфон и посветила на пол в поисках трупа нападавшего.

Трясущийся луч, сопровождаемый почти животными хрипами, следовал по пятнам крови, но не находил ничего.

Внезапно дернувшаяся нога уткнулась во что-то тяжелое, и свет тут же выхватил из мрака часть этого предмета.

Податливое и мешковатое.

Человеческое тело.

«Вор!»

Лицо залито кровью. Горло смято. Волосы… абсолютно седые.

Алина застонала и опустилась вниз, прислонившись к стене. Беззвучно заплакала и закрыла глаза.

«Тебе не выйти отсюда», – ехидно заверещал полоумный голосок внутри.

«Никогда», – из другого, не менее мрачного угла поддакивал кто-то еще.

Затем они оба залились в припадке сумасшедшего хохота.

Разум вновь погрузился в темноту, она окунулась туда с головой… Только беснующаяся кровь продолжала куда-то бежать, торопиться по замкнутому лабиринту сосудов. Лишившись рассудка, тело стало функционировать подобно машине, постепенно остывая и поддаваясь безумной, тяжелой усталости.

Петляя по лабиринту и борясь с болью, я все же нашел ее. Она сидела со стеклянным взглядом: подобно внезапно отключившемуся роботу. Не говоря ни слова, осторожно сел перед девчонкой, стараясь не напугать. Но, похоже, ей довелось пережить такое, что мои опасения не имели смысла. Я посмотрел в ее глаза и наконец-то догадался поставить на пол крест.

Все это время Алина не обращала на происходящее внимания. Я потянулся вперед и замер на мгновение, затем положил ей на плечи свои руки. Разглядывал бледное лицо, как при первой встрече, – не узнавая.

Даже здесь, в темноте, видно – не отличишь от белой пластмассы. Под глазами синяки. На брови рассечение. Струйка крови, давно свернувшейся. Расцарапана кожа. На скуле наливается синяк… Сможет ли она… забыть? Да она вообще дышит?!

Дотронувшись до шеи, я выдохнул.

Жива. Пульс слабый, но вроде есть.

– Ты слышишь меня?.. Алина, – попробовал я проникнуть в то убежище, где укрылось ее сознание.

Тело вора лежало рядом. Я мельком взглянул на него и понял: вряд ли смогу почувствовать, что ей пришлось пережить.

Закоченевшее тело съежилось на полу. Выпученные и точно побелевшие от ужаса глаза уставились в потолок. Мертвая хватка скрюченных пальцев еще удерживает пустоту – как и в момент смерти.

Невероятно растянувшееся мгновение. Со стороны могло показаться, что сейчас он дернется, что он еще жив… почти жив. Но это не так. Я знаю.

От лужи крови под головой поднимался какой-то пар… Жизнь? Едва видимые струйки исчезали в голодной и холодной темноте.

Она выглядела немногим лучше: продолжала сидеть с каменным лицом в зажатой позе. Бессмысленный и мутный взгляд не пропускал ничего.

– Надо жить дальше, – попробовал я, – слышишь? Мы почти выбрались, надо только подняться.

Моргнула!

Заметив первую живую реакцию, я обнял девушку.

– Ты пыталась защититься… и оказалась сильнее. Здесь нет вины… надо подняться. Мы вместе.

Руки, до сих пор остававшиеся ватными, сжали меня. Сильнее и сильнее, будто выпуская накопившееся напряжение. Кажется, Алина вышла из оцепенения. Губы дрогнули и по началу беззвучно зашептали.

– Отсюда… забери меня, – различил я.

– Я не брошу тебя.

Не помню, сколько мы сидели так, обнявшись и что-то говоря друг другу. Но мы встали. Я проверил натяжение повязки в месте ранения и заметил, как из раны побежала струйка крови. Да и ладно. На войне как на войне.

Взявшись за руки, ребята стояли в тоннеле, в его противоположном конце показалась открытая настежь дверь, через которую на них смотрели синее небо и облака.

Послышались всплески волн. Крики чаек. Где-то вдали ветер напевал свой тихий мотив.

Или это опять только…

Алик бросил «FTH-IA», смартфон также оказался на полу, на этот раз вдребезги разбившись.

Они кинулись к выходу, но Алик сразу же упал, поскольку забыл о ранении и неосторожно ступил на проколотую ногу. По инерции пробежав немного вперед, Алина обернулась и остановилась как вкопанная…

Она все ждала, что трепещущий в груди комок привычно остановится на миг и сожмется, как для прыжка, но ничего не произошло. Алина поняла, насколько устала. Смертельно и дико.

Она перегорела. Сломалась. Кровь так и не ударила в уши, а наоборот, отлила от головы, и лицо девушки побледнело еще сильнее. Сил бороться уже не оставалось. Хотелось ли ей жить? Она ощущала, что невероятно далека от этого. Вся ярость и воля к жизни оставлены позади. Скорее всего, им суждено остаться здесь. Навсегда. Пусть до выхода и осталось не более двадцати метров. По сути, пропасть, в которую она уже упала.

Оператор догадался, что произошло, и замер. Позади него, широко расставив ноги, стоял Готт в форме оберфюрера СС. В руках темнело оружие, судя по очертаниям, «шмайсер». Покрашенные в абсолютно черный цвет волосы были аккуратно зачесаны назад, а сам он походил на ворона-падальщика, ждущего последнего вздоха жертвы.

– Проклятье! – в сердцах выдохнул десантник.

– Мы должны были погибнуть еще тогда, в сорок пятом, – заговорил немец низким потусторонним голосом. – Но смерть прошла мимо.

Готт сжал кулак и поднес его к лицу:

– Вера в Рейх… да… – он рассматривал крючковатые пальцы. – Это она наполнила нас силой.

«Дьявол!» – скрипя зубами, Алик поднялся и исподлобья посмотрел на фашиста. Тот, стоя на фоне мрачного тоннеля, немногим отличался от тени, обернувшейся в военную форму.

– Вы не умираете, но и не живете больше, – Алик захрипел от бессильного гнева, – как трупы, оживленные чьим-то безумием…

Готт склонил голову набок и прищурился, с интересом наблюдая за противником, который будто швырял в него острые, обжигающие слова.

– … и запертые в давно погибшем прошлом. Пустые оболочки.

– Мы наполнены яростью! – взорвался нацист. – Она питает нас! Мы помним, кем были! Даже не людьми, а бо…

– Ты… – Алик запнулся, – хочешь создать такого Бога, который воскресит вас?

Фашист мгновенно изменился в лице – оно будто потемнело и стало почти черным. Впрочем, ответа не последовало. Ни через секунду, ни через… Он только задышал еще тяжелее. Злее и медленнее.

Он хочет другого.

На какое-то мгновение Готту показалось, что он видит ЕГО: безупречный сияющий сад, разбитый мятежным ангелом Голода и Ярости. Ослепительный столб пламени, взмывающий из самого центра выше и выше. И всех полусвятых, кто карабкается по нему, сгорая дотла и рассыпаясь в пепел. Это неправда, что дело в душе. Должна быть альтернатива. Причем более милосердная, доступная каждому. С простой и понятной на уровне инстинкта истиной: пустота в человеческом сердце[6] – источник той единственной силы, которая поднимет тебя к сверкающему небу. На самую вершину, где можно стать по-настоящему свободным. Справедливым. Самим воплощением сострадания.

Да, это будет странный рай, созданный нашими руками, где все получат новый шанс и раз за разом будут прощаться. Где зло и добро окажутся равноценными, мало значащими массивами данных… Еще многое предстоит сделать, многому научиться… да, научиться! У собственного врага. Но разве воплотившаяся мечта не искупит все? Может быть, в попытке создать милосердного бога кто-то сам станет им?..

– Ты получил что хотел, – спустя некоторое время тихо произнесла Алина. – Отпусти нас.

Готт бросил на нее короткий взгляд и развел руками. Ребята начали потихоньку пятиться к выходу, а немец – приближаться к «FTH-IA». Ровным и твердым шагом.

Присев возле прибора, он сразу принялся копаться в его внутренностях, и вскоре из «приемника» вылетели искры. Готт оскалился и хищно, исподлобья посмотрел на Алину.

– Вам лучше посмотреть назад, – он медленно поднялся и по-военному заложил руки за спину. Автомат остался на полу.

За спинами ребят раздался шорох… а затем множество шагов.

Алик и Алина замерли и медленно обернулись.

Путь к выходу преграждал целый отряд, около тридцати эсэсовцев, ставших в две шеренги. Они были вооружены какими-то длинными кортиками.

«Стилеты?.. Оружие милосердия. Ими добивали обреченных жертв, освобождая от мучений», – пронеслось в голове мужчины.

– Чего вы хотите?! – взмолилась девушка. – Чего еще?! Уйдите!

Она попыталась отыскать глаза – да хоть что-то человеческое – за серыми тенями, прикрывавшими «лица» фашистов, и не смогла. Взгляд будто сползал со скользкого и неприятного… Никаких эмоций. Ни одного намека на собственные чувства и мысли. Впереди стояли куклы. Неживые, но смертельно опасные манекены. Марионетки в цепких руках того, кто надеется приручить голод и ярость, а следом и смерть.

Она попробовала вспомнить взгляд Готта, и тот выплыл из памяти в виде неожиданного гипнотического образа. Леденящий и глубокий, как провал в темную бездну. Открытый, настоящий – каким она его видела лишь раз. И ветер… он словно затягивал туда, внутрь его глаз. На самое дно. Они поглощали мир, высасывали жизнь из того, что еще теплилось. Она пыталась отделаться от чудовищного взгляда, но это никак не удавалось. Он оказался сильнее.

– Нужна гарантия, – отвечал Готт из-за спины, – что ты не побежишь к чекистам… что они не будут искать. Пусть нас оставят, – он хитро прищурился и стал отступать назад, в темноту. – Забудут.

Алина заметила старый тевтонский меч, лежавший на полу, и подняла его, не поворачиваясь к нацисту.

Алик подобрался к девушке и остановился за ее спиной, косясь на стены. По ним сочилась грязная, почти черная вода, собирающаяся в тонкие струйки, а из углов уже текли целые ручьи. Он не удивился тому, что от них веяло гниением и смертью. Потоки струились вглубь подземелий, постепенно расширялись и захватывали все больше пространства, неумолимо подступая к ногам людей. Течением черной воды увлекались сухие листья, которые… когда-то были живыми и согревались солнцем. Теперь это уносилось прочь.

Мелькнула странная мысль: «Это не листва, а жизни. Люди. Их боль и надежды. Дни и недели. Годы. Их пожирает голод, который нам не понять».

– Почему ты так хочешь туда? – спросил Готт, продолжая отходить дальше и сливаться с мраком где-то позади. – Думаешь, там что-то есть? Возможно. Но тогда надо выжить. Любой ценой.

Алина закрыла глаза.

Твердый, давящий комок поднялся к горлу. Он стремительно набухал, мешая дышать. Она попыталась сглотнуть, но муки только усилились.

Глаза и веки ощутили что-то теплое, почти горячее…

Затем оно обожгло щеки, губы и подбородок, каплями пробежав по лицу сверху вниз. Сорвавшись в невидимое.

Слой пыли принял ее слезы, поддавшись теплоте, но уже через мгновение они исчезли в сухом и голодном прахе: словно здесь никто никогда не плакал. Вскоре все это будет смыто безжалостным потоком темноты.

– Ты уже чувствуешь силу, – голос Готта наполнился металлом, он скрестил руки на груди, как палач перед казнью, – это клокочет ненависть к себе… Терять больше нечего, убийца. Там, наверху, погибли слишком многие. Сомнения должны исчезнуть.

Одновременно с последним словом в полутьме сверкнуло лезвие меча – наотмашь нанесенный удар достиг цели, и раздался характерный звук. Мертвое тело упало на пол.

– Ты была уязвима, нося эти цепи в себе, – доносилось из темноты за спиной, – и никогда не нуждаясь в них по-настоящему.

Эсэсовцы, преграждавшие путь к наполненной красками свободе, освободили проход. Они ушли из центра тоннеля, выстроившись вдоль стен в две шеренги.

– Ты убила собственную слабость, сомнение… Выйди и взгляни на мир ясным, ничем не замутненным взором.

Каждый фашист припал на одно колено и склонил голову – образовалось подобие почетного караула. Их ноги полностью погрузились в поток черной влаги. Лишь в самой середине тоннеля оставался узкий участок сухого пола, но и тот неумолимо истончался.

Убийца прошла по нему, сквозь строй, глядя в небо и не выпуская меча из рук. Как только она вышла, весь пол затопила затхлая, гниющая темнота, и очертания тела Готта окончательно скрылись в мертвой воде.

Балтийское море встретило прикосновением свежести и тепла: ветер дотронулся до ее лица и губ, шелест травы поцеловал мочки ушей.

Она ступала по песчаному берегу, следуя к темно-синей линзе залива, глядя куда-то за горизонт. Не в пустоту. Где-то там есть завтра. Оно искупает все.

Начинался рассвет. Летали редкие чайки. Волны в сотый и тысячный раз накатывали на берег, чтобы превратиться в пену и исчезнуть… раствориться в бесформенной массе.

На поверхности воды, плескавшейся на песок, возникали круги и каверны – точные копии друг друга. Реплики, мимолетные возмущения аморфной ткани. Когда каверны захлопывались, в воздух подбрасывались струйки, похожие на фигурки небольших человечков. Они лишь на мгновение выскакивали из общей массы и тут же возвращались обратно – в аморфную влагу, сливаясь с ней, оставляя после себя только маленькие волны, кругами расходящиеся по сторонам и неизбежно затухающие.

Алина вошла в воду по щиколотку и остановилась. С размаха воткнула окровавленный меч в дно, и волны смыли с лезвия кровь.

Пронзительные голубые глаза – точно само небо – посмотрели еще выше, и на какое-то мгновение само движение облаков отразилось в них белой пеленой. Единственная слеза задержалась на ресницах, а затем просочилась сквозь них. Девушка смахнула ее, когда та застыла на щеке.

Какое-то неясное болезненное чувство бесновалось во внезапно опустевших глазах. Что если все зря? Жертвы, страдания… Здесь слишком много цветов для правды.

Она чувствовала: что-то случится. Прямо сейчас. И действительно, с небом происходило что-то непонятное, оно постепенно тускнело.

Елена проснулась в своей постели. Рядом спал какой-то мужчина, буквально зарывшийся в одеяло и подушку. Его лица не было видно.

Девушка приподнялась и тут же обхватила голову задрожавшими руками. Лицо исказилось болью, а тонкие, напряженные пальцы буквально вонзились в кожу вокруг висков…

Боясь пошевелиться, Елена постаралась замереть.

На неопределенное время мир исчез. Его заменило страдание, поглотившее человеческое восприятие без остатка. Нечто внутри мозга взбунтовалось, стремясь лопнуть, разорвать сосуды и нервы, освободиться от пут сдерживающей плоти…

Боль долго не отступала, и сознание начало приспосабливаться.

Мгновения полного забытья миновали, и девушка смогла открыть глаза – затуманенные муками и плохо видящие. С белками, изрезанными красной сеткой сосудов.

Она осторожно села на край кровати. Привычно протянула руку в сторону. Достала большую таблетку обезболивающего – на ощупь найдя пачку в сумраке дома. Запила лекарство водой из стакана, кем-то заранее приготовленного на тумбе рядом.

Затем настала очередь глазных капель.

Туман. Снова несколько секунд во тьме наедине с болью, которая нехотя отступила. Чтобы вернуться?

«Да. Но чуть позже. Когда таблетка перестанет работать».

Тем не менее, медицинские препараты сделали свое дело. Теперь можно встать и чем-нибудь заняться, а не лежать, как парализованной.

«Ты больше не набитая тряпками кукла. Вставай».

Взгляд постепенно прояснялся.

Электронные часы показывали – 04:51. По вискам больше не било, и руки не дрожали.

Елена подошла к окну и нечаянно задела стоящую на подоконнике фотографию, где изображена она с тем мужчиной. Обернулась и бросила недоверчивый взгляд на кровать.

За окном начинало светать. Около минуты она смотрела на пустые улицы Калининграда, словно замершие перед рассветом, а затем направилась на кухню. Но, только зайдя туда, сразу остановилась, будто вспомнив что-то, и поспешила обратно в спальню.

Комод с бельем.

Она потянулась к нижнему ящику и застыла в нерешительности, вновь бросила недолгий взгляд на спящего.

В ящике под бельем лежала связка ключей от какой-то квартиры, Елена достала их. Через две минуты она – уже в верхней одежде – стояла у входной двери.

Ее мерседес мчался по улицам еще не проснувшегося Калининграда. Окна домов смотрели пустым, невыразительным взглядом, словно сквозь нее… и Елена отвечала тем же.

Нечто темно-серое, неприятное окутывало город. И даже понимая, что где-то за холодными каменными стенами спят люди, она не могла воспринимать Калининград живым. Это было непросто.

На улицах царили полутона и холод. Со стороны набережной шел стелющийся по земле туман.

Ранним утром люди продолжали жить в полноценности собственных грез, а город, брошенный и лишенный души, вновь стал самим собой: мертвым нагромождением камней. Бессмысленной декорацией к спектаклю, который никак не начнется.

Дверь в квартиру неслышно открылась. Внутрь прошла девушка, стараясь не шуметь. Она открыла замок своими ключами.

Дома оказалось довольно темно – все окна занавешены.

Сняв обувь, Елена на цыпочках приблизилась к спальне и увидела мужчину, который уткнулся в одеяло почти так же, как и тот – в ее собственной постели.

Она осторожно села на край кровати.

Мужчина перевернулся на спину и глубоко вздохнул – показалось, будто он прошептал что-то, так и не проснувшись. Это Олег.

Взгляд упал на две пустые бутылки из-под водки, валявшиеся у ножек кровати. Елена подобрала их и отнесла на кухню, поставила рядом с мусорным ведром…

Чайник вскипел довольно быстро, поскольку Елена специально заполнила его наполовину. Из кухонного шкафа достала две кружки, а затем из другого отделения банку кофе – было заметно, что в затемненную кухню вернулась хозяйка.

Девушка окинула ее взглядом и улыбнулась, вспомнив приятное. «И ей шепчут грязные поленья, что она теперь лишь вправду дома», – пронеслось в голове.

Вновь посмотрев на спящего Олега, заметила лежащую на полу фотографию в рамке. Улыбка с губ моментально исчезла.

В квартире стало заметно яснее, хотя свет Елена не включала. Электронные часы показывали что-то около шести.

На тумбочке рядом с постелью стояли две чашки кофе. Тут же лежала фотография, аккуратно извлеченная из разбитой рамки и заботливо разглаженная.

Сидя на краю кровати, она дожидалась пробуждения мужчины… и читала томик стихов.

Взгляд скользил по строчкам, но Елена словно не видела их.

Может быть, тот лес – душа твоя,

Может быть, тот лес – любовь моя,

Или, может быть, когда умрем,

Мы в тот лес направимся вдвоем.

Казалось, она видит все это. Сквозь прозрачную, исчезающую пелену.

Высокое небо.

Кроны деревьев и стебельки каких-то трав.

Девушка почти чувствовала, как лица касается теплое и влажное дыхание. Того леса. Живого. Настоящего.

С каждым новым словом в сознание все настойчивее проникали шелест листьев и пение птиц. Звуки странного – на фоне воспоминаний о так и не проснувшемся городе – места. Губ коснулся легкий ветер, а затем пелена полностью исчезла, и девушка моргнула. Впервые в жизни на какой-то миг увидев лес так, будто она идет внутри него: краткое мгновение и… решетки больше нет. Нет пелены и тумана сомнений.

Рука машинально перевернула страницу, и Олег сразу проснулся. Увидел внезапную гостью.

– Я… еще сплю? – спросил он вполголоса и, не дожидаясь ответа, принялся протирать глаза.

Поскольку это выглядело весьма нелепо, Елена не смогла сдержаться – рассмеялась и пожала плечами.

Неуклюжий, не выспавшийся, Олег наконец согласился с реальностью и приподнялся на локтях:

– Мне приснилось, как ты читаешь стихи.

Все так же улыбаясь, она показала томик:

– Я читала их на самом деле.

– Ты… не выбросила ключи? – неожиданно для себя мужчина задал вопрос, который мучил его очень долго.

Елена опустила голову и отрицательно ею покачала.

Олег пристально посмотрел на Елену. Затем потянулся к девушке в надежде на поцелуй, но та в последний момент отстранилась.

– Я… не смогла не прийти, – виновато объясняла она. – Пойми… прошу.

Отвергнутый Олег сел на другой край кровати – так они оказывались спиной друг к другу. Мужчина обхватил лоб и затылок руками, ссутулился.

– Черт… Проклятье, – прохрипел он, и в глазах девушки на миг потемнело.

Елена вздрогнула и испуганно посмотрела на Олега через плечо.

– Все смешалось… – бормотал тот. – У тебя нет какой-нибудь таблетки? Мои закончились. Пачка пуста.

Елена не ответила, а лишь закусила губу. Затем сделала резкое характерное движение головой, словно пытаясь отогнать неприятные ощущения или… воспоминания.

– Что там? – продолжал мужчина. – Кого-нибудь потеряли?.. Дежавю, сшивание памяти, да? Меня, наверное, проклинают.

Взгляд Елены расфокусировался, она словно ушла в себя.

– Лена… Ты там уснула?

Через мгновение девушка пришла в себя и посмотрела на собственное отражение в зеркале, которое висело на стене. Олег расслышал хруст костяшек на пальцах, который подсказал, что она чувствует себя крайне неуверенно.

Со стекла смотрела измученная женщина. Бледное лицо и тревожные воспаленные глаза. Под ними уже наметились синяки.

Женщина в зеркале выглядела так, будто совсем недавно перенесла приступ тяжелой болезни, что повторяется время от времени и никогда полностью не отступает.

Почти привидение.

– Мы хотели заботиться о них… – она пыталась вспомнить заготовленный план разговора, отвернувшись от пугающего отражения, но то никак не уходило из головы. – Никто не застрахован от ошибок… Мы не машины, а люди.

– Тебя хоть не уволили?

– Нет… отправили в отпуск.

Олег закивал, также начав разминать пальцы.

– А планшет? Они вытащили его?

По лицу Елены точно прошла судорога – секунды две-три она пыталась что-то сообразить, не отвечая. Затем вскочила с кровати и уставилась на Олега.

– Стоп. Кто вытащил? Откуда? Ты ведь… не просыхал все это время!

– Я… – он поморщился, массируя голову руками.

Мужчина бросил короткий взгляд через плечо.

– Моя голова… расколота. Да, я напился. Слонялся по каким-то развалинам… Ну, и, – он усмехнулся, – пропустил где-то удар кувалдой. Не такое прилетало. Справлюсь.

– Ты же спал! Какие развалины? – допытывалась разволновавшаяся девушка. – Ты валялся здесь как бревно!

Олег сокрушенно мотал головой и сопел:

– Видимо, это был сон… Еще помню небо. Какой-то парк… А почему ты спрашиваешь?

Зрачки глаз Елены расширились. Она замерла, смотря куда-то сквозь Олега. Тот подобрал с пола смартфон, включил его.

– Батарея почти разряжена, – он сел вполоборота. – Прошла только одна ночь. Конечно, я спал. А ты разве – нет? Ночью принято спать.

Олег посмотрел на зеркало, которое с его точки зрения отражало спящий город:

– Согласен, с нашей-то работой не заподозрить мир в безумии. «Я» угасает каждым вечером… и только память… ее шепот… подсказывает, каким был тот человек.

Елена дернулась и сорвалась с места. Выбежала из спальни и затем из квартиры.

– Что?! Что не так?! – Олег повалился на кровать.

«Опять убежала! Все повторяется».

«Все повторилось».

Она остановилась за закрывшейся дверью и прислонилась к ней спиной. Попробовала успокоиться. Но даже там, избавившись от назойливых голосов, не смогла справиться с приступом отчаяния. Сунула дрожащую руку в карман брюк, пытаясь что-то нащупать и…

Внезапно замерла. Выдохнула и буквально выдернула из кармана смятую пачку таблеток белого цвета. Без названия и инструкции.

«Такие не для продажи в аптеках», – ехидный голосок прозвенел в повисшей внутри пустоте.

Ему ответил кто-то другой, залившись безумным отдаляющимся хохотом.

Через дыру в упаковке на серый и давно не мытый бетонный пол выпала большая таблетка, похожая на…

Лучи утреннего солнца падали прямо на тумбочку. На ней стояла фотография в новой рамке.

Олег сидел на диване в гостиной и смотрел телевизор, допивая сваренный Еленой кофе.

В эфире шли местные криминальные новости. Экран показывал тело молодого человека, которое прибило волнами к берегу моря. Его лицо было изуродовано, а горло страшно деформировано.

Голос невидимой женщины-диктора комментировал видеоряд:

– Труп обнаружен сегодня утром. По словам экспертов, смерть наступила несколько часов назад из-за удушья, вызванного травмой гортани. Скорее всего, тело привезено из другого района. Вызывает интерес особая примета – цвет волос потерпевшего. Молодой человек абсолютно седой. Возможно, это еще одна жертва событий, развернувшихся после операции по поимке наркодилеров.

На экране возникла седая шевелюра вора, и Олег тут же поперхнулся. Он невероятно побледнел.

– С вами была Анна Владимирова. Следом за нами криминальная драма «Фантомная боль»… Не переключайтесь.

Небрежно поставленная на подлокотник кружка упала на диван и залила смартфон черно-коричневой волной кофе. Олег схватил гаджет, пытаясь стряхнуть с него следы напитка. Вскочил и быстрым шагом направился в ванную, но получилось так, что, протирая экран от разводов, он набрал номер.

Из трубки донесся тусклый голос Елены:

– Алло.

Олег в нерешительности остановился у спальни и через секунду спросил:

– Извини, я не хотел звонить. Так получилось… Ты… смотрела новости?

Она не ответила, Олег расслышал только короткий вздох.

– Значит…

Он опустился на кровать и закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на ее словах, но пока из трубки доносились только звуки дыхания.

– Ты слышишь? – поблекшим голосом произнес Олег. – Господи, да не молчи же… Скажи, это неправда, да? Нужно просто уснуть, и все образуется?

Отчаявшись услышать ответ, Олег открыл глаза и посмотрел через окно на близлежащие дома. На одном из балконов стоял какой-то мужчина, он пил кофе, глядя в небо. В соседнем окне из-за занавески мелькал голубоватый свет – вероятно, кто-то смотрел телевизор.

– Чертова метафизика, – произнес он под аккомпанемент дыхания в трубке. Получается… Мы как жалкие куклы.

Есть одна зацепка – везде эти таблетки. Выходит, нас вывели из кризиса, либо наоборот, он только начинается. В любом случае для коррекции и восстановления от нее требуется время… То есть опять ничего не ясно. Но возможен второй вариант. Мы нигде не терялись и не сходили с ума. Скопили на личный контракт, который теперь выполняется. Точно!

Идет отсчет времени до пробуждения. Или…

Оно уже состоялось? Но когда? Через полвека или после… Что могло произойти с человечеством за сто лет? Мы переселились в гигантскую компьютерную сеть, и «оживление» заключается лишь в переброске кабеля?

Тогда твое тело до сих пор в стеклянной криобанке, человек из машины.

А что, если его вообще некому будить? Что, если оставшийся без присмотра симулятор сломается? Как будет выглядеть этот конец света?.. Небо над нами просто свернется в точку?

Какие дурацкие мысли! Глупость. Воспоминания и сомнения… Бред.

Искать ответы бессмысленно, поскольку все закончится. К черту ответы, ведь нам… нам… позволяется любить и ненавидеть. Даже надеяться. Пусть недолго, но мы почти живем.

Олег приблизился к воротам католического храма и посмотрел вверх – над острым шпилем проплывали белоснежные облака.

Он открыл дверь и шагнул внутрь.

Дом Бога.

Будучи маленьким ребенком, он часто приходил сюда. Строгая и набожная мать, наполовину немка, выросшая в консервативной семье, всегда старалась брать мальчика с собой. Он не понимал смысла этих жестов и ритуалов, но навсегда запомнил голос женщины, которая шепотом пыталась обратиться к незримому. Но предельно реальному для нее. Для всех людей, что приходили сюда. Таинственный Создатель, что всегда рядом. Он никогда не отказывал в причастии, после которого становилось легче. Взгляд прояснялся, люди выходили на улицу, понимая: о них помнят и заботятся. Жалкие существа, слепые, опутанные сомнениями, ютящиеся на самом краю темной сферы – даже их есть за что любить.

Молитва. Ты закрываешь глаза и следуешь за едва слышимым голосом, похожим на собственный, а тот ущербный мир вокруг исчезает. Ты словно идешь к самому себе, и дорога бесконечна. Но именно благодаря этому рано или поздно происходит чудо: в одно неуловимое мгновение боль и недоверие пропадают, избавляя от страданий тело и душу. На какой-то миг ты переносишься в другое место, где нет голода плоти, интересов и выгоды. Где не нужно пожирать, чтобы не быть съеденным, а сострадание и добро доступны всем… Даже если открыть глаза в этот момент, то они не увидят мира вещей. Взору откроется мир ангелов и людей, ставших святыми. Возможно, только он и есть на самом деле, а все зло и болезненные видения вокруг – исчезающая пелена сомнений на твоих глазах, которая рано или поздно растворится в чистоте слез.

Мужчина сел на ближайшую скамейку. Отрешился от мира и попробовал вспомнить, как нужно молиться, как следует обращаться к Нему. Поняв, что это, наверное, не вышло, открыл глаза и заметил, что у него от напряжения пошла носом кровь, и только потом увидел. Знакомый силуэт. Впереди, через два ряда. Женщина в плаще.

Вот она перекрестилась, поднялась и направилась к выходу, не поднимая головы. И все же Олег узнал… Он вскочил и остановил ее.

– Все эти мгновения, память… – сказала ничуть не удивленная Елена, – даются на время.

– Зачем?

– Кто-то заботится о нас.

– Как пытались мы? Из жалости?

Она кивнула и попробовала улыбнуться.

– Морфей… кто это? – спросил он.

– Не знаю. Я… как-то видела спальню в его личном кабинете.

– И?

– Кажется, там никого не было.

– Морфею тоже сняться сны?

– Или он сам – сон.

Елена отошла в сторону – Олег увидел, что на полу перед алтарем лежит священник. Он тихо молился, раскинув руки в стороны.

Лица не было видно, а слова он не смог толком расслышать. Шепот исходил словно от самого тела, от головы или грудной клетки, направляясь к алтарю и отражаясь от него. От свечей к потолку поднимался едва видимый легкий дым.

– Знаешь, тебе лучше исповедаться, – сказал Елена, – станет легче.

Олег промолчал.

– И не забудь про причастие. Тебе дадут…

– Маленький круглый кусочек хлеба, – он улыбнулся, – белого цвета.

Спустя минуту они вышли на улицу и замерли, едва отойдя от входа. Взялись за руки и постепенно сжали их до предела, пытаясь всмотреться в линзу высокого синего неба.

Нельзя сказать, что люди больше не верили. Просто… не покидало ощущение – они когда-то знали этого бога. Тогда он еще не был тем, кому обычно молятся, но уже осмелился спасти их из увядающего мира, где смертны даже вещи.

Спасти против их собственной воли.

Теперь неизвестно, когда и как это произошло. Правду уже не различить в осколках воспоминаний и неясных образах, сумраке снов, месиве того, что кажется реальным и не очень. Многое слишком запутанно. Ясно одно – все началось с человека, который внезапно понял, что вокруг только многоликая смерть и он отчего-то создан быть ее частью.

Примечания

1

Крионика – сравнительно новый раздел науки и техники, изучающий и реализующий процессы безопасного замораживания-размораживания живых тканей

2

На центральном кладбище Вены похоронен Людвиг Больцман, физик, живший в XIX – начале XX вв., впервые сформулировавший в предельно обобщенном виде один из наиболее универсальных законов природы, т. н. «второе начало термодинамики» (ВНТ). На самой вершине надгробия вырезана соответствующая формула

3

Вероятно, самая оригинальная формулировка ВНТ принадлежит Ф. Дику: «Хлам всегда вытесняет не-хлам» («Мечтают ли андроиды об электроовечках?»), то есть речь идет о законе накопления хаоса.

Современная научная формулировка ВНТ звучит так: «В закрытой системе энтропия уменьшаться не может. В открытой системе возможно снижение энтропии, если это сопровождается ростом суммарной энтропии всех взаимодействующих объектов». Энтропия (S) – мера хаоса.

Смысл энтропии. Чем больше количество микросостояний, которыми может быть реализовано данное макросостояние, тем выше энтропия данного макросостояния (логарифмический рост):

S ~ ln W, где W – вероятность, равная числу различных способов, которыми можно задать макросостояние.

Пример:

Рассмотрим 2 макросостояния – «карточный домик» и «ворох карт». «Карточный домик» может быть составлен меньшим количеством вариантов пространственного расположения карт, чем «ворох карт» («ворох карт» – это просто куча карт, как угодно сваленных вместе).

То есть «карточный домик» более упорядочен, чем «ворох карт», поэтому энтропия «карточного домика» ниже, чем «вороха карт». «Карточный домик» менее хаотичен.

ВАЖНЕЙШЕЕ СЛЕДСТВИЕ: поскольку «ворох карт» складывается бо́льшим количеством вариантов, его реализация более вероятна.

Даже если «карточный домик» кто-то создал, он все равно рассыплется, поскольку с течением времени происходит своеобразный отсев наименее вероятных вариантов. Без поддержки извне «карточный домик» не жилец (в закрытой системе энтропия, т. е. уровень хаоса не может уменьшаться).

На создание и поддержание макросостояния «карточный домик» требуется сторонняя сила – наши с вами руки, время и энергия. Нечто, находящееся вне системы «карты», должно затратить собственные усилия, оторвать ресурсы от себя и вложить их в структурирование системы карт (в открытой системе возможно снижение энтропии за счет затрат окружающего мира).

Таким образом, упорядочение одной системы возможно только за счет разупорядочения другой. Следствие – созидание и разрушение переплетены настолько тесно, что они, на самом деле, трудно различимы.

Это фундаментальный естественный принцип – Голод (чтобы созидать или хотя бы поддерживать что-либо, нужно разрушать). Все формы голода, в т. ч. такая утонченная и «малоэнтропийная», как разум, являются порождениями ВНТ. Закон также утверждает неизбежность полного разупорядочения, смерти Вселенной. Даже появление и развитие жизни (локальное упорядочение материи) ускоряет деградацию Вселенной в целом. Подобный процесс, например, можно увидеть в ухудшении экологии Земли в результате деятельности человека

4

Интересно, что наименьшее влияние (а оно в целом всегда негативно) на природу должна оказывать информационная форма «жизни», минимально связанная с деятельностью в материальном мире. Таким образом, одним из доводов «за» виртуальную реальность является ее экологичность, «малоэнтропийность»… Похожие идеи можно найти в буддизме, в идеологии некоторых экологов-экстремистов.

5

Нобелевский лауреат по химии Илья Пригожин так писал по поводу своей… «неудовлетворенности» ВНТ: «Что, если есть более тонкая форма реальности, охватывающая законы и игры, время и вечность… и необратимость, которую мы наблюдаем, является лишь характерной особенностью теорий, надлежащим образом учитывающих природу и ограниченность наших наблюдений?» Что же это: великий ученый в глубине души не верит в науку? В познание и возможность прогресса? Он надеется на нечто другое?

6

«Сомнение – момент истины». Получается, что разум и познание – это вера в сомнение, вера в неверие. Не «FAITH», а «FTH-IA». Вера наоборот

Content

Илья Некрасов
Сумма биомеханики

1

2

Примечания