Сьюзан Кулидж

Что Кейти делала потом

Susan Coolidge

WHAT KATY DID NEXT

© Батищева М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2015

* * *

Глава 1

Нежданная гостья

Веселое сентябрьское солнце заглядывало в голубую спальню. Его лучи играли на блестящих волосах и в ярких глазах двух девочек, сидевших бок о бок и подрубавших длинные оборки из белого муслина. На кровати лежало недошитое платье, и, как только очередная волнистая, шуршащая оборка была закончена, девочки добавляли ее к белоснежной куче муслина, выглядевшей как нагромождение полупрозрачных облаков или как взбитый в жесткую пену яичный белок.

Этими девочками были Кловер и Элси Карр, а платьем, для которого они подшивали оборки, – первое бальное платье Кловер. Прошло почти два года с тех пор, как Джонни ездила в Инчес-Миллз, о чем некоторые из вас читали в книжке «Девять маленьких гусят», и больше трех лет с момента возвращения Кловер и Кейти из пансиона в Хиллсовере.

Теперь Кловер было восемнадцать. Она оставалась все той же невысокой Кловер, но не так-то просто было бы отыскать где-нибудь более хорошенькую маленькую особу. Кожа у нее была такая белая, что казалось, будто ее руки и плечи, округлые и пухлые, как у ребенка, сделаны из лепестков маргариток или белых роз. Головку изящно обвивали густые каштановые волосы. Улыбка у нее была необыкновенно приятная, а глаза – в них всегда заключалось главное очарование Кловер – по-прежнему имели то трогательное выражение, которое делало их неотразимыми для мягкосердечных людей.

Элси, обожавшая Кловер, считала ее такой же красавицей, какими бывают героини книжек, и очень гордилась тем, что ей, Элси, было позволено подшивать оборки для платья, в котором Кловер предстояло впервые выйти в свет. Хотя что касается «выхода в свет», в Бернете для этого было не так уж много возможностей: чаепития, какие обычно устраивают люди среднего возраста, да изредка скромный танцевальный вечер представляли собой «развлечения» и «светское общество». Девушки начинали «выезжать» почти так же, как встает по утрам солнце – постепенно, без какого-либо определенного момента, который можно было бы считать поворотным пунктом радостного события.

– Ну вот, – сказала Элси, добавляя еще одну оборку к лежащей на кровати куче, – пятая готова. Я думаю, платье будет удивительно красивое. Я рада, что ты сделала его целиком белое – так гораздо элегантнее.

– Сиси хотела, чтобы я сделала голубые лиф и пояс, – сказала Кловер, – но я не согласилась. Тогда она попыталась уговорить меня купить длинную гирлянду пунцовых роз и пришить ее к юбке.

– Как я рада, что ты этого не сделала! Сиси всегда была помешана на пунцовых розах. Удивляюсь только, почему их не было на ней, когда она выходила замуж.

Да-да, непревзойденная Сиси, которая в тринадцать лет объявила о твердом намерении посвятить всю жизнь преподаванию в воскресной школе и посещению бедных с целью подать хороший пример своим более суетным современникам, на деле очень быстро забыла об этих прекрасных замыслах, и не исполнилось ей и двадцати, как она стала женой Сильвестра Слэка, молодого адвоката из соседнего городка! Свадьба и свадебные наряды Сиси и меблировка ее нового дома очень занимали Бернет в предыдущем году, а позднее волнующей новостью стало появление у Сиси малютки, которой было теперь уже два месяца и которая получила имя Кэтрин-Кловер, в честь двух подруг Сиси. И потому вполне естественно, что Сиси и ее дела по-прежнему были предметом постоянного интереса в семействе Карров, все члены которого часто виделись с ней, а в то время, о котором мы пишем, у нее гостила приглашенная на неделю Джонни.

– Она была в них прямо-таки влюблена, – продолжила тему пунцовых роз Кловер. – Когда я не захотела покупать эту гирлянду, она чуть ли не рассердилась. Но розы стоили дорого, и к тому же мне они совсем не были нужны, так что я стояла на своем. А потом, я всегда говорила, что мое первое бальное платье непременно будет просто белым. В романах девушки всегда надевают белое, отправляясь на свой первый бал. А живые цветы гораздо красивее искусственных. Кейти обещала дать мне свои фиалки.

– О, правда? Это будет прелестно! – воскликнула любящая Элси. – Фиалки чем-то очень похожи на тебя… Ах, Кловер, а как ты думаешь, какое платье будет у меня, когда я вырасту и буду ходить на вечеринки и все такое? Это будет ужасно интересно, когда мы с тобой будем выбирать его для меня, правда?

В этот момент послышались звуки быстрых шагов, заставившие сестер поднять глаза от шитья: кто-то бегом поднимался по лестнице. Шаги иногда говорят о многом, а эти наводили на мысль о спешке и волнении.

В следующую минуту дверь распахнулась, и в комнату влетела Кейти с криком:

– Папа!.. Элси, Кловер, где папа?

– Он уехал за реку к тому мальчику, у которого сломана нога, – сыну мистера Уайта, – сказала Кловер. – А что случилось?

– Кто-нибудь поранился? – спросила Элси, встревоженная возбужденным видом Кейти.

– Нет, никто не поранился, но у бедной миссис Эш такие неприятности!

Миссис Эш, как, вероятно, необходимо объяснить, была вдовой, несколько месяцев назад переехавшей в Бернет и поселившейся в уютном домике неподалеку от Карров. Это была красивая, благородной внешности женщина с чрезвычайно приятными манерами и очень привязанная к своей единственной дочке. И Кейти, и папа сразу полюбили ее, и две семьи скоро стали дружны и близки, как иногда происходит, когда тому способствуют обстоятельства.

– Подождите минутку, я все вам расскажу, – продолжила Кейти. – Но сначала я должна найти Александра и послать его навстречу папе, чтобы тот поскорее вернулся домой. – Она снова выбежала на лестницу и громко позвала: – Дебби, Дебби!

Дебби откликнулась. Кейти отдала ей необходимые распоряжения, а затем вернулась в комнату, где сидели сестры.

– Ну вот, – сказала она уже более спокойно, – я должна объяснить все как можно короче, так как мне нужно вернуться к миссис Эш. Вы ведь знаете, что у нее гостит сейчас ее маленький племянник?

– Да, он приехал в субботу.

– Так вот, вчера он весь день чувствовал недомогание, а сегодня ему еще хуже. Миссис Эш опасается, что у него скарлатина. К счастью, Эми провела весь вчерашний день в гостях у Апемов, так что почти совсем не видела мальчика. И сегодня, как только ее мать встревожилась, что девочка может заразиться, Эми выслали в сад поиграть и с тех пор не впускали в дом, так что пока она не подверглась никакой особенной опасности. Я проходила по дороге мимо их сада и увидела, что там, в беседке, сидит с безутешным видом бедная девчушка, совсем одна, с куклой на коленях. Я заговорила с ней через ограду, а миссис Эш услышала мой голос, открыла окно на втором этаже и окликнула меня. Она сказала, что Эми никогда не болела скарлатиной, и уже одна мысль о том, что девочка заболеет, до смерти пугает мать. Ведь Эми – такой слабый ребенок.

– Бедная миссис Эш! – воскликнула Кловер. – Мне так жаль ее! Ну и что же ты сделала, Кейти?

– Надеюсь, я не сделала никакой глупости, предложив взять Эми к нам. Папа не будет возражать – я почти уверена.

– Конечно же не будет! Ну и что же теперь?

– Сейчас я вернусь туда, чтобы забрать Эми. Миссис Эш должна поручить Эллен, горничной, которая не заходила в комнату больного, упаковать в мешок одежду Эми и положить его на крыльце, потом я пошлю за ним Александра… Вы представить не можете, как расстроена бедная миссис Эш. Она не смогла сдержать слезы, когда сказала, что Эми – единственное, что осталось у нее в жизни. И я тоже чуть не заплакала, так мне было ее жаль. Но ей сразу стало легче, когда я сказала, что мы возьмем Эми. Вы ведь знаете, она очень доверяет папе.

– Да, и тебе тоже. Где же ты устроишь Эми на ночь, Кейти?

– А как ты думаешь, где было бы лучше всего положить ее? Комната Дорри сейчас пустует.

– Я думаю, ей лучше поселиться здесь, с тобой, а мне перебраться в комнату Дорри. Ты же знаешь, она привыкла спать в комнате своей мамы. Ей было бы очень грустно, если бы мы оставили ее совсем одну.

– Пожалуй, ты права. Только это такое неудобство для тебя, Кловер, дорогая.

– Ничего! – бодро ответила Кловер. – Мне, пожалуй, даже нравится пожить иногда в другой комнате. Это то же самое, что путешествие, – почти то же самое.

С этими словами она отложила недошитое платье, затем открыла ящик комода, вынула из него свои вещи и начала переносить их через лестничную площадку в комнату Дорри, делая все неторопливо и аккуратно, как это всегда было характерно для Кловер. Она почти завершила свои приготовления, когда возвратилась Кейти, ведя с собой Эми Эш.

Эми была довольно высокой восьмилетней девочкой с простодушным, обычно веселым, лицом и длинными светлыми волосами, распущенными по спине. Она была похожа на Алису в стране чудес[1], как ее изображают на картинках, но в данный момент это была очень несчастная Алиса, так как глаза ее припухли, а на щеках виднелись следы недавних слез.

– Да что же такое случилось? – воскликнула добросердечная Кловер, обнимая Эми и крепко прижимая ее к себе. – Разве ты не рада, что погостишь у нас? Мы рады.

– Мама не поцеловала меня на прощание, – всхлипнула девочка. – Она даже не спустилась вниз. Она только выглянула в окно и сказала: «До свидания, Эми! Веди себя хорошо и не доставляй хлопот мисс Карр» – и отошла от окна. Раньше я никогда никуда не уходила, не поцеловав маму на прощание.

– Мама не стала целовать тебя, так как боялась, что может заразить тебя скарлатиной, – объяснила Кейти, в свою очередь выступая в роли утешительницы. – Она не поцеловала тебя не потому, что забыла. Я думаю, ей было еще тяжелее, чем тебе. Ее главная забота – чтобы ты не заболела, как заболел твой кузен Уолтер. Она готова на все, лишь бы этого не произошло. А как только Уолтер поправится, она поцелует тебя – десятки раз, вот увидишь! Пока же она говорит вот в этой записке, что ты должна каждый день писать ей маленькое письмо, а она будет спускать из окна на веревочке корзинку, в которую мы с тобой будем бросать наши письма. А потом, стоя у калитки, мы будем смотреть, как она поднимает эту корзинку. Как это будет забавно, правда? Мы будем играть в то, что ты моя маленькая дочка и что у тебя есть настоящая мама и «мама понарошку».

– А спать я буду вместе с вами? – спросила Эми.

– Да, вот в той постели.

– Красивая постель, – объявила Эми после того, как с минуту очень серьезно рассматривала кровать Кловер. – И вы будете каждое утро рассказывать мне сказку?

– Если ты не станешь будить меня слишком рано. До семи часов сказки у меня всегда бывают сонные… Давай-ка посмотрим, что Эллен сложила в этот мешок, а потом я отведу тебе несколько ящиков комода, и мы уберем туда твои вещи.

Мешок был набит хорошенькими платьицами и нижним бельем, в спешке засунутыми кое-как и вперемешку. Кейти вынимала вещи из мешка, пальцами разглаживала складки и расправляла примятые оборки. Когда она приподняла последнюю юбку, Эми с радостным криком налетела на что-то, лежавшее внизу.

– Это Мария-Матильда! – воскликнула она. – Я так рада! Я боялась, что Эллен забудет о ней и бедная крошка не будет знать, что и подумать, когда я и ее маленькая сестра так долго не будем навещать ее. Понимаете, у нее была корь и она лежала на дальней полке в кладовой, так что никто не услышал бы ее, как бы громко она ни кричала.

– Какое у нее красивое личико! – сказала Кейти, взяв куклу из рук Эми.

– Да, но не такое красивое, как у Мейбл. Мисс Апем говорит, что Мейбл – самый красивый ребенок из всех, каких она только видела. Вот посмотрите, мисс Кловер. – И Эми взяла другую куклу со стола, куда положила ее, когда вошла. – У нее прелестные глаза, правда? Она старше Марии-Матильды и поэтому знает гораздо больше. Она уже начала учить французские глаголы!

– Да что ты! Какие же?

– Пока только j’aime, tu aimes, il aime[2] – то же самое, что наш класс учит в школе. За другие она не бралась. Иногда она произносит их совсем неплохо, но иногда так бестолкова, что мне приходится ее бранить. – К этому времени Эми уже успела снова прийти в хорошее настроение.

– У тебя есть только эти две куклы?

– Ах, пожалуйста, не называйте их так! – с настойчивостью в голосе попросила Эми. – Это их ужасно обижает. Я никогда не даю им понять, что они куклы. Они думают, что они настоящие дети. И только иногда, когда они уж очень плохо себя ведут, я в наказание употребляю это слово. У меня есть еще несколько детей. Среди них старая Ragazza[3]. Это имя ей дал мой дядя. Она тряпичная[4], но у нее такой тяжелый ревматизм, что я больше с ней не играю; я лишь даю ей лекарство. А еще есть Эффи Динз[5], у нее только одна нога, и Мопса-волшебница[6], она совсем маленькая и сделана из фарфора, и Пег Линкин-вадди – но она не в счет, потому что развалилась на части.

– Какие необычные имена у твоих детей! – заметила Элси, вошедшая в комнату во время этого любопытного перечисления.

– Да, имена им дал дядя Нед. Он очень чудной дядя, но милый и всегда так интересуется моими детьми!

– А вот и папа! – воскликнула Кейти и побежала вниз, чтобы встретить его.

– Правильно ли я поступила? – с тревогой спросила она, после того как рассказала обо всем отцу.

– Да, дорогая, совершенно правильно, – ответил доктор Карр. – Надеюсь только, что Эми забрали вовремя. Я сейчас же пойду повидать миссис Эш и осмотреть мальчика. И еще, Кейти, – держись подальше от меня, когда я вернусь, и не подпускай ко мне других, пока я не переоденусь.

Удивительно, как быстро и как легко человеческие существа привыкают ко всякому новому положению вещей. Когда в дом нежданно приходит болезнь или горе, или случается пожар, или дом разрушает торнадо, за этим следует несколько часов или дней беспорядка и растерянности, но потом люди собираются с духом, с мыслями и берутся за дело. И если их жилище разрушено, они разбирают развалины, перестраивают, чинят – подобно тому, как муравьи, чей муравейник растоптан, немного побегав, точно безумные, вокруг руин, начинают все вместе восстанавливать свое маленькое конусообразное сооружение, столь важное в их глазах. Проходит совсем немного времени, и перемены, которые поначалу казались такими печальными и странными, становятся чем-то привычным и обыкновенным и больше не вызывают у нас удивления.

Через несколько дней Каррам уже казалось, что Эми всегда жила у них. Необходимость избегать встречи с папой, пока он не переоденется после своего ежедневного визита к больному, уроки Эми и игры с ней, ее утренний и вечерний туалет, прогулки с «мамой понарошку», записочки, бросаемые в корзинку, – все это представлялось частью порядка вещей, который имел место долго-долго и которого, если бы все вдруг стало по-прежнему, каждому из них стало бы не хватать.

Но все отнюдь не сделалось вдруг по-прежнему. Болезнь маленького Уолтера оказалась тяжелой, а уже начав поправляться, он случайно простудился, и ему снова стало хуже. Были даже некоторые очень серьезные симптомы, и в течение нескольких дней доктор Карр не был уверен, что все обойдется благополучно. Дома он ничего не говорил о своих опасениях, но сохранял молчание и веселое лицо, как это умеют доктора. И только Кейти, которая была более близка с отцом, чем все остальные, догадывалась, что в соседнем доме события принимают угрожающий характер, но она была слишком хорошо приучена к подобным ситуациям, чтобы задавать вопросы. Пугающие симптомы, однако, исчезли, и маленький Уолтер стал медленно поправляться, но это было долгое выздоровление, и, прежде чем на щеках племянника появился румянец, миссис Эш сделалась худой и бледной. Не было никого, кому бы она могла перепоручить заботу о ребенке. Мать Уолтера давно умерла, а отцу, перегруженному работой коммерсанту, едва удавалось найти время, чтобы раз в неделю навестить сына; дома у мальчика не было никого, кроме экономки, которой миссис Эш не вполне доверяла. Так что добрая тетушка отказывала себе в удовольствии видеть собственного ребенка и отдавала все свои силы и время Уолтеру.

Прошло почти два месяца, а Эми по-прежнему оставалась у доктора Карра и была там вполне счастлива. Она очень полюбила Кейти и вполне непринужденно чувствовала себя со всеми остальными. Джонни, которая уже возвратилась от Сиси, и Фил отнюдь не были такими большими или такими гордыми, чтобы не пожелать разделить забавы восьмилетней девочки; что же до старших, то Эми стала их настоящей любимицей. Дебби пекла для нее полукруглые пирожки с начинкой и придавала всевозможные причудливые формы печенью с корицей, лишь бы доставить ей удовольствие. Александр позволял ей править лошадьми, когда она сидела на переднем сиденье большого экипажа Карров. Доктор Карр редко чувствовал себя настолько усталым, чтобы быть не в состоянии рассказать ей сказку, – и никто, на взгляд Эми, не рассказывал таких замечательных сказок, как доктор Карр. Элси придумывала всякие чудесные игры, в которые можно было поиграть перед сном, Кловер шила великолепные шляпы и пелерины для Мейбл и Марии-Матильды, а Кейти – Кейти делала все.

Кейти обладала особым даром завоевывать расположение детей – даром, который нелегко описать. У некоторых есть этот дар, у некоторых его нет. Этому невозможно научиться, это врожденный талант. Она была веселой, требовательной, уравновешенной – все одновременно. Она и развлекала, и воспитывала их. Было в ней нечто пробуждавшее детское воображение, и всегда они ощущали ее сочувствие и симпатию. Эми была послушной девочкой и к тому же не по годам понятливой и сообразительной, но никогда и ни к кому она не относилась так хорошо, как к Кейти. Она следовала за Кейти повсюду, словно была влюблена в нее, осыпала ее нежными словами, дарила ласками, какими не дарила никого другого, и, взобравшись на колени к Кейти, по полчаса подряд гладила ей плечи своей нежной рукой и ворковала, как счастливый голубок, глядя ей в лицо. Кейти смеялась над этими проявлениями чувств, но они доставляли ей большую радость. Ей было приятно быть любимой, как и всем ласковым людям, но больше всего – быть любимой ребенком.

Наконец долгое выздоровление завершилось, Уолтер был перевезен к отцу – при этом были приняты все меры предосторожности против утомления и простуды, – а в доме миссис Эш появилась целая армия рабочих. Обои сорвали, штукатурку отскоблили, стены выкрасили и оклеили заново, матрасы перетянули, постельное белье и часть одежды сожгли – тогда доктор Карр объявил, что в помещениях обеспечены санитарные условия, и миссис Эш послала за своей маленькой девочкой, которая могла теперь возвратиться домой, не подвергаясь опасности.

Эми была вне себя от радости, что увидит маму, но в самый последний момент уцепилась за Кейти и заплакала так, словно сердце ее разрывалось.

– Я хочу и вас взять с собой, – всхлипывала она. – Ах, если б только доктор Карр позволил вам поселиться со мной и с мамой, я была бы так счастлива! А без вас мне будет очень одиноко!

– Глупости! – воскликнула Кловер. – Одиноко? Это с мамой-то и всеми твоими бедными детьми, которые все это время ломали голову, что же случилось с тобой! На первых порах им всем потребуется твое внимание, я уверена: кому-то надо будет дать лекарство, кому-то сшить новое платье, кого-то отшлепать – множество самых разных забот. Помнишь, я обещала сшить платье для Эффи Динз из той коричневой с голубым шотландки, из которой сшита юбка Джонни? Я собираюсь начать его завтра.

– Правда? – И Эми забыла о своем горе. – Какая это будет прелесть! Юбочку можно сделать не очень широкой: Эффи не ходит, ведь у нее только одна нога. Но она будет так рада, потому что нового платья у нее не было – уж я и не знаю, с каких пор.

Утешившись тем, что Эффи ожидает такая радость, Эми удалилась в довольно хорошем настроении, и миссис Эш была избавлена от неприятного впечатления – единственное дитя в слезах в первый вечер воссоединения с матерью после долгой разлуки. Но Эми постоянно говорила о Кейти и, казалось, так полюбила ее, что это навело миссис Эш на мысль, имевшую важные последствия, как это будет видно из следующей главы.

Глава 2

Приглашение

Любопытный факт – и он делает жизнь очень интересной – заключается в том, что, вообще говоря, никто из нас не знает о предстоящих событиях до того самого момента, когда они произойдут. Мы просыпаемся утром, понятия не имея о том, что огромное счастье совсем близко, и, прежде чем наступит вечер, оно приходит, и весь мир преображается для нас. Или мы просыпаемся веселые и бодрые, даже не подозревая о том, что тучи горя сгущаются на нашем горизонте, чтобы на время скрыть от нас солнце, и еще до полудня все для нас погружается во тьму. Ничто не шепчет нам заранее ни о радости, ни о горе. Никакой инстинкт не приказывает нам помедлить или поспешить, когда предстоит вскрыть письмо или телеграмму или отодвинуть засов двери, за которой стоит посланец с добрыми или дурными вестями. И так как может случиться – и часто случается так, что приходят счастливые вести и происходят радостные события, каждый новый день, когда он начинается для нас, подобен еще не прочитанной истории, возможно очень занимательной и полной приключений, которым предстоит сделаться нашими, как только мы разрежем страницы и начнем читать.

Ничто не шепнуло Кейти Карр, когда она, сидя у окна и зашивая длинную прореху на школьном жакете Джонни, увидела, как миссис Эш входит в боковую калитку и звонит в колокольчик папиной приемной, – ничто не шепнуло Кейти, что этот визит имеет для нее какое-то особое значение. Миссис Эш часто приходила в приемную, чтобы получить профессиональный совет доктора Карра по тому или иному вопросу. Может быть, Эми не совсем здорова, думала Кейти, или пришло письмо с известиями об Уолтере, или что-то не так в доме, где все еще работали обойщики и маляры. Так что она продолжала спокойно штопать жакет нитью, выдернутой из кусочка такой же ткани, аккуратно вводя иглу в материал и выводя из него и делая красивые, ровные стежки без всякого трепета или дрожи предчувствия, тогда как если бы только она могла пронзить взглядом две стены и две двери, отделявшие комнату, где она сидела, от папиной приемной, и узнать, что говорит папе миссис Эш, школьный жакет был бы тут же отброшен и, забыв о своем росте и правилах приличия, она запрыгала бы от удивления и восторга. Ведь миссис Эш просила папу позволить Кейти сделать именно то, чего Кейти хотелось больше всего на свете, – она просила его позволить Кейти поехать вместе с ней, миссис Эш, в Европу!

– Я не очень хорошо себя чувствую, – сказала миссис Эш доктору. – Я переутомилась за время болезни Уолтера и, кажется, не могу стряхнуть усталость, как надеялась прежде. У меня такое ощущение, что перемена обстановки принесла бы мне большую пользу. Вы так не думаете?

– Я согласен с вами, – признал доктор Карр.

– Мысль о Европе не совсем нова для меня, – продолжила миссис Эш. – Я всегда хотела поехать, но отказывалась от поездки – отчасти потому, что боялась ехать одна и не знала никого, кого бы мне действительно хотелось взять с собой. Но если вы, доктор, позволите мне взять с собой Кейти, все препятствия будут устранены. Эми горячо любит ее, и я тоже. Она именно та спутница, какая мне нужна. Если она будет со мной, мне ничто не страшно. Я надеюсь, вы согласитесь.

– И как долго вы собираетесь отсутствовать? – спросил доктор Карр, испытывая одновременно и удовольствие от этих похвал в адрес Кейти, и ужас при мысли расстаться с нею.

– Думаю, около года. Пока мои планы остаются довольно неопределенными, но в мои намерения входило провести сначала несколько недель в Шотландии и Англии – у меня есть кузины, которые живут в Лондоне и были бы рады принять нас у себя; а моя давнишняя подруга замужем за англичанином, жителем острова Уайт, так что, возможно, мы съездили бы и туда. А затем мы могли бы переправиться во Францию, посетить Париж и другие места и, прежде чем наступят холода, перебраться на юг, в Ниццу, а оттуда в Италию. Ведь Кейти хотела бы увидеть Италию, как вам кажется?

– Полагаю, что да, – улыбнулся доктор Карр. – Было бы странно, если б она этого не хотела.

– Есть еще одно обстоятельство, заставляющее меня предполагать, что посещение Италии в предстоящую зиму было бы особенно приятным и для меня, и для Кейти, – продолжила миссис Эш. – Дело в том, что там будет мой брат. Он лейтенант военно-морского флота, и корабль «Начиточес», на котором он служит, входит в Средиземноморскую эскадру. Скоро эта эскадра должна прибыть в Неаполь, и если бы мы оказались там одновременно с ней, то Нед сопровождал бы нас и брал на различные приемы, которые устраивают на флагманском корабле, что было бы приятным разнообразием для Кейти. Затем, ближе к весне, я хотела бы съездить во Флоренцию и Венецию, а в начале лета посетить озера на севере Италии и Швейцарию. Но все зависит от того, отпустите ли вы Кейти. Если вы откажете мне, я брошу всю эту затею. Но ведь вы не откажете, – добавила она просительно, – вы не будете так жестоки. Я буду заботиться о ней и сделаю все, что смогу, чтобы она была довольна, – только согласитесь отпустить ее со мной. Я буду считать это таким одолжением с вашей стороны. И это совершенно ничего не будет вам стоить. Понимаете, доктор, все это время она будет моей гостьей. Я хочу, чтобы это было ясно с самого начала. Она едет ради меня, и я беру ее только на таких условиях. Прошу вас, доктор Карр! Я уверена, вы не откажете мне, когда я так этого хочу.

Миссис Эш была очаровательна и говорила очень убедительно, но все же доктор Карр колебался. Отправить Кейти развлекаться целый год в Европе – такое никогда не приходило ему в голову. Одна только стоимость такого путешествия уже оказалась бы непреодолимым препятствием, так как сельские доктора с шестью детьми не бывают богатыми людьми даже в ограниченном и старомодном истолковании слова «богатый». Столь же невозможным казалось и позволить ей ехать за счет миссис Эш; в то же время представившаяся возможность была так привлекательна, а сама миссис Эш так искренна и настойчива в своей просьбе, что трудно было ответить категорическим отказом. В конце концов доктор согласился не спешить с решением и сначала все хорошенько обдумать.

– Я поговорю с Кейти, – сказал он. – Девочка должна иметь возможность выразить свое мнение. Но какое бы решение мы ни приняли, позвольте мне поблагодарить вас от ее имени, так же как и от моего собственного, за вашу доброту.

– Ах, доктор, дело совсем не в доброте, и я не хочу, чтобы меня благодарили. Мое желание взять Кейти с собой в Европу – чистейший эгоизм. Я одинока, – продолжила она, – и у меня нет ни матери, ни сестер или кузин моего возраста. Профессия моего брата заставляет его надолго уходить в море; я почти не вижу его. У меня нет никого, кроме нескольких старых тетушек, а они слишком слабы здоровьем, чтобы путешествовать со мной или стать мне опорой в случае необходимости. Как видите, меня, право же, нужно пожалеть!

Миссис Эш старалась говорить весело, но ее карие глаза были затуманены слезами, когда она произнесла это маленькое обращение. Доктор Карр, отзывчивый всегда, когда дело касалось женщин, был глубоко тронут. Вероятно, это отразилось на его лице, так как миссис Эш добавила с возросшей надеждой в голосе:

– Больше я не буду упрашивать. Я знаю, вы не откажете мне, если только не сочтете это правильным и необходимым. И, – продолжила она лукаво, – я очень рассчитываю на Кейти как на союзницу. Я почти уверена, она скажет, что хочет поехать.

И действительно, возглас восторга, вырвавшийся у Кейти, когда ей был предложен план миссис Эш, говорил об этом достаточно ясно, делая излишними дальнейшие объяснения. Поехать в Европу на год вместе с миссис Эш и Эми – это казалось похожим на сказку. Все, что она слышала, о чем читала – соборы, картины, альпийские вершины, знаменитые места, знаменитые люди, – вдруг пронеслось в ее воображении ошеломляющим потоком, поражающим и захватывающим своим великолепием. Нежелание доктора расстаться с ней, все его возражения растаяли в лучах ее радости. Он и не предполагал, что ей так захочется поехать. Но в конце концов, это была замечательная возможность – быть может, единственная такого рода возможность в ее жизни. Доктор знал, что миссис Эш легко могла позволить себе доставить Кейти это удовольствие; в известной степени справедливо было и то, что своим согласием Кейти делала миссис Эш не меньшее одолжение, чем та ей своим приглашением. Естественным результатом такого хода мыслей стало то, что доктор Карр начал колебаться в своем мнении.

Но прошло первое волнение, и Кейти взглянула на дело более серьезно. Как сможет папа целый год обходиться без нее? Ему будет очень не хватать ее, – это она хорошо знала, – и не окажутся ли домашние заботы слишком тяжелой ношей для Кловер? Почти все варенье уже успели сварить – и это было единственное утешение, но оставалась еще зимняя одежда, о которой следовало позаботиться: Дорри требовались новые фланелевые рубашки, платья Элси предстояло переделать для Джонни, – а засолить огурцы, а заказать уголь! Сонм хозяйственных забот начал осаждать Кейти – на лбу появилась маленькая морщинка, а лицо, такое веселое всего лишь за несколько минут до этого, приняло озабоченное выражение.

Как ни странно, но именно эта морщинка и выражение озабоченности положили конец сомнениям доктора Карра.

«Ей всего лишь двадцать один год, – размышлял он, – детство едва осталось позади. Я не хочу, чтобы она стала вечно обеспокоенной, замученной нудной работой, а ее юность прошла в заботах обо всех нас. Она должна поехать, хотя не знаю, как мы сумеем обойтись без нее. Придется маленькой Кловер выступить вперед и показать, на что она способна».

И «маленькая Кловер» храбро «выступила вперед», когда прошло первое потрясение и она отвела душу, хорошенько поплакав в одиночестве о том, что придется целый год обходиться без Кейти. Затем она вытерла глаза и начала бескорыстно упиваться мыслью об огромном удовольствии, какое предстоит сестре. Ничто не казалось невозможным, лишь бы обеспечить Кейти эту радость, и Кловер не принимала всерьез многочисленные тревоги и опасения сестры.

– Деточка, – заявила она, – я не хуже тебя сумею определить, что передо мной фланелевая нижняя рубашка, когда ее увижу. Выпустить ткань из складок на платье Джонни? Вот уж поистине! Для того чтобы распороть складку, не-требуется никакой сверхчеловеческой изобретательности! Дай мне твои ножницы, и я тебе сейчас это покажу. Повидло из айвы? Дебби сумеет его сварить. Ее повидло почти ничем не хуже твоего; да будь оно и хуже, разве стали бы мы горевать, если ты в это время восходишь на Монблан[7] и водишь дружбу с Микеланджело[8] и европейскими монархами? Я замариную персики! Я закажу растопку! А если когда-нибудь случится так, что я растеряюсь и не смогу обойтись без дружеского совета, то схожу к миссис Холл. Не беспокойся о нас. Мы легко и успешно со всем справимся. На самом деле, я ничуть не удивилась бы, если б вдруг развила в себе такие способности к ведению хозяйства, что по возвращении домой тебе пришлось бы всю оставшуюся жизнь только сидеть сложа руки и смотреть, как все делаю я! Вот было бы замечательно, а? – И Кловер весело рассмеялась. – Так что, Кейти, дорогая, пусть тень не омрачает твоего чела, чтобы ты выглядела так, как должна выглядеть девушка, отправляющаяся в Европу. Да если б я ехала в Европу, так все время просто стояла бы на голове!

– Не очень-то удобное положение, чтобы упаковывать вещи, – улыбнулась Кейти.

– Удобное, если только перевернуть и чемодан вверх дном! Как подумаю обо всем том восхитительном, что ждет тебя в Европе, едва могу усидеть на месте. Как я люблю миссис Эш за то, что она пригласила тебя!

– Я тоже, – серьезно ответила Кейти. – Такая доброта! Не понимаю, почему она это сделала.

– А я понимаю, – ответила Кловер, всегда готовая защитить Кейти даже от самой Кейти. – Она сделала это потому, что ты нужна ей, а нужна ты ей потому, что ты самая милая на свете и так хорошо, когда ты рядом. Не говори, что это не так, – ты именно такая! Ну же, Кейти, не думай больше о таких пустяках, как соленья и рубашки. Мы отлично со всем справимся, уверяю тебя. Лучше думай о куполе собора Святого Петра[9] или попытайся вообразить, что ты почувствуешь, когда впервые ступишь в гондолу или увидишь Средиземное море. Вот это будет минута! Я чувствую, как во мне развивается хозяйственная мощность в сорок лошадиных сил! А как будет весело получать письма от тебя! Мы будем доставать энциклопедию, большой географический атлас и «Историю современной Европы» и читать обо всем, что ты видишь, и обо всех тех местах, которые ты посещаешь, – и это будет как урок географии, истории и политической экономии, вместе взятых, – только гораздо интереснее! Мы все распухнем от знаний, прежде чем ты вернешься; так что твой прямой долг – ехать, хотя бы только ради нас.

Этими горячими уверениями удалось заставить Кейти почувствовать себя довольной, и это было нетрудно для нее при таких заманчивых перспективах. Стоило ей отложить в сторону свои маленькие заботы и тревоги, как мысль о предстоящем путешествии стала доставлять с каждой минутой все больше радости. Каждый вечер она, папа и дети сосредоточенно изучали карты и составляли планы поездок и осмотра достопримечательностей – планы, от которых, вполне вероятно, предстояло отказаться, как только начнется настоящее путешествие. Но они не знали об этом, да это и не имело существенного значения. Такие планы – радости, предшествующие путешествию, и неважно, что они не приводят ни к каким результатам, после того как выполнили свое назначение.

Кейти многое узнала, пока таким образом обсуждалось то, что ей предстояло увидеть в Европе. Она читала все, что только ей удавалось найти, о Риме, Флоренции, Венеции, Лондоне. Теперь самые сухие подробности, казалось, были полны очарования, так как она должна была скоро увидеть все своими глазами. Куда бы она ни шла, в кармане у нее лежали клочки бумаги, на которых было написано что-нибудь вроде: «Форум[10]. Когда построен? Кем? Один или несколько?», «Что значит Cenacolo[11]», «Цецилия Метелла[12]. Кто она была?», «Выяснить подробности о св. Екатерине из Сиены»[13], «Кем была Беатрис Ченчи?»[14] Как жалела она, что не училась более усердно и не проявляла большей любознательности прежде! Люди всегда жалеют об этом, отправляясь в Европу, – и жалеют еще больше, после того как, приехав туда, осознают, насколько велика ценность точных сведений, правильных представлений и глубокого знакомства с иностранными языками для всех путешественников и как эти знания придают еще большее очарование всему увиденному и позволяют чувствовать себя непринужденно в любой обстановке.

Весь Бернет проявлял интерес к планам Кейти, и почти каждый предложил ей совет, помощь или какой-нибудь маленький подарок. Старая миссис Уоррет, которая, хоть и стала еще толще, сохранила способность к передвижению, приехала с фермы на Плоском Холме в своем вместительном экипаже и привезла в подарок изрядно устаревший путеводитель Марре в полинявшем красном переплете – тот самый, которым пользовался в юности ее отец и который, по убеждению миссис Уоррет, должен был очень пригодиться Кейти, – а также бутылку ямайского имбирного лимонада на случай морской болезни. Золовка Дебби принесла пакетик сушеной ромашки – на тот же случай. Кто-то сказал ей, что это «полезнейшая вещь, которую обязательно нужно иметь при себе на этих пароходах». Сиси прислала чудесное – цвета старого золота с пурпуром – изобретение. Его предстояло вешать на стену каюты, и на нем были отдельные карманы для часов, лекарств, носовых платков, гребней и шпилек; к этому были приложены подушечка для булавок с надписью «Bon voyage»[15], образованной рядами блестящих головок аккуратно вколотых булавок, бутылочка одеколона, кусок мыла, а также молоточек и гвоздики с большими шляпками, чтобы прибивать все это приспособление к стене. Подарком миссис Холл оказались теплый и очень красивый темно-голубой капот из шерстяной фланели и пара мягких комнатных туфель с вязаным верхом под цвет капота. Старый мистер Уоррет прислал Кейти записку с советами: принимать каждый день таблетку хинина, никогда не оставаться допоздна на открытом воздухе – так как росы «там», говорят, нездоровые – и ни в коем случае не пить ни капли некипяченой воды.

От кузины Элен прибыл прелестный дорожный несессер, легкий и одновременно прочный, обеспечивающий всевозможные мелкие удобства. Мисс Инчес прислала «Историю Европы» в пяти томах, которые были такими толстыми и тяжелыми, что их пришлось оставить дома. Да и немало других подарков, полученных Кейти, пришлось оставить дома, включая бронзовое пресс-папье в виде грифона, пару больших латунных подсвечников и чернильницу из золоченой бронзы с подставкой для пера, весившую не меньше полутора фунтов. Их Кейти отложила, чтобы использовать по возвращении. Миссис Эш и кузина Элен, обе предупредили ее о неудобствах, связанных с тяжелым багажом, и по их совету она ограничилась одним дорожным сундуком средних размеров и небольшим плоским чемоданом, который могла бы держать в своей каюте.

Подарком Кловер оказался набор блокнотов, записных книжек, дневников и тому подобного. В одном из них Кейти составила списки «Что я должна увидеть», «Что я должна сделать», «Что я хотела бы увидеть», «Что я хотела бы сделать». В другом она отвела место для адресов хороших магазинов, которые называли ей многие, – сама она не собиралась делать покупки, но полагала, что адреса могут пригодиться миссис Эш. Кейти все еще была столь наивной и непрактичной, а ее жизненный опыт столь малым, что ей даже не приходило в голову, какие танталовы муки[16] можно испытать, стоя перед витриной магазина, полной прелестных вещей, и не имея возможности купить ни одну из них. Поэтому она была удивлена, благодарна и неожиданно почувствовала себя очень богатой, когда примерно за неделю до отъезда отец вручил ей три маленькие тонкие бумажные полоски, которые, как он сказал, были дорожными чеками, на сто долларов каждый. Он также дал ей пять английских соверенов.

– Монетами ты сможешь воспользоваться сразу, – сказал он, – а чеки спрячь и не потеряй. Лучше обменивать их на деньги по одному, когда понадобится. Миссис Эш объяснит, как это сделать. Тебе потребуется новое платье или другая одежда, прежде чем ты вернешься домой, захочется купить какие-нибудь фотографии, а еще будут чаевые…

– Но, папа, – возразила Кейти, широко раскрыв простодушные глаза, – я не рассчитывала на то, что ты дашь мне денег, и боюсь, ты даешь мне слишком много. Ты думаешь, что можешь позволить себе такой расход? Я, право же, ничего не хочу покупать. Я все увижу – и этого достаточно.

Папа только рассмеялся.

– Не пройдет и года, дорогая, как ты станешь мудрее и алчнее. На триста долларов, как ты выяснишь, не так уж много можно купить. Но это все, что я могу выделить для тебя, и надеюсь, твои расходы не превысят этой суммы и ты не вернешься домой с кучей счетов, которые я буду должен оплатить.

– Папа! Конечно же нет! – воскликнула Кейти с неподдельным ужасом.

Накануне путешествия предстояло произойти одному очень интересному событию, мысли о котором помогли и Кейти, и Кловер легче пережить последние трудные дни, когда приготовления к отъезду были почти завершены и у домашних появилось свободное время, чтобы приуныть и почувствовать себя не в духе. Кейти должна была побывать в гостях у Розы Ред.

Роза отнюдь не сидела сложа руки в те три с половиной года, что пролетели со дня, когда девочки расстались в Хилл-совере. За это время она успела куда больше, чем остальные: полтора года была помолвлена, вышла замуж, а теперь вела хозяйство в своем маленьком домике близ Бостона и имела свою собственную маленькую Розу, которая, как большая Роза, рассказывала Кловер в письмах, была сущим ангелом и так прелестна, что словами не описать! Миссис Эш взяла билеты на пароход «Спартак», отплывавший из Бостона, и было решено, что Кейти проведет последние два дня перед путешествием у Розы, в то время как миссис Эш и Эми навестят старую тетушку в Хинхеме. Увидеть Розу, ее дом, ее мужа, ее малютку было почти так же интересно, как увидеть Европу. Ни одна из перемен в ее жизни, казалось, не изменила ее саму – если судить по письму, которым она ответила на записку Кейти, извещавшую о ее планах. В письме Розы говорилось:

Лонгвуд, 20 сентября

Дражайшая детка!

Получила твою записку – и запрыгала от восторга, а потом ходила на голове, отчаянно дрыгая ногами в воздухе, пока Денистон не решил, что я, должно быть, вдруг сошла с ума; но когда я все объяснила, он сделал то же самое. Это просто сказочно – все вместе. Я ставлю это выше всех приятностей, какие только были в жизни, – кроме моей малютки. Как только получишь это письмо, сразу сообщи, каким поездом ты прибудешь в Бостон, и, подкатив к вокзалу, ты увидишь две фигуры – одну высокую и могучую, другую маленькую и полненькую, – ожидающие тебя на перроне. Это будут фигуры Денистона и моя. Денистон некрасивый, но положительный, и готов тебя обожать, Малютка и положительна, и красива, и ты будешь обожать ее. Я ни то, ни другое, но ты меня знаешь, и я всегда обожала тебя и буду обожать. В данную минуту я выхожу из дома и отправляюсь к мяснику, чтобы заказать упитанного тельца специально к твоему приезду. Он будет зарезан и превращен в отбивные котлеты, как только я получу твою записку. Мой забавный – а вместе с тем и прелестный – маленький домик приобретает в моих глазах новый интерес из-за того, что его скоро увидишь ты. Он немного необычный – как и можно предположить, раз это мой домик, – но, думаю, тебе он понравится.

На днях я видела нашу Серебристую Мэри и сказала ей, что ты приезжаешь. Она все такая же мышка, как и была. Я приглашу ее и еще нескольких девочек к обеду, когда ты будешь здесь. До свидания, и полтораста поцелуев Кловер и остальным.

Преданная тебе

Роза Ред.

– Я замечаю, что она никогда не подписывается своей новой фамилией – Браун, – сказала Кловер, дочитав письмо до конца.

– Роза Ред-Браун![17] Это звучало бы слишком смешно! Розой Ред она должна оставаться до самого конца – никакое другое имя не подошло бы ей так хорошо, и я не могу представить чтобы она звалась иначе. Как это будет весело – увидеть ее и маленькую Розу!

– И Денистона Брауна, – вставила Кловер.

– Почему-то мне трудно осознать тот факт, что есть какой-то Денистон Браун, – заметила Кейти.

– Возможно, это окажется легче, после того как ты увидишь его.

И вот наступил последний день, как это всегда неизбежно происходит. Дорожный сундук, в который объединенными усилиями всей семьи были самым аккуратным и тщательным образом упакованы вещи Кейти, стоял в передней, запертый на замок и перетянутый ремнями, – его предстояло открыть, лишь когда путешественницы прибудут в Лондон. Последнее обстоятельство вызывало большой интерес к сундуку у Фила и Джонни, и даже Элси взирала на него с почтением. Чемодан также был готов, и Дорри, мастер на все руки, изобразил красные звездочки на обеих сторонах сундука и чемодана, чтобы их легко можно было отличить в куче багажа. Теперь он был занят изготовлением двух квадратных карточек, одну из которых, с надписью «Трюм», предстояло наклеить на сундук, а другую, с надписью «Каюта», на чемодан. Миссис Холл сказала, что так принято.

У миссис Эш также было много дел: она приводила в порядок дом к приезду семейства, которое сняло его на время, пока она будет в путешествии, и Кейти, и Кловер не раз отрывались от собственных приготовлений, чтобы помочь ей. Наконец все было сделано, и ясным октябрьским утром Кейти стояла на пристани на берегу озера в окружении родных, а комок в горле мешал ей заговорить с кем-либо из них. Она стояла так неподвижно и говорила так мало, что случайный наблюдатель, не знакомый с обстоятельствами, мог бы назвать ее «бесчувственной», в то время как на самом деле ее слишком переполняли чувства!

На пароходе ударили в колокол. Кейти сдержанно поцеловала братьев и сестер и поднялась на борт вместе с папой. Ее прощание с ним, самое трудное, прошло в самой гуще толпы, а затем ему пришлось покинуть Кейти. Когда колеса парохода начали вращаться, она вышла на боковую палубу, чтобы в последний раз взглянуть на родные лица. И вот они: Элси, уткнувшаяся головой в рукав папиного пальто и отчаянно плачущая; Джонни, смеющаяся или пытающаяся смеяться, но с катящимися по щекам крупными слезами; мужественная маленькая Кловер, бодро машущая платком, но с очень печальным выражением лица. Вид этой группки заставил сердце Кейти дрогнуть от неожиданно нахлынувших сожалений и тоски. Зачем она согласилась ехать? Что вся Европа в сравнении с тем, что она покидает? Жизнь так коротка, как могла она решиться вырвать из нее целый год, чтобы провести его вдали от тех, кого любила больше всего на свете? Если б она могла выбирать, то, думаю, тут же бросилась бы обратно на берег и отказалась бы от путешествия. Я также думаю, что чуть позже она всей душой сожалела бы о таком поступке.

Но у нее не было выбора. Стук паровых машин становился все более размеренным, а разрыв между бортом парохода и пристанью все более широким, и когда развевающийся платочек Кловер стал неразличимым пятнышком вдали, Кейти с тяжелым сердцем направилась в каюту. Но там были миссис Эш и Эми, тоже готовые предаться тоске по дому и нуждающиеся в ободрении. И, стараясь развеселить их, Кейти постепенно сама стала веселее и вновь обрела свою обычную бодрость. Бернет притягивал к себе с меньшей силой, по мере того как удалялся, а Европа казалась более манящей теперь, когда их пароход был на полном ходу. Светило солнце, озеро было ослепительно голубым, и Кейти сказала себе: «В конце концов, год – это не такой уж долгий срок, а какие радости ждут меня!»

Глава 3

Роза и Розовый Бутон

Тридцать шесть часов спустя поезд из Олбани, плавно промчавшись по зеленым равнинам за плотиной Милл-Дэм, доставил путешественниц в Бостон.

Кейти смотрела в окно, горя желанием поскорее увидеть город, о котором слышала так много. «Милый маленький Бостон! Как приятно снова его увидеть!» – услышала она слова сидевшей рядом дамы, но на каком основании его можно было назвать «маленьким Бостоном», ей было совершенно непонятно. Из окна поезда он казался большим, внушительным и очень живописным, особенно после Бернета, расположенного на равнине, отлого спускающейся к кромке озера. Она разглядывала башни, шпили и красные крыши, громоздящиеся друг над другом на склонах Три-Маунтин, и возвышающийся надо всем огромный купол здания Законодательного собрания – и про себя решила, что Бостон нравится ей больше любого другого города, какой она только видела.

Поезд сбавил скорость, несколько минут шел между высокими обшарпанными кирпичными стенами, а затем с заключительным, долгим и хриплым свистком остановился в здании вокзала. Все пассажиры одновременно бросились к двери – и Кейти, и миссис Эш, задержавшиеся, чтобы собрать свои книжки и саквояжи, обнаружили, что втиснуты в свои сиденья и не могут выбраться. Это была минута замешательства – не очень приятная; такие минуты никогда не бывают приятными. Но чувство неловкости сменилось чувством облегчения, когда, выглянув в окно, Кейти увидела прямо напротив прелестное лицо – обрамленное светлыми вьющимися волосами, свежее, хорошенькое, румяное, с ямочками на щеках и полными смеха и радушия глазами, которые, очевидно, уже заметили Кейти. Это была Роза, собственной персоной, ничуть не изменившаяся за те годы, что они не виделись. Рядом с ней стоял высокий молодой человек, по всей вероятности ее муж – Денистон Браун.

– Это Роза Ред! – воскликнула Кейти, обращаясь к миссис Эш. – Какая она милая и непринужденная, правда? Подождите, позвольте мне представить вас. Я хочу, чтобы вы познакомились с ней.

Но поезд пришел в Бостон с небольшим опозданием, и миссис Эш боялась не успеть на пароход в Хинхем, так что она лишь бросила из окна быстрый взгляд на Розу, объявила, что та очаровательна, торопливо поцеловала Кейти, напомнила ей, что в субботу, ровно в двенадцать, они должны быть на пароходе, и ушла, взяв за руку Эми, так что Кейти, самая последняя в медленно движущейся цепочке пассажиров, шагнула на платформу совсем одна и сразу попала в объятия Розы Ред.

– Милочка! – приветствовала ее Роза. – Я уже начала бояться, что ты собираешься заночевать в вагоне, – так долго ты выбиралась. Как же чудесно, что ты здесь! Денистон, это Кейти; Кейти, это мой муж.

Говорившей это Розе на вид было не больше пятнадцати лет, и она казалась такой до нелепости юной, чтобы иметь мужа, что Кейти не могла удержаться от смеха, когда обменялась рукопожатием с Денистоном. Его глаза тоже весело поблескивали – очевидно, его смешило то же, что и Кейти. Это был высокий молодой человек с приятным, спокойным лицом, и его, похоже, бесконечно забавляло – хоть он и сохранял сдержанность – все, что говорила и делала его жена.

– Давайте поскорее выберемся из этой дыры, – продолжила Роза. – Я почти ничего не вижу среди этого дыма. Денистон, дорогой, пожалуйста, найди кеб, и пусть в него погрузят багаж Кейти. Я жажду поскорее привезти ее к нам и показать ей малютку, прежде чем та сжует свой новый атласный пояс или сделает еще что-нибудь ужасное и испортит свою внешность. Я оставила ее, Кейти, сидящей в лучшем наряде – во всем великолепии и в ожидании того момента, когда она будет представлена тебе.

– Мой большой дорожный сундук должны переправить прямо на пароход, – объяснила Кейти, передавая багажную квитанцию мистеру Брауну. – Так что, пожалуйста, пусть в Лонгвуд доставят только маленький чемодан.

– Ну вот, как тут уютно! – заметила Роза, когда они уселись в кеб и саквояж Кейти стоял у них в ногах. – Денистон, любовь моя, я хотела бы, чтобы ты ехал с нами. Тут есть хорошенькая маленькая скамеечка, как раз для мужчины твоего роста. Не хочешь? Ну, тогда возвращайся первым же поездом. Не забудь… Ну как, разве он не такой очаровательный, как я тебе говорила? – спросила она, едва лишь кеб тронулся с места.

– Да, он действительно очень симпатичный, насколько я могу судить после трех с четвертью минут знакомства.

– Дорогая моя, всякому, даже не обладающему исключительной проницательностью, не должно потребоваться и минуты с четвертью, чтобы понять, что Денистон – самый славный малый, какой только когда-либо жил на свете, – заявила Роза. – Я обнаружила это через три секунды после того, как впервые увидела его, и не успел он еще закончить свой поклон, когда нас представили друг другу, как я уже была в него отчаянно влюблена.

– А он был так же скор? – спросила Кейти.

– Он уверяет, что так, – мило покраснев, ответила Роза, – но как он может говорить иначе после моего такого откровенного признания? Делать вид, что это именно так, – знак элементарной порядочности с его стороны, пусть даже он и говорит неправду. Ну а теперь, Кейти, взгляни на Бостон, разве можно не полюбить его!

Кеб уже повернул на Бойлстон-стрит, и по правую руку от них раскинулся Коммон[18] – большой парк, по-летнему зеленый после недавних дождей, с развесистыми вязами, все еще покрытыми листвой. Длинные косые лучи осеннего послеполуденного солнца пробирались сквозь ветви и падали на дерн и дорожки, где прогуливались и сидели взрослые и весело играли дети. Это было чудесное зрелище, и у Кейти осталось впечатление простора, радости и свежести, которое потом всегда ассоциировалось у нее с Бостоном.

Розу вполне удовлетворили выражения восторга, вырывавшиеся у Кейти, пока кеб ехал по Чарлз-стрит, между парком и городским садом, пламенеющим осенними цветами, а затем вдоль Бикен-стрит, где между красивыми домами виднелась сверкающая голубая полоса залива. Каждый парадный вход и эркер оживляли растения в горшках и ящики с цветами; и множество веселых, беззаботных людей пешком, верхом и в экипажах перемещалось туда и сюда, словно легкие волны спокойного моря, а солнце своим сиянием придавало великолепие всей этой картине.

– «Бостон показывает свою нежную венецианскую сторону», – процитировала Кейти. – Теперь я знаю, что хотел сказать мистер Лоуэлл[19], когда написал это. Не думаю, что есть на свете место красивее, чем Бостон.

– Конечно нет, – решительно заверила Роза, которая оставалась преданной маленькой бостонкой, несмотря на то что почти всю жизнь провела в Вашингтоне. – Я, разумеется, видела не так уж много городов, но это неважно – я все равно знаю, что это правда. Поселиться здесь – мечта моей жизни. Неважно, в каком квартале, лишь бы в Бостоне.

– Но разве тебе не нравится Лонгвуд? – удивилась Кейти, с восхищением глядя на хорошенькие загородные домики в зелени кустов и вьющихся растений, стоящие вдоль дороги, по которой теперь ехал кеб. – Он кажется таким красивым и привлекательным.

– Да, он неплох для тех, кого влекут красоты природы, – отозвалась Роза. – Меня не влекут; никогда не влекли. Я ни к чему не испытываю такого отвращения, как к Природе! Я прирожденная горожанка. По мне, лучше жить в маленькой комнатушке на Джордане или Марше и видеть, как живет мир, чем быть владелицей самого романтичного загородного особняка, где бы он ни был расположен.

Тем временем кеб свернул в ворота, покатил по дугообразной подъездной дорожке, обсаженной деревьями, к хорошенькому каменному домику и остановился возле крыльца, увитого диким виноградом.

– Вот мы и приехали! – воскликнула Роза, выпрыгивая из кеба. – Ну, Кейти, ты не должна терять время даже на то, чтобы присесть, прежде чем я покажу тебе самую восхитительную малютку, какая когда-либо являлась на эту грешную землю. Дай-ка твой саквояж. Пойдем прямо наверх, и ты ее увидишь.

Вдвоем они побежали наверх, и Роза ввела Кейти в большую солнечную детскую, где в маленьком плетеном креслице, перевязанном поперек розовыми ленточками, под наблюдением красивой молоденькой няни сидела прелестная, пухленькая, беленькая малышка – точная копия Розы в миниатюре, так что ни у кого не могло бы возникнуть сомнений относительно степени их родства. Едва увидев свою веселую юную маму, малышка принялась смеяться и гукать, а на румяной щечке появилась точно такая же ямочка, как у Розы. Кейти была очарована.

– Ах ты прелесть! – воскликнула она. – Как ты думаешь, Роза, пойдет она ко мне на руки?

– Ну конечно пойдет! – отвечала Роза, хватая крошку, точно это была подушка, и толкая ее головой вперед в объятия Кейти. – Ну, только посмотри на нее и скажи мне, видела ли ты за всю свою жизнь что-нибудь более обворожительное? Крупная, правда? Красивая, правда? Милая, правда? Ты только посмотри, какие у нее маленькие ручки, какие волосики! Она никогда не плачет, кроме тех случаев, когда заплакать – ее прямой долг. Смотри, как она поворачивает головку, чтобы взглянуть на меня! Ах ты ангел! – И, схватив долготерпеливую малютку, она чуть не задушила ее поцелуями. – Никогда, никогда, никогда не видела ничего милее! Понюхай ее, Кейти! Райский запах, правда?

Маленькая Роза действительно была прелестным ребенком, добродушным, пухленьким – сплошь ямочки и фиалковая пудра – с кожей нежной, как лепесток лилии, и со счастливой способностью без возражений позволять осыпать себя ласками и обнимать. Кейти не хотелось выпускать ее из рук, но на это Роза ни в коем случае не могла согласиться; могу сказать сразу, что обе они потратили значительную часть того времени, которое Кейти провела в Лонгвуде, на борьбу за владение малюткой, которая смотрела на них и улыбалась победительнице – кто бы этой победительницей ни оказался – с философским спокойствием Елены Прекрасной[20]. Девочка была такой послушной, веселой и спокойной, что ухаживать за ней и развлекать ее было не труднее, чем играть с птичкой или с котенком, но, как заметила Роза, «в сто раз интереснее».

– В детстве мне никогда не давали столько кукол, чтобы я могла вволю наиграться, – сказала она. – Вероятно, я слишком быстро их ломала, а оловянных кукол не было; с мисками было проще: мне стали давать оловянные, когда я перебила фарфоровые.

– Неужели ты была такой нехорошей девочкой? – улыбнулась Кейти.

– О, крайне испорченной! Теперь трудно этому поверить, правда? Я помню некоторые возмутительные случаи из моей школьной жизни. Однажды мне закрыли лицо моим передничком и закололи его на затылке, так как я корчила рожи другим ученицам и смешила весь класс. Но я быстро прокусила окошко в переднике и высовывала оттуда язык, пока все не стали хохотать пуще прежнего. Обычно учительница отправляла меня домой с приколотой к переднику запиской, в которой было что-нибудь вроде этого: «Маленькая Резвушка доставила сегодня больше хлопот, чем обычно. Она ущипнула каждую из младших и сбила набок шляпку каждой из старших. Мы надеемся на скорое исправление, а иначе не знаем, что нам делать».

– Почему тебя называли Маленькой Резвушкой? – спросила Кейти, отсмеявшись над воспоминаниями Розы.

– Я полагаю, что это было ласковое прозвище, но почему-то моих родных оно никогда не радовало, как должно было бы радовать. Не могу понять, – продолжила она задумчиво, – почему у меня не хватало ума скрыть от домашних эти ужасные записки. Было так просто потерять их по дороге домой, но почему-то со мной этого никогда не случалось. Маленькая Роза будет благоразумнее, правда, мой ангел? Она будет рвать эти отвратительные записки – мамочка покажет ей, как это делается!

Все время, пока Кейти умывалась и чистила платье от дорожной пыли, Роза сидела рядом с малюткой на коленях, чтобы подруга не скучала. А когда Кейти была наконец готова, забавная маленькая мама подхватила ребенка под мышку и повела гостью в большую квадратную гостиную с эркером, залитую лучами склоняющегося к западу солнца. Комната производила приятное впечатление; в ней было, как объявила Кейти, что-то «очень напоминающее саму Розу». Никто другой не повесил бы так картины, не подвязал лентами раздвинутые шторы и не догадался заполнить пространство между прутьями каминной решетки светло-коричневыми, золотистыми и оранжевыми бархатцами, чтобы изобразить огонь – от настоящего огня было бы слишком жарко в такой теплый вечер. Моррисовские обои[21] и мебельный ситец «художественных» оттенков в тот период еще не вошли в моду, но вкусы Розы обгоняли время, и, в предзнаменование грядущего стиля ретро, она выбрала желтовато-зеленоватые обои для стен, на которых висели различные предметы, выглядевшие тогда куда более странно, чем выглядели бы они теперь. Там была мандолина, купленная на какой-то распродаже, блестящая металлическая грелка с чердака миссис Реддинг, две старинные, немного полинявшие вышивки шелком и множество ярко раскрашенных японских вееров и ковриков. У старой тетушки с Беверли-Фармз Роза выпросила пару необычных маленьких деревянных кресел, выкрашенных белой краской и в старинных вышитых чехлах. На мягкой спинке одного из них было вышито «Chit», на другом – «Chat»[22]. Они стояли с двух сторон от камина, наводя на мысль о дружеской беседе.

– Ну, Кейти, – сказала Роза, усаживаясь в «Chit», – придвинь «Chat», и начнем.

И они начали и продолжали, прерываемые лишь лепетом малышки Розы, пока не наступили сумерки, а из задней части дома не донеслись аппетитные запахи и щелчок замка не объявил о прибытии мистера Брауна, который вернулся домой как раз к обеду.

Два дня визита пролетели, к сожалению, чрезвычайно быстро. Нет ничего более занимательного и привлекательного для девушки, чем ménage[23] молодых супругов ее возраста. Это что-то вроде игры в настоящую жизнь – но без тех забот и того чувства ответственности, которые непременно приносит настоящая жизнь. Роза была любительницей приключений, положение домохозяйки было все еще новым для нее, и она находила его очень интересным и с удовольствием проводила всевозможные эксперименты. Если они оказывались удачными, это было отличное развлечение, если нет – еще забавнее! Ее муж, при всех своих солидных манерах, сохранял чисто мальчишескую любовь к шалостям. Он подбивал Розу на разнообразные проделки и помогал в их осуществлении. Они держали собачку – милее которой была лишь малютка – и кошечку – милее которой была лишь собачка, и попугая, чье воспитание требовало постоянного внимания, и пару голубков в клетке, меланхолическое «уханье» и воркование которых приводило Розу в восторг. Весь дом, казалось, кипел юной жизнью. Единственным немолодым существом в нем была кухарка, известная своим тяжелым характером, – да только, вот беда, Роза так часто смешила ее, что совсем не оставалось времени сердиться.

Среди всего этого движения, оживления, веселья Кейти чувствовала себя умудренной опытом особой в годах. Ей казалось, что, вероятно, никто на свете не проводит время в своем доме так весело, как Роза, но Роза не разделяла такого взгляда на свое положение.

– Сейчас, пока стоит теплая погода, все замечательно, – сказала она, – но зимой Лонгвуд просто отвратителен. Ветер не стихает ни днем ни ночью. Он завывает, он ревет, он стонет – пока я не начинаю чувствовать себя так, словно все нервы в моем теле вот-вот не выдержат и разорвутся. И снег, брр! И ветер, брр! И воры! Что ни ночь, они приходят – или я думаю, что они приходят, – и я лежу без сна и слышу. как они точат свои инструменты, взламывают замки, убивают кухарку и крадут малютку – и так, пока мне не захочется умереть и навсегда покончить с этим! О, Природа – вещь крайне неприятная!

– Воры не Природа, – возразила Кейти.

– А что же они тогда? Искусство? Высокое искусство? Ну, чем бы они ни были, я их не люблю. Ах, если когда-нибудь придет счастливый день и Денистон согласится переехать в город, в жизни даже не взгляну больше на деревню! Разве что… ну да, я хотела бы приехать потом сюда еще один раз и пнуть этот вяз у забора! Сколько ночей я лежала без сна, слушая его скрип!

– Ты можешь пнуть его, не ожидая, когда у тебя появится дом в городе.

– Я не осмелюсь, пока мы живем здесь! Никогда не знаешь, что может выкинуть Природа. Она всегда настоит на своем, даже когда это касается людей, – внушительным тоном заметила Роза.

По мнению Розы, следовало, не теряя времени, показать Кейти Бостон. Поэтому на другой день после приезда гостью с утра пораньше повезли осматривать достопримечательности – в те времена Бостон был не так богат ими, как теперь: Музей изящных искусств[24] был едва лишь заложен, новую церковь св. Троицы[25] еще только предстояло возвести, но бронзовая статуя Бетховена и большой орган были в расцвете своей славы, и ежедневно, ровно в полдень, кое-какая публика забредала в Концертный зал послушать замечательный инструмент. Кейти побывала на таком импровизированном концерте, а также в Фанейль-холле, Атенеуме, и на кладбище Грэнери, и в церкви Олд-Саут[26]. Затем девушки посетили несколько магазинов и наконец почувствовали себя достаточно уставшими и проголодавшимися, чтобы найти привлекательной мысль о втором завтраке. По одной из дорожек они пересекли Коммон и оказались на Джой-стрит.

Кейти была очарована всем увиденным. Ее поражало то, что вокруг, так близко, было столько интересного. Ей стала очевидна одна из главных прелестей Бостона – а именно то, что Коммон и прилегающие к нему улицы образуют естественный центр и нечто вроде главного пункта сбора для всего города, подобно тому как сердце является центром тела, поддерживает непосредственную связь со всеми конечностями и контролирует их жизнедеятельность. Величественные старые дома на Бикон-стрит, с их закругленными фасадами, глубокими створчатыми окнами и вставленными кое-где в оконный переплет розоватыми или лиловыми стеклами, поразили ее воображение; восхитило ее и здание Законодательного собрания, местоположение которого делало его весьма внушительным даже в то время, хотя его купол еще не был покрыт позолотой.

Поднимаясь по крутым ступеням Джой-стрит-Молл, они дошли до дома на Маунт-Вернон-стрит – дома, в котором поселились Реддинги почти три года назад, по возвращении из Вашингтона. Во время прогулки Роза уже успела показать Кейти старый семейный дом на Саммер-стрит, в котором она, Роза, родилась и который теперь целиком был отдан под склады и магазины. Ныне же Реддинги занимали один из тех больших старинных домов на гребне горы, из окон которых открывается вид на горную часть Бостона. За домом располагался просторный двор – настолько большой, что почти заслуживал название «сад», – обнесенный стеной, увитой плющом и диким виноградом, в тени которых протянулись клумбы с розами, хризантемами, бархатцами и резедой.

Ключ от дверей дома Роза носила в кармане – она сказала, что он был одним из полученных ею свадебных подарков. Этим ключом она открыла парадную дверь и ввела Кейти в просторную переднюю с выкрашенными в белый цвет стенами.

– Мы пройдем прямо на заднее крыльцо. Мама наверняка там. Она всегда сидит на крыльце – до первых морозов. Она говорит, что это напоминает ей сельскую местность. До чего же люди разные! Я и думать не желаю о сельской местности, а мне не дают ни на минуту забыть о ней. А мама так любит это крыльцо и сад.

И действительно, на заднем крыльце они нашли миссис Реддинг. Она сидела в тени плюща на плетеном стульчике, рядом с которым стояла большая корзинка с вещами для починки и штопки. Это был столь неожиданно домашний, деревенский вид – женщина за таким занятием в центре шумного, оживленного города, – что Кейти сразу почувствовала к ней нежность.

Миссис Реддинг была белокурая женщина, невысокая, едва ли выше Розы, и очень похожая на нее. Она очень радушно приняла Кейти.

– Вы не кажетесь посторонней, – сказала она. – Роза так много рассказывала нам о вас и вашей сестре. Сильвия будет очень огорчена тем, что не смогла встретиться с вами. Она уехала с визитами в деревню и вернется домой не раньше чем недели через три.

Кейти тоже была огорчена. Она много слышала о Сильвии и очень хотела познакомиться с ней. Увидев портрет Сильвии, Кейти заключила, что та совсем не похожа на Розу. Хотя обе сестры были блондинками, величественная красота высокой Сильвии ничем не напоминала румяную и пухлую прелесть Розы. Дело было в том, что Роза походила на мать, а Сильвия на отца; сходство между ними проявлялось лишь в некоторых характерных особенностях звучания голоса и в манерах, но портрет не позволял Кейти судить об этом сходстве.

Роза и Кейти приятно позавтракали в обществе миссис Реддинг, после чего Роза повела подругу осматривать дом и все то в нем, что было так или иначе связано с историей ее собственной жизни: комнату, где она раньше спала, высокий стульчик, на котором она сидела в раннем детстве и который предстояло теперь передать маленькой Розе, диван, сидя на котором Денистон сделал ей предложение, и то самое место на ковре, где она стояла во время церемонии бракосочетания! И наконец…

– Теперь ты увидишь самое замечательное и дорогое из всего, что есть в этом доме, – сказала она, открывая дверь одной из комнат на втором этаже. – Бабушка, это моя подруга Кейти Карр, о которой я тебе так часто рассказывала.

Комната была большая, очень приятная, с поблескивающим ярким огнем в камине, возле которого на маленьком столике лежала доска для пасьянса, а в кресле, обложенная подушками, сидела милая старая леди. Это была бабушка Розы по отцу. Почти восьмидесятилетняя, она была все еще красива, а ее манеры отличались полной очарования старомодной учтивостью. Год назад она упала из опрокинувшегося экипажа и с тех пор не могла спускаться вниз и принимать участие в событиях семейной жизни.

– Они приходят сюда, вместо того чтобы мне спускаться вниз, – сказала она Кейти. – У меня нет недостатка в приятном обществе; все очень добры ко мне. Каждый день на два часа ко мне приходит чтица, и сама я иногда немного читаю или раскладываю пасьянс – развлечений хватает.

Было что-то успокоительное в созерцании такой прелестной представительницы старого поколения. Глядя на нее, Кейти осознала, как много потеряла в жизни она сама оттого, что не знала никого из своих дедушек и бабушек. Она сидела и смотрела на старую миссис Реддинг со смешанным чувством сожаления и восхищения. Ей очень хотелось держать ее за руку, целовать, играть ее красивыми серебристыми волосами – как это делала Роза. Роза явно была любимицей старой леди. Они были в самых близких отношениях, и Роза смеялась, и бросала лукавые взгляды, и говорила дерзости, и рассказывала обо всех своих маленьких приключениях и о том, как растет малютка, и шутила, и болтала глупости, так же непринужденно, как и с любой особой своего возраста. Это были восхитительные родственные отношения.

– Я вижу, что ты понравилась бабушке, – сказала она Кейти, когда девушки ехали обратно в Лонгвуд. – Она всегда охотно знакомится с моими подругами, и обо всех у нее свое собственное мнение, поверь мне.

– И ты действительно думаешь, что я ей понравилась? – с теплым чувством в душе спросила Кейти. – Я очень рада, если это так, ведь я чувствую, что сама полюбила ее. Никогда прежде я не видела такого по-настоящему красивого старого человека.

– Второй такой на свете нет! – заявила Роза. – Не могу представить, что было бы без нее. – Веселое личико Розы стало печальным и серьезным. – Хорошо бы, она не была такой старенькой, – добавила она со вздохом. – Если бы только мы могли сделать ее лет на двадцать моложе! Тогда она, возможно, прожила бы столько же, сколько я.

Но увы! Нельзя перевести назад стрелки на циферблате времени, как бы сильно мы этого ни желали.

Второй день визита Кейти был отведен званому обеду, о котором упоминала в своем письме Роза и который был задуман как встреча членов ОИЛ.

Роза пригласила всех бывших учениц школы в Хиллсовере, с которыми удалось связаться. Ими оказались Мэри Силвер, разумеется, и Эстер Дирборн, жившие в Бостоне, а также Элис Гиббонс, по счастливой случайности гостившая как раз в это время у Эстер, и Эллен Грей, которая приехала из Уолтхема, где ее отец незадолго до того получил приход. Так что всего присутствовало шесть из девяти основательниц Общества, и сам Квакер-коридор никогда не слышал более веселой болтовни, чем та, что оглашала прелестную гостиную Розы в первый час после прибытия гостей.

Обо всех надо было спросить, обо всем рассказать. Все девочки казались Кейти на удивление неизменившимися, но они заявили, что нашли ее очень взрослой и солидной.

– Очень странно, если это так, – заметила она. – Кловер никогда мне об этом не говорила. Но может быть, она тоже стала солидной.

– Глупости! – вскричала Роза. – Кловер способна быть солидной не больше, чем на это способна моя малютка. Мэри, сию же минуту отдай мне ребенка! В жизни не видела такой жадины, как ты: вот уже по меньшей мере четверть часа, как ты ни с кем ею не поделилась, и это нечестно.

– О, прошу прощения! – ответила Мэри, смеясь и прикрывая рот рукой, смущенно и почти испуганно, точно так, как делала это и раньше.

– Нам не хватает только миссис Нипсон, чтобы наша маленькая компания была в полном составе, – продолжила Роза, – или дорогой мисс Джейн! Кстати, что стало с мисс Джейн? Кто из вас знает?

– Она по-прежнему преподает в Хиллсовере и ждет своего миссионера! Он так и не вернулся. Берри Сирлс говорит, что когда ее миссионер выходит на прогулку, то всегда идет в сторону от Соединенных Штатов, чтобы не сокращать разделяющее их расстояние.

– Как нехорошо! – сказала Кейти, хотя тоже не смогла удержаться от смеха. – Мисс Джейн была довольно милой… нет, не то чтобы милой, но были у нее и хорошие качества.

– Были? Никогда не замечала, – иронически возразила Роза. – Для того чтобы это заметить, нужны такие глаза, как твои: «лупы сверхсильные, с увеличением в два миллиона раз». Что касалось меня, то она всегда была сплошь зубы и когти. Но, думаю, она действительно питала слабость к тебе, Кейти, и это единственное хорошее, что мне о ней известно.

– А куда делась Лили Пейдж? – спросила Эллен.

– Она в Европе вместе с матерью. Думаю, Кейти, вы с ней встретитесь там, и какое же это будет удовольствие! А про Беллу вы слыхали? Она преподает в школе на индейской территории[27]. Только вообразите, эта малявка – учительница!

– А это не опасно? – спросила Мэри Силвер.

– Опасно? Для ее учеников, ты хочешь сказать? Ах, из-за индейцев! Ну что ж, если она осталась верна своей любимой помаде для волос, ее скальп будет легко опознать; это единственное утешение! – заявила неисправимая Роза.

Это и в самом деле был веселый обед – так, похоже, считала маленькая Роза, которая смеялась и беспрестанно что-то лепетала. Подруги были в восторге от нее и без голосования, на основании единодушного одобрения объявили ее почетным членом ОИЛ. За ее здоровье со всеми почестями выпили минеральной воды, а Роза в шутливой речи поблагодарила присутствующих. Девушки рассказали друг другу о том, что произошло с ними за эти три года; но было странно, как, в сущности, мало большинство из них могли о себе рассказать. Хотя, возможно, причина заключалась в том, что они говорили далеко не всё; так, Элис Гиббоне шепотом сообщила Кейти, что, по ее подозрениям, Эстер помолвлена, и в ту же минуту Эллен Грей потрясла Розу известием о том, что некий студент-богослов из Эндовера[28] «очень ухаживает» за Мэри Силвер.

– Дорогая моя, я не верю, – заявила Роза. – Даже студент-богослов и тот не осмелился бы! А если б и осмелился, то я совершенно уверена, что Мэри сочла бы это крайне неприличным. Ты, Эллен, должно быть, ошибаешься.

– Нет, не ошибаюсь. Этот студент-богослов – мой троюродный брат, и его сестра все мне рассказала. Они не помолвлены, но она не сказала «нет», так что он надеется, что она все-таки скажет «да».

– О, она никогда не скажет «нет», но и «да» она тоже никогда не скажет! Ему лучше принять ее молчание за знак согласия. Вот уж не думала, что доживу до того, чтобы увидеть Мэри Силвер замужем. Скорее уж я могла ожидать, что тридцать девять догматов[29] предадутся флирту. Впрочем, она такая милая – золотой человек. Я буду считать, что твоему троюродному брату очень повезло, если он сумеет уговорить ее.

– Интересно, Кейти, где будем все мы к тому времени, когда ты вернешься, – сказала Эстер Дирборн, когда девочки прощались у ворот. – Год – очень долгий срок; самые разные события могут произойти за год.

Эти слова все еще звучали в ушах Кейти, когда она засыпала в ту ночь. «Самые разные события могут произойти за год, – думала она, – и не все оказаться радостными». Она почти пожалела о том, что ей вообще пришло в голову согласиться ехать в Европу!

Но когда на следующее утро она проснулась, ее ждал яснейший из октябрьских дней. С безоблачного неба сияло яркое солнце, и дурные предчувствия исчезли сами собой. Более приятного дня для отплытия и быть не могло.

В город они с Розой отправились пораньше, так как накануне старая миссис Реддинг взяла с Кейти обещание, что перед отъездом та зайдет к ней на несколько минут – попрощаться. Они застали ее сидящей, как обычно, у камина, хотя окна были открыты и в комнату лился согретый солнцем воздух. На столике стояла маленькая корзинка с виноградом, а на ней – букет чайных роз. Это был подарок от матери Розы, который Кейти предстояло взять с собой на борт парохода. А рядом с корзинкой лежало еще что-то – маленький сверточек в тонкой белой бумаге.

– Это мой прощальный подарок, – сказала добрая старая леди. – Не разворачивай сейчас. Подожди, пока будешь в море. И купи на это какую-нибудь маленькую вещицу в Европе на память обо мне.

Благодарная и недоумевающая, Кейти положила маленький сверточек в карман, а затем с поцелуями и добрыми пожеланиями она и ее новые друзья попрощались. Кейти и Роза сели в экипаж и поехали на пристань, остановившись по пути, чтобы взять с собой мистера Брауна. Они немного запоздали, так что времени для прощания оставалось мало, но Роза все же сумела улучить минутку для секретной беседы со стюардшей, которой предстояло обслуживать пассажиров в каютах. Кейти, занятая разговором с миссис Эш и Эми, ничего не заметила.

Ударили в колокол, и огромный пароход медленно попятился, затем развернулся носом в сторону моря и пошел по заливу, оставив Розу и ее мужа на пирсе, все еще машущих носовыми платками. Кейти не отрывала от них взгляда, а когда стало невозможно различить их вдали, почувствовала, что оборвалась последняя нить, связывавшая ее с домом.

И только тогда, когда она разложила свои вещи в маленькой каюте, которой предстояло быть ее домом на протяжении следующих десяти дней, убрала для сохранности свою шляпку и платье на верхнюю койку, прибила к стене свой красно-желтый мешочек с карманами и надела шерстяное платье, свободное дорожное пальто и мягкую фетровую шляпу, которые должны были послужить ей в пути, – только тогда нашла она время, чтобы заглянуть в таинственный сверточек.

Подумать только! Это была большая, красивая золотая двадцатидолларовая монета!

– Какая милая, добрая старая леди! – сказала Кейти и поцеловала монету. – Да как она такое придумала? Не знаю, есть ли в Европе что-нибудь, на что стоит потратить эти деньги?

Глава 4

На «Спартаке»

Очень скоро дорожное пальто и фетровая шляпа снова оказались сняты, так как в море путешественников поджидал встречный ветер и «Спартак» начал испытывать сильную килевую качку. Все непривычные к морю пассажиры были рады укрыться в каютах и упасть в свои койки. Миссис Эш и Эми были среди первых жертв морской болезни, а Кейти, после того как помогла им устроиться в их каюте, почувствовала такое головокружение и дурноту, что, не в силах сидеть ни минутой дольше, поспешила в собственную каюту.

По мере того как приближалась ночь, ветер и волнение на море все усиливались. «Спартак» пользовался дурной славой ужасного «укачивателя» и, казалось, был твердо намерен оправдать свою репутацию в этом плавании. Вниз, вниз, вниз скользил огромный корпус судна, пока у Кейти не захватывало дух от страха, что он, может быть, никогда не выпрямится, затем медленно, очень медленно корпус начинал подниматься и двигался вверх, вверх, вверх, пока наклон в противоположную сторону не становился столь же пугающим. В общем и целом, Кейти предпочитала, чтобы та сторона корабля, где находилась ее каюта, перемещалась вниз, так как тогда легче было удержаться в койке – иначе ей постоянно грозила опасность вывалиться на пол. Ночь казалась бесконечной, так как Кейти слишком боялась падения, чтобы заснуть по-настоящему, и спала лишь урывками. А когда забрезжил рассвет и она взглянула на море через маленькое круглое стекло иллюминатора, перед ее глазами предстали только серые бушующие волны, серое небо, летящие брызги и дождь.

«Боже мой, и зачем это люди пускаются в плавание по морю, если у них нет такой необходимости?» – вяло подумала она. Ей хотелось встать и пойти к миссис Эш – узнать, как пережили ночь в той каюте, но при попытке двинуться с места она ощутила такую дурноту, что была рада снова упасть на подушки.

В каюту заглянула стюардша и предложила чай с жареными хлебцами, сама мысль о которых была просто отвратительна для Кейти, и сообщила, что другой леди «ужасно плохо, хуже, чем вам, мисс», а маленькая девочка «хизрядно разбушевалась в верхней койке»[30]. Внятное подтверждение последнего обстоятельства Кейти получила очень скоро. Немного придя в себя от тошноты и головокружения, она услышала, как в каюте напротив плачет и причитает Эми. Она, похоже, была не менее сердита, чем больна, так как ругала свою бедную мать самым отчаянным образом.

– Я ненавижу море, – доносились до Кейти ее слова. – Я не хочу оставаться на этом отвратительном корабле. Мама! Мама! Ты меня слышишь? Я не останусь на этом корабле. Какая ты злая, что привела меня в такое ужасное место! Это у-жас-но, это же-сто-ко! Я хочу назад, мама! Скажи капитану, чтобы он вернул меня на берег. Мама, почему ты ничего не говоришь? Мне так плохо, и я так несчастна! Разве тебе не хочется умереть? Мне хочется!

За этим последовал новый поток рыданий, но ни звука не было слышно из койки миссис Эш, которой, как предполагала Кейти, было так плохо, что, вероятно, она не могла говорить. Кейти было очень жаль бедную маленькую Эми, метавшуюся в своей верхней койке, точно в клетке, но она была бессильна помочь ей. Она могла лишь примириться с собственными неудобствами и старалась поверить в то, что как-нибудь когда-нибудь положение дел должно измениться к лучшему – либо все они доберутся до суши, либо все пойдут на дно, и в тот момент ее не особенно волновало, какой именно исход путешествия их ожидает.

День тянулся медленно, шторм все усиливался, и судно страшно качало. Кейти дважды выбросило на пол из ее койки. Затем пришла стюардша и прикрепила к койке что-то вроде съемного борта, который не давал Кейти вывалиться, но чувствовала она себя при этом как младенец в закрытой с четырех сторон детской кроватке. Время от времени она все еще слышала, как плачет и ругает свою мать Эми, и догадывалась, что ее спутницам приходится тяжело. Все это было как дурной сон. «И они называют это „путешествовать для собственного удовольствия“», – думала бедная Кейти.

Во вторую ночь имело место одно забавное происшествие – по крайней мере, забавным оно стало казаться впоследствии, но в то время Кейти чувствовала себя слишком плохо, чтобы получить удовольствие от случившегося. Сквозь шум ветра, скрип корабельной оснастки и пронзительное жужжание гребных винтов она неожиданно услышала в коридоре возле открытой двери своей каюты странные мелкие, легкие шажки, словно там был отряд мышей или игрушечных солдатиков, подскакивающих и прыгающих в беспорядке. Шаги становились все ближе и ближе, и, открыв глаза, Кейти увидела целую процессию туфель и ботинок всевозможных фасонов и размеров. Очевидно, они были оставлены на полу в коридоре возле дверей разных кают и, передвигаясь в соответствии с креном судна, собрались у каюты Кейти. Можно было подумать, что они и в самом деле живые и действуют заодно, когда, толкаясь и семеня, они бок о бок, парами проходили в дверь и подбирались поближе к койке. Несколько мгновений они оставались на месте, исполняя что-то вроде танца, а затем туфля-предводительница повернулась на каблуке, словно подавая сигнал остальным, и все они не спеша запрыгали в коридор, где и исчезли. Как потом написала Кейти в письме Кловер: «Это было совсем как в какой-нибудь сказке Андерсена»[31]. Она слышала, как они удаляются, но чем все это кончилось и получили ли владельцы ботинок и туфель обратно каждый свою пару, она так и не узнала.

Ближе к утру шторм утих, море стало спокойнее, и Кейти уснула, а когда проснулась, солнце прорывалось сквозь облака, и сама она чувствовала себя лучше.

Пришла стюардша, открыла иллюминатор, чтобы впустить в каюту свежий воздух, и помогла Кейти умыться и расчесать спутавшиеся волосы. Затем она принесла мисочку с жидкой овсянкой и треугольный жареный хлебец, и Кейти обнаружила, что аппетит вернулся к ней и она вполне может поесть.

– А вот письмо для вас, мэм. Пришло по почте сегодня утром, – сказала ей любезная полная и немолодая стюардша, извлекая из кармана конверт и взирая на свою пациентку с большим удовольствием.

– По почте? – изумленно воскликнула Кейти. – Да как это может быть? – Но, увидев на конверте почерк Розы, она все поняла и улыбнулась собственной наивности.

Стюардша тоже расплылась в приветливой улыбке, пока Кейти распечатывала письмо, а затем, повторив: «Да, мэм, по почте, мэм», удалилась, оставив Кейти наслаждаться этим маленьким сюрпризом.

Письмо было недлинным, но именно таким, какого можно было ожидать от его автора. Роза представила картину того, чем, по всей вероятности, будет занята Кейти в то время, когда получит это письмо, – картину, столь близкую к истине, что Кейти заподозрила наличие у Розы провидческого дара, в особенности потому, что та любезно сопроводила описание ситуации целой серией рисунков пером, на которых Кейти была изображена лежащей ничком в койке, с ужасом отказывающейся идти на обед, с тоской глядящей назад, туда, где предположительно остались Соединенные Штаты, и выуживающей через иллюминатор при помощи согнутой булавки подводный кабель в надежде передать послание родным, чтобы те немедленно прибыли и забрали ее домой. Заканчивалось письмо короткой «поэмой», над которой Кейти смеялась до тех пор, пока миссис Эш не окликнула ее слабым голосом из своей каюты, чтобы узнать, в чем, собственно, дело.

Ты бушуй, и бушуй, и бушуй,

О капризное, вздорное море!

О пощаде тебя не прошу –

Мы с тобою связались на горе.

Хорошо малышу рыбака

Возле моря резвиться на суше!

Как на тверди земной жизнь сладка!

Там морская болезнь нас не душит.

А ужасный корабль все плывет,

Нет от качки на миг передышки,

И тоскует мой бедный живот,

И совсем мои плохи делишки.

Ты бушуй, и бушуй, и бушуй!

Потешайся над пленными вволю;

Я молитвы земле возношу,

Проклинаю тебя, свою долю[32].

Смех очень помогает восстановить силы после морской болезни, и письмо так взбодрило Кейти, что она ухитрилась влезть в свой халат и шлепанцы и пройти через коридор в каюту миссис Эш. Эми наконец-то уснула, будить ее не стоило, так что беседовали шепотом. Миссис Эш была еще далеко не в таком состоянии, чтобы пожелать хлеба и чаю; она чувствовала себя довольно скверно.

– Эми доставила мне столько неприятностей, – сказала она. – Вчера весь день, когда ее не тошнило, она злилась и ругала меня из своей верхней койки, а мне было так плохо, что я не могла ни слова сказать в ответ. Я еще никогда не видела, чтобы она так капризничала!.. Может, наверное, показаться, что я была очень невнимательна к вам, бедная моя девочка, – не прийти поухаживать за вами! Но я, право же, даже головы не могла поднять!

– Я тоже, и чувствовала себя столь же виноватой из-за того, что не могу позаботиться о вас, – сказала Кейти. – Ну, надеюсь, для всех нас худшее позади. Судно качает теперь далеко не так сильно, как прежде, и стюардша говорит, что мы почувствуем себя гораздо, лучше, как только выберемся на палубу. Сейчас она придет, чтобы помочь мне подняться наверх. А когда проснется Эми, пожалуйста, разрешите одеть ее и тоже вывести наверх; я пригляжу там за ней, пока наша стюардша, миссис Баррет, позаботится здесь о вас.

– Не думаю, что я смогу одеться, – вздохнула бедная миссис Эш. – Наверное, я так и пролежу здесь все время, пока мы не доберемся до Ливерпуля.

– О нет, мэм, конечно же нет, – вмешалась миссис Баррет, которая с чашкой овсянки в руке появилась в этот момент в дверях. – Я никогда не позволяю своим пассажиркам лежать в койках даже минутой дольше, чем это необходимо. Я всегда стараюсь как можно скорее вывести их на палубу, на свежий воздух. Это лучшее из всех лекарств, мэм, – свежий воздух, самое лучшее.

Стюардши всемогущи на борту корабля, а миссис Баррет была так уверена в себе и обладала таким даром убеждения, что противиться ей было совершенно невозможно. Она надела на Кейти платье, пальто и шляпу и усадила на стул на палубе, закутав ей ноги большим пледом, – все это при ничтожных усилиях со стороны самой Кейти, – а затем снова нырнула в коридор, куда выходили двери кают. Не прошло и часа, как она появилась в сопровождении высокого, крепкого стюарда, который нес на руках бледную, несчастную Эми так легко, словно котенка. Увидев Кейти, девочка вскрикнула от радости и со вздохом облегчения и удовлетворения уютно устроилась у нее на коленях под теплым пледом.

– Я боялась, что никогда больше вас не увижу, – сказала она, обнимая Кейти. – Ах, это было отвратительно! Никогда не думала, что поехать в Европу означает пережить такие ужасы!

– Это лишь начало путешествия; вот когда через несколько дней мы переплывем океан, тогда узнаем, что на самом деле означает поехать в Европу. Но почему ты так вела себя, Эми? Плакала и ругала свою бедную маму, когда ей было так плохо. Я весь день слышала через коридор твои крики.

– Слышали? Тогда почему же вы не пришли ко мне?

– Я очень хотела прийти, но мне тоже было плохо, так плохо, что я не могла двигаться. Но почему же ты все-таки капризничала? Ты так и не сказала мне.

– Я не хотела капризничать, но просто не могла не плакать. Вы тоже заплакали бы и закричали – и Джонни тоже, – если бы вас засунули в отвратительную, тесную и душную койку, откуда вам никак не выбраться, и нечего поесть, и никто не принесет воды, когда хочется пить. А мама не откликалась, когда я звала ее.

– Она не могла ответить тебе: ей было слишком плохо, – объяснила Кейти. – Конечно, моя милочка, и тебе пришлось нелегко. Надеюсь, нам больше не придется переживать такие дни. Море теперь гораздо спокойнее.

– Мейбл такая бледненькая, ее тоже тошнило, – заметила Эми, озабоченно глядя на куклу, которую держала в руках. Но здесь ей не может быть уже.

– Ты думаешь, что платье Мейбл не станет уже? – спросила Кейти, умышленно делая вид, что не понимает.

– Так сказала та женщина – толстая, которая заставила меня подняться на палубу. Но я очень рада, что она это сделала. Здесь мне намного лучше; только я все время думаю о бедняжке Марии-Матильде, которая заперта в сундуке в том темном месте. Ей, наверное, тоже плохо, и нет никого, кто объяснил бы ей, что происходит.

– Говорят, что в трюме, ближе ко дну судна, качка ощущается гораздо меньше, – сказала Кейти. – Так что, возможно, Мария-Матильда совсем ее не заметила. Ах, какой аппетитный запах! Хорошо бы и нам принесли поесть.

К этому времени на палубе уже было немало других пассажиров, и Роберт, официант, расхаживал между ними с подносом в руке, принимая заказы к завтраку. Эми и Кейти вдруг почувствовали, что ужасно проголодались; и когда чуть позже миссис Эш с помощью стюардши тоже поднялась по лесенке на палубу, то была изумлена, обнаружив, что они с наипрекраснейшим аппетитом едят холодную говядину и жареный картофель. «Вы были подмастерьями и прошли период ученичества, – сказал им добродушный старый капитан, – и впредь на вас распространяются привилегии морской гильдии». Так и оказалось: после первых двух тяжелых дней никто из пассажиров уже не страдал от морской болезни во время этого плавания.

Выяснилось, что у Эми такой же большой аппетит на занимательные истории, как и на холодную говядину, и, чтобы утолить этот голод, Кейти начала что-то вроде океанской повести в ежедневных выпусках под названием «История Виолетты и Эммы», которую она намеревалась продолжать до прибытия парохода в Ливерпуль, но которая на самом деле не кончалась гораздо дольше. Кейти могла бы дать своей повести и другое, вполне подходящее, название – «Приключения двух маленьких девочек, у которых не было никаких приключений». Так как на протяжении всего этого затянувшегося повествования ни с Эммой, ни с Виолеттой не происходило ничего необыкновенного, Эми тем не менее нашла их совершенно очаровательными девочками и не уставала слушать о том, как они ходили в школу и возвращались домой, как попадали по легкомыслию в неприятные ситуации и выходили из них, как принимали хорошие решения и не следовали им, и о рождественских подарках и угощении в дни рождения, и о том, что они обе говорили и что чувствовали. Первая часть этого не слишком захватывающего романа появилась в тот день на палубе, а потом Эми ежедневно требовала новой главы, и эта история стала главной составляющей ее развлечений во время путешествия.

На третье утро Кейти проснулась и оделась так рано, что поднялась наверх прежде, чем матросы кончили драить палубу. Она присела на верхней ступеньке лестницы в ожидании, пока высохнут мокрые, скользкие доски палубы. Там ее заметил капитан и подошел, чтобы поговорить.

Капитан Брайс был именно таким капитаном, каких обычно находишь в книжках, но далеко не всегда в настоящей жизни. Он был полный, с проседью, смуглый и доброжелательный. Колючие голубые глаза, весело поблескивавшие, когда он бывал доволен, оживляли грубоватое, обветренное лицо. Что же до его манер, то, хоть в них и чувствовалась привычка командовать, они были очень сдержанными и приятными. На своем корабле он был придирчивым начальником, и никто из матросов, находившихся под его командой, ни на миг не осмелился бы поставить под сомнение необходимость исполнять любой его приказ. И все же они любили своего капитана – любили не менее сильно, чем боялись, так как знали, что в случае болезни или иных неприятностей им не найти лучшего друга, чем он.

Кейти и капитан довольно близко познакомились за время своего долгого утреннего разговора. Капитан любил девочек; у него были свои дочки, одна из них в возрасте Кейти, и он охотно рассказывал о ней. Люси, по его словам, была его главной опорой в доме. Ее мать уже давно «хворала», а Бесс и Ненни были еще детьми, так что, когда отец был в плавании, Люси приходилось принимать на себя командование и держать все в полном порядке, не хуже, чем на корабле.

– Она будет на своем наблюдательном посту, когда пароход войдет в гавань, – сказал капитан. – У нас есть сигнал, который, как мы с ней условились, означает «Все в порядке», – это полотенце, вывешенное в определенном окне. И всякий раз, когда пароход немного поднимется вверх по реке, я смотрю в подзорную трубу, развевается ли это полотенце, и, когда вижу его, говорю себе: «Ну, слава Богу! Еще одно плавание закончилось благополучно, и дома ничего страшного не произошло». Невеселая это работа – уходить на двадцать четыре дня в плавание, если приходится оставлять на берегу больную жену. Если б не Люси, на которую я могу положиться, мне давно пришлось бы бросить мою профессию.

– Я так рада, что у вас есть Люси; это, должно быть, большая поддержка для вас, – сказала Кейти сочувственно, так как ласковый голос капитана чуть дрогнул, когда он произносил последние слова, Кейти расспросила его о том, какого цвета волосы и глаза у его дочери, и какого она роста, и чему она учится, и какие книги любит. Люси показалась ей очень милой девушкой, и Кейти подумала, что хотела бы познакомиться с ней.

Свежий морской ветер довольно скоро высушил палубу, и, как раз в ту минуту, когда капитан, усадив Кейти на ее стул, с отеческой заботливостью укутывал ей ноги пледом, снизу появилась миссис Баррет, расплывшаяся в улыбке.

– А, вот вы где, мисс. Не могла догадаться, куда это вы пропали в такую-то рань. И как вы снова хорошо выглядите, прямо не нарадуюсь. А тут вот вам посылочка, мисс, только что пришла по почте.

– Как?! – воскликнула простодушная Кейти, а затем, смеясь над собственной недогадливостью, взяла «посылочку», надписанную характерным почерком Розы.

В посылке был томик стихов Эмерсона[33] в красивом зеленом переплете; на форзаце было написано имя Кейти и указание: «Прочесть в море». Этот маленький подарок каким-то удивительным образом вдруг перебросил мост через туманную даль, разделяющую корму корабля и бостонскую гавань, и сделал друзей и родной дом гораздо ближе.

С удовлетворением, одновременно и радостным и печальным, Кейти осознала, что расстояние имеет мало значения, если люди любят друг друга, и что у сердец есть свой собственный телеграф, передающий сообщения не менее надежно и быстро, чем те кабельные линии, что связывают континент с континентом, берег с берегом.

В то же утро, спускаясь за чем-то в свою каюту, она случайно бросила взгляд в одну из открытых дверей, выходящих в коридор, и увидела бледную, измученного вида женщину, которая лежала на длинном диване. Она держала младенца, а в ногах у нее сидела совершенно неподвижно, сложив на коленях маленькие ручки, девочка лет четырех, не старше. На плечах у девочки лежали две толстые соломенного цвета косички, а при приближении Кейти на нее устремились серьезные голубые глаза, в которых была такая мольба, что, хотя девочка не произнесла ни слова, Кейти тут же остановилась.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? – спросила она. – Боюсь, вам было очень плохо.

При звуке ее голоса лежавшая на диване дама открыла глаза и попыталась заговорить, но вместо этого, к ужасу Кейти, начала плакать, а прозвучавшие затем слова почти терялись в рыданиях.

– Вы так до-бры, что спрашиваете. Если бы вы покормили мою девочку! Она ничего не ела со вчерашнего дня, а мне было так плохо. И ни-кто даже не за-шел к нам!

– Что? – воскликнула Кейти в ужасе. – Ничего не ели со вчерашнего дня! Да как же это случилось?

– В соседних каютах все чувствовали себя очень плохо, – объяснила несчастная дама, – и, как я полагаю, стюардша сочла, что нужна мне меньше, чем другим, поскольку я еду с горничной. Но моей горничной тоже стало плохо, и она думала только о себе! Она даже не захотела взять моего малютку в свою койку, и мне пришлось самой справляться с ним, когда я и головы-то поднять не могла! А маленькой Гретхен пришлось сидеть голодной, но она была такой послушной и терпеливой!

Кейти, не теряя времени, привела миссис Баррет, чье негодование не знало границ, когда она услышала о том, как беспомощное семейство оказалось лишенным заботы.

– Она новенькая, мэм, эта стюардша, – объясняла миссис Баррет, – и ужасно неумелая! Я говорила капитану, как только она появилась на судне, что я о ней невысокого мнения. Теперь он сам в этом убедится. Мне стыдно, мэм, что такое случилось на «Спартаке», стыдно, да. При Элизе, мэм, ничего подобного никогда бы не произошло. Элиза – та стюардша, которая ушла с корабля и вышла замуж перед прошлым плаванием, а эта новенькая пришла на ее место.

И пока миссис Баррет говорила все это, она усердно устраивала поудобнее миссис Уэр – так, кажется, звали несчастную даму, а Кейти кормила Гретхен хлебом и молоком из большой миски, которую принес один из стюардов. Маленькое безропотное существо, очевидно, почти умирало от голода, но с каждым глотком румянец постепенно возвращался на ее щеки, губы становились ярче, а темные круги под голубыми глазами – меньше. К тому времени, когда в миске стало видно дно, бедняжка уже могла улыбаться, но так и не сказала ни слова, кроме произнесенного шепотом «Danke schönn»[34] Ее мать объяснила, что девочка родилась в Германии и что до сих пор за ней всегда ухаживала немецкая няня, так что немецкий язык был знаком ей лучше, чем английский.

Гретхен очень занимала Кейти и Эми на протяжении всего остального путешествия. Они часто брали ее с собой на палубу, и она была вполне довольна их обществом и очень послушна, хотя всегда оставалась серьезной и молчаливой. Среди пассажиров, как это всегда бывает на океанских лайнерах, оказалось немало приятных людей, а за другими, возможно не столь приятными, было любопытно понаблюдать.

Постепенно у Кейти возникло ощущение, что она много знает о своих попутчиках. Среди них была молоденькая девушка, ехавшая к родителям в сопровождении строгой гувернантки, – девушка, которой все на борту, пожалуй, даже сочувствовали. Была и другая девушка, ехавшая изучать живопись; она путешествовала совсем одна, и, похоже, не было никого, кто встретил бы ее в Европе или у кого она смогла бы остановиться, кроме подруги, примерно ее же возраста, уже начавшей учебу в Париже. Но девушка, казалось, совсем не думала о том, как она одинока, и была способна помериться силами с кем угодно и с чем угодно. Был и чудаковатый старый джентльмен, который до этого «пересек океан» одиннадцать раз и был готов дать совет и поделиться опытом со всяким, кто соглашался его выслушать; и другой джентльмен, не такой старый, но еще более чудаковатый, который за восемь лет до этого «застудил желудок», съев в жаркий летний день шестнадцать порций мороженого, одну за другой, перемежая их десятью стаканами столь же холодной содовой воды, и который рассказывал об этом своем волнующем переживании по очереди каждому на борту. Был и озорной маленький мальчик, чьи родители были не в силах справиться с ним и чье появление в любой части парохода вселяло ужас в сердца пассажиров, и хорошенькая вдова, взявшая на себя роль «первой красавицы» на пароходе; и другая вдова, не такая хорошенькая и не так стремившаяся быть «первой», но которая многое могла рассказать предусмотрительно тихим голосом о том, какая жалость, что дорогая миссис Такая-то сделала то или это, и как, «не правда ли, досадно, что она не решила поступить иначе». Большой океанский пароход – это целый мир в миниатюре, дающий человеку взглянуть мельком на людей, самых разных по своему общественному положению и характеру.

Но в целом на «Спартаке» не было никого, кто нравился бы Кейти больше, чем спокойная, уравновешенная маленькая Гретхен, если, конечно, не считать милого старого капитана. Кейти стала его любимицей; он отвел ей и миссис Эш места за столом рядом с собой, заботился о всевозможных удобствах для них и каждый вечер посылал Кейти запеченное в тесте яблоко – из тех, что делал специально для него судовой повар, совершивший немало рейсов вместе с капитаном и знавший его вкусы. Кейти не особенно любила печеные яблоки, но ценила это угощение как знак внимания и всегда ела их, когда могла.

А тем временем каждое утро приносило новый сюрприз от доброй, заботливой Розы, которая, очевидно, долго трудилась и еще дольше думала, изобретая и подготавливая все эти маленькие радости для первого морского путешествия Кейти. Миссис Баррет, в этом не могло быть сомнения, была вовлечена в заговор и больше всех радовалась шутке, являясь каждый день с одной из двух неизменных фраз: «Письмо для вас, мэм» или «Посылка, мисс, пришла по почте». На четвертое утро это была фотография малютки Розы, вложенная в маленький плоский сафьяновый футляр. Пятое принесло чудесное послание, полное потрясающих новостей – ни одна из них не соответствовала действительности. На шестое из свертка появилась длинная узкая коробочка с авторучкой. Затем «почта» принесла «Предвзятое мнение» мистера Хоуэлса[35] – книгу, которую Кейти не читала, а затем – коробочку пилюль хинина, затем – саше[36] для дорожного сундука, затем – еще одно шуточное стихотворение и, наконец, кусок чудесного душистого мыла, чтобы, как гласила надпись на этикетке, «смыть запах моря с рук ее». Ожидание прибытия этого ежедневного подарка стало одной из радостей жизни на пароходе, и вопрос «Что принесла вам на этот раз почта, мисс Карр?» звучал очень часто. И каждый раз, получая подарок, Кейти думала, что, должно быть, он будет последним, но Роза была столь предусмотрительна, что обеспечила даже дополнительную посылку на случай, если плавание продлится на день дольше обычного, и «почта мисс Карр» продолжала поступать до самого последнего утра.

Кейти на всю жизнь запомнила ту дрожь, что пронзила ее, когда после долгих дней, проведенных в море, ее глаза впервые заметили вдали едва различимую полоску ирландского берега. За этим последовал интересный, полный волнений день, когда после остановки в Квинстауне и выгрузки почты пароход поспешил на северо-восток между берегами, которые были видны все более отчетливо и казались все красивее с каждым часом, – с одной стороны Ирландия, с другой – рельефная линия гор уэльского берега. Был уже конец дня, когда они вошли в реку Мерси, и успели наступить сумерки, прежде чем капитан достал свою подзорную трубу, чтобы разглядеть, есть ли белое трепещущее пятнышко в одном из окон его дома – пятнышко, так много значившее для него. Долго вглядывался он в даль, прежде чем убедился, что условный знак на месте. Наконец, с довольным видом он сложил трубу.

– Все в порядке, – сказал он Кейти, которая стояла рядом почти такая же взволнованная, как и он. – Люси, храни ее Господь, никогда не забывает о сигнале! Ну, слава Богу, еще одно плавание закончено, и моя Мэри все там же, где была. Прямо камень с души свалился.

Взошла луна и тихо лила свой мягкий свет на реку, когда небольшое посыльное судно перевезло и высадило в ливерпульских доках пассажиров «Спартака».

– Мы еще встретимся в Лондоне или Париже, – говорили они друг другу и обменивались адресами и визитными карточками. Затем, после непродолжительной задержки в здании таможни, они расстались. Каждый направился к своему месту назначения, и ни один никогда больше не встретил других. Именно так, как правило, происходит с теми, кто вместе путешествует по морю, и неопытным пассажирам океанских пароходов всегда кажется странным и удивительным, что люди, так много значившие друг для друга на протяжении десяти дней, могут затем исчезнуть без следа, словно недолгая близость между ними никогда и не существовала.

– Четырехколесный, мэм, или двухколесный? – спросил носильщик у миссис Эш.

– Какой, Кейти?

– О, давайте возьмем двухколесный! Я никогда ни одного не видела – только в «Панче»[37], а там они выглядят такими изящными.

И двухколесный кеб был нанят. Миссис Эш и Кейти сели в него, Эми пристроилась между ними; откидные дверцы были закрыты и сомкнулись над их коленями, словно фартук обычного экипажа, – и они покатили по ровным мощеным улицам к гостинице, где им предстояло провести ночь. Было слишком поздно, чтобы что-либо рассматривать или делать, и оставалось лишь наслаждаться тем, что опять находишься на твердой земле.

– Как это будет чудесно – спать в кровати, у которой не поднимается то один, то другой конец и которая не качается из стороны в сторону! – сказала миссис Эш.

– Да, и которая настолько широкая, длинная и мягкая, что в ней удобно спать! – откликнулась Кейти. – Мне кажется, что я могла бы проспать две недели подряд, чтобы возместить себе бессонные ночи в море.

Все казалось ей замечательным – и место, где можно переодеться, и большой бак с чистой водой возле такого английского на вид умывальника с кувшином и вместительным тазом, и кровать с пологом из мебельного ситца, и прохлада, и тишина, – и она закрыла глаза с приятной мыслью: «Это действительно Англия, и мы действительно здесь!»

Глава 5

Англия, знакомая по книгам

– Ах, неужели дождь? – было первым вопросом Кейти на следующее утро, когда пришла горничная, чтобы разбудить ее.

Красивая комната, с пестрым мебельным ситцем в цветочек, с фарфором и покрытым латунью остовом кровати казалась далеко не такой веселой, как накануне вечером, когда была освещена газовой лампой. Тусклый серый свет пробирался в окно; в Америке это безусловно означало бы, что погода портится или уже испортилась.

– Ах нет, что вы, мэм! Погожий день – не солнечно, мэм, но очень сухо, – был ответ.

Кейти никак не могла понять, что означают эти слова горничной, когда, выглянув из-за занавесок, увидела, что все окутано густой тусклой дымкой, а напротив окна блестит мокрая мостовая. Позднее, лучше познакомившись с особенностями английского климата, она тоже научилась называть «погожими» те дни, которые не были явно дождливыми, и радоваться им. Но в то первое утро она испытывала недоумение, почти раздражение.

Миссис Эш и Эми уже ждали ее в общей столовой.

– Что возьмем на завтрак? – спросила миссис Эш. – Это наш первый завтрак в Англии. Кейти, закажите вы.

– Давайте возьмем все, о чем мы читали в английских книжках и чего не бывает у нас дома, – с энтузиазмом предложила Кейти. Но когда она заглянула в меню, оказалось, что в нем не очень много таких кушаний. В конце концов она остановила свой выбор на камбале и оладьях[38], а затем, подумав, добавила к ним еще и крыжовенное варенье.

– Оладьи – это так замечательно звучит у Диккенса, – объяснила она миссис Эш, – и я никогда не видела камбалу.

Когда камбалу подали, оказалось, что это вкусные небольшие плоские рыбки, которые можно жарить целиком; но они мало чем отличались от тех, что в Новой Англии называют «скап». Вся компания легко справилась с ними, но оладьи вызвали большое разочарование – жесткие, безвкусные, с запахом подпаленной фланели.

– Какие они странные и неприятные! – сказала Кейти. – У меня такое ощущение, словно я ем кружочки, вырезанные из старого одеяла с гладильной доски и намазанные маслом! И с чего это, хотела бы я знать, Диккенс так носился с этими оладьями? И варенье из крыжовника мне не нравится; у нас дома все варенья гораздо лучше. Книги вводят в такое заблуждение!

– Да, боюсь, что это так, – согласилась миссис Эш. – Мы должны смириться с тем, что многое из того, о чем мы читали, окажется далеко не таким приятным, как в книгах.

Мейбл, разумеется, завтракала вместе с ними и заметила в этой связи, что ей тоже не нравятся оладьи и что она охотнее поела бы вафель. Но тут Эми сделала ей выговор и объяснила, что в Англии никому не известно, что такое вафли, – англичане такой глупый народ! – и что Мейбл должна научиться есть все подряд и не ворчать!

А после того как прозвучало это нравоучение, обнаружилось, что им грозит опасность опоздать на поезд, и все они поспешили на железнодорожную станцию, которая, к счастью, была поблизости. Там их ожидало несколько минут изрядной суматохи и неразберихи, так как Кейти, вызвавшаяся купить билеты, была совершенно сбита с толку непривычной денежной системой, а миссис Эш, на которую была возложена обязанность позаботиться о багаже, обнаружила, что багажные квитанции не выдаются, и была озадачена, встревожена и отнюдь не расположена принять на веру утверждение носильщика о том, что ей нужно лишь запомнить, в каком багажном вагоне, считая от паровоза, находятся их сундуки, и раз или два за время поездки выйти посмотреть, на месте ли они, ну и, конечно, потребовать их сразу, как только поезд прибудет в Лондон. Тогда у нее не будет никаких неприятностей, – «пожалуйста, дайте носильщику на чай, мэм!». Тем не менее все в конце концов было улажено, и без каких-либо серьезных происшествий они устроились в вагоне первого класса, а вскоре поезд уже плавно мчал их на полной скорости через плодородные графства Центральной Англии в сторону восточного побережья – к Лондону.

Что поразило их сначала – это обилие зелени в октябрьском пейзаже и удивительно ухоженный вид сельской местности, без каких-либо неровных, усеянных пнями полей или не тронутых человеком лесов. Несмотря на то что стоял конец октября, живые изгороди и луга были почти тех же цветов, что и летом, хотя на деревьях листьев уже не было. Чарующие своим видом старинные усадьбы и фермерские домики, то и дело мелькавшие за окном поезда, были постоянным развлечением для Кейти – с их разделенными пополам каменной перегородкой окнами, замысловатыми дымовыми трубами, необычными верандами и крылечками и густо увившим все плющом. Она сравнивала их очарование с бескомпромиссной простотой и некрасивостью фермерских домиков в ее родных краях и спрашивала себя, сможет ли Америка к концу следующего тысячелетия представить в дополнение к своим живописным пейзажам такие же живописные здания, как эти английские.

Вдруг перед погруженной в эти размышления Кейти мелькнула картинка столь яркая, что у нее перехватило дыхание: поезд шел мимо мчащейся с бешеным лаем своры гончих, за которой галопом следовали всадники в красных охотничьих куртках. Одна лошадь с наездником была в воздухе над каменной изгородью, другая поднималась на дыбы, готовясь к прыжку. Остальные всадники, возглавляемые какой-то дамой, скакали цепочкой через луг к небольшому потоку, за которым неслись, преследуя невидимую лису, гончие. Это видение длилось лишь миг, напоминая собой одну из моментальных фотографий Мейбриджа[39] «Лошадь в движении», и Кейти сохранила его в памяти, яркое и отчетливое, как могла бы сохранить настоящую фотографию.

В Лондоне местом их назначения была гостиница «Баттс» на Дувр-стрит. Старый джентльмен, плывший с ними на «Спартаке», – тот самый, что столько раз «пересекал океан», – снабдил миссис Эш целым рядом адресов гостиниц и домов, в которых сдаются меблированные комнаты. Из этого списка Кейти выбрала «Баттс», так как эта гостиница была упомянута в романе мисс Эджуорт[40] «Покровительство». «Это то самое место, – объясняла она миссис Эш, – где не остановился Годфри Перси, когда лорд Олдборо прислал ему письмо». Пожалуй, это было довольно странно – ехать куда-то по той причине, что там не остановился герой какого-то романа. Но миссис Эш совсем не знала Лондона и не имела собственных соображений относительно предпочтительности выбора той или иной гостиницы, а потому была вполне согласна позволить Кейти руководствоваться ее соображениями, и был выбран «Баттс».

– Это совсем как во сне или в сказке, – сказала Кейти, когда они отъехали от лондонского вокзала в четырехколесной наемной карете. – Это действительно мы, и это действительно Лондон. Подумать только!

Она выглянула в окошко экипажа. На глаза ей не попалось ничего, кроме серого неба, покрытых слякотью тротуаров и длинных рядов самых обыкновенных кирпичных и каменных домов. Это мог бы быть с тем же успехом Нью-Йорк или Бостон в туманный день, но, на ее взгляд, имелось тонкое отличие, делавшее все предметы здесь непохожими на подобные предметы дома, в Америке.

– Уимпол-стрит! – вдруг воскликнула она, заметив вывеску с названием улицы на углу. – В романе «Мэнсфилд-парк»[41] это улица, на которой «поселилась и открыла для гостей один из лучших домов» Мария Бертрам, после того как вышла замуж за мистера Рашуэрта. Подумать только – увидеть Уимпол-стрит! Как это забавно!

И она с любопытством выглянула, чтобы увидеть эти «лучшие дома», но все постройки на улице оказались неинтересными и старыми. Кейти подумала, что даже лучший дом, какой здесь можно увидеть, не из тех, что может примирить честолюбивую молодую женщину с присутствием скучного мужа. Кейти пришлось напомнить себе, что мисс Остин писала свои романы почти сто лет назад, что Лондон – «растущий» город и что все, вероятно, очень изменилось с тех давних пор.

Еще большая «забава» ждала их, когда они прибыли в «Баттс» и навстречу им медленно и плавно вышла хозяйка гостиницы, точно такая, с какими они часто встречались в книжках, – старая, улыбающаяся и румяная, с высоким кружевным чепчиком на голове, в шелковом платье в цветочек, с золотой цепочкой и скромно сложенными на черном парчовом переднике толстыми руками в митенках. Уже только ради того, чтобы взглянуть на нее, стоило пересечь океан, – так объявили они в один голос. Их отправленная заранее телеграмма была получена, и в гостинице для них были готовы комнаты с ярким огнем в дымящихся каминах. Стол был накрыт к обеду, и приятный, церемонный старый официант с белым галстуком, вышедший, казалось, из той же книжки, что и хозяйка гостиницы, ждал, когда прикажут подавать блюда. Все было выцветшим и старомодным, но очень чистым и удобным, и Кейти пришла к выводу, что в целом Годфри Перси поступил бы вполне разумно, если бы отправился в «Баттс», и что ему не было лучше в той гостинице, где он остановился.

Первая из «достопримечательностей Лондона», какую увидела Кейти, явилась к ней на следующее утро, еще прежде чем она вышла из своей спальни. До нее донесся звон колокольчика и странный, писклявый голосок, произносивший речь, в которой она не могла разобрать ни единого слова; за этим последовал смех и громкий крик, как будто что-то очень позабавило нескольких мальчиков. Все это возбудило ее любопытство, и, постаравшись как можно скорее кончить одеваться, она подбежала к окну гостиной, откуда видна была улица. Под окном собралась довольно большая толпа, а в центре ее был высоко поднятый на шестах странный ящик с красными занавесочками, раздвинутыми в стороны и перевязанными ленточками так, чтобы образовалась миниатюрная сцена. На этой сцене двигались и горланили марионетки. Кейти в один миг поняла, что видит первое в своей жизни уличное представление «Панч и Джуди»![42]

Ящик и толпа начали удаляться. Кейти в отчаянии бросилась к Уилкинсу, старому официанту, который в это время накрывал стол к завтраку.

– Пожалуйста, верните этого человека! – сказала она. – Я хочу посмотреть, что он показывает.

– Какого человека, мисс? – удивился Уилкинс. Когда он подошел к окну и понял, что имеет в виду Кейти, его чувству приличия был, похоже, нанесен тяжкий удар. Он даже решился на увещевания.

– Я не стал бы делать этого, мисс, на вашем месте. Эти Панчи – вульгарный сброд, мисс. Их следовало бы вообще запретить – право же, следовало бы. Благородные люди, как правило, не обращают на них внимания.

Но Кейти не заботило, что делают или чего не делают благородные люди, и она настояла на том, чтобы Панча позвали обратно к гостинице. Уилкинсон был принужден отказаться от своих возражений и, поступившись чувством собственного достоинства, пуститься в погоню за предметом своего отвращения. Эми, с развевающимися волосами и держа в руках Мейбл, тоже выскочила из своей комнаты; и они с Кейти получили истинное наслаждение от представления, со всеми его хорошо известными сценками – а возможно, и с несколькими новыми, так как хозяин вертепа был, кажется, вдохновлен бурными восторгами трех новых зрительниц, смотревших на него из окон первого этажа. Панч поколотил Джуди и украл младенца, а Джуди в отместку стукнула Панча, и пришел констебль, и Панч обманул его, и палач, и дьявол появились в надлежащее время, и все это было замечательно и, по словам Кейти, «именно так, как она и надеялась, это будет, и вполне возместило обманутые надежды на оладьи».

Затем, когда Панч ушел, встал вопрос о том, какое из множества интересных мест Лондона им следует выбрать для посещения в это первое утро.

Как девяносто девять американцев из ста, они остановили свой выбор на Вестминстерском аббатстве[43], и действительно, на свежий взгляд тех, кто приезжает в Европу с континента, все еще именующего себя Новым Светом, нет в Англии, среди всех ее потемневших от времени великолепных древностей, ничего более заслуживающего внимания и более впечатляющего. В аббатство они и направились и бродили там до тех пор, пока миссис Эш не объявила, что падает от усталости.

– Если вы не отведете меня домой и не дадите мне поесть, – сказала она, – я упаду на одну из этих каменных тумб и так на ней и останусь. И потом меня будут демонстрировать посетителям как «хизображение» кого-то, имеющего отношение к древнейшей истории Англии.

Так что Кейти пришлось оторваться от созерцания капеллы Генриха VII и Уголка Поэтов[44] и оторвать Эми от созерцания необычного маленького надгробия в виде колыбели с мраморной фигуркой младенца в ней. Это надгробие очень понравилось Эми, и ее удалось утешить, лишь пообещав, что скоро они снова придут к нему и она сможет рассматривать его сколько захочет.

Об этом обещании она напомнила Кейти на следующее же утро.

– Мама проснулась, но у нее болит голова, и она думает, что ей лучше полежать и не выходить к завтраку, – сообщила Эми. – И она передает привет и говорит, что вы могли бы взять кеб и поехать куда-нибудь, куда вам хочется, и что, если я вам не помешаю, она была бы очень рада, если бы вы взяли меня с собой. А я не помешаю, мисс Кейти! И знаете, куда бы я хотела, чтобы мы пошли?

– Куда же?

– Еще раз посмотреть на того прелестного ребеночка, которого мы видели вчера. Я хочу показать его моей Мейбл. Она вчера не ходила с нами, а я хочу, чтобы она развивалась. И, милая мисс Кейти, нельзя ли мне купить цветов и положить их к тому ребеночку? Он столько лет там лежит и такой пыльный, что я думаю, ему давно никто не приносил цветов.

Кейти нашла это предложение неплохим и охотно зашла на площадь Ковент-Гарден[45], где они купили за восемнадцать пенсов букет поздних роз, вполне удовлетворивший Эми. С цветами в руке и прижимая к груди Мейбл, она вела Кейти по тускло освещенным проходам между рядами могил, через двери и проемы в решетках, вверх и вниз по ступеням. Гид следовал за ними, но его услуги не потребовались, так как Эми прекрасно помнила каждый поворот. Когда они добрались до часовни, она нежной рукой положила розы на надгробие, и в ее серых глазах было выражение сострадания и благоговения. Затем она подняла Мейбл, чтобы та поцеловала личико младенца над мраморным одеяльцем. Тут гид от удивления, похоже, совсем лишился самообладания и заметил, обращаясь к Кейти:

– Маленькая мисс – американка, это очевидно. Ни одному английскому ребенку такое не пришло бы в голову.

– Разве английские дети не проявляют интерес к надгробиям в аббатстве? – спросила Кейти.

– О да, мэм, проявляют, но они не отдают особого предпочтения той или иной могиле.

Кейти едва удержалась от смеха, особенно когда услышала, как Эми, не пропустившая ничего из разговора старших, неодобрительно фыркнула вслух и сообщила Мейбл о том, как ей приятно, что та не английский ребенок, который ничего не замечает и которому «взрослые» могилы нравятся не меньше, чем ей прелестные маленькие могилки вроде этой!

Позднее в тот же день миссис Эш почувствовала себя лучше, и все вместе они отправились к удивительной старой башне, которая была местом стольких трагедий и известна как лондонский Тауэр[46]. Там им показали целый ряд комнат, часовен, камер заключения; среди прочего те помещения, где королеву Елизавету, в то время юную принцессу, не имевшую друзей, держали много месяцев в заточении по приказу ее сестры, королевы Марии[47]. Кейти где-то читала раньше и рассказала теперь Эми красивую легенду о четырех маленьких детях, которые жили в Тауэре со своими родителями и часто играли с высокородной пленницей, и о том, как однажды один из них принес ей ключ, найденный им на земле, и сказал: «Теперь, миледи, вы сможете выйти, когда пожелаете», и как лорды, члены Тайного совета, до которых дошли слухи об этом, послали за детьми, чтобы допросить их, и запугали их самих и их друзей почти до смерти, и запретили им впредь приближаться к принцессе.

Исторические рассказы о детях всегда делают прошлое гораздо ближе ребенку, и рассказ о детях в Тауэре так возбудил воображение Эми, что когда они посетили какой-то темный чулан, который, как им сказали, был тюремной камерой сэра Уолтера Рэли[48], она вышла оттуда бледная, с гневным выражением лица и объявила:

– Если это английская история, то я больше не собираюсь ее учить – и Мейбл тоже.

Но невозможно не узнать многое об истории Англии, даже когда просто гуляешь по Лондону. Так много мест связано здесь с историческими лицами и событиями, и когда человек видит эти места, его гораздо глубже, чем прежде, начинают волновать и исторические лица, и события, и он невольно задает вопросы и хочет узнать больше. Кейти все детство «паслась» в хорошей старой домашней библиотеке, и ее память была буквально переполнена всевозможными обрывочными сведениями и литературными ссылками, которым теперь нашлось применение. Это было то же, что иметь разрозненные части головоломки и вдруг обнаружить, что, правильно сложенные вместе, они образуют рисунок. Миссис Эш, которая никогда не была особенно прилежной читательницей, считала свою юную подругу чудом осведомленности, но сама Кейти сознавала, как неполны и неточны ее знания и как много кусочков отсутствует в рисунке ее головоломки. Она глубоко сожалела о том, о чем сожалеет каждый в подобных обстоятельствах, – что не училась более усердно и серьезно, когда у нее была такая возможность. В путешествии вам не удастся найти время для полезного чтения. Помните об этом, дорогие девушки, надеющиеся когда-нибудь отправиться в дальние края, и будьте прилежны заблаговременно.

Октябрь не самый подходящий месяц для посещения Англии. Вода, вода повсюду – вы вдыхаете ее, вы впитываете ее, она делает влажной вашу одежду и охлаждает энтузиазм. Друзья миссис Эш советовали ей и не думать о поездке в Шотландию в это время года. Постепенно пришлось отказаться от многих других намеченных экскурсий. Лишь одни сутки в Оксфорде и Стратфорде-на-Эйвоне[49]; краткий визит на остров Уайт, где в сельской местности, вызывавшей досаду своей прелестью, которую они могли видеть лишь сквозь пелену дождя, жила подруга миссис Эш – та самая, которая вышла замуж за англичанина и, сделав это, как втайне думала Кейти, «отреклась от солнца»; взгляд из-под зонтика на Стонхендж[50] да час или два в соборе в Солсбери[51] – вот все, что им удалось, если не считать непродолжительной остановки в Уинчестере, сделанной для того, чтобы Кейти могла иметь честь увидеть могилу ее любимой мисс Остин[52] – как заявила миссис Эш, Кейти отправилась в Европу с ужасно длинным списком могил, которые нужно посетить. Они положили на надгробие несколько мокрых от дождя цветов и встретили служителя церкви, удивившего их своим вопросом:

– Да кто она такая, эта леди, из-за которой сюда приезжают и о которой спрашивают столько американцев? Наши англичане, похоже, не проявляют такого интереса.

– Она писала прекрасные романы, – объяснила Кейти, но старый служитель покачал головой:

– Я думаю, вы путаете, мисс, кого-то другого с той, что похоронена здесь. Здравый смысл подсказывает, что мы здесь, в Англии, услышали бы о ее книжках раньше, чем вы там, в Америке, если б они были какие-нибудь замечательные.

Вечером после возвращения в Лондон они обедали у кузин миссис Эш, о которых она говорила перед отъездом из Бернета доктору Карру. За столом Кейти оказалась рядом с необычным человеком – пожилым американцем, который прожил в Лондоне двадцать лет и знал его лучше, чем большинство лондонцев. Этот джентльмен, мистер Аллен Бич, увлекался изучением памятников старины, особенно старинными книгами, и половину времени проводил в Британском музее[53], а другую половину на аукционах и в антикварных магазинах на Уордор-стрит[54].

Кейти посетовала на плохую погоду, помешавшую их планам.

– Такая досада! – сказала она. – Миссис Эш собиралась съездить в Йорк и Линкольн, во все кафедральные города и в Шотландию. И от всего этого нам пришлось отказаться из-за дождей. Так мы и уедем, почти ничего не увидев.

– Вы можете увидеть Лондон.

– Мы уже видели – то есть видели то, что видят все, кто сюда приезжает.

– Но есть так много того, чего люди, как правило, не видят. Как долго еще вы собираетесь пробыть здесь, мисс Карр?

– Неделю, я думаю.

– Почему бы вам не составить список старинных зданий, связанных с именами замечательных исторических личностей, и не посетить все их по очереди? Я сделал это на следующий год после моего переезда сюда. У меня это заняло три месяца. Было необыкновенно интересно. Я откопал немало любопытных историй и преданий.

– И почему бы мне, – воскликнула Кейти, осененная великолепной идеей, – почему бы мне не включить в этот список те места, о которых я знаю из книг – как исторических, так и художественных, – и те, где жили авторы этих книг?

– Конечно, это тоже неплохая идея, – сказал мистер Бич, обрадованный ее энтузиазмом. – После обеда я возьму карандаш и помогу вам составить такой список, если вы позволите.

Мистер Бич сделал больше, чем обещал. Он не только предложил список достопримечательностей, которые стоит посетить, и набросал план их осмотра, но и два дня по утрам сам ходил с ними по городу. Его великолепное знание Лондона сделало экскурсии еще увлекательнее. Вместе с ним все четверо (Мейбл всегда брали с собой: для нее, по словам Эми, это была такая замечательная возможность развить свои умственные способности) посетили Чартер-хаус, где учился Теккерей, и примыкающий к Чартер-хаусу Дом Бедных Братьев, где полковник Ньюком отвечал: «Adsum!» – на перекличке обитателей приюта[55]. Они взглянули на маленький домик на Керзон-стрит, о котором, вероятно, думал Теккерей, когда описывал домик Бекки Шарп, и другой дом – на Рассел-сквер, – без сомнения, именно тот, где Джордж Осборн ухаживал за Эмилией Седли[56]. Они посетили службу в прелестной старой церкви Св. Девы Марии в Темпле и думали там об Айвенго, Бриане де Буагильбере и прекрасной еврейке Ребекке[57]. Оттуда мистер Бич повел их в Лемб-корт, где вместе жили в меблированных комнатах Пенденнис и Джордж Уоррингтон, и в Брик-корт, где столько лет прожил Оливер Голдсмит, и к маленькой квартирке, где провели так много горестно-счастливых дней Чарлз и Мэри Лэм[58]. На другой день они поехали к Белым Братьям из-за лорда Гленуорлока и старого права убежища, как оно описано в «Богатстве Найджела», и заглянули в Бетнел-Грин, где жил Слепой Нищий со своей «Красавицей Бесси», и в старую тюрьму Маршалси, интересную тем, что о ней говорится в «Крошке Доррит»[59]. Они также сходили посмотреть на дом Мильтона и церковь Св. Джайлза, в которой он похоронен, и долго стояли перед Сент-Джеймсским дворцом, пытаясь выяснить, какие из окон были окнами мисс Берни, когда она состояла камеристкой при печальной памяти принцессе Шарлотте[60]. И еще они осмотрели Патерностер-роу и дом номер 5 по Чейни-уок, навсегда освященный памятью о Томасе Карлейле, и Уайтхолл, где когда-то было выставлено для торжественного прощания тело королевы Елизаветы и где был обезглавлен король Карл, и парадные покои в Холланд-хаусе, и по невероятно счастливой случайности видели мельком Джордж Элиот[61], выходившую из кеба.

Она на минуту остановилась, пока расплачивалась с возницей, и Кейти смотрела на нее как тот, кто видит в последний раз, и унесла в памяти отчетливое изображение некрасивого, но интересного, необычного лица.

Столько нужно было увидеть и сделать, что неделя пролетела совсем быстро, и последний день наступил прежде, чем они почувствовали себя хоть сколько-нибудь готовыми покинуть то, что Кейти назвала «Англией, знакомой по книгам». Миссис Эш решила, что им лучше переправиться на континент через порты Ньюхейвен и Дьепп, так как кто-то сказал ей, что в этом случае им будет легко и удобно посетить по пути в Париж красивый старый город Руан. Только что преодолевшим Атлантику путешественницам казалось, что переправиться через Ла-Манш – пара пустяков, и они с философским спокойствием, порожденным неведением, готовились к ночи, которую им предстояло провести на дьеппском пароходике. Они быстро были выведены из заблуждения!

Ла-Манш имеет свой собственный, присущий только ему, характер, отличающий его от всех других морей и проливов. Он, кажется, сделан капризным и упрямым самой природой и нарочно размещен так, чтобы служить барьером между двумя народами, которые слишком не похожи, чтобы легко понять друг друга, и которых делает менее опасными соседями эта полезная естественная преграда, затрудняющая сообщение между ними. В ту ночь, когда его пересекали наши путешественницы, «зыбь» была хуже, чем обычно; пароходу приходилось дюйм за дюймом пробивать себе путь среди волн. И ох какой это был маленький пароход! И ох какая длинная ночь!

Глава 6

По другую сторону

Ла-Манша

Рассвет уступил место дню, и близился полдень, когда маленький отважный пароходик добрался до родного порта. Опоздание составило несколько часов; парижский поезд, очевидно, давно уже ушел, и Кейти чувствовала себя удрученной и несчастной, когда выбралась из ужасной общей каюты для дам на палубу, чтобы бросить первый взгляд на Францию.

Солнце прорывалось сквозь туман со слезливой улыбкой, его слабые лучи ложились на беспорядочное скопление каменных дамб, более высоких, чем палуба судна, и рассеченных похожими на каналы протоками, по лабиринту которых пароходик медленно пробирался к пристани. Подняв глаза, Кейти увидела множество людей, собравшихся посмотреть, как пароход входит в порт, – рабочие, крестьяне, женщины, дети, солдаты, служащие таможни расхаживали туда и сюда, и все в этой толпе говорили одновременно, и все говорили по-французски.

Не знаю, почему это так поразило ее. Она, разумеется, знала, что люди в тех странах, куда она поедет, будут, по всей вероятности, говорить на своих языках, но почему-то вид бойко тараторящей толпы, в которой каждый явно чувствовал себя вполне непринужденно со своими французскими глаголами в прошедшем времени и сослагательном наклонении и никогда не имел надобности заглядывать в Оллендорфа[62] или в словарь, привел ее в смятение.

«Боже мой! – сказала она себе. – Даже младенцы и те понимают по-французски!» Она мучительно старалась вспомнить то, что когда-то знала по-французски, но, казалось, мало что удержалось у нее в голове после ужасов минувшей ночи. «Ах, как же называется у них ключ от чемодана? – спрашивала она себя. – Все они начнут задавать вопросы, а я ни слова не смогу сказать, и миссис Эш будет еще больше ошибаться, я знаю». Она увидела, как таможенные чиновники подскакивают к пассажирам, один за другим выходящим на пристань, и сердце у нее упало.

Но все же, когда очередь дошла до наших путешественниц, все оказалось не так уж плохо. Приятная внешность и любезные манеры сослужили Кейти хорошую службу. Она не была так уверена в себе, чтобы говорить много, но чиновники, кажется, понимали ее без слов. Они кивали и жестикулировали, быстро вставляли и вынимали ключи, и удивительно скоро было объявлено, что все в порядке, багаж прошел досмотр и он и его владелицы могут проследовать на железнодорожную станцию, которая, к счастью, была совсем рядом.

Из расспросов выяснилось, что до четырех часов дня поездов на Париж нет.

– Пожалуй, я даже рада, – заявила бедная миссис Эш. – Я чувствую себя слишком измученной, чтобы двигаться. Я полежу здесь на диване, а вы, Кейти, дорогая, посмотрите, пожалуйста, где здесь можно поесть, и возьмите какой-нибудь завтрак для себя и для Эми, а мне пришлите чашечку чая.

– Мне не хочется оставлять вас одну, – начала Кейти, но в эту минуту появилась приятная пожилая женщина – очевидно, служительница зала ожидания – и с потоком французских слов, смысл которых никто из них не мог уловить, но звучавших явно сочувственно, налетела на миссис Эш и принялась устраивать ее поудобнее. Из одного стенного шкафа она извлекла подушку, из другого одеяло и мгновенно вложила первую под голову миссис Эш, а вторым закутала ее ноги.

– Pauvre madame, – сказала она, – si pale! Si souffrante! Il faut avoir quelque chose à boire et à manger tout de suite.[63]

И она засеменила через зал к двери, выходившей в ресторан, а миссис Эш улыбнулась Кейти и сказала:

– Вот видите, вы преспокойно можете оставить меня. Обо мне позаботятся.

И Кейти, и Эми вышли в ту же дверь в buffet[64] и сели за маленький столик.

В таком помещении завтракать было особенно приятно. Там было много окон с очень прозрачными, блестящими стеклами и очень чистыми короткими занавесками из муслина, а на подоконниках стояли рядами цветущие растения в горшках – ноготки, бальзамин, настурция, многоцветная герань. Громко распевали две птички в клетках; пол был натерт воском до стеклянного блеска. Ничто не могло быть белее мраморных столов, если, конечно, не считать салфеток, лежавших на них. А какой великолепный завтрак был вскоре подан – прекрасный кофе в широких чашечках, рассыпчатые булочки и сухарики, омлет с тонким ароматом приправ, вареная курица, маленькие кусочки свежесбитого масла в форме ракушек, а на вкус как загустевшие сливки и горшочек какого-то вкусного варенья. Эми подняла полные восхищения глаза, взглянула на Кейти и, заметив: «Я думаю, что Франция гораздо приятнее этой старой Англии», энергично принялась за еду. И сама Кейти тоже почувствовала, что этот завтрак в привокзальном ресторане – образчик того, чего они могут ожидать в будущем; они в самом деле прибыли в страну изобилия.

Подкрепившись отличной едой, Кейти почувствовала, что ей по силам прогуляться, и, убедившись, что у миссис Эш есть все, что ей нужно, они с Эми (и Мейбл) отправились одни осматривать Дьепп. Не знаю, считают ли обычно путешественники этот город интересным местом, но Кейти он показался именно таким. Здесь была очень старая церковь, несколько необычных построек в стиле двухвековой давности, и даже более современные улицы имели непривычный для Кейти вид. Сначала девочки отваживались лишь раз-другой свернуть в боковые улочки, стараясь запоминать каждый угол и то и дело возвращаясь обратно, чтобы взглянуть на вокзал и убедиться, что они не заблудились. Но спустя некоторое время Кейти, став смелее, решилась задать вопрос-другой прохожим по-французски и была удивлена и восхищена, обнаружив, что ее понимают. После этого она ощутила прилив отваги и, уже, не боясь заблудиться, повела Эми по длинной улице вдоль ряда магазинов – почти все они торговали изделиями из слоновой кости.

Изготовление изделий из слоновой кости – одно из основных производств в Дьеппе. Витрины и прилавки были заполнены изящнейшими гребнями и щетками для волос – как с замысловатыми серебряными и цветными монограммами, так и без них; были там и коробочки и шкатулки всех форм и размеров, украшения, веера, ручки для зонтиков, зеркала, рамы для картин больших и маленьких, кольца для салфеток.

Кейти особенно поразил нож для разрезания бумаги, имевший форму ангела с длинными изящными крыльями, которые поднимались над его головой и смыкались, образуя острие. Он стоил двадцать франков, и Кейти испытывала большое искушение купить его для Кловер или Розы Ред. Но она благоразумно сказала себе: «Это первый магазин, в который я зашла, и первая вещь, которую мне захотелось купить, и вполне вероятно, что потом я увижу вещи, которые понравятся мне больше, так что было бы глупостью купить этот нож. Нет, я не куплю его». И она решительно повернулась спиной к ангелу из слоновой кости и ушла.

Следующий поворот привел их на маленький красочный рынок, где старушки в белых чепцах сидели рядом с корзинами и коробками, полными яблок, груш и разнообразной необычной зелени и овощей, незнакомых Кейти. В мелких корытцах с морской водой плескалась рыба всех форм и цветов. Были здесь и кучи чулок, напульсников и шарфов из ярко-голубой и красной шерсти, и грубая глиняная посуда, покрытая глазурью, с яркими узорами. Лица женщин были смуглыми и морщинистыми, среди них не было красивых, но черные глаза были полны живости и ума, а руки всех до одной были заняты вязальными спицами. И пока мелькали и позвякивали спицы, языки двигались так же быстро, занятые болтовней или спором из-за цены, без остановки или промедления, хотя покупателей было немного и торговля шла вяло.

Вернувшись на вокзал, они обнаружили, что в их отсутствие миссис Эш поспала, и теперь ей было гораздо лучше, так что, заметно повеселев, они заняли свои места в четырехчасовом поезде, которому предстояло довезти их до Руана. Кейти сказала, что, выбирая гостиницу, они, как волхвы[65], «следуют за звездой», так как за неимением лучшего советчика они обратились к путеводителю Бедекера и выбрали одну из тех гостиниц, которые были отмечены звездочкой[66].

«Звезда» не обманула их доверия: «Отель де ла Клош», куда она привела их, оказался старым, интересным и очень приятным в своем роде. Спальни с выцветшей росписью на потолках и полинявшими пологами у кроватей были, по всей видимости, обставлены еще в то время, когда «Колумб пересек океан голубой», но все было чистое, и на всем был отпечаток старинной респектабельности. Окна столовой, построенной, очевидно, в более близкие к нам времена, выходили в квадратный дворик, где олеандры и лимонные деревца стояли в кадках вокруг небольшого фонтана, чье журчание и плеск приятно сливались со стуком ножей и вилок. В углу столовой находилось обнесенное перилами возвышение, на котором сидела за столом хозяйка заведения, занятая своими бухгалтерскими книгами, но успевающая следить за всем, что происходит в зале.

Миссис Эш прошла мимо этой особы, не обратив на нее внимания, как обычно поступают в подобных обстоятельствах американцы, но вскоре наблюдательная Кейти заметила, что все остальные, входя в зал или выходя, кивают хозяйке или обращаются к ней с какой-нибудь любезностью. Позднее, уже собираясь лечь спать, Кейти вспомнила об этом и вспыхнула.

«Какими невежливыми мы, должно быть, показались! – подумала она. – Боюсь, люди здесь думают, что у американцев ужасные манеры. Французы так вежливы; они говорили „Bonsoir“, и „Merci“, и „Voulez-vous avoir la bonté“[67] даже официантам! Что ж, выход один – я собираюсь исправиться. Завтра я буду так же вежлива, как остальные. Они подумают, что я чудесным образом изменилась к лучшему, проведя ночь на французской земле; ну и пусть! Я это сделаю».

Она была верна принятому решению, и на следующее утро поразила миссис Эш, поклонившись сидевшей на возвышении даме самым очаровательным образом и сказав ей «Bonjour, madame»[68], когда они проходили мимо.

– Но, Кейти, кто эта женщина? Почему вы с ней говорите?

– Разве вы не видите, что все они так делают? Я думаю, она хозяйка гостиницы; во всяком случае, все ее приветствуют. И только обратите внимание, как мило эти дамы за соседним столиком говорят с официантом. Они не приказывают ему так, как делаем мы в Америке. Я заметила это вчера вечером, и мне так понравилось, что я решила: с сегодняшнего утра, как только встану, буду такой же вежливой, как французы.

И все время, пока они гуляли по великолепному старому городу, богатому резьбой, скульптурами и традициями, пока осматривали собор и удивительную церковь Сен-Уэн, и Дворец правосудия, и «площадь Девы», где была сожжена несчастная Жанна д'Арк[69] и развеян по ветру ее пепел, Кейти не забывала о том, как следует вести себя, и улыбалась, и кланялась, и употребляла вежливые префиксы, произнося слова негромким, приятным голосом, и так как миссис Эш и Эми следовали более или менее ее примеру, я думаю, что гиды, извозчики и пожилые женщины, водившие их по зданиям, сочли, что воздух Франции оказывает поистине цивилизующее воздействие и что эти чужеземцы из варварских стран за морем теперь имеют шансы на то, чтобы стать такими же хорошо воспитанными, как если бы они родились в более благоприятствуемых частях света!

Париж выглядел очень современным городом после своеобразной пышности и средневековой атмосферы Руана. Комнаты для миссис Эш и ее спутницы были заказаны заранее в pension[70] возле Триумфальной арки на площади Звезды[71], и туда они направились сразу по прибытии. Их комнаты оказались не в самом pension, но в доме рядом с ним – гостиная с шестью зеркалами, тремя часами и маленьким, узким, примерно фут[72] шириной, камином; столовая, в которой помещались лишь стол и четыре стула; и две спальни. Убирать эти комнаты и подавать еду постояльцам была откомандирована горничная по имени Амандин.

Сырость, как написала потом в письме домой Кейти, была первым впечатлением от «веселого Парижа». Маленький огонек в маленьком камине был только что разведен, и стены, и простыни, и даже одеяла были холодными и влажными на ощупь. Первый вечер путешественницы провели за тем, что развешивали постельное белье возле огня и подкладывали уголь в камин; они даже поставили боком матрасы, чтобы те согрелись и просохли. Надо признать, что все это не очень воодушевляло. Эми простудилась, миссис Эш выглядела встревоженной, и Кейти дрогнула от тоски по Бернету, по такому безопасному и уютному родному дому.

Последовавшие за этим дни не были достаточно яркими, чтобы изгладить из памяти это впечатление. Казалось, что ноябрьские туманы последовали за нашими путешественницами через Ла-Манш, и Париж оставался закутанным во влажную пелену, охлаждавшую его обычный пыл и скрывавшую его обычно яркую внешность. Ездить в наемном экипаже с поднятыми окнами, выскакивая иногда, чтобы пробежать под моросящим дождем в какой-нибудь магазин, не было таким уж большим удовольствием, но это, похоже, было все, что они могли делать. Эми было еще тяжелее, так как простуда заставляла ее оставаться в помещении и лишала даже такого развлечения, как поездка в экипаже. Миссис Эш пригласила пожилую английскую служанку, которую ей очень рекомендовали, чтобы та приходила каждое утро приглядеть за Эми, пока сама миссис Эш и Кейти выезжают в город, и с этой почтенной функционеркой, чьи воззрения были сурового британского образца и чье знакомство с языками ограничивалось родным английским, бедная Эми была принуждена проводить большую часть времени. Ее единственным утешением было то, что эту невозмутимую служительницу удалось убедить принимать участие в уроках французского языка, которые Эми твердо положила себе давать Мейбл, пользуясь собственным маленьким словариком.

– Мне кажется, миссис Уилкинс делает успехи, – сказала она Кейти как-то вечером. – Она уже совсем неплохо произносит «biscuit glacé»[73]. Но я никогда не даю ей заглядывать в книжку, хотя она всегда хочет посмотреть. Если она хоть раз увидит, как эти слова пишутся, то уже ни за что не произнесет их правильно. Вы же знаете, они пишутся совсем не так, как читаются.

Кейти с болью в сердце смотрела на бледное личико и тоскующие глаза Эми. Восторг, который выражала девочка, когда после долгого скучного дня встречалась с матерью, был трогателен. Париж оказался очень triste[74] для бедной Эми, даже при ее счастливой способности всегда чем-нибудь занять себя; и Кейти чувствовала, что чем раньше они уедут из Парижа, тем будет лучше. Поэтому, несмотря на радость, какую принесли ей краткие посещения Лувра[75], и удовольствие, каким было ездить с миссис Эш и смотреть, как она покупает красивые вещи, и настоящее удовлетворение, какое она получила от одного безупречно сшитого уличного костюма, что позволила себе купить, – несмотря на все это, она была довольна, когда пришел последний день и портные – настоящие артисты в деле изготовления жакетов и пелерин – прислали наконец, с опозданием, последние заказанные вещи, и сундуки были упакованы. Виноваты в этом были скорее обстоятельства, чем Париж, но Кейти не полюбила, в отличие от большинства американцев, эту красивую столицу, и у нее отнюдь не возникло желания в «награду за добродетель» попасть туда после смерти![76] На карте Европы должны быть более интересные места как для людей, так и для духов – в этом она была уверена.

На следующее утро, когда они медленно ехали по Елисейским Полям и оглянулись, чтобы бросить последний взгляд на знаменитую Триумфальную арку, их внимание привлек какой-то движущийся яркий объект, смутно различимый в тумане. Это была веселая красная повозка с надписью «Bon Marché»[77], в которой везли на дом покупки обитателям жилых кварталов.

Кейти рассмеялась.

– Это символ Парижа, – сказала она, – я имею в виду, нашего Парижа. Все это было «Bon Marché» и туман!

– Мисс Кейти, – перебила ее Эми, – вам нравится Европа? Что до меня, то противней места во всю мою жизнь не видела!

– Бедная моя птичка, ее впечатления от Европы пока что довольно мрачные, и неудивительно, – сказала ее мать, – Ничего, дорогая, скоро, если только удастся, я найду для тебя что-нибудь более приятное.

– Бернет гораздо приятнее, чем Париж, – заявила Эми твердо. – Дождь там не льет все время, и я могу ходить гулять и понимаю все, что люди говорят.

Весь день поезд мчал их к югу, и каждый час менялся вид окружающей местности.

То они делали остановки в больших городах, кипевших, казалось, энергией. То они неслись через протянувшиеся на мили виноградники, где на лозах все еще висели бурые листья. Затем мелькали древнеримские руины, амфитеатры, виадуки, остатки стен или арки, или неожиданный холодок предвещал приближение гор, покрытые снегом вершины которых виднелись на горизонте. А когда длинная ночь кончилась и новый день пробудил их от прерывистой дремы, – о, как изменился мир! Осень исчезла, и лето, которое казалось им ушедшим, заняло ее место. Зеленые рощи колыхались вокруг, ветер играл свежей листвой, розы и штокрозы кивали, маня к себе из обнесенных белыми стенами садов, и, прежде чем путешественницы перестали восклицать и восторгаться, Средиземное море внезапно предстало перед их глазами – ярко-голубое, с белой бахромой пены, белыми парусниками, белыми чайками над волнами, а над всем этим небо, такое же ярко-голубое, с белыми облаками, медленно плывущими по нему, как парусники, дрейфующие внизу. Это был Марсель.

То, что было вокруг, казалось видением рая глазам, так недавно созерцавшим осеннюю серость и сумрак. Поезд мчал их вдоль прекрасного берега, где каждый изгиб или поворот дороги открывал перед ними новый вид моря и прибрежной полосы земли, или утес, увенчанный оливковым венком, или сверкающий горный пик. С каждой милей голубизна становилась ярче, ветер нежнее, пышная зелень гуще и все больше напоминающей лето. Иерские острова, Канн, Антиб остались позади, и затем, когда они обогнули длинный мыс, стал виден солнечный город, раскинувшийся на залитом солнцем берегу. Поезд замедлил скорость, и они поняли, что путешествие подошло к концу и они в Ницце.

Все вокруг казалось смеющимся от радости, когда они ехали по Promenade des Anglais[78] и мимо Английского сада, где под акациями и пальмами играл оркестр. С одной стороны тянулся ряд сверкающих окнами отелей и pensions с балконами и полосатыми тентами, с другой – длинная желтая полоса песчаного пляжа, где на шалях и ковриках группами сидели дамы и резвились на солнышке дети, а за этой полосой раскинулось гладкое, без волн, море. Декабрьское солнце грело так же, как дома в конце июня, и была в нем та же нежность и ласка. Тротуары были заполнены толпами праздного вида людей, в которых явно угадывались отдыхающие. Хорошенькие девушки в приличествующих случаю парижских костюмах скромно прогуливались со своими матерями и в сопровождении кавалеров, среди которых время от времени попадались молодые люди в хорошо знакомой форме американского военно-морского флота.

– Интересно, – сказала миссис Эш, пораженная неожиданной мыслью, – не здесь ли, случайно, наша эскадра? – Она задала этот вопрос в тот момент, когда они входили в гостиницу, и швейцар, гордившийся тем, что понимает «этот английский», ответил:

– Mais oui, madame[79], эмэрикэнский флот здесь, то эсть не здесь, а в Вильфранш, всего в четырех милях отсюда, – это то же самое.

– Кейти, слышите? – воскликнула миссис Эш. – Наши корабли здесь, и «Начиточес», конечно же, среди них; и теперь у нас будет Нед, чтобы водить нас повсюду. В таком месте, как это, дамы всегда в затруднительном положении, если их никто не сопровождает. Я прямо-таки в восторге.

– Я тоже, – сказала Кейти. – Я никогда не видела военных кораблей, но всегда очень хотела на них посмотреть. Как вы думаете, они позволят нам подняться на борт?

– Ну конечно же! – И миссис Эш обратилась к швейцару: – Дайте мне, пожалуйста, листок бумаги и конверт… Я должна сразу же сообщить Неду, что мы здесь.

Миссис Эш написала и отправила записку, прежде чем они поднялись наверх, чтобы снять шляпки. Казалось, она надеялась, что весть о ее приезде может отнести ее брату какая-нибудь птичка, – так часто подбегала она к окну, словно ожидая увидеть его. Она была слишком взволнованна, чтобы прилечь или уснуть, и, после того как они с Кейти пообедали, предложила выйти прогуляться по берегу.

– Может быть, мы случайно встретим Неда, – обронила она.

Неда они не встретили, но не было недостатка в красотах, способных завладеть их вниманием. Песчаный берег был гладким и твердым, как пол. Нежно-розовый свет начинал окрашивать западный край неба. На севере высились сверкающие пики Приморских Альп, и то же розовое сияние появлялось на них тут и там, окрашивая в теплые цвета их серые и белые склоны.

– Интересно, что бы это могло быть? – сказала Кейти, указывая на скалистый мыс, ограничивавший песчаную полосу на востоке. Там стояло живописное каменное здание с массивными башнями и островерхими крышами. – Похоже и на дом, и на замок. Я думаю, это здание просто очаровательно. Как вы полагаете, там живут люди?

– Может быть, спросим у кого-нибудь? – предложила миссис Эш.

Как раз в этот момент они подошли к мелкой речке, берега которой соединял мост. На ее покрытом галькой берегу стояло несколько женщин, стиравших белье примитивнейшим способом – они клали его в воду на камни и били деревянным вальком, пока оно не станет белым. Про себя Кейти решила, что у белья мало шансов выдержать такую процедуру чистки, но вслух она этого не сказала, а лишь, последовав совету миссис Эш, спросила, стараясь произносить французские слова как можно правильнее, что за здание стоит на мысе.

– Celle-la? – отозвалась пожилая женщина, к которой она обратилась. – Mais c'est la Pension Suisse[80].

– Pension! Это, значит, меблированные комнаты! – воскликнула Кейти. – Как, должно быть, интересно там жить!

– Что ж, почему бы нам не поселиться там? – сказала миссис Эш. – Мы ведь собирались поискать себе хорошие комнаты, как только отдохнем с дороги и оглядимся. Давайте пойдем и посмотрим, что это за Pension Suisse. Если внутри он так же хорош, как снаружи, то, думаю, лучшего и желать нельзя.

– Ах, я так надеюсь, что не все комнаты заняты! – сказала Кейти, с первого взгляда влюбившаяся в Pension Suisse. Она почувствовала, что немало удручена тревогой, когда они подошли к двери и позвонили в колокольчик.

Швейцарский пансион оказался и внутри таким же очаровательным. Из-за большой толщины каменных стен оконные проемы были очень глубокими. На широких подоконниках створчатых окон лежали красные подушки, на которых можно было сидеть или полулежать. Из каждого окна открывался великолепный вид, так как из тех окон, что не выходили на море, были видны горы. К тому же пансион далеко не был заполнен постояльцами. Несколько номеров стояли пустые; и Кейти почувствовала себя так, словно прямиком вошла на страницы какого-нибудь романа, когда миссис Эш сняла на месяц восхитительный номер из трех комнат – гостиной и двух спален – в круглой башне с нависающим над водой балконом и боковой дверью, за которой была лестница, ведущая в маленький садик, укрывшийся за каменными стенами, где росли высокие вечнозеленые кусты и лимонные деревца и воздух был напоен ароматом желтофиоли. Кейти была безгранично довольна.

– Я так рада, что приехала сюда! – сказала она миссис Эш. – Я никогда не признавалась вам прежде, но несколько раз – когда нам было плохо в море, и когда все время шел дождь, и после того как Эми простудилась в Париже – я пожалела, на минуту или две, что мы поехали в Европу. Но теперь я ни за что на свете не согласилась бы оставаться в Бернете! Это совершенно великолепно! Я рада, рада, что мы здесь, и нам предстоит чудесно провести время, я знаю!

Они выходили из снятых ими комнат в холл здания, когда Кейти произнесла эти слова, и две дамы, проходившие по коридору, обернулись на звук ее голоса. К своему огромному удивлению, Кейти узнала в них миссис Пейдж и Лили.

– Как, кузина Оливия, это вы? – бросившись вперед, воскликнула она с теплым чувством, какое естественно возникает у человека, когда он видит знакомое лицо в чужих краях.

Вид у миссис Пейдж был скорее озадаченный, чем приветливый. Она подняла лорнет к глазам и, казалось, не могла вспомнить, кто такая Кейти.

– Это Кейти Карр, мама, – объяснила Лили. – Ну и сюрприз, Кейти! Кто бы мог подумать, что мы встретим тебя в Ницце?

В тоне Лили явно не было восторга. Она была красивее, чем когда-либо, как сразу заметила Кейти, и одета в красивое платье из мягкого коричневого бархата, которое прекрасно гармонировало с цветом ее лица и светлыми волнистыми волосами.

– Кейти Карр! Так оно и есть! – признала миссис Пейдж. – Вот уж действительно сюрприз. Мы и понятия не имели, что ты за границей. Что привело тебя сюда, так далеко от Танкета… Бернета, я хочу сказать. С кем ты здесь?

– С моей подругой – миссис Эш, – объяснила Кейти, довольно обескураженная этим холодным приемом. – Позвольте мне вас познакомить. Миссис Эш, это мои кузины, миссис Пейдж и мисс Пейдж. Эми… Но где же Эми?

Эми вернулась к двери, откуда лестница вела в сад, и, стоя там, смотрела вниз на цветы.

Кузина Оливия довольно сухо поклонилась. Быстрым взглядом она охватила все подробности фасона дорожного костюма миссис Эш и темно-синего пальто Кейти.

«Что за подруга? Какая-нибудь деревенщина из этого отвратительного западного городка, где они живут, – сказала она себе. – Как это глупо со стороны Филипа Карра стараться отправлять своих девочек в Европу! Я знаю, что это ему не по средствам».

Ее голос звучал отчужденно, когда она спросила:

– И что же привело вас сюда – в этот дом, я хочу сказать?

– С завтрашнего дня мы будем жить здесь! Мы сняли комнаты на месяц, – объяснила Кейти. – Какой это очаровательный старый дом!

– Сняли комнаты? – сказала Лили тоном, не выражавшим особой радости. – Вот как? И мы тоже остановились здесь.

Глава 7

Швейцарский пансион

– Как ты думаешь, что могло привести Кейти Карр в Европу? – спросила Лили, стоя у окна и следя за тремя медленно удаляющимися фигурами на песчаной полосе. – Уж ее-то я меньше всего ожидала здесь встретить. Я думала, она так и будет торчать в этом отвратительном месте – как там оно называется? – где они живут, до конца своих дней.

– Я, признаться, сама удивлена тем, что она здесь, – подхватила миссис Пейдж. – Я и не предполагала, что ее отец может позволить себе отправить ее в такое дорогостоящее путешествие.

– А кто эта женщина, с которой она в таких хороших отношениях?

– Понятия не имею. Какая-нибудь подруга с Запада, полагаю.

– Боже мой! Как жаль, что они не пошли в какой-нибудь другой пансион, – сказала Лили с досадой. – Если б они остановились, например, в гостинице «Ривуар» или в одном из пансионов на дальнем конце пляжа, мы бы их и не видели, а то даже и не знали бы, что они в Ницце! Это так неприятно, когда люди наскакивают на тебя таким вот образом, – люди, с которыми ты не хочешь встречаться. А когда они к тому же твои родственники, еще хуже. Боюсь, Кейти будет всюду за нами тащиться.

– Нет, дорогая, не беспокойся! Некоторое сдерживающее воздействие с нашей стороны – и она не причинит нам хлопот, я вполне уверена. Но мы должны обращаться с ней вежливо, Лили, ведь ты знаешь, ее мать была моей кузиной.

– Это-то и есть самое печальное! Ну, единственное скажу: я не буду брать ее с собой всякий раз, когда мы идем на флагманский корабль, – решительно заявила Лили. – Я не собираюсь навязывать лейтенанту Уэрдингтону какую-то деревенскую кузину и, кроме того, портить удовольствие себе самой. Так что, мама, я тебя ясно предупреждаю, ты должна как-то это уладить.

– Конечно, дорогая, я все сделаю. Это была бы такая жалость, если бы твой визит в Ниццу оказался каким-то образом испорчен, – притом что здесь наша эскадра и этот милый лейтенант Уэрдингтон так внимателен к тебе.

Ничего не ведая об этих планах по оказанию «сдерживающего воздействия» на нее, Кейти возвращалась в гостиницу в приятной задумчивости. Европа наконец обещала быть такой чудесной, какой казалась тогда, когда Кейти знала ее лишь по книгам и картам, а Ницца пока что казалась ей прекраснейшим местом на свете.

В гостинице их кто-то ждал – кто-то высокий, загорелый, симпатичный, в военной форме, с приветливо сияющими из-под кепи с золотым ободком карими глазами. Увидев его, Эми с развевающимися локонами бросилась вперед, а миссис Эш издала радостное восклицание. Это был Нед Уэрдингтон, единственный брат миссис Эш, которого она вот уже два с половиной года не видела, и вы можете представить, как она была рада встрече с ним.

– Значит, ты получил мою записку? – сказала она после первых горячих приветствий и после того, как представила его Кейти.

– Записку? Нет. Ты писала мне записку?

– Да, в Вильфранш.

– На корабль? Я получу ее только завтра. Нет, я узнал, что вы здесь, лишь по счастливой случайности. Я шел в гости к знакомым – они остановились на побережье недалеко отсюда – и, завернув сюда, чтобы взглянуть на список приехавших, как я это обычно делаю, увидел ваши имена; а так как швейцар не мог сказать мне, в каком направлении вы пошли, я решил подождать, пока вы вернетесь.

– Мы осматривали чудесное старое здание – Швейцарский пансион – и сняли там номер.

– Швейцарский пансион? Да это то самое место, куда я шел. У меня есть там знакомые. Очень приятный пансион, как кажется. Я рад, что вы перебираетесь туда, Полли. Это потрясающая удача, что наша эскадра пришла сюда именно сейчас. Я смогу видеться с тобой каждый день.

– Но, Нед, ты же не собираешься покинуть меня так быстро? Ты ведь останешься и пообедаешь с нами? – принялась настойчиво просить сестра, когда он приподнял кепи, прощаясь.

– Мне очень жаль, Полли, но сегодня не могу. Понимаешь, я обещал взять знакомых дам на прогулку в экипаже, и они ждут меня. – Он добавил извиняющимся тоном: – Я и не предполагал, что вы здесь, а иначе я постарался бы быть свободным сегодня. Завтра я приду пораньше и буду в вашем распоряжении, что бы вы ни собирались делать.

– Хорошо, дорогой. Мы будем ждать тебя, – улыбнулась в ответ миссис Эш, а как только он ушел, спросила: – Не правда ли, Кейти, он милый?

– Очень милый, на мой взгляд, – сказала Кейти, с интересом наблюдавшая за этой краткой встречей. – Мне так понравилось его лицо. И как он вас любит!

– Милый мальчик! Он очень любит меня. Я на семь лет старше, но мы всегда были близки. Братья и сестры не всегда бывают близки, как вам известно – или, скорее, не известно, ведь все ваши очень близки.

– Да, это в самом деле так, – счастливо улыбнулась Кейти. – Нет других таких, как Кловер и Элси… кроме, быть может, Джонни, Дорри и Фила, – добавила она со смехом.

Переезд в Швейцарский пансион состоялся на следующий день рано утром. Миссис Пейдж и Лили не вышли приветствовать их. Кейти была скорее рада этому: ей хотелось без задержек устроиться на новом месте. Было что-то очень успокаивающее в мысли о том, что им предстоит жить в этих комнатах целый месяц; это был такой долгий срок, что, казалось, вполне стоит потратить время и труд, чтобы сделать их красивыми и по-домашнему приятными. И пока миссис Эш распаковывала вещи свои и Эми, Кейти, имевшая природный талант создавать уют в помещениях, завладела маленькой гостиной: передвинула часть мебели, достала и разложила бювары[81], рабочие шкатулки и немногочисленные книги, которые они привезли с собой, развесила на стенах фотографии, купленные в Оксфорде и Лондоне, и перевязала лентами шторы, чтобы впустить в комнату солнечный свет. Затем она спустилась в маленький садик и вернулась оттуда с длинной веткой вечнозеленой калины, которую положила на каминной полке, и букетиком желтофиоли для их единственной вазы. По ее распоряжению горничная уложила в камине дрова и сосновые шишки, так что их оставалось только зажечь. А когда все было сделано, она позвала миссис Эш, чтобы та высказала свое мнение.

– Прелестно, – сказала та, опускаясь в большое, обитое бархатом кресло, которое Кейти придвинула к окну с видом на море. – Не видела более уютной комнаты с тех самых пор, как мы уехали из дома. Вы волшебница, Кейти, и настоящее утешение для меня. Я так рада, что взяла вас с собой! Пойдите же теперь распакуйте ваши собственные вещи и приоденьтесь ко второму завтраку. У всех нас довольно потрепанный вид с дороги. Я заметила вчера, что эти ваши кузины косо взглянули на наши старые дорожные платья. Постараемся сегодня произвести более благоприятное впечатление.

Так они и спустились к завтраку – миссис Эш в одном из своих новых парижских туалетов, Кейти в платье из оливкового сержа, а Эми в сборчатом платьице и передничке, сияя улыбкой, рука об руку с только что приехавшим дядей Недом, с которым они всегда были союзниками. И миссис Пейдж, и Лили было нелегко скрыть то, что их неприятно удивило такое неожиданное сочетание. На мгновение Лили широко раскрыла глаза и пристально уставилась на вошедших в недоверчивом изумлении, затем, опомнившись, кивнула как можно любезнее миссис Эш и Кейти и одарила лейтенанта Уэрдингтона очаровательной застенчивой улыбкой, пробормотав при этом:

– Мама, ты это видишь? Что это значит?

– Как, Нед, ты знаешь этих дам? – спрашивала в ту же минуту брата миссис Эш.

– А вы их знаете?

– Да, мы встретили их вчера. Они родственницы моей подруги, мисс Карр.

– Неужели? Между ними нет ни малейшего семейного сходства. – И мистер Уэрдингтон перевел внимательный взгляд с утонченно-миловидной Лили на Кейти, которая, по правде говоря, не выиграла от такого сравнения.

«У нее хорошее, умное лицо, – подумал он, – и выглядит она как леди, но, что касается красоты, их нельзя сравнивать». Затем он обернулся к сестре, сказавшей:

– В самом деле, ни малейшего. Более непохожих девушек быть не может. – Миссис Эш провела то же сравнение, но с совершенно иным результатом. Лицо Кейти было для нее знакомым и милым, а Лили Пейдж вовсе не пришлась ей по душе.

Однако то, что миссис Эш оказалась родственницей молодого морского офицера, вызвало удивительную перемену в отношении миссис Пейдж и Лили ко всей компании. Кейти стала особой, с которой нужно было скорее искать дружбы, чем стремиться отделаться от нее, и потому теперь не ощущалось недостатка сердечности в их обращении с ней.

– Я хочу зайти к тебе и хорошенько поболтать, – сказала Лили, продевая руку под локоть Кейти, когда они выходили из столовой. – Нельзя ли мне зайти прямо сейчас, пока мама будет у миссис Эш? – Этот маневр позволил ей оказаться рядом с лейтенантом Уэрдингтоном, и она прошла, шагая между ним и Кейти, через холл в маленькую гостиную миссис Эш. – Ах, совершенно очаровательно! Ты все здесь устраивала, с тех пор как переехала, да? Совсем домашний вид. Жаль, что у нас нет гостиной, но мама решила, что не стоит устраивать гостиную, раз мы собираемся пробыть здесь совсем недолго. А какой прелестный балкон – и прямо над водой! Можно мне выйти на него? Ах, мистер Уэрдингтон, только взгляните!

С этими словами она толкнула полузакрытую балконную дверь и вышла. Мистер Уэрдингтон, на мгновение заколебавшись, последовал за ней. Кейти остановилась в нерешительности. На балконе едва ли было достаточно места для троих, однако ей не хотелось оставить их одних – она боялась показаться невнимательной к гостье. Но Лили повернулась спиной и говорила вполголоса. В действительности это была не более чем легкая болтовня, но внешне казалось, что это какая-то доверительная беседа, так что Кейти, немного подождав, отошла, села на диван и взяла свое вышивание, присоединяясь иногда к разговору, который вели миссис Эш и кузина Оливия. Она не была возмущена невоспитанностью Лили, да и не удивлялась ей. Миссис Эш была менее терпимой.

– Не слишком ли там сыро, Нед? – окликнула она брата. – Тебе лучше накинуть мою шаль на плечи мисс Пейдж.

– Ах, нет, ничуточки не сыро! – отозвалась Лили, отрезвленная этим недвусмысленным намеком. – Спасибо, что подумали об этом, миссис Эш, но я уже как раз возвращаюсь в комнату. – Она села рядом с Кейти и начала довольно вяло задавать вопросы. – Когда ты уехала? И как там были все ваши, когда ты с ними расставалась?

– Все здоровы, спасибо. Мы отплыли из Бостона четырнадцатого октября, а перед тем я два дня провела у Розы Ред – помнишь ее? Она теперь замужем, и у нее премилый маленький домик и такая очаровательная малютка!

– Да, я слышала о ее замужестве. Не ахти какая партия для дочери миссис Реддинг, правда? Я никак не предполагала, что она может удовлетвориться меньшим, чем член конгресса или секретарь какого-нибудь посольства.

– Думаю, что Роза не особенно честолюбива, и, как кажется, она совершенно счастлива, – ответила Кейти, вспыхнув.

– Ах, ни к чему бросаться защищать ее! Я знаю, вы с Кловер всегда обожали Розу Ред, но я никогда не могла понять, какое уж такое в ней очарование. В ней никогда не было ни капли изящества, и она всегда была до невозможности груба со мной.

– Вы не были близкими подругами в школе, но я уверена, что Роза никогда не была груба, – с достоинством возразила Кейти.

– Ну уж теперь-то мы не станем ссориться из-за нее. Расскажи мне лучше, где ты побывала, куда еще поедешь и как долго будешь оставаться в Европе.

Кейти, радуясь возможности перевести разговор на другую тему, исполнила эту просьбу, и они занялись сопоставлением своих планов и впечатлений. Лили была в Европе почти год и видела, как она выразилась, «почти все». Прошлую зиму они с матерью провели в Италии, ненадолго съездили в Россию, как следует ознакомились с достопримечательностями Швейцарии, и Тироля, и Франции, и Германии и вскоре собирались в Испанию, а оттуда в Париж за покупками перед запланированным на весну возвращением домой.

– Нам, конечно же, понадобится масса вещей, – сказала она. – Никто и не поверит, что мы были за границей, если мы не привезем домой кучу нарядов. Lingerie[82] и все такое уже заказано, но платья должны быть сшиты в последний момент, по последней моде, и я думаю, нам придется пережить ужасное время. Ворт[83] обещал сшить мне два уличных костюма и два бальных платья, но на его слово нельзя положиться. А ты много успела, Кейти, пока была в Париже?

– Мы три раза ходили в Лувр и побывали в Версале и Сен-Клу[84], – сказала Кейти, нарочно делая вид, будто не поняла Лили.

– Ах, я не об этих глупостях! Я имела в виду туалеты. Что ты купила?

– Сшила на заказ один темно-синий костюм.

– Подумать только! Какая умеренность!

Посещение магазинов играло большую роль в воспоминаниях Лили. Она вспоминала те или иные места не из-за их местоположения, красоты или связанных с ними исторических событий или произведений искусства, которые там хранились, но лишь как места, где она купила то или это.

– Ах, эта прелестная Пьяцца ди Спанья![85] – говорила она. – Там я нашла мое ожерелье в стиле рококо; ничего прелестней ты наверняка никогда не видела. – Или: – Прага – о да! Мама купила там чудеснейшую старинную цепочку из серебра, чтобы носить на поясе, а к ней подвешены всякие вещицы – игольницы, и часы, и флакончики для духов, все из чистого серебра и с такой красивой гравировкой! – Или: – Берлин нам показался отвратительным, но янтарь там лучше и дешевле, чем в любом другом месте, – длинные бусы, с самыми крупными бусинами и такого красивого бледно-желтого цвета, всего за сто франков. Ты должна купить себе, Кейти.

Бедная Лили! Европа для нее состояла из одних «вещей». Она насобирала целые сундуки разных предметов, чтобы увезти их домой; что же до тех коллекций, которые не складывают в сундуки, то их у нее почти не было. Ум ее остался пустым, сердце незатронутым; красота, величие и пафос искусства, истории и природы напрасно являлись перед ее закрытыми, равнодушными глазами.

Жизнь в Швейцарском пансионе скоро вошла в тихую колею, которая одновременно и успокаивала, и побуждала к деятельности. Первое, что делала Кейти утром, едва открывала глаза, – это спешила к окну в надежде хоть мельком увидеть Корсику. Она сделала открытие, что этот ускользающий остров почти всегда можно видеть из Ниццы на рассвете, но, как только солнце поднималось повыше, он исчезал, чтобы больше не появляться на протяжении всего дня. Было что-то захватывающее воображение в этих очертаниях гор, парящих между морем и небом. Она чувствовала себя так, словно у нее была назначена встреча с островом, и редко пропускала час свидания. Затем, когда Корсика опускала на свое лицо яркую вуаль и исчезала из виду, Кейти спешила одеться и принималась за дело, чтобы гостиная выглядела веселой и приятной к тому времени, когда принесут кофе и булочки – чуть позже восьми часов.

И когда миссис Эш появлялась из своей комнаты, она всегда находила зажженный камин с накрытым рядом столиком, Кейти приветствовала ее со спокойным и веселым лицом, и оживленная атмосфера этой утренней трапезы была хорошим началом дня.

За этим следовали прогулка, урок французского и отдых на берегу, когда Кейти писала письма домой, а Эми бегала и играла на солнышке. Ближе к полудню обычно появлялся лейтенант Нед и приводился в действие какой-нибудь план развлечений. Миссис Эш игнорировала очевидный penchant[86] брата к Лили Пейдж и претендовала на его время и внимание как на принадлежащие ей по праву. Молодой Уэрдингтон был в немалой степени увлечен хорошенькой Лили, но в силу давней преданности сестре и привычки исполнять все ее желания безропотно подчинялся ее повелениям. Он становился четвертым в экипаже, когда они ездили за чудесные горы, окружающие Ниццу на севере, к Чимьере и в долину Сен-Андрэ или вдоль берега к Вентимилье.

Он ездил с ними в Монте-Карло и Ментону и вновь и вновь сопровождал их на большие военные корабли, стоявшие на якоре в широком заливе, полупрозрачная голубизна которого делала его похожим на огромный сапфир.

Миссис Пейдж и ее дочь не раз получали приглашение и принимали участие в этих поездках, но в том, как невозмутимо завладевала миссис Эш своим братом, было что-то бесконечно раздражающее для Лили, которая до ее приезда смотрела на лейтенанта Уэрдингтона как на свою исключительную собственность.

– Лучше бы эта миссис Эш сидела в своем городишке, – говорила Лили матери. – Она все портит. Мистер Уэрдингтон теперь далеко не так мил, как до ее приезда. Я уверена, что она рассчитывает влюбить его в Кейти, но тут у нее ничего не выходит – Кейти, кажется, совсем ему не нравится.

– Кейти – довольно милая девушка, – объявила миссис Пейдж, – но она не того рода, чтобы привлечь веселого молодого человека, как я полагаю. Я уверена, что сама она ни о чем таком не думает. Тебе, Лили, нет нужды бояться.

– Я и не боюсь. – Лили надула губы. – Только это так раздражает!

Миссис Пейдж была совершенно права. Кейти ни о чем таком не думала. Ей нравился Нед Уэрдингтон, его открытая манера держаться; она признавала вполне чистосердечно, что считает его красивым, и особенно восхищалась его почтительной привязанностью к миссис Эш и его умением обращаться с Эми. Что же до нее самой, она сознавала, что он едва ли обращает на нее больше внимания, чем требует вежливость по отношению к подруге сестры; но понимание этого ничуть не беспокоило ее. Голова ее была полна интересных впечатлений, мыслей, планов. Она не привыкла быть предметом восхищения и не испытывала ничего, похожего на досаду оставшейся вдруг кем-то не замеченной светской красавицы. Если лейтенанту Уэрдингтону случалось заговорить с ней, она отвечала свободно и откровенно; если нет, она занималась чем-нибудь другим – и в любом случае она и чувствовала, и вела себя совершенно непринужденно, не испытывая неловкости, какую порождают уязвленное тщеславие и обманутые ожидания, и не имея необходимости ее скрывать.

В конце декабря офицеры флагманского корабля давали бал, ставший крупным событием сезона в светских кругах Ниццы. Естественно, что американская публика играла наиболее заметную роль на американском фрегате, а из всех присутствовавших американских девушек Лили Пейдж была бесспорно самой хорошенькой. В изящном платье, с белыми кружевами и украшениями из бирюзы на шее, руках и в волосах, она привлекала больше кавалеров, чем могла придумать, что с ними делать, получала больше букетов, чем было удобно носить, и больше комплиментов, чем нужно, чтобы вскружить голову любой девушке.

Триумф заставил ее отбросить всякую осмотрительность, и она уступила мстительному чувству, которое в последнее время росло в ее душе по причине того, что она предпочитала рассматривать как определенное нарушение долга со стороны лейтенанта Уэрдингтона, и постаралась дать ему почувствовать, каково это, когда тобой пренебрегают. Она оказалась трижды приглашенной, когда он предложил ей потанцевать, она сделала вид, что не слышит, когда он пригласил ее пройтись, она холодно отнеслась к его попытке завести с ней разговор и, казалось, была всецело поглощена другими кавалерами, военными и штатскими, толпившимися вокруг нее.

Уязвленный и удивленный, Нед Уэрдингтон направился к Кейти. Она отказалась пойти потанцевать, сказав откровенно, что не умеет и что слишком высокая. Одета она была довольно просто – в жемчужно-серое шелковое платье, которое было ее лучшим платьем в прошлую зиму в Бернете, с букетиком красных розочек, приколотым к белой кружевной шемизетке, и другим таким же (оба – подарки Эми) в руке; но казалась она приветливой и спокойной, и было в ней что-то, что успокоило и его смятенный ум, когда он предложил ей руку, чтобы прогуляться по палубе.

Сначала они почти не говорили, но Кейти была вполне довольна, когда, прохаживаясь туда и сюда в молчании, любовалась действительно красивым зрелищем – лунный свет на поверхности залива, колышущиеся отражения темных корпусов кораблей и стройных мачт, сказочное впечатление от разноцветных ламп и фонарей и яркий движущийся лабиринт танцующих.

– Вам нравятся такие вещи? – вдруг спросил он.

– Какие вещи вы имеете в виду?

– Да все это дерганье, и вальсы, и увеселения!

– Не знаю, что такое «дерганье», но на все это очень приятно смотреть, – весело ответила она. – В жизни не видела ничего столь очаровательного.

Ее радостный тон и безмятежное лицо, которое он увидел, когда она обернулась к нему, смягчили его раздражение.

– Я верю, что вы говорите то, что думаете, – сказал он, – и все же не сочтите меня невежливым, но большинство девушек нашли бы этот бал довольно скучным, если б получали от него то, что вы, – то есть, я хочу сказать, если бы они не танцевали и никто особенно не пытался их развлечь.

– Но все делается для того, чтобы развлечь меня! – воскликнула Кейти. – Не понимаю, что заставляет вас думать, будто бал может показаться скучным. Я участвую во всем, разве вы не понимаете… на мою долю тоже приходится веселье… Ах, я так глупа, я не могу вам этого объяснить!

– Нет, вы объяснили. Я думаю, что вполне вас понимаю; только это – точка зрения, очень отличающаяся от той, которой, как правило, придерживаются девушки. (Под «девушками» он подразумевал Лили!) Пожалуйста, не сочтите, что я груб.

– Вы совсем не грубы, но не будем больше говорить обо мне. Взгляните на эти огоньки между отражениями мачт на воде. Как они дрожат! Кажется, я ничего красивее не видела! А как тепло! Даже не верится, что стоит декабрь и что это почти канун Рождества.

– А как Полли собирается праздновать Рождество? Вы уже решили?

– У Эми будет рождественская елочка для ее кукол, и еще две куклы со своими маленькими хозяйками, которые тоже живут в пансионе, придут в гости. Сегодня мы ходили покупать украшения для елки – крошечные игрушечки и свечечки, как для лилипутов! Кстати, как вы думаете, можно здесь достать зеленых веток, таких, как ветки ели и остролиста у нас дома на Рождество?

– Почему же нет? Здесь полно зелени.

– Вот именно; вся зелень здесь выглядит по-летнему и от этого кажется совсем не рождественской. Но я хотела бы немного зеленых веток, чтобы украсить гостиную, – если, конечно, их можно найти.

– Я посмотрю, что можно сделать, и постараюсь прислать вам побольше.

Не знаю, почему эта самая обыкновенная беседа произвела впечатление на лейтенанта Уэрдингтона, но он не забыл ее.

«Не будем больше говорить обо мне, – сказал он себе в тот вечер, возвратившись в свою каюту. – Интересно, сколько времени прошло бы, прежде чем та, другая, захотела бы поговорить о чем-нибудь, кроме себя самой. Немало, я думаю». И он улыбнулся довольно мрачно, расстегивая портупею. Плохое предзнаменование для девушки, если она наводит на такие размышления. Попытка Лили досадить своему обожателю потерпела неудачу.

На следующий день, после обеда, Кейти сидела на своем любимом месте на побережье и трудилась над очередным из длинных писем, которые никогда не забывала еженедельно отправлять в Бернет. На коленях у нее лежал бювар, а перо быстро скользило по бумаге, почти так же быстро, как срывались бы с ее языка слова, окажись те, кому она писала, рядом с ней.

«Ницца, 22 декабря

Дорогой папа и все остальные!

Мы с Эми сидим на моем старом лиловом плаще, расстеленном на песке в том же самом месте, где он был расстелен в прошлый раз, когда я писала вам. Мы играем в новую игру: я фея, а она маленькая девочка. Другая фея – которая сейчас не сидит на плаще – заколдовала эту девочку, а я указываю ей разные способы, которыми она может добиться освобождения из-под власти чар. В данный момент ее задача – найти двадцать четыре матовых красных камешка среди гальки на берегу, а если она не сумеет это сделать, то превратится в сову. Когда мы начали играть, я была злой феей, но Эми воспротивилась этому, потому что я „такая хорошая“, так что я сменила роль. Жаль, что вы не видите, какой веселый блеск вызывает в ее красивых серых глазах эта детская игра, которой она предалась с таким увлечением, что почти поверила в чары. „Но ведь на самом деле я не превращусь в сову?“ – говорит она с заметной тревогой в голосе.

Подумать только, что вы сейчас поеживаетесь от первых снегопадов или отправляете детей на улицу кататься на санках! Как бы я хотела, чтобы вместо этого вы были здесь со мной и Эми и могли просидеть весь этот теплый, благоуханный вечер близ линии прибоя, который окаймляет бахромой белой пены это самое голубое из всех голубых морей! Здесь хватит места для вас всех. Не много людей приходит на этот дальний участок взморья, и если бы вы были очень хорошими, мы бы взяли вас играть с нами.

Наша жизнь здесь течет замечательно. В Ницце очень много людей, и, кажется, среди них есть очень приятные. Здесь, в Швейцарском пансионе, мы видим не очень много американцев. Наши соседи по пансиону главным образом немцы и австрийцы, да иногда попадаются французы. (Эми собрала двадцать четыре красных камешка и теперь помилована и не станет совой. Сейчас она занята тем, что бросает их один за другим в море. Каждый должен долететь до воды, иначе ей грозит превращение в мускусную утку. Она не знает точно, что такое мускусная утка, и это заставляет ее еще более внимательно делать броски.) Но, как я говорила, наш маленький номер из трех комнат в круглой башне так вынесен в сторону от остальной части пансиона, что ничуть не хуже, чем собственный отдельный домик. Гостиная очень веселая и солнечная. У нас два дивана, квадратный стол, круглый столик, что-то вроде этажерки для безделушек, два мягких кресла и два не мягких, и лампа, и часы. Есть также и подушки на полу. Все, что хотите! Мы развесили на стенах все наши фотографии, включая портреты папы и Кловер, и ту плохую, где Фил и Джонни строят друг другу рожи, и, как яркое пятно, три прелестных красно-желтых японских картинки на муслине, которые Роза Ред сунула в мой чемодан в последнюю минуту. Есть и ветки с осенними листьями, и всегда – цветы, а по утрам и вечерам зажигаем камин.

Эми сейчас ищет пятьдесят снежно-белых камешков, которым, когда она их соберет, предстоит быть погребенными в общей могиле среди валунов. Если она не сумеет сделать это, то ей придется превратиться в электрического угря. Главная трудность в том, что в некоторые камешки она просто влюбляется. Я слышу, как она говорит одному из них: „Я не смогу тебя похоронить“.

Но, возвращаясь к тому, о чем я говорила, – по утрам мы очень весело завтракаем втроем в нашей гостиной. Завтрак состоит из кофе и булочек, и его подает нам смешной, ворчливый garçon[87], маленького роста и беззубый; когда он быстро лопочет на своем итало-французском наречии, его очень трудно понимать. На днях он сказал мне, что он уже сорок шесть лет garçon – слишком уж, пожалуй, долгое отрочество!

Общество, которое мы встречаем позднее в столовой, довольно занимательное. Кузина Оливия и Лили ведут себя образцово по отношению ко мне, так как я путешествую с миссис Эш, а миссис Эш – сестра лейтенанта Уэрдингтона, а лейтенант Уэрдингтон – обожатель Лили, и им он очень нравится. Лили, между прочим, сообщила мне по секрету, что они почти помолвлены; но я в этом не уверена, или, может быть, она не это имела в виду. Боюсь, если это окажется правдой, дорогой Полли такая новость совсем не понравится. Она совершенно не сдерживает себя и постоянно, хотя и в вежливой форме, выказывает Лили свое пренебрежение, так что я тревожусь, как бы Лили не обиделась, но она, похоже, ничего не замечает. Кузина Оливия очень красива и великолепно одета. Она полностью затмила маленькую русскую графиню, которая сидит за столом рядом с ней и которая такая немодная и кроткая, словно приехала из Акрона, или Бингемтона[88], или еще какого-нибудь места, где графинь и не видывали. Есть здесь еще два очаровательных, очень тактичных австрийца. Один, который сидит ближе всех ко мне, „соискатель“ степени доктора юридических наук и бегло говорит на восьми языках. Он учит английский всего шесть недель, но добился удивительных успехов. Я хотела бы, чтобы мой французский был хотя бы вполовину так хорош, как его английский уже сейчас.

Есть здесь любящая посплетничать молодая женщина, которая живет этажом ниже прямо под нами и которую я иногда встречаю в саду. От нее я слышу самые разные романтические истории об обитателях пансиона. Одна молодая француженка умирает от чахотки и разбитого сердца, так как поссорилась со своим возлюбленным, агентом, обслуживающим путешественников. А padrona[89], молодая и красивая, ставшая женой пожилого хозяина нашего пансиона всего несколько месяцев назад, тоже имела любовную историю. Я забыла подробности, но там был суровый родитель, и пылкий обожатель, и чаша со слабым ядом, и теперь она говорит, что уж лучше бы ей сейчас умирать от чахотки, как умирает бедняжка Альфонсина.

Но, несмотря на все это, она толстенькая и румяная, и я часто вижу, как она располагается на пороге в своем лучшем платье и большом римском шарфе и украшениях с инкрустациями, чтобы „сделать пансион привлекательным для проходящих“. Так что у нее есть чувство долга, хоть она и несчастна.

Эми погребла все свои камешки и говорит, что устала играть в фею. Теперь она сидит, прислонясь головой к моему плечу, и якобы учит заданный ей на завтра французский глагол, но на самом деле, как с сожалением вынуждена сообщить, беседует со мной об отсечении головы – тема, которая со времени посещения Тауэра волнует и зачаровывает ее. „Люди умирают сразу? – спрашивает она. – Или они чувствуют один миг, и это ужасное чувство?“ Она полагает. что крови при этом бывает очень много, так как на картинке, изображавшей казнь леди Джейн Грей[90], было так много соломы вокруг плахи, – эта картинка украшала стены нашей комнаты в Париже. Пожалуй, я рада, что маленькая, толстенькая беленькая собачка приковыляла к нам по песку и отвлекла внимание Эми.

Заговорила о Париже и словно вновь ощутила туман, который окружал нас там. Ах, как чарует сияние солнца после нескольких унылых, пасмурных недель! Я никогда не забуду, как выглядело Средиземное море, когда мы впервые увидели его, – все голубое, и такого прелестного оттенка! Мы были примерно там, где, если верить атласу Морзе[91], должна бы быть большая красная буква З на воде, но я никакой буквы не видела. Возможно, они наносят ее так далеко от берега, что замечают ее только те, кто плывет на корабле.

Вот уже сгущаются сумерки и начинает чувствоваться странная прохлада, которая словно таится под этими теплыми вечерами. Эми получила послание, написанное на таинственном белом камешке о том, что…»

Тут Кейти остановилась, услышав за спиной хруст шагов.

– Добрый вечер! – произнес мужской голос. – Полли послала меня забрать вас и Эми в дом. Она говорит, что становится холодно.

– Мы как раз собирались вернуться, – сказала Кейти, начиная складывать свои бумаги.

Нед Уэрдингтон сел на плащ рядом с ней. Морская даль была теперь стального серого цвета, чуть ближе виднелась фиолетовая полоска, а затем шла широкая полоса переливчатого голубого цвета, какой можно видеть на шее павлина, и эта полоса плавно переходила в длинную линию мерцающих белых бурунов.

– Посмотрите на ту чайку, – сказал он, – как она падает вертикально в море, словно решила пробить земной шар и попасть в Китай!

– Миссис Хоторн[92] называет жаворонков «маленькими восторгами», – заметила Кейти, – а чайки кажутся мне «взрослыми восторгами».

– Вы уходите? – сказал лейтенант Уэрдингтон удивленно, когда она встала.

– Разве вы не сказали, что Полли хочет, чтобы мы вернулись в дом?

– Да, конечно; но здесь слишком хорошо, чтобы уходить, не правда ли? Ах да, мисс Карр, я встретил сегодня здешнего садовника и заказал зеленых веток для вас! Их привезут в канун Рождества. Это вас устроит?

– Вполне устроит, и мы очень вам благодарны. – Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на море, и незаметно для Неда Уэрдингтона шепнула одними губами: «Доброй ночи!» Кейти очень подружилась со Средиземным морем.

Обещанная «зелень» появилась во второй половине дня накануне Рождества в виде огромной вязанки веток лавра, вечнозеленой калины, остролиста, самшита, больших ветвей апельсинных и лимонных деревьев с висящими на них зрелыми плодами, толстых побегов плюща в несколько ярдов длиной, земляничного дерева, перечного дерева и огромных веток акации усыпанных желтыми цветами. Посыльный извинился, что принес так мало. Он сказал, что джентльмен заказал веток на два франка, но это все, что он, посыльный, смог донести; он принесет еще, если молодая леди пожелает. Но Кейти, в восторге от этого богатства, не желала ничего больше. Посыльный ушел, и три подруги взялись за то, чтобы превратить маленькую гостиную в сказочный цветник. Каждая фотография и картинка на стене была заключена в рамку из плюща, длинные гирлянды свисали с обеих сторон каждого окна, а каминная полка и дверные рамы совершенно скрылись под листвой и цветами. Вместе с ветками принесли и огромную коробку цветов, и теперь повсюду были расставлены вазы со свежими розами, гвоздиками и гелиотропом; фиалки и примрозы, бурые, с золотыми серединками примулы и острые пики вероники – все географические пояса и все времена года сошлись, чтобы сделать святки яркими и душистыми и зиму не похожей на зиму в этой маленькой гостиной.

Мейбл и Мария-Матильда вместе с двумя куклами-гостьями чинно сидели вокруг стола на коленях у своих маленьких хозяек, а Кейти, надевшая передник и изготовленный на скорую руку чепец и говорившая очень быстро с ирландским акцентом, изображала служанку и подавала им угощение, состоявшее из булочек, какао, малинового варенья и восхитительных маленьких миндальных пирожных. Веселье становилось безудержным, и лейтенант Уэрдингтон появился в дверях с полными руками свертков как раз вовремя, чтобы услышать, как Кейти тараторит с сильным акцентом:

– Та што это в шамом теле, мисс Эми! Не получите вы польше пирошных от меня сёдня! Уже четыре шьели! Не доведется вашей бедной мамаше пошпать, как будете вы ворочаться та метаться ночь напролет иж-жа швоего штрашного аппетита.

– Ах, мисс Кейти, поговорите еще по-ирландски! – кричали дети в восторге.

– Как так «поговорите по-ирландски»? Та это ш мой ратной изык и другого никакого я и снать не снаю! – заявила Кейти. Тут она заметила вошедшего гостя и внезапно замолчала, покраснев и засмеявшись. – Заходите, мистер Уэрдингтон. Мы, как видите, ужинаем, а я изображаю служанку.

– Пожалуйста, дядя Нед, уйдите, – попросила Эми, – а то Кейти будет вежливая и не станет больше говорить по-ирландски.

– Уш вам ли, мисс, толковать про вешливошть, когда вы этак-то вот гоните жентельмена ш комнаты! – сказала служанка, а затем сняла чепец и развязала тесемки передника. – А теперь – к елочке! – воскликнула она.

Это было очень маленькое деревце, но плоды на нем произросли необыкновенные – к «крошечным игрушечкам и свечечкам, как для лилипутов» добавились в последний момент свертки с подарками. «Начиточес» недавно возвратился из Леванта[93], и поэтому под елочкой появились разнообразные предметы восточных нарядов для Эми и миссис Эш, и расшитые золотом турецкие туфли, и полотенца с нашитыми на концах золотыми блестками – все те красивые ненужности, которые в изобилии предлагает Восток, чтобы вытянуть золото из карманов приезжих с Запада. На долю Кейти из того, что лейтенант Уэрдингтон называл своей «добычей», пришелся прелестный маленький кинжал с отделкой из агата и серебра, а еще она получила прекраснейший образчик тех инкрустированных изделий, которыми славится Ницца, – зеркало на подставке с закрывающимися дверками – подарок миссис Эш. Этот вечер был совсем не похож на сочельник дома, в Бернете, но в целом оставил очень приятные впечатления, и, когда на следующее утро Кейти, вернувшись с рождественской службы в английской церкви, села на берегу, чтобы закончить письмо домой, и почувствовала, как греет щеку солнце и как пролетает мимо напоенный ароматами лета ветерок, нежный, словно в июне, ей пришлось напомнить себе, что Рождество совсем не обязательно синоним зимы и снега, но означает великий свет и тепло, приход Того, кто принес свет всей земле.

Несколько дней спустя после этого веселого Рождества они покинули Ниццу. Всем им не хотелось уезжать, а Эми вслух сокрушалась по поводу необходимости переезда в другое место.

– Если бы я могла остаться здесь до того времени, когда будет пора возвращаться в Бернет, я совсем не скучала бы по дому, – заявила она.

– Но какая бы это была жалость, если бы мы не увидели Италию! – возразила ей мать. – Подумай о Неаполе, Риме, Венеции!

– Не хочу я о них думать. У меня такое чувство, будто я учу предлинный урок географии, и это так утомительно – учить его!

– Эми, дорогая, ты нездорова.

– Здорова, совсем здорова; я только не хочу уезжать из Ниццы.

– Тебе ведь придется учить этот урок географии маленькими частями, а это гораздо более приятный способ, чем учиться по книжке, – подала утешительную мысль Кейти. Но хотя ее слова звучали весело, в глубине души она разделяла нежелание Эми уезжать.

«Все это леность, – сказала она себе. – Ницца была так хороша, что совсем испортила меня».

Утешало и делало отъезд не столь тяжелым то, что им предстояло ехать в экипаже по знаменитой дороге Корниш через Сан-Ремо, вместо того чтобы добираться до Генуи по железной дороге, как это делает в наши дни большинство путешественников. Из Швейцарского пансиона они выехали чудесным утром – было ясно и тепло, но в воздухе ощущался бодрящий намек на прохладу, придававший еще большее очарование. Средиземное море поражало своим глубочайшим фиолетово-голубым цветом; казалось, что на нем лежит слой краски. Небо походило на бирюзовый свод; каждый мыс сверкал, как драгоценность, в золотом свете солнца. Экипаж, следовавший за каждым изгибом и поворотом дороги, выбитой в виде уступа на прибрежных утесах, казалось, висел в воздухе между небом и землей – внизу море, наверху горы, а между ними сказочный мир зелени. Поездка была точно сон, полный чудес и быстро сменяющих друг друга сюрпризов, и когда она завершилась на непривычном и странном постоялом дворе в Сан-Ремо, откуда были видны мыс Бордигера в пышном оперении пальм и Корсика, на этот раз днем, четко и ясно на фоне западного неба, Кейти пришлось признаться себе самой, что Ницца, как сильно ни любила она этот городок, была не единственным и даже не самым красивым местом в Европе. Кейти уже чувствовала, как раздвигаются ее горизонты, меняются взгляды, – и кто мог сказать, что лежит еще дальше, за этими горизонтами?

На следующий день они прибыли в Геную, в отель – некогда внушительный дворец архиепископа, – где поселились втроем в огромной комнате, такой высокой, широкой и длинной, что три их кровати с пологами, за резной деревянной ширмой, были совсем незаметны в этом пространстве. Там также было целых четыре дивана и в два раза больше кресел, не считая пары монументальных платяных шкафов, но, как заметила Кейти, вполне можно было вдвинуть еще несколько роялей, и никому не показалось бы, что стало теснее. С одной стороны от отеля располагался генуэзский порт, где было полно судов, прибывших со всего света, и развевались флаги десятка стран; с другой – был виден величественный старый город с поднимающимися, ярус над ярусом, церквями, дворцами, садами, а ближе всего были узкие улочки, блестевшие золотой филигранью вывесок над магазинами ювелиров. А в то время как они ходили, и смотрели, и удивлялись, Лили Пейдж в Швейцарском пансионе говорила:

– Я так рада, что Кейти и эта миссис Эш уехали! Ничего более приятного не случалось с самого их приезда. Лейтенант Уэрдингтон ужасно чопорный и глупый, и совсем не такой, как раньше. Но теперь, когда мы избавились от них, все снова будет хорошо.

– Я, право же, не думаю, что есть в чем винить Кейти, – сказала миссис Пейдж. – Я никогда не замечала, чтобы она хоть как-то пыталась привлечь его внимание.

– О, Кейти хитрая! – с мстительным чувством отозвалась Лили. – Всегда кажется, что она ничего не делает, но ей всегда как-то удается добиться своего. Она, наверное, думает, что я не видела, как она на днях задержала его на берегу, когда он пришел навестить нас, но я видела. И сделала она это просто назло – хотела досадить мне, я знаю.

– Что ж, дорогая, теперь она уехала и досаждать тебе больше не будет, – успокаивающе сказала мать. – Не дуйся так, Лили, и не делай морщинки на лбу. Это тебе не к лицу.

– Да, она уехала, – отрывисто и раздраженно добавила Лили, – и так как она едет на восток, а мы на запад, то, скорее всего, больше с ней не встретимся, чему я искренне рада!

Глава 8

Путем Одиссея[94]

–

А ведь мы собираемся следовать тем же путем, каким следовал Одиссей, – сказала Кейти, пристально разглядывая маленькую дорожную карту в своем путеводителе. – Вы это осознаете, Полли, дорогая? Он и его спутники проплыли до нас по тем же морям, и мы увидим то, что видели они – мыс Цирцеи[95], остров Сирен[96] и, быть может, – кто знает? – и самого Полифема[97].

Пароход «Марко Поло» только что поднял якоря и медленно уходил из заполненного судами генуэзского порта в самое сердце все еще розового заката. Вода была совершенно спокойной, не чувствовалось никакого движения, кроме вибрации парового двигателя. В дрожащей пене длинной кильватерной струи то тут, то там появлялись фосфоресцирующие точки, а низко на восточном небе горела, как сигнальный фонарь, большая серебристая планета.

– Полифем был отвратительный великан. Я про него читала и не хочу его видеть, – заметила Эми со своего безопасного местечка на коленях у матери.

– Может быть, теперь он не такой плохой, каким был в те далекие времена. Какие-нибудь миссионеры, возможно, случайно встретили его и обратили на путь истинный. Если бы он был хорошим, ты бы ничего не имела против того, что он большой, ведь правда? – предположила Кейти.

– Н-нет, – неуверенно ответила Эми, – не имела бы. Но я думаю, очень много миссионеров понадобилось бы, чтобы сделать его хорошим. Один-единственный миссионер побоялся бы разговаривать с ним… Ведь на самом деле мы его не увидим, нет?

– Думаю, что нет. А если мы заткнем уши ватой и будем смотреть в другую сторону, то не услышим и пения сирен, – сказала Кейти. Она была в приподнятом настроении. – Ах, Полли, дорогая, есть еще кое-что, очень приятное, о чем я забыла вам сказать! Капитан говорит, что он остановится завтра на весь день в Ливорно, чтобы принять на борт груз, и у нас будет достаточно времени, чтобы съездить в Пизу и осмотреть собор, падающую башню[98] и все остальное. Вот, а Одиссей этого не видел! Я так рада, что не умерла в детстве от кори, как говаривала Роза Ред! – И с этими словами она подкинула в воздух и снова поймала свою книгу, почти так, как могла бы сделать это Кейти Карр, какой она была двенадцать лет назад.

– Какой вы еще ребенок! – с одобрением в голосе сказала миссис Эш. – Вы, кажется, никогда не бываете не в духе и не устаете от впечатлений.

– Не в духе! Разумеется, ничего подобного! Да и скажите на милость, Полли, дорогая, с какой стати я сделалась бы не в духе?

Кейти в последнее время с удовольствием называла свою подругу «Полли, дорогая» – привычка, которую она неосознанно переняла у лейтенанта Уэрдингтона. Миссис Эш это нравилось; она говорила, что это по-сестрински и по-дружески и вызывает у нее ощущение, будто она почти такая же юная, как Кейти.

– А эта башня в самом деле наклонная? – спросила Эми. – То есть я хочу сказать, она сильно наклонена? Мы это заметим?

– Узнаем завтра, – ответила Кейти. – Если это не так, я утрачу всякое доверие к человеческой природе.

Доверию Кейти к человеческой природе не было суждено ослабнуть. Когда на следующее утро они добрались до площади дель Дуомо в Пизе, знаменитая башня была на своем месте и стояла совершенно наклонно, так, как ее изображают на картинках и в алебастровых макетах, и казалось, в следующую минуту упадет от собственной тяжести прямо на их головы. Миссис Эш объявила, что это настолько неестественно, что приводит ее в содрогание, а когда ее уговорили подняться на вершину башни по винтовой лестнице, у нее так закружилась голова, что они были безмерно рады, когда благополучно возвратили ее вниз, на ровную землю. А когда они направились через поросший травой участок к величественному старинному собору, она отвернулась от башни, сказав, что если будет продолжать думать о ней, то перестанет верить в земное притяжение, в которое, как ей всегда говорили, должны верить все добропорядочные люди.

Гид показал им лампу, покачивающуюся на длинной цепи, – говорят, что перед ней сидел и размышлял Галилео Галилей[99], когда разрабатывал свою теорию маятника. Лампа казалась близкой родственницей самого земного притяжения, и они взглянули на нее с почтением. Затем они направились в баптистерий, чтобы увидеть великолепную мраморную кафедру работы Никколо Пизано[100] – множество выразительных скульптур на постаменте, водруженном на спины мраморных львов, – и столь же великолепную купель, а также отдать дань восхищения необычному, таинственному эхо, с которым их гид был, казалось, в самых близких отношениях: он заставлял эхо «говорить» то, что ему, гиду, хотелось услышать, и эхо чуть ли не «отвечало» на вопросы!

Именно тогда, когда они выходили из баптистерия, с ними произошло необычное и пугающее приключение, которое Эми так никогда и не смогла совсем забыть. Пиза – город нищенствующих монахов, и ее улицы кишат шайками религиозных попрошаек, называющих себя братьями ордена милосердия. Они носят широкие черные сутаны, сандалии на тесемках на босу ногу и маски из черного батиста с прорезями, в которых свирепо сверкают их черные глаза. В руках у них, как правило, жестяные кружки для сбора пожертвований, и эти кружки они суют под нос всем приезжим, на которых смотрят как на свою законную добычу.

Когда наши путешественницы вышли из баптистерия, двое из этих братьев заметили их и, потрясая кружками для милостыни, на которых было написано «Pour les Pauvres»[101], и издавая звуки, похожие на звук трещотки сторожа, понеслись к ним, словно огромные летучие мыши, – черные одеяния развевались на ветру, глаза дико вращались в прорезях масок; было что-то ужасное в их внешности и стремительности движений. Эми взвизгнула и спряталась за спину матери; миссис Эш явно съежилась от испуга. Кейти не отпрянула, но на память ей пришли демоны с крыльями как у летучих мышей, изображенные на иллюстрациях Доре[102] к поэмам Данте, и пальцы ее немного дрожали, когда она опускала несколько монет в кружки монахов.

Однако даже нищенствующие монахи – человеческие существа, и испуг Кейти прошел, когда она заметила, что, уходя, один из них вернулся на несколько шагов назад, чтобы подольше посмотреть на миссис Эш, щеки которой пылали ярким румянцем волнения и которая казалась в эти минуты особенно красивой, Кейти рассмеялась, и миссис Эш вместе с ней, но Эми не могла избавиться от впечатления, что это было нападение демонов, и впоследствии часто с содроганием вспоминала о том, как эти ужасные черные существа налетели на нее и как она спряталась за маму. Мрачные картины, изображающие Торжество Смерти, которые были вскоре представлены их вниманию на стенах Кампо-Санто[103], не способствовали тому, чтобы успокоить ее, и к гостинице, где предстояло пообедать, она шла с бледным, испуганным лицом, крепко держась за руку Кейти.

Путь к гостинице лежал через одну из узких улиц, населенных бедняками, – пыльную улочку с высокими ветхими домами по обеим сторонам. В широкие дверные проемы можно было мельком увидеть внутренние дворики, где лежали пустые, большие и маленькие, бочки и ржавые котлы и на огромных деревянных подносах были выставлены сушиться на солнце макароны. На одних подносах макароны были серые, на других белые, на третьих желтые, но ни одни не казались аппетитными, когда лежали так – открытые, в пыли, под развевающимся и хлопающим наверху, на протянутых от дома к дому длинных веревках, застиранным бельем. Как это всегда бывает на бедных улочках, здесь были стайки ребятишек, и появление маленькой Эми с рассыпанными по плечам светлыми волосами, сжимающей в объятиях Мейбл, произвело сенсацию. Дети, стоявшие на мостовой, что-то кричали, другие дети слышали их восклицания и тоже выскакивали из домов на улицу, а матери и старшие сестры выглядывали в двери. Казалось, будто сам воздух полон взволнованных смуглых лиц, темных кудрявых маленьких голов, то выныривающих, то исчезающих друг за другом, и любопытных черных глаз, устремленных на большую красивую куклу, которая, с ее пышной копной льняных волос, в голубом бархатном платье и жакете, шляпке, украшенной перьями, и с муфтой, казалась им каким-то чудом из другого мира. Они не могли решить, живой ли это ребенок или игрушечный, но не осмеливались подойти поближе, чтобы выяснить, и лишь толпились на расстоянии, указывая на куклу пальцами, смеясь и перешептываясь, в то время как Эми, очень довольная восхищением, какое вызывала ее любимица, подняла Мейбл повыше для всеобщего обозрения.

Наконец одна смешная девчушка в белом чепчике на круглой кудрявой голове, как кажется, окончательно уверилась, что в руках у Эми кукла, и, метнувшись во дворик, тут же возвратилась со своей куклой – жалкой маленькой деревянной фигуркой, все одеяние которой состояло из грубой красной хлопчатой рубашки. Эту куклу она показала Эми. И Эми в первый раз после своей встречи с похожими на летучих мышей монахами улыбнулась, а Кейти, взяв у нее из рук Мейбл, изобразила жестами, что куклы хотят поцеловать друг друга. Но хотя маленькая итальянка взвизгнула от смеха при мысли о bacio[104] между куклами, она никоим образом не могла на это согласиться и, спрятав свое сокровище за спину, краснея и смеясь, быстро заговорила что-то непонятное, делая забавные жесты двумя пальцами.

– По всей вероятности, она боится, что Мейбл сглазит ее куклу, – сказала Кейти, вдруг догадавшись о значении этих жестов.

– Дурочка! – воскликнула возмущенная Эми. – Да как тебе пришло в голову, будто мой ребенок может испортить твою грязную старую куклу? Ты должна бы радоваться, что кто-то чистый вообще обратил на нее внимание.

Звук иностранной речи окончательно привел маленькую итальянку в замешательство. С визгом она бросилась прочь, и все остальные дети за ней. В отдалении они приостановились, чтобы оглянуться на непонятных и пугающих существ, не говорящих на привычном языке. Кейти, желая оставить приятное впечатление, изобразила, что Мейбл посылает им воздушный поцелуй. Это снова вызвало смех и болтовню в толпе детей, и некоторое время они следовали за нашими друзьями, продолжившими путь к гостинице.

Всю следующую ночь по гладкому, как стекло, морю «Марко Поло» скользил вдоль берегов, мимо которых проходили парусные суда Одиссея в те давние, полумифические дни, что видятся нам теперь в таком чарующем свете. Кейти проснулась в три часа утра и, выглянув в окно каюты, мельком увидела остров, который, как свидетельствовала ее карта, был Эльбой[105] – тем местом, где Наполеон, этот беркут войны, был на время прикован к скале. Затем она снова заснула, а когда поднялась при ясном свете дня, пароход уже миновал побережье Остии и приближался к устью Тибра. За далекой Кампаньей поднимались подернутые дымкой горные вершины, а на берегу каждый мыс и каждая бухта носили имена, приводившие на память что-нибудь интересное.

Около одиннадцати на горизонте показался маленький, неясно очерченный пузырек, который, как заверил пассажиров капитан, был куполом собора Св. Петра, от которого их отделяло расстояние почти в тридцать миль. Это была одна из тех «волнующих минут», о которых так любила размышлять Кловер, и Кейти, сравнивая действительность с тем, что представлялось воображению, не могла удержаться от улыбки. Ни она, ни Кловер и не предполагали, что огромный купол окажется столь невпечатляющим, когда впервые предстанет перед взором путешественницы.

Пароход продолжал продвигаться вперед, пока висевший в воздухе пузырек, привлекавший внимание пассажиров, не исчез. Эми, уставшая от вида берега, который не вызывал у нее никаких ассоциаций, и от восторгов, которые выражали взрослые и которые были ей непонятны, втиснулась на деревянный диванчик рядом с Кейти и принялась просить ее продолжить историю Виолетты и Эммы.

– Всего одну малюсенькую главочку, мисс Кейти, про то, что они делали в Новый год, или еще что-нибудь. Так скучно, когда плывешь и плывешь весь день и совсем нечем заняться! И вы уже так давно ничего мне о них не рассказывали, очень-очень давно!

Виолетта и Эмма, по правде говоря, стали уже отравлять Кейти существование. Она стремилась внести какое-нибудь разнообразие в их не богатую событиями жизнь и каждый раз ломала голову над изобретением все новых и новых подробностей, так что в конце концов ее воображение стало похоже на сухую губку, из которой выжали всю влагу до последней капли. Эми была ненасытна. Ее интерес к истории двух девочек не ослабевал, и, когда ее изнеможенная подруга объясняла, что не в силах придумать абсолютно ничего на заданную тему, Эми предлагала поменяться ролями: «Тогда, мисс Кейти, можно мне рассказать вам новую главу?» За этим следовало что-либо в таком роде:

– Это было накануне Рождества… Нет, это будет у нас не накануне Рождества… Это будет за три дня до Дня благодарения. Виолетта и Эмма встали утром и… Ну, в общем, ничего особенного они в тот день не делали. Они только позавтракали, пообедали, поиграли и немножко поучились и рано легли спать, а на следующее утро… Ну, в тот день тоже почти ничего не произошло: они только позавтракали, пообедали и поиграли.

Слушать истории Эми было еще тяжелее, чем рассказывать ей свои, так что Кейти пришлось в порядке самозащиты возобновить повествование, но возненавидела она Виолетту и Эмму смертельной ненавистью. Поэтому, когда Эми обратилась со своей просьбой на палубе парохода, Кейти вдруг почувствовала, что полна решимости покончить с этими кошмарными детьми раз и навсегда.

– Хорошо, Эми, – сказала она, – я расскажу тебе еще одну историю о Виолетте и Эмме, но она безусловно будет последняя.

И Эми, прижавшись к своей подруге, увлеченно слушала рассказ Кейти о том, как в один из предновогодних дней Виолетта и Эмма отправились вдвоем в санях, запряженных белым пони, к бедной женщине, жившей в уединенном домике, который стоял высоко на склоне горы. Они везли ей корзинку, в которой лежали индейка, пучок сельдерея, формочка с клюквенным желе и сладкий пирог.

– Они были очень довольны, что могут отвезти все эти вкусности бедной вдове Симпсон, и думали только о том, как она будет рада видеть гостей, – продолжала коварная Кейти. – Поэтому они не заметили, как почернело небо и как зловеще завывает ветер в голых сучьях деревьев. Ехали они медленно, так как дорога все время шла в гору, и бедному пони приходилось нелегко. Но он был бравый малый и тянул изо всех сил вверх по скользкой крутой дороге, а Виолетта и Эмма весело болтали и смеялись, и им ни на миг не приходила в голову мысль об опасности. А на горе, как раз на полпути, был каменный уступ, нависавший над дорогой, и на этом уступе росло огромное дерево. На сучьях дерева толстым слоем лежал снег, и от этого они были гораздо тяжелее, чем обычно. В тот момент, когда сани медленно проезжали под уступом, неистовый порыв ветра налетел из ущелья и вырвал дерево, росшее на уступе, – вырвал с корнями. Оно упало прямо на сани, и Виолетту, Эмму, пони, корзинку с индейкой и всем остальным, что было в ней, расплющило в лепешку!

– И что же? – воскликнула Эми, когда Кейти замолчала. – Продолжайте! Что было дальше?

– Дальше ничего не было, – ответила Кейти ужасающе торжественным тоном, – и не могло быть! Виолетта и Эмма были мертвы, пони был мертв, вся еда в корзинке переломана. Начался сильный снегопад, снег покрыл сани и девочек, и никто не знал, ни где они, ни что с ними стало, до самой весны, пока не растаял снег.

С отчаянным визгом Эми вскочила со скамьи.

– Нет! Нет! Нет! – закричала она. – Они не умерли! Я не хочу, чтобы они умирали!

Тут она разразилась слезами, умчалась вниз по лесенке и закрылась на замок в каюте матери, откуда не появлялась в течение нескольких часов.

Сначала Кейти от души посмеялась над этим взрывом чувств, но вскоре начала раскаиваться и подумала, что поступила жестоко со своей любимицей. Она спустилась вниз и постучала в дверь каюты, но Эми не отвечала. Кейти ласково окликала ее через замочную скважину, и уговаривала, и просила, но все напрасно. Эми не было видно до вечера, а когда она наконец, еле передвигая ноги, снова поднялась на палубу, глаза у нее были красными от слез, а личико бледным и страдальческим, словно она вернулась с похорон своих лучших подруг.

Кейти почувствовала угрызения совести.

– Иди сюда, дорогая, – сказала она, протянув руку, – иди и сядь ко мне на колени – и прости меня. Виолетта и Эмма не погибнут. Они будут жить, раз уж ты их так любишь, и я буду рассказывать о них до конца моих дней.

– Нет, – возразила Эми, скорбно качая головой, – это невозможно. Они умерли и никогда не воскреснут. Все кончено, и мне так гру-устно!

Все извинения Кейти и все попытки возобновить повествование оказались бесполезны. В воображении Эми Виолетта и Эмма были мертвы, и она не могла заставить себя снова поверить в то, что они живы.

Она была слишком удручена горем, чтобы заинтересоваться легендой о Цирцее и превращении людей в свиней – легендой, которую рассказала ей Кейти, когда пароход огибал величественный мыс Цирцеи, – и острова, где прежде пели сладкоголосые сирены, тоже напрасно звали ее к себе. Солнце закатилось, на небе появились звезды, и под лучами этих бесчисленных маленьких светильников приветствуемый манящими кивками изящного молодого месяца «Марко Поло» вошел в Неаполитанский залив, миновал Везувий с его темным завитком клубящегося дыма, отчетливо виднеющимся на фоне светящегося неба, и доставил своих пассажиров к месту высадки.

На следующее утро они проснулись и очутились в атмосфере середины лета, с заливающим все вокруг ярким желтым солнцем и настоящим июльским теплом. Продавцы цветов стояли на каждом углу и настойчиво предлагали свой душистый товар каждому приезжему. Кейти не уставала поражаться дешевизне цветов, которые всовывали в окна их экипажа, медленно проезжавшего по улицам. Цветы были собраны в плоские букеты: в центре располагалась белая камелия, которую окружали уложенные концентрическими кольцами пунцовые чайные розочки, так что все вместе оказывалось размером с молочное ведерко, – и все это за сумму, соответствующую десяти центам! Но, купив два-три таких огромных букета и обнаружив, что ни одна розочка не может похвалиться длиной черенка больше одного дюйма[106] и что все цветы скреплены вместе длинными тонкими проволочками, проходящими прямо через их серединки, она потеряла к ним всякий интерес.

– По мне, уж лучше одна из наших обычных роз с длинным стеблем и множеством листьев, чем десяток этих… прямо не букетов, а деревянных тарелок! – говорила она миссис Эш.

Но когда они выехали из города и возница остановился возле высоких каменных стен, увитых такими же цветами, и Кейти обнаружила, что может, встав на сиденье экипажа, собрать столько розочек, сколько душе угодно, и нарвать желтофиоли, растущей в трещинах между камнями, она почувствовала, что совершенно удовлетворена.

– Это Италия моей мечты, – сказала она.

Несмотря на всю красоту Неаполя, какое-то неясное ощущение опасности мешало путешественницам приятно проводить время в этом городе. Нездоровые запахи проникали в окна, носились по улицам; казалось, в воздухе было что-то смертоносное. До миссис Эш и Кейти доходили передаваемые шепотом слухи о случаях лихорадки – слухи, которые владельцы гостиниц изо всех сил старались подавить. Говорили, что в одном отеле лежит в тяжелом состоянии какой-то американец, в другом неделю назад умерла одна дама. Миссис Эш встревожилась.

– Пожалуй, мы лишь бросим беглый взгляд на несколько главных достопримечательностей, – сказала она Кейти, – а затем уедем как можно скорее. Я так боюсь за Эми, что не нахожу себе места. Я все время щупаю ее пульс, все время мне кажется, что она как-то не так выглядит, и, хотя я знаю, что все это лишь мои фантазии, мне не терпится уехать отсюда. Вы ведь не возражаете, правда, Кейти?

После этого разговора все, что делалось, делалось в спешке. Кейти чувствовала себя так, словно ее мчит какой-то вихрь, когда они носились по городу от одной достопримечательности к другой, заполняя все промежутки между поездками посещением магазинов, которые были неотразимы – все такое красивое и удивительно дешевое. Она купила черепаховый веер с цепочкой для Розы Ред и распорядилась, чтобы на нем вырезали монограмму с инициалами Розы. Для Элси она купила коралловый медальон, для Дорри запонки, а для папы красивую небольшую бронзовую вазу, копию античной, найденной в Помпеях.

«Как это чудесно, когда есть деньги и можно потратить их в таком месте, как Неаполь! – сказала она себе со вздохом удовлетворения, разглядывая свои прелестные покупки. – Я лишь хотела бы иметь возможность купить в десять раз больше вещей и отвезти их в подарок в десять раз большему числу людей. Папа так хорошо это понимал! Удивительно, как это так получается, что он всегда знает заранее, какие будут чувства и желания у других людей!»

Миссис Эш также накупила множество вещей для себя и Эми и для того, чтобы отвезти в подарок родным и друзьям, и все было очень приятно и весело, если не считать этого едва уловимого ощущения опасности, от которого они не могли избавиться и которое не вызывало желания задержаться в городе. «Увидеть Неаполь и умереть», – гласит старинное изречение, и оно оказалось печальной истиной не для одного путешественника-американца.

Помимо разговоров о лихорадке ходило, как это всегда бывает в Неаполе и его окрестностях, немало слухов и о разбойниках. Поговаривали, что с какими-то путешественниками что-то случилось на одном из холмов близ Сорренто, и хотя никто точно не знал, в чем заключалось это «что-то», и не был готов поручиться, что сообщение соответствует истине, миссис Эш и Кейти испытывали немалое беспокойство, садясь в экипаж, которому предстояло провезти их неподалеку от того места, где произошло таинственное «что-то».

В действительности дорога из Кастелламаре в Сорренто не более опасна, чем дорога из Бостона в Бруклин, но нашим путешественницам было не легче, так как узнали они об этом лишь впоследствии. Это также и одна из самых красивых дорог в мире. Повторяя причудливые изгибы берега, она плавно вьется по широким уступам, ровно выбитым в крутых склонах скал, где наверху протянулись апельсиновые, лимонные и оливковые рощи, а внизу раскинулся, похожий на твердую полосу лазурита, Неаполитанский залив, усыпанный изумрудами островов самых живописных очертаний.

Жаль, что вся эта красота была потеряна для миссис Эш и Кейти, но они были слишком напуганы, чтобы хоть отчасти насладиться ею. Возницей их экипажа был косматый молодой дикарь, столь свирепого вида, что вполне мог и сам быть разбойником. Он громко щелкал кнутом, а время от времени еще и издавал протяжный пронзительный свист. Миссис Эш была в полной уверенности, что это сигналы, которые он подает членам своей шайки, притаившимся где-то на склонах, в тени олив. Раз или два ей показалось, что он обменялся знаками с некими подозрительного вида личностями, мимо которых они проезжали; мерещилось ей также, что люди, встречавшиеся им на дороге, смотрели на них с состраданием, как на жертв, которых везут на казнь. Ее страхи передались Кейти, так что, хотя они болтали, смеялись и шутили, чтобы развлечь Эми – которая ни в коем случае не должна была испугаться или заподозрить, что что-то не так, – и со стороны казались очень веселой компанией, на самом деле обе всю дорогу тряслись от страха и имели возможность вполне прочувствовать свои абсолютно ненужные страдания. В конце концов они совершенно благополучно добрались до Сорренто, а такой страшный на вид возница оказался весьма порядочным молодым человеком, имеющим на своем иждивении жену и детей и считающим верхом наслаждения съесть тарелку макарон и выпить стаканчик кислого красного вина; он был очень благодарен за чаевые – что-то около тридцати центов, – которые должны были позволить ему купить эти деликатесы. На следующий день миссис Эш расплачивалась за свои страхи ужасной головной болью, и они с Кейти сошлись во мнении, что вели себя глупо, и решили впредь не обращать внимания на непроверенные и неподтвержденные слухи – весьма разумное решение.

Гостиница, в которой они поселились, стояла у края отвесной скалы прямо над морем. С балкона своей гостиной они смотрели вниз, в воду, с высоты шестидесяти футов; окна их спален выходили в розовый сад, за которым тянулись апельсиновые рощи. Гостиница располагалась неподалеку от глубокого ущелья, которое делит маленький городок Сорренто почти пополам и один конец которого, обращенный к морю, образует естественную гавань. Кейти с неизменным интересом вглядывалась вниз, в эту необычную и красивую расщелину около двухсот футов[107] глубиной, стены которой увиты диким виноградом и другими стелющимися растениями и которая, кажется, вся трепещет, когда колышутся на ветру тонкие изящные листья папоротников, торчащих из каждой щели и трещины в скалах. Кейти и Эми часто бродили по берегу в сторону Массы и обратно, чтобы посмотреть на прелестные очертания островов, лежащих в заливе, и полюбоваться зарослями кактусов и юкки, раскинувшимися вдоль дороги. Они всегда возвращались с цветущими апельсиновыми ветками, которые можно было рвать так же свободно, как цветущие яблоневые ветки весной в садах Новой Англии. Сами апельсины в то время года были еще очень кислыми, но оправдывали романтическое «возвратиться из апельсиновой рощи» точно так же, как если бы слаще их не было на свете.

Дважды они ездили в Помпеи[108], куда очень легко добраться из Сорренто. Верхом на осликах они взбирались на холмы, откуда можно было бросить взгляд на далекий берег Калабрии, на естественные арки и храмы Пестума[109], сверкающие на солнце за много миль от Сорренто. В день рождения Кейти, в конце января, миссис Эш предложила ей самой выбрать себе в качестве подарка очередную экскурсию, и Кейти выбрала поездку на остров Капри, где они еще не бывали. День выдался великолепный: ветер был самый подходящий для прогулки по морю и даже позволил им посетить знаменитый Голубой Грот, в который можно войти только при определенном уровне воды и высоте волн. Они взобрались на огромную скалу, где находятся развалины виллы, построенной жестоким императором Тиберием[110], и тот ужасный, нависающий над морем утес, с которого он, как говорят, заставлял бросаться вниз своих несчастных жертв, пообедали в гостинице, носящей имя того же Тиберия, а на закате снова сели в лодку, чтобы вернуться в Сорренто по волшебному предночному морю. Эта поездка обратно была едва ли не самым большим удовольствием всего дня. Море лежало неподвижное; светила полная луна – она была больше и ярче, чем в Америке, и казалось, что есть в ней настоящее тепло и живые краски. Гребцы ударяли веслами по воде в такт неаполитанским баркаролам и народным песням, мерный ритм которых был, казалось, взят у пульсирующих волн моря. И когда наконец нос лодки со скрипом коснулся песков возле пристани Сорренто, Кейти, глубоко и с сожалением вздохнув, объявила, что это был лучший из подарков, которые она получила, – лучше, чем цветы Эми и чем красивый черепаховый медальон, подарок миссис Эш, лучше даже, чем письмо из дома, прибывшее по счастливому стечению обстоятельств с утренней почтой именно в этот день.

Но все приятное в жизни должно когда-то кончаться.

– Кейти, – сказала миссис Эш в один из дней в начале февраля. – Я только что слышала, как дамы в общей гостиной говорили, что гостиницы Рима быстро заполняются сейчас приезжими. До карнавала остается меньше двух недель, и все хотят оказаться там, так что если мы не поторопимся, то не найдем свободных комнат.

– Ах, как это досадно, что нельзя быть одновременно в двух местах! – сказала Кейти. – Я очень хочу увидеть Рим, но мне тяжело покинуть Сорренто. Мы были так счастливы здесь, правда?

И они снова взялись за дорожные посохи и отправились в Рим, как апостолы, «не ведая, что выпадет там на их долю».

Глава 9

Римский праздник[111]

– О боже! – сказала миссис Эш, свернув и отложив в сторону письмо. – Как я хотела бы, чтобы эти Пейджи уехали из Ниццы или чтобы оттуда ушла наша эскадра.

– Да почему? – воскликнула Кейти, поднимая глаза от многостраничного послания Кловер, которое сосредоточенно изучала. – Что такое?

– Ничего такого, если не считать того, что эти надоедные люди еще не уехали в Испанию, как хотели, и Нед, похоже, продолжает с ними встречаться, – раздраженно отвечала миссис Эш.

– Но, дорогая Полли, какое это имеет значение? И ведь они не обещали вам уехать в какой-то определенный срок, не правда ли?

– Н-нет, не обещали, но все равно – хорошо бы, чтобы они уехали. Хотя, конечно, Нед не такой глупец, чтобы всерьез заинтересоваться этой вздорной Лили! – Тут она засмеялась над собственной непоследовательностью и добавила: – Мне не следует плохо отзываться о ней, ведь она ваша кузина.

– Ничего, пожалуйста, – ответила Кейти весело. – Но, Полли, дорогая, я, право, не вижу причины, почему бедняжка Лили должна внушать вам такое беспокойство.

Комната, в которой происходил этот разговор, располагалась на самом верхнем этаже римского отеля «Дель Мондо». Она была очень большой, со множеством окон, и хотя в одном углу стояли, наполовину скрытые за ширмой, кровать, комод, умывальник и массивная стоячая вешалка, на которой висели платья и жакеты Кейти, остававшееся пространство с диваном и креслами, расставленными вокруг камина, с круглым столом, на котором лежали книги и стояла лампа, было вполне достаточным, чтобы использовать его в качестве гостиной. Получить отдельную гостиную миссис Эш не удалось по причине приближения карнавала и вызванного этим наплыва приезжих. По правде говоря, миссис Эш уверили, что ей, учитывая обстоятельства, и так невероятно повезло – она нашла неплохие комнаты; и те же уверения помогли ей примириться с довольно скверной едой и обслуживанием в отеле и четырьмя длинными лестничными пролетами, которые приходилось преодолевать всякий раз, когда требовалось добраться до столовой или до выхода на улицу.

Они пробыли в Риме лишь четыре дня, но уже успели увидеть много интересного. Они постояли в необычном месте, где осевшие мраморные полы и разбитые колонны представляли собой все, что осталось от величественного римского форума. Они посетили Колизей[112], тогда все еще увитый плющом, – не такой чистый и голый, как ныне, когда с него в большой мере «смыли» его живописность. Они видели бани Каракаллы[113] и мраморные скульптуры и дворцы Ватикана[114], ездили в Кампанью и на виллу Памфили-Дориа[115], где собирали фиолетовые и красные анемоны, и на английское кладбище – взглянуть на могилу Китса[116]. Они заглянули также и в несколько магазинов и побывали на приеме в американском посольстве – короче, как большинство не получивших никаких предупреждений путешественников, они увидели в два раза больше, чем позволили бы им осмотрительность и опыт, обратись они к этим именитым особам за советом.

Все, что было романтического в натуре Кейти, откликалось на красоту и очарование древнего города – столицы мира, как его с полным правом можно назвать. Любая, самая непродолжительная, прогулка или поездка – и перед ними представали бесчисленные и неожиданные чудеса. То это был великолепный фонтан, изображающий мчащихся лошадей, впряженных в колесницу; на колеснице стояли огромные нимфы и тритоны[117] и держали чаши и рога, из которых высоко в воздух взлетали пенящиеся струи и падали затем проливным дождем в громадный мраморный бассейн. То это была каменная арка, украшенная ажурной резьбой, тонкой и изящной, как кружева, – единственный сохранившийся фрагмент языческого храма, словно выброшенный волнами времени из великолепного моря прошлого на жалкий берег настоящего. То это была часовенка в том месте, где сходятся три улицы, с горящей под изображением Мадонны тусклой лампадой и свежей розой, стоящей рядом в вазе, а перед часовенкой стояла на коленях какая-нибудь крестьянка в красном корсаже, голубой юбке и с обшитой кружевом накидкой на голове. То это была залитая солнцем и запруженная экипажами, полными красиво одетых людей, широкая терраса высоко на склоне горы, а внизу раскинулся как панорама весь Рим, огромный, величественный, с неясными очертаниями зданий, в границах, очерченных голубой волнистой линией Кампаньи и Альбанских гор. Или это могла быть широкая лестница с массивной балюстрадой и каменными вазами на колоннах, на ступенях которой сидели люди в странных костюмах и позах, точно сошедшие с каких-то картин, – на самом деле это были натурщики, ожидавшие, когда придут художники и наймут их. Неважно, что именно это было – участок каменной стены необычного оттенка со свисающим с нее пучком коричневой и оранжевой желтофиоли или лоток с овощами, на котором цикорий, эндивий и салат-латук были уложены в виде венков, украшенных крошечными оранжевыми тыковками и алыми перчиками, – все это был Рим. И уже само это слово «Рим» делало город непохожим на другие города, более интересным и наводящим на размышления, в десятки раз более таинственным, чем любое другое место на земле, – так думала Кейти.

Это обстоятельство позволяло ей примириться со всем – с блохами, с грязью, с подозрительной едой, которую приходилось есть, и с еще более подозрительными запахами, которые приходилось вдыхать! Несущественным казалось все, кроме глубокой радости и нового мира мыслей и чувств, которые вдруг появились у нее. Чувствовать себя счастливой Кейти мешало лишь то, что Эми в последнее время выглядела то ли не совсем здоровой, то ли просто непохожей на себя. Во время путешествия из Неаполя она простудилась, и, хотя болезнь не была сколько-нибудь серьезной, по этой или по какой-то иной причине девочка казалась бледной и осунувшейся. Миссис Эш говорила, что Эми, вероятно, очень быстро растет, но таким предположением трудно было объяснить печальное выражение в глазах девочки и усталость, на которую та постоянно жаловалась. Мать со смутным беспокойством начала поговаривать о том, чтобы сократить их пребывание в Риме и перевезти Эми во Флоренцию, на более здоровый воздух. Между тем близился карнавал, пропустить который они никак не могли, и отъезд решили отложить, но ощущение того, что времени остается мало, заставляло миссис Эш и Кейти стараться успеть увидеть как можно больше. Они посвящали все дни экскурсиям, ненадолго возвращаясь в гостиницу и снова покидая ее. Иногда они брали с собой Эми, но чаще оставляли ее в гостинице под присмотром доброй горничной-немки, которая довольно хорошо говорила по-английски и которую Эми очень полюбила.

– В мраморных дворцах так холодно, а эти древние статуи с отбитыми частями наводят на меня тоску, – объясняла девочка. – И нищих я терпеть не могу: они такие грязные. А от лестниц у меня болит спина. И я гораздо охотнее осталась бы с Марией и пошла на крышу, чем ехать с вами, – если ты, мама, не против.

Большая, широкая крыша гостиницы, которую Эми избрала местом для игр, представляла собой подобие висячего сада – хозяева посыпали ее гравием и расставили решетки, увитые плющом, кадки с олеандрами и апельсиновыми деревцами, а вдоль балюстрад – ящики с яркой геранью и левкоями. Там же на привязи держали ручного олененка. Эми взяла его в товарищи своих игр и в его компании, среди цветов, неплохо проводила время, когда мать и Кейти покидали ее.

Кейти всегда первым делом направлялась на крышу, как только они с миссис Эш возвращались в гостиницу после очередной продолжительной утренней или дневной экскурсии. И долгие годы потом вспоминала она с раскаянием, как трогательно рада была Эми видеть ее. Девочка клала головку на грудь Кейти и надолго крепко прижимала ее к себе, не говоря ни слова, а потом говорила только о гостинице и саде. Она никогда не спрашивала, где Кейти была и что делала; казалось, что для нее утомительны даже мысли об этом.

– Я иногда чувствовала бы себя одинокой, если бы не мой милый олененок, – сказала она как-то раз Кейти. – Он такой прелестный, что я не очень скучаю по вас и маме, так как могу играть с ним, когда вас нет. Я зову его Флорио – красивое имя, правда? Мне гораздо приятнее оставаться с ним, чем ездить с вами по всем этим отвратительно пахнущим старым церквам, где везде скачут блохи!

В результате миссис Эш и Кейти окончательно оставили Эми в покое с ее олененком, а сами спешили увидеть все, что только можно, прежде чем придет время уезжать во Флоренцию.

Миссис Эш вместе с несколькими другими путешественниками, с которыми она познакомилась в гостинице, сняла большой балкон в одном из домов на Корсо[118], и Кейти прочувствовала одну из тех волнующих минут, за которыми она ехала в Европу, тогда, когда, впервые выйдя на этот балкон, стояла и смотрела вниз на приливы и отливы только что начавшегося карнавала. На узкой улице стоял гул голосов множества людей всякого рода и звания. Одни были в масках, другие без масок. В толпе были дамы и господа в модных костюмах, крестьяне в ярких пестрых нарядах, удивленные путешественники в цилиндрах и полотняных пыльниках, арлекины, клоуны, черти, монахини, мужчины и женщины в домино всех цветов – красных, белых, синих, черных, а над толпой нависали балконы, цветущие, как розовые сады, только не розами, а прелестными лицами в обрамлении кружев или полуприкрытыми полями нарядных шляп. Цветы были везде – в виде венков на фасадах домов, в букетиках на ушах лошадей, в руках женщин, в бутоньерках мужчин, а торговцы бродили туда и сюда по улице с огромными корзинами фиалок, гвоздик и камелий, предлагая новые букеты покупателям. Воздух гудел от возгласов, смеха, пронзительных криков продавцов, расхваливавших свой товар – сласти, фрукты, птиц, фонарики и confetti; последнее представляло собой комочки извести, большие и маленькие, с вложенными внутрь, чтобы сделать их тяжелее, горошинами. Коробки, полные этих неаппетитных конфет, были подвешены на передней балюстраде каждого балкона, и в каждой лежал жестяной совок, чтобы, зачерпнув, разбрасывать их в разные стороны. Почти все имели на лице или несли в руках проволочные маски, чтобы защитить себя от непрерывного белого ливня, а воздух был полон тонкой пыли, висевшей над Корсо словно дымка и забивавшей глаза, носы и складки одежды всех присутствующих неприятными, раздражающими частицами.

В тот момент, когда Кейти и миссис Эш вышли на балкон, внизу проезжала колесница Пасквино[119] – великолепная повозка, задрапированная шелком и везущая символ карнавала – огромное яйцо, из которого ему предстояло вылупиться. За колесницей следовала огромная телега с большим картонным домом на ней, обитателем которого был какой-то господин с пятью слугами. Слуги непрерывно снабжали его confetti, которое он щедрой рукой сыпал на головы толпящимся на улице людям. Следом ехала повозка, изображавшая корабль с дымовой трубой и парусами; над повозкой реял британский флаг, ехала в ней шумная компания в костюмах английских матросов. Следующую повозку занимала группа веселых людей в масках с разноцветными бычьими пузырями, которыми они размахивали и хлопали. Потом появилась цирковая труппа: буланые лошади в алых попонах и гнедые в голубых, на которых ехали дамы в бархатных платьях – бледно-зеленых с серебристыми кружевами и голубых с золотистыми. Очередная повозка везла птичью клетку, представлявшую собой точную копию собора Св. Петра, и в ней на жердочке сидел одинокий старый попугай. В этой композиции явно заключался политический намек, так как на пути ее встречали кто свистом, а кто аплодисментами. Все это зрелище напоминало яркие, быстро сменяющие друг друга картины чудесного сна, и Кейти, стоявшая неподвижно, с приоткрытым ртом и широко раскрытыми от изумления и удовольствия глазами, забыла, бодрствует она или спит, – забыла обо всем, кроме того, что мелькало перед ее взором.

Очнуться ее заставила обжигающая туча известковой пыли. Англичанин, стоявший на соседнем балконе, воспользовавшись тем, что она была так поглощена происходящим на улице, швырнул целый совок confetti в ее не защищенное маской лицо! Как правило, такие выходки позволяют себе во время карнавала англосаксы из наименее культурных, будь то англичане или американцы. Дает себя знать национальная любовь к грубой шутке, чему способствует атмосфера раскованности, и все изящество и очарование праздника исчезают. Кейти засмеялась, стряхнула как могла пыль и укрылась за своей маской, в то время как поменявшийся с ней местами проворный американский юноша сделал атаковавшего ее англичанина своей мишенью, орудуя совком с такой быстротой и ловкостью, что заставил противника проклинать ту минуту, когда он сам спровоцировал это американское возмездие. Вид его густо напудренной известкой головы и довольно неуклюжие попытки нанесения ответных ударов вызывали взрывы смеха на соседних балконах. Молодой американец, приехавший в Европу прямо из колледжа – с теннисных кортов и атлетических состязаний, – метал и уворачивался с ловкостью, недостижимой для его грузного врага; и каждый его меткий залп и удачное уклонение от вражеских снарядов вызывали одобрительные возгласы и аплодисменты всех наблюдавших за сражением.

Прямо напротив них, на балконе, задрапированном белым шелком, сидела дама – вероятно, очень знатная, так как иногда слуги вводили к ней то какого-нибудь офицера в сверкающем мундире, то сановника в орденах и звездах, и тот кланялся ей с чрезвычайным почтением, а после непродолжительного разговора удалялся, поцеловав перед тем ее затянутую в перчатку руку. Дама была настоящая красавица – с блестящими черными глазами и темными волосами, к которым бриллиантовыми звездочками была прикреплена кружевная накидка. Она была одета в бледно-голубое платье с приколотыми к нему белыми цветами и, как Кейти потом написала Кловер, напомнила ей ту самую принцессу, в которую они играли в детстве и из-за которой ссорились, так как каждая хотела быть этой прекрасной принцессой и никем иным.

– Интересно, кто она такая, – вполголоса сказала миссис Эш. – Если судить по ее виду, она может быть одной из самых значительных особ. Она все время посматривает на нас, Кейти. И знаете, мне кажется, вы ей очень понравились.

Так, вероятно, и было, поскольку почти сразу же дама повернула голову и что-то сказала своему лакею, который без промедления вложил ей в руку какой-то предмет. Это была маленькая блестящая бонбоньерка, и дама, поднявшись, бросила ее прямо в Кейти. Увы! Бонбоньерка ударилась о перила балкона и упала вниз на мостовую, где оборванная маленькая крестьянская девочка в красной блузе подняла ее и возвела полные изумления глаза к небесам, словно уверенная, что подарок свалился прямо оттуда. Кейти наклонилась вперед, чтобы узнать судьбу бонбоньерки, и жестами изобразила перед дамой сожаление и отчаяние, но та лишь засмеялась и, взяв у слуги другую бонбоньерку, бросила ее с большей меткостью, так что она упала прямо к ногам Кейти. Это была позолоченная коробочка в форме мандолины, хитрым способом заполненная круглыми леденцами. Кейти послала обеими руками воздушные поцелуи даме в знак признательности за полученную прелестную игрушку и, отколов от своего платья букетик розочек, бросила его в виде ответного подарка. После этого главным развлечением для прекрасной незнакомки, как кажется, стало кидать Кейти конфеты. Одни подарки долетали, другие нет, но еще до конца дня на коленях у Кейти оказалось множество бонбоньерок и безделушек: розочки, засахаренный миндаль, обитая атласом шкатулочка, посеребренная коробочка в форме подковы, крошечная клеточка с апельсиновым цветочком на жердочке вместо птички, маленькая гондола с глазированным орехом в качестве пассажира и – самая прелестная игрушка из всех – миниатюрная арфа из слоновой кости с гирляндами малюсеньких эмалевых фиалок вместо струн. За все эти подарки она могла предложить взамен лишь несколько конфет с длинными бумажными хвостиками и вымпелами из ярких ленточек. Их дама ловила очень ловко, редко терпя неудачу, и посылала всякий раз воздушные поцелуи в знак признательности.

– Она совершенство, правда? – воскликнула Кейти, глаза ее сияли от возбуждения. – Вы видели кого-нибудь столь же прелестного, Полли, дорогая? Я – никогда. Вот, смотрите! Она покупает тех птичек… чтобы выпустить их, я уверена.

Это действительно было так. Продавец птиц с помощью длинного шеста поднял на балкон клетку с несчастными маленькими пленниками, и «подруга Кейти», как окрестила ее миссис Эш, заплатила за всю клетку. С балкона, где сидели Кейти и миссис Эш, было видно, как дама открыла дверцу клетки и с ласковым выражением лица пытается заставить птичек улететь. Но бедные маленькие создания съежились и сидели в нерешительности, не зная, что делать с предлагаемой свободой, пока наконец одна, храбрейшая из всей компании, не подпрыгнула к дверце, чтобы с ликующим щебетом взмыть прямо вверх. Затем и другие, ободренные ее примером, последовали за ней и в мгновение ока исчезли из виду.

– Ах, вы ангел! – крикнула Кейти, перегнувшись через перила балкона и в порыве восторга посылая даме воздушные поцелуи обеими руками. – В жизни не видела никого милее вас! Полли, дорогая, я думаю, что карнавалы – настоящее волшебство. Как я рада, что этот продлится целую неделю и что мы сможем приходить сюда каждый день! А как Эми обрадуется всем этим конфетам! Надеюсь, моя дама будет здесь и завтра.

Ей и в голову не приходило, что она никогда больше не выйдет на этот балкон! Любой из нас почти никогда и не подозревает, какое будущее ожидает его, пока оно не приблизится настолько, что его невозможно не видеть, и нельзя ни закрыть глаза, ни отвернуться, чтобы не смотреть.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, миссис Эш постучала в дверь Кейти. Она была в пеньюаре, а глаза у нее были большие и испуганные.

– Эми заболела! – воскликнула она. – Всю ночь у нее был жар, и она жалуется на страшную головную боль. Что мне делать, Кейти? Нам надо срочно пригласить доктора, а я не знаю имени ни одного здешнего доктора.

Кейти села в постели и с минуту ошеломленно молчала. В голове у нее был вихрь мыслей, но вскоре все прояснилось, и она поняла, что нужно делать.

– Я напишу записку миссис Сэндс, – сказала она. Миссис Сэндс была женой американского посланника и одной из тех немногих соотечественниц, с которыми они познакомились по приезде в Рим. – Вы помните, как она была любезна и как понравилась нам. И она живет здесь так давно, что наверняка знает все насчет здешних докторов. Вам не кажется, что разумнее всего поступить именно так?

– Да, это самое разумное, – согласилась миссис Эш с облегчением. – Удивляюсь, как мне самой это не пришло голову, но я в таком замешательстве, что не в состоянии ни о чем подумать. Пожалуйста, Кейти, напишите прямо сейчас эту записку. Я позвоню, чтобы вам принесли все необходимое, потом я должна как можно скорее вернуться к Эми.

Кейти без промедления отправила записку. Ответ был получен уже через полчаса, а к десяти в гостинице появился порекомендованный миссис Сэндс врач. Внешне доктор Хилари был типичным смуглым и щуплым итальянцем, но его мать была шотландкой, и он очень хорошо говорил по-английски, что оказалось большим утешением для бедной миссис Эш, которая не знала ни слова по-итальянски и не очень хорошо говорила по-французски. Он долго щупал пульс Эми и измерял температуру, но не высказал окончательного мнения относительно диагноза, лишь оставил рецепты и рекомендации и сказал, что зайдет позднее в течение дня и тогда сможет судить с большей определенностью, чем скорее всего обернется этот приступ.

Его сдержанность заставила Кейти опасаться наихудшего. О том, чтобы пойти в этот день на карнавал, не было и речи; ни у кого не было желания веселиться. Вместо этого Кейти провела время в попытках припомнить все, что когда-либо слышала об уходе за больными – что надо делать сначала, а что потом, – и в поисках перовой подушки в ближайших магазинах – предмета роскоши, которого настоятельно требовала Эми. В римских отелях подушки, как правило, набиты шерстью и очень жесткие.

– Я не хочу больше лежать на этой отвратительной подушке! – кричала бедная Эми. – В ней кирпичи! У меня от нее болит шея. Забери ее, мама, и дай мне хорошую мягкую американскую подушку. Я не хочу больше ни минуты лежать на этой. Ты слышишь, мама? Забери ее!

Так что, пока миссис Эш как могла успокаивала Эми, Кейти поспешила на поиски желанной подушки, которая оказалась почти недостижимой роскошью в Вечном городе. Но в конце концов, после долгих поисков, она раздобыла надувную подушку, маленькую пуховую подушечку и старую перовую, которая поступила в магазин с какой-то распродажи и, вероятно, несколько лет пролежала в углу на полке. Когда на эту перовую подушку надели чистую фланелевую наволочку, она оказалась вполне подходящей, и ропот Эми несколько утих, но ночью ей с каждым часом становилось все хуже, и когда доктор Хилари появился на следующий день, ему все же пришлось ясно произнести наводящие страх слова «римская лихорадка». У Эми был приступ этой болезни – легкий, как надеялся доктор, – но все же им лучше было знать правду и быть готовыми ко всему.

Миссис Эш была совершенно подавлена этим заключением и в первые минуты, в полной растерянности, не знала, что делать. Кейти, к счастью, не потеряла голову. У нее было то преимущество, что она уже успела подумать и заранее решить, какие действия необходимо будет предпринять «в крайнем случае». О это зловещее «в крайнем случае»! Посовещавшись с доктором, она отыскала хозяйку гостиницы и, даже не намекая на то, чем именно больна Эми, сняла только что освободившиеся комнаты в конце коридора, несколько удаленные от помещений, занятых другими постояльцами. Новых комнат было три: большая, угловая с окнами на две стороны, маленькая, дверь в которую открывалась из большой, и примыкающая к ним еще меньшая, которая могла служить кладовой или подойти для сиделки.

Без особых консультаций с миссис Эш – которая казалась совершенно ошеломленной и сидела неподвижно, устремив глаза на Эми и отвечая лишь: «Конечно, дорогая, как хотите», когда к ней обращались, – Кейти постаралась устроить все в этих комнатах в соответствии с собственными представлениями об удобстве и требованиях гигиены, почерпнутыми из замечательной брошюры мисс Найтингейл[120] об уходе за больными. По ее распоряжению из большой комнаты убрали ковер, шторы и почти всю мебель, пол вымыли горячей водой с мылом, а кровать отодвинули от стены, чтобы обеспечить свободную циркуляцию воздуха вокруг больной. Меньшую комнату она постаралась сделать как можно комфортабельнее для миссис Эш, выбрав для этого самый мягкий диван и самый удобный матрас из всех, какие имелись в наличии, поскольку понимала, что ее подруге предстоит огромное напряжение всех физических и духовных сил, в случае если болезнь Эми окажется серьезной. Когда все было готово, Эми, заботливо укутанную в одеяла, перенесли по коридору в новую комнату и уложили в свежезастланную кровать с мягкими подушками, и Кейти, проходя туда и обратно по коридору, пока переносила одежду и книги и заполняла комод в комнате, предназначенной для миссис Эш, чувствовала, что они подготовились к долгому, тяжелому испытанию своей веры и мужества.

На следующий день стало очевидно, что требуется сиделка, и после обеда Кейти в небольшом наемном экипаже отправилась на поиски. У нее был список адресов, и первым делом она обратилась к английским сиделкам, но, обнаружив, что все они уже наняты, велела вознице отвезти ее в один из женских католических монастырей, где, как она надеялась, можно будет нанять монахиню, умеющую ухаживать за больными.

На пути в монастырь требовалось пересечь Корсо. Она настолько забыла о карнавале со всем его веселым безумием, что на мгновение растерялась, неожиданно оказавшись в шумной пестрой толпе, настолько плотной, что вознице пришлось натянуть вожжи и на некоторое время совсем остановить лошадей.

Здесь были те же самые маски и домино, те же живописные костюмы крестьян, которые лишь три дня назад показались ей такими веселыми и красивыми. Вокруг звучали те же шутки и радостный смех, но теперь все казалось неуместным. Ледяной страх и ощущение одиночества, овладевшие ею, убили всякую способность веселиться, тягостные предчувствия и тревога наполняли ее сердце, и от этого легкомысленная болтовня и визг толпы казались неприятными и бездушными. Яркие краски оскорбляли ее печальный взор; она не хотела их видеть. Кейти откинулась на подушки экипажа, чтобы терпеливо перенести вынужденную задержку, и полузакрыла глаза.

Туча известковой пыли заставила ее очнуться. Confetti бросала в нее компания нескольких дородных мужчин в масках и белых домино, чьей повозке также пришлось остановиться в толпе. Кейти показала жестами, что у нее нет ни confetti, ни защитной маски, что она, по сути дела, «не играет», но эта просьба оставить ее в покое не возымела никакого действия. Маски продолжали осыпать известкой ее волосы, одежду, весь экипаж, и это занятие так и не наскучило им, пока перерыв в процессии, двигавшейся вдоль Корсо, не позволил их повозке проехать вперед.

Кейти как могла стряхивала с платья и с зонтика их щедрые дары, когда над самым ее ухом раздалась странная быстрая и невнятная речь, и смех толпы привлек ее внимание к заднему сиденью ее экипажа. Оказалось, что участник маскарада, наряженный красным чертом, влез под складной верх экипажа и примостился прямо у нее за спиной. Она взглянула на него и отрицательно покачала головой, но он лишь точно так же покачал головой в ответ и, продолжая быстро говорить и гримасничать, склонился вперед так, что его страшная маска почти задевала ее плечо. Как она быстро поняла, не было иного спасения, кроме как проявить благожелательность, и, вспомнив, что в сумочке у нее еще остались одна или две карнавальные конфеты, она достала их и предложила красному черту в надежде умилостивить его. Демон попробовал одну из них, чтобы убедиться, что это сахар, а не известка, в то время как толпа хохотала еще громче, чем прежде; затем, как кажется, вполне удовлетворенный, он произнес обращенную к Кейти небольшую речь на быстром итальянском – речь, из которой она не поняла ни слова, – поцеловал ей ручку, выпрыгнул из экипажа и, к ее великому облегчению, исчез в толпе.

Вскоре возница заметил возможность проехать и успешно ею воспользовался. Теперь они были по другую сторону Корсо, шум и суета карнавала постепенно замирали в отдалении, и Кейти, кончив стирать пыль со своего платья, стерла и несколько слезинок со щек.

«Как это все было отвратительно!» – сказала она себе. Затем ей пришла на память вычитанная где-то фраза: «Как тяжело вращаются колеса чужой радости, когда твое сердце полно печали!» – и она почувствовала, что это правда.

В монастыре ее встретили благожелательно и обещали прислать одну из монахинь на следующее утро, с условием, что через день она будет возвращаться в монастырь, чтобы выспаться и отдохнуть. Кейти была слишком благодарна за любую помощь, чтобы выдвигать какие-то возражения, и отправилась домой. Перед глазами ее проносились в видениях праведные монахини со строгими, бледными лицами, выражающими покой и смирение.

Сестра Амброджиа, появившаяся на следующий день в гостинице, не вполне соответствовала этим представлениям Кейти. Это была толстенькая маленькая особа с румяными щеками, серьезными черными глазами, упрямо сжатым ртом и решительно выдвинутым подбородком. Вскоре выяснилось, что природные склонности в сочетании с правилами, установленными в монастыре, весьма ограничивают круг тех обязанностей, которые, по ее представлению, имеет сиделка. Если миссис Эш просила ее спуститься в контору гостиницы с каким-либо поручением, она отвечала: «Мы, сестры, ухаживаем за больными; нам не разрешается разговаривать с гостиничным персоналом». Если Кейти предлагала ей на пути в монастырь заехать в аптеку и оставить там рецепт на лекарство для Эми, ответом было: «Мы, сестры, лишь сиделки, мы не ходим по магазинам». А когда ее спросили, может ли она приготовить бульон, она ответила спокойно, но твердо: «Мы, сестры, не кухарки».

Фактически, все, что была способна или соглашалась делать сестра Амброджиа (помимо умывания лица Эми и расчесывания ее волос, что, надо признать, она делала очень ловко), – это сидеть возле постели больной и читать молитвы, перебирая четки, или плести маленьким эбеновым челноком длинную полосу кружев. Но принести даже ту пользу, какую от нее все же можно было ожидать, ей помешало то обстоятельство, что Эми, к тому времени уже находившаяся в полубредовом состоянии, с первого взгляда прониклась отвращением к монахине и не желала ни на минуту остаться наедине с ней.

– Я не хочу оставаться здесь одна с сестрой Амброзией! – кричала Эми, если мать и Кейти выходили в соседнюю комнату, чтобы минутку отдохнуть или что-то обсудить. – Я терпеть ее не могу! Вернись, мама, вернись сейчас же! Она строит мне рожи и трещит, как старый попугай, – я ни слова не понимаю! Мама, убери сестру Амброзию, слышишь? Вернись, я говорю!

Голосок Эми поднимался до пронзительного визга, и миссис Эш и Кейти, торопливо вернувшись, заставали девочку сидящей на подушках с мокрыми от слез, пылающими щеками и лихорадочно горящими глазами, готовую выброситься из постели, в то время как не слишком хорошо разбирающаяся в тонкостях английского языка сестра Амброджиа, не менее спокойная, чем Мейбл, чья кудрявая голова лежала на подушке рядом с ее маленькой хозяйкой, невозмутимо перебирала четки и вполголоса бормотала молитвы. Некоторые из этих молитв, я не сомневаюсь, имели отношение к выздоровлению Эми, если не к обращению ее в католическую веру, и произносились из самых лучших побуждений, но в существовавших обстоятельствах вызывали немалое раздражение!

Глава 10

Ясное солнце после дождя

Когда проходит первое потрясение и те, кому предстоит долго ухаживать за больным, осознают неизбежное и смиряются с ним, погружение в рутину жизни помогает им не чувствовать, как томительно тянутся дни. Механизм ухода налажен. Каждый день необходимо делать одно и то же в одни и те же часы одним и тем же способом. Каждую нужную мелочь держат под рукой; и, как бы печальны и усталы ни были дежурящие у постели больного, само однообразие и размеренность их занятий дают им возможность на чем-то остановиться мыслями.

Но в том, чем приходилось заниматься миссис Эш и Кейти, было слишком мало этой монотонности, чтобы помочь им пережить время болезни Эми. О какой размеренности и методичности могла идти речь, если постоянно случалось что-то непредвиденное, а самых необходимых вещей часто просто не было в наличии? Обыкновенные удобные приспособления для комнаты больного – точнее, те, которые считаются обыкновенными в Америке, – было невероятно трудно достать, и у Кейти уходило немало времени на то, чтобы придумать, чем можно их заменить.

Требовался лед? Приносили ведро грязного снега, в котором было полно соломинок, палочек и прочего мусора и который, очевидно, соскребли с мостовой после ночных заморозков. Ни крошки этого льда нельзя было положить в молоко или воду; все, что оставалось, – это использовать ведро в качестве холодильника и опускать в него для охлаждения чашки и стаканы.

Нужен был поильник? Он появился, громоздкий и старомодный – вероятно, им пользовался в детстве Геркулес, – но современная Эми ужасалась и отказывалась пить из него. Такую вещь, как стеклянная трубочка, невозможно было найти во всем Риме. Резиновую грелку Кейти тоже так и не удалось найти.

Но труднее всего пришлось с крепким бульоном. Это была единственная пища Эми и почти единственное ее лекарство, поскольку доктор Хилари считал, что в случаях лихорадки лучше всего предоставлять природе действовать почти самостоятельно. Однако из гостиничной кухни им присылали под названием бульона смесь растопленного жира и горячей воды – смесь, которую вообще нельзя было давать Эми. Напрасно Кейти протестовала и объясняла, как нужно готовить бульон. Напрасно она сама спустилась в кухню, чтобы перевести повару подробный рецепт приготовления бульона и сунуть ему в руку блестящую пятифранковую монету, которая, как надеялась Кейти, пробудит его энергию и смягчит его сердце. Напрасно она заказывала отдельный запас лучшего мяса с рынка. Повара крали мясо, не обращали внимания на рецепт и изо дня в день присылали наверх бутыль все с той же жирной жидкостью, которую Эми не желала даже взять в рот и которая не принесла бы ей никакой пользы, даже если бы она выпила ее до последней капли. Наконец, доведенная до крайности, Кейти купила несколько бутылок из прочного толстого стекла и каждое утро медленно и аккуратно резала на мелкие кусочки два фунта мяса, раскладывала его по бутылкам с водой, запечатывала их с помощью собственного кольца-печатки и отправляла вниз, в кухню, с указанием кипятить в течение определенного времени. Дело пошло лучше, так как вороватый повар не осмеливался подделать ее печать; но это был долгий и трудоемкий процесс, отнимавший у Кейти куда больше времени, чем она могла ему уделить, – ведь постоянно были поручения, которые не мог выполнить никто, кроме нее, и бесконечная утомительная беготня по лестнице, казавшейся с каждым днем все длиннее.

Наконец явилась добрая самаритянка в образе некоей американской дамы, которая жила в Риме в собственном доме и которая, услышав об их злоключениях от миссис Сэндс, взялась обеспечивать Эми ежедневно великолепным крепким бульоном из своей кухни. Это принесло Кейти неописуемое облегчение, и казалось, что, избавившись от этой заботы, стало легче справляться с остальными.

Еще легче стало, когда спустя некоторое время доктору Хилари удалось найти английскую сиделку вместо приносивших мало пользы монахинь – сестры Амброджии и ее заместительницы, сестры Агаты, которую Эми в своем полубредовом состоянии упорно называла «сестрой Рогатой». Новая сиделка, миссис Свифт, была высокой, жилистой, угловатой особой, сделанной, как казалось, наполовину из железа, наполовину из пластинок китового уса. Она никогда не уставала; она могла поднять кого угодно и сделать что угодно; и было похоже на то, что она испытывает нечто вроде отвращения к регулярному ночному отдыху в постели, предпочитая сидеть в кресле и задремывать ненадолго, когда это удобно.

Миссис Свифт прекрасно справлялась с Эми, которой сразу пришлась по душе. Никто другой не мог так хорошо успокоить больную, когда та была в бреду. До приезда новой сиделки пронзительный голосок, казалось, не умолкал, и днем и ночью звучали бессвязные исступленные крики или, что было еще печальнее, глухие жалостные стоны. Заглушить эти звуки было невозможно. Постояльцы гостиницы, занимавшие комнаты внизу и за стеной, были вынуждены переехать, так как крики Эми не давали им заснуть, а бедная миссис Эш не могла ни на миг покинуть свою дорогую девочку, пока звучал этот отчаянный плач. Но неторопливая, сдержанная англичанка, похоже, оказывала гипнотическое действие на Эми, которая с момента появления новой сиделки никогда не впадала в неистовство. Кейти была несказанно рада этому, так как ее главным тайным опасением – опасением, в котором она не смела откровенно признаться даже себе самой, – было то, что здоровье «дорогой Полли» может пошатнуться, прежде чем Эми начнет поправляться, и тогда – что будут делать они тогда?

Она заботилась о своей подруге как только могла. Она заставляла ее есть, ложиться отдыхать, глотать ежедневную порцию хинина и портвейна и старалась избавить от каждого лишнего шага. Но никто, каким бы любящим и услужливым он ни был, не мог снять с плеч миссис Эш груз горя и забот, превративший ее румянец в тусклую бледность и положивший темные круги под красивыми серыми глазами. Она мало думала о том, как она выглядит, с тех пор как Эми заболела. Мелочи, которые прежде делали ее туалеты привлекательными, завитки и локоны – все исчезло, и тем не менее почему-то никогда еще она не казалась Кейти такой прелестной, как теперь – в простом черном платье, которое носила весь день, с волосами, стянутыми в узел на затылке. Строгая простота наряда лишь подчеркивала подлинную красоту ее черт, которым непритворное выражение чувств придавало особое очарование. Никогда еще Кейти так не восхищалась своей подругой, как в эти дни усталости и томительной неопределенности, никогда так глубоко не осознавала, насколько ценны те качества, которыми обладала миссис Эш, – мягкость характера, самоотверженность, способность посвятить себя другим.

«Полли держится замечательно, – писала Кейти отцу. – Первые дни она была совершенно подавлена, но теперь проявляет удивительное мужество и терпение. Когда подумаю, как дорога ей Эми и как одинока будет она, если девочка умрет, едва могу удержаться от слез. Но Полли не плачет. Она спокойна, решительна, почти всегда бодра и занята выполнением необходимых дел. Она никогда не жалуется, а выглядит прямо-таки красавицей! Я и не знала прежде, какими замечательными качествами она обладает».

Все это время от лейтенанта Уэрдингтона не было никаких известий. Миссис Эш написала ему сразу же после того, как Эми заболела, а затем отправила еще и две телеграммы, но не поступило никакого ответа, и это странное молчание усиливало ощущение одиночества, беспомощности и оторванности от дома, которое приходится переносить тем, кого в чужих краях подстерегла болезнь.

Медленно тянулась сначала одна, затем другая неделя. Лихорадка не прекратилась на четырнадцатый день, как надеялись, и, по словам доктора, болезнь должна была пройти еще одну стадию, однако жар был уже не таким сильным, что могло считаться хорошим признаком. Эми стала спокойнее и бредила реже, но была очень слаба. Красивые локоны пришлось отрезать, отчего худенькое личико казалось совсем маленьким. Одновременно пришлось пожертвовать и золотыми кудрями Мейбл. Эми настаивала на этом, а они не осмелились ей перечить.

– У нее тоже лихорадка, и гораздо более тяжелая, чем у меня, – утверждала она. – Щеки у нее как огонь. Надо положить ей лед на лоб, а как это сделать, когда у нее такая густая челка? Отрежьте ей волосы, все-все, и тогда я дам отрезать свои.

– Лучше уступить ребенку, – сказал доктор Хилари. – Она в таком состоянии, что не стоит раздражать ее по пустякам. Да это даже и к лучшему, так как инфекция может сохраняться и в голове куклы, и мне все равно пришлось бы подвергнуть ее обеззараживанию, что могло бы испортить ее вид.

– Она не кукла! – воскликнула Эми, услышав его слова. – Она моя дочка, и не смейте обзывать ее! – И, крепко сжав Мейбл в объятиях, она с вызовом посмотрела на доктора.

Кейти, с сожалением, аккуратно отрезала локоны Мейбл, голова которой стала гладкой, как бильярдный шар, и Эми, вполне удовлетворенная, ласково гладила свою дочку, пока стригли ее собственные волосы, и бормотала: «Ничего, дорогая, может быть, потом они отрастут и будут маленькими кудряшками, как это было с Джонни Карр», а затем погрузилась в самый спокойный за последнее время сон.

На следующий день после этого Кейти, выполнив несколько поручений, вернулась в гостиницу и увидела, что миссис Эш стоит прямая, бледная и с испуганным взглядом, прислонившись спиной к двери в комнату Эми, словно защищая ее от кого-то. Напротив нее стояла мадам Фрюлини, padrona, или хозяйка гостиницы. Щеки у мадам были красные, глаза блестели, и в них было свирепое выражение. Она, очевидно, была в ярости и изливала свой гнев в потоках взволнованного итальянского, вставляя иногда французское или английское слово в виде знака препинания, и все это так быстро, что только натренированное ухо могло уловить смысл ее речи.

– Что случилось? – спросила Кейти в изумлении.

– Ах, Кейти, я так рада, что вы пришли! – воскликнула бедная миссис Эш. – Я не понимаю почти ни слова из того, что говорит эта ужасная женщина, но кажется, она хочет выгнать нас из гостиницы, хочет, чтобы мы перевезли Эми в какое-нибудь другое место. Это убьет девочку – я знаю, что убьет! Я ни за что, ни за что не соглашусь переехать, если только доктор не скажет, что это совершенно безопасно для Эми. Я не должна… я не могу… она не может меня заставить, ведь не может, Кейти?

– Мадам, – сказала Кейти, и глаза ее сверкнули так, что padrona чуть попятилась, – что все это значит? Почему вы приходите беспокоить мадам, когда ее ребенок так тяжело болен?

Последовал новый поток объяснений, которые ничего не объясняли, но Кейти все же сумела разобрать достаточно слов, чтобы понять, что миссис Эш была совершенно права в своих догадках и что мадам Фрюлини просила – нет, настаивала, чтобы они немедленно увезли Эми из гостиницы. В городе, по ее словам, было полно свободных комнат теперь, когда окончился карнавал, – ее кузина сдает комнаты неподалеку отсюда, – так что это легко устроить, а из «Дель Мондо» каждый день уезжают постояльцы из-за того, что в доме лихорадка. Это невозможно, это недопустимо, голос хозяйки срывался на крик: «Ребенок должен уехать!»

– Вы жестокая женщина, – сказала Кейти с негодованием, когда поняла причину этой яростной вспышки. – Это подлость, это трусость – прийти и нападать вот так на бедную женщину, которая находится в вашем доме, когда ей и без того так много пришлось перенести. Там, в комнате, лежит ее единственный ребенок – единственный, вы понимаете, мадам? – и она вдова. То, о чем вы просите, может убить его. Я не позволю вам и вашим людям войти в эту дверь, пока не придет доктор, а когда он придет, я расскажу ему о том, как вы вели себя, и послушаем, что он на это скажет. – С этими словами она повернула ключ в замочной скважине, вынула его и положила в карман, а затем решительно обернулась к хозяйке и взглянула ей прямо в глаза.

– Мадемуазель, – горячилась хозяйка, – честное слово, уже четверо уехали из гостиницы из-за шума, который производит маленькая мисс. И другие уедут. Я не получу никаких доходов за эту зиму – никаких! – и будут говорить, что в «Дель Мондо» лихорадка, и никто больше не поедет ко мне. Полно других гостиниц и комнат, удобных – очень удобных! Я не допущу, чтобы целый сезон пропал для меня зря из-за этой болезни, нет, я не допущу!

Голос мадам Фрюлини опять срывался на крик.

– Замолчите! – сказала Кейти сурово. – Вы испугаете ребенка. Я сожалею, что вы лишитесь кого-то из постояльцев, мадам, но лихорадка здесь, и мы здесь, и здесь мы должны оставаться, пока переезд будет представлять опасность. Мы не двинем ребенка с места, пока доктор не даст своего разрешения. Деньги – еще не все на свете! Миссис Эш возместит вам по справедливости ваши потери, но сейчас вы должны покинуть эту комнату и не возвращаться, пока не появится доктор Хилари.

Впоследствии Кейти никак не могла догадаться, откуда взялась у нее способность так долго и связно говорить по-французски. Она пыталась объяснить это тем, что волнение вдохновило ее на минуту, но как только эта минута прошла, вдохновение исчезло, оставив ее совершенно безмолвной и смущенной. Кловер сказала, что ей этот случай напоминает библейское чудо с заговорившей ослицей Валаама[121], и Кейти весело согласилась, что, вполне возможно, и с ней произошло то же самое и что ни в одну эпоху ни один осел на свете не был, вероятно, более благодарен Провидению, чем она, за неожиданно открывшийся дар речи.

– Дело не в деньгах – дело в моем престиже! – заявила хозяйка.

– Слава Богу! Доктор здесь, – воскликнула миссис Эш. Доктор, действительно, уже несколько мгновений стоял в дверях и слышал часть беседы Кейти с мадам Фрюлини. Рядом с ним стоял другой мужчина, при виде которого миссис Эш заплакала от радости. Это был – наконец-то! – ее брат.

Когда итальянец сталкивается с итальянцем, начинается состязание в употреблении бранных слов. Доктору Хилари не потребовалось и секунды, чтобы увлечь хозяйку в коридор, откуда было слышно, как они набрасываются друг на друга, словно два разъяренных кота. Шипение, громовые раскаты, захлебывающаяся речь, взаимные упреки и обвинения! В пять минут мадам Фрюлини была, метафорически выражаясь, поставлена на колени, и доктор, стоя над ней с обнаженным мечом, заставил ее взять обратно все ее слова и угрозы.

– Престиж твоей жалкой гостиницы! – гремел он. – Где будет этот престиж, если я возьму и расскажу англичанам и американцам – всем, кого я знаю, до одного! – как ты обошлась в своем доме с их соотечественницей! Как ты думаешь, очень поможет тебе твой престиж, если доктор Хилари поставит позорное клеймо на твою дверь? Я тебе говорю: не поможет! И в следующем году ни один иностранец не съест и тарелку макарон под твоей поганой крышей! Я пропечатаю тебя и твое поведение во всех иностранных газетах – в «Фигаро», и «Галиньяни», и в «Швейцарских ведомостях», и в той английской, которую читает вся аристократия, и в нью-йоркской «Геральдо», которую внимательно читают все американцы…

– О, доктор… простите меня… я сожалею, что сказала… я в отчаянии…

– Я развешу объявления на вокзалах, – неумолимо продолжал доктор, – я попрошу моих пациентов написать всем их друзьям и предостеречь их, чтобы они не останавливались в твоем полном блох «Дель Мондо». Я извещу все пароходные компании в Генуе и Неаполе. Ты увидишь, что из этого выйдет, – клянусь, увидишь!

Повергнув таким образом мадам Фрюлини во прах, доктор соблаговолил перевести дух и выслушать ее мольбы о пощаде, а вскоре снова появился в комнате вместе с ней, на этот раз рассыпающейся в извинениях и уверениях, что дамы неверно истолковали ее слова, что она хотела всем только добра, что у нее не было ни малейшего намерения обеспокоить или обидеть их и что сама она и весь персонал гостиницы к услугам «маленького ангела». После этого доктор с выражением презрительной терпимости отпустил ее и взялся за ручку двери, ведущей в комнату Эми. Дверь была заперта!

– Ах, я забыла! – воскликнула Кейти со смехом и достала ключ из кармана.

– Вы ге-ро-иня, мадемуазель! – сказал доктор. – Я видел, как вы стояли перед этой тигрицей, и глаза у вас были как у фехтовальщика, следящего за рапирой противника.

– О, она держалась так мужественно и так помогла мне! – воскликнула миссис Эш, порывисто целуя Кейти. – Ты, Нед, и представить не можешь, как она поддерживала меня в эти недели и как облегчала мою жизнь.

– Вполне могу, – заверил Нед, бросив полный теплоты и благодарности взгляд на Кейти. – Я охотно поверю всем добрым словам о мисс Карр.

– Но где же были вы все эти недели? – спросила Кейти, чувствуя себя смущенной этим потоком комплиментов. – Нас так удивляло, что от вас нет никаких известий.

– Я был в десятидневном отпуске и охотился на муфлонов[122] на Корсике, – объяснил мистер Уэрдингтон. – Телеграммы и письма Полли я получил лишь позавчера и отправился в Рим, как только смог получить разрешение продлить мой отпуск. Очень жаль, что я не мог приехать сразу. Я всегда буду сожалеть об этом.

– Теперь, когда ты приехал, это неважно! – сказала сестра, прислонившись головой к его плечу с выражением облегчения и спокойствия, которое было приятно видеть. – Теперь все пойдет хорошо, я уверена.

– Кейти Карр была сущим ангелом для меня, – заметила она в разговоре с братом, когда они остались наедине.

– Молодец девушка! Я застал заключительную часть этой сцены с хозяйкой гостиницы, и – честное слово! – мисс Карр была великолепна. Я и не думал, что она может выглядеть такой красавицей.

– Пейджи уже уехали из Ниццы? – спросила сестра без всякой видимой связи с его словами.

– Нет… Во всяком случае, в четверг они еще были там, но, кажется, их отъезд был назначен на сегодня, – небрежно отозвался мистер Уэрдингтон, но лицо его омрачилось.

Он не мог забыть небольшую сценку, имевшую место перед самым его отъездом из Ниццы. Он сидел в Английском саду с Лили и ее матерью, когда ему принесли телеграммы сестры, и он прочитал их вслух, отчасти для того, чтобы объяснить, почему он вынужден немедленно покинуть дам и почему вечером не состоится прогулка в экипаже, о которой они только что договорились. Неприятно, когда ваши планы срываются, и, так как ни миссис Пейдж, ни ее дочь не питали никаких чувств к маленькой Эми, не было ничего удивительного в том, что они испытали прежде всего разочарование. И все же этим нельзя было оправдать вырвавшееся у Лили восклицание: «Вот досада!» И хотя она тут же пожалела о своей неосмотрительности и выразила приличествующее случаю сочувствие и надежду, «что бедняжке скоро станет лучше», дядя Эми не мог забыть покоробившей его фразы. Она завершила длительный процесс освобождения из-под власти чар, а так как случается иногда, что сердца после разочарования в одной любви быстро предаются другой, миссис Эш была не так уж неразумна, когда сделала благоприятные для своих смутных сестринских надежд выводы из его очевидного восхищения храбростью Кейти и неожиданно пробудившегося внимания к ее приятной внешности.

Но ни нежным чувствам, ни сватовству не могло быть и места, пока жизнь Эми все еще висела на волоске. Всем троим нашлось немало дел в следующие две недели. Лихорадка не отступила и на двадцать первый день. Началась еще одна неделя мучительного ожидания. С каждым днем опасные симптомы становились все менее выраженными, но каждый день был отмечен и потерей сил у ребенка, так долго подвергавшегося тяжелому испытанию. Эми была теперь в полном сознании и лежала спокойно, много спала и редко говорила. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать и надеяться, но пламя надежды едва теплилось порой, когда огонек маленькой жизни дрожал, словно готовый погаснуть, как светильник под порывом ветра.

Иногда мистеру Уэрдингтону удавалось уговорить сестру выйти вместе с ним на улицу – проехаться или прогуляться пешком на свежем воздухе, которого она так долго была лишена, и раз или два он убедил Кейти сделать то же самое, но каждому из них, казалось, было тяжело надолго оставлять свое место у постели Эми.

Близкие отношения складываются быстро, когда людей объединяет общая тревога и они изо дня в день разделяют опасения и надежды друг друга, говорят и думают об одном и том же. Веселый молодой офицер в Ницце, так мало значивший в жизни Кейти, исчез, а занявший в Риме его место добрый, заботливый, мягкосердечный мужчина был в ее глазах совершенно другим человеком. Кейти начала считать Неда Уэрдингтона другом, от которого можно ждать помощи, понимания и сочувствия и к которому можно с уверенностью обратиться в случае необходимости. Она чувствовала себя с ним вполне непринужденно, просила сделать то или это, прийти и помочь ей или, напротив, уйти – и все это так же свободно, как если бы перед ней был Дорри или Фил.

Он же со своей стороны нашел чарующей эту непринужденную близость. После недолгого увлечения прекрасной Лили сама непохожесть Кейти на ее кузину привлекала его к ней. Эта непохожесть заключалась, среди прочего, в том, что Кейти была искренней во всем, что говорила и делала. Окажись на ее месте Лили, она, вероятно, тоже помогала бы миссис Эш и заботилась об Эми, но мысли о себе пронизывали бы все, что она говорила и делала, а необходимость следить за тем, чтобы неизменно выглядеть изящной и привлекательной, определяла бы ее поведение даже в чрезвычайных обстоятельствах.

Кейти же, напротив, поглощенная насущными заботами, обращала мало внимания на то, как она выглядит или что думают о ней другие. Привычка к аккуратности заставляла ее раз в день уделять время тщательному туалету – она причесывалась, приводила в порядок одежду, что было ее обыкновением, – но, отдав эту дань личным удобствам, она уже больше не обращала внимания на свою внешность. Она изо дня в день надевала все то же старое серое платье, которое Лили ни за какие сокровища не надела бы и на полчаса – таким непривлекательным оно было. Но лейтенанту Уэрдингтону нравилось и это серое платье, как нечто, составляющее часть самой Кейти. А если ему случалось принести розу, чтобы оживить мрачную неподвижность комнаты больной, и Кейти прикалывала цветок к своему платью, сразу казалось, что она наряжена, чтобы покорять сердца. Красивые платья очень хороши на красивых людях – они действительно играют важную роль в нашем странном маленьком мире, но уверяю вас, дорогие девушки, права женщины на внимание влюбленного никогда не установлены более ясно и недвусмысленно, чем тогда, когда он перестает замечать или обдумывать, во что она одета, и безусловно принимает ее наряд, каков бы он ни был, как часть дорогого ему человеческого существа, которое стало или становится для него лучшим и самым прелестным на свете.

Серое платье сыграло свою роль и в ту долгую, тревожную ночь, когда все они сидели и, затаив дыхание, ожидали, к лучшему или к худшему изменится состояние дорогой Эми. В полночь зашел доктор и снова ушел, чтобы вернуться на рассвете. Миссис Свифт сидела, суровая и бдительная, возле подушки больной, иногда поднимаясь, чтобы коснуться лба девочки, пощупать пульс или влить ей в рот ложку бульона или лекарства. Двери и окна были распахнуты, чтобы дать доступ в комнату свежему воздуху. В смежной комнате все было тихо. В углу за ширмой горела тусклая лампа, заправленная оливковым маслом. Миссис Эш лежала на диване, закрыв глаза и перенося напряжение ожидания в полном молчании. Брат сидел рядом с ней, держа в своей руке ее горячие руки, нервные движения которых были единственным, что говорило о вздымающихся в ее душе надежде и страхе. Рядом в большом кресле отдыхала Кейти; ее печальные глаза были устремлены на маленькую фигурку Эми, смутно различимую в полутьме; она следила за каждым звуком, доносившимся из комнаты больной.

Так они бодрствовали и ждали. Иногда Нед или Кейти тихонько поднимались, подходили на цыпочках к постели, а затем возвращались, чтобы шепотом сообщить миссис Эш, что Эми пошевелилась или что она, похоже, заснула. Это была одна из тех ночей, какие нечасто бывают в жизни, – ночей, которые люди никогда не забывают. Темнота кажется полной значения, тишина – смысла. Бог далеко. Он держит в правой руке утреннюю зарю, держит вместе с солнцем наших земных надежд – придет ли рассвет в горе или в радости? Мы не осмеливаемся спросить, мы можем только ждать.

Слабое дуновение ветра и чуть забрезживший свет заставили Кейти очнуться от оцепенения и неясных мыслей. Она еще раз на цыпочках прошла в комнату Эми. Миссис Свифт предостерегающе прижала палец к губам: Эми спит, показала она жестом. Кейти шепотом передала это известие неподвижной фигуре на диване, а затем бесшумно вышла из комнаты. Огромная гостиница крепко спала, ни один звук не нарушал глубокую тишину темных коридоров. Желание вдохнуть свежего воздуха привело ее на крышу.

Рассвет только что слабо окрасил восток – глубокая таинственная синева, обычная для неба Италии, была заметна даже в этот ранний час. Дул свежий трамонтана[123], и Кейти поспешила закутаться в шаль.

Вдали над туманной Кампаньей вздымались Альбанские горы, а за ними еще более высокие Сабины и Соракта, ясно вырисовывающаяся на фоне неба, словно волна, застывшая в тот миг, когда должна была разбиться о берег. Внизу лежал древний город, с его необычным слиянием старого и нового, с частицами прошлого, повсюду вкрапленными в настоящее, – или это настоящее набросило тонкий покров на богатое и величественное прошлое – кто скажет?

Отдаленный стук колес и поднимавшиеся кое-где столбики дыма говорили о том, что Рим просыпается. Свет незаметно сменял темноту. Пунцовое сияние зажгло горизонт. Флорио зашевелился в своем загончике, вытянул свои крапчатые ножки, а когда на крыше блеснул первый солнечный луч, поднялся, бесшумно прошел по покрытой гравием черепице и ткнулся своим мягким носом в руку Кейти. Она погладила его с мыслью об Эми и склонилась над цветочными ящиками, вдыхая запах резеды и левкоев и устремив глаза вдаль, но сердце ее было в эти минуты дома со спящими там родными, и глубокая тоска охватила ее… Скоро ли кончится это мрачное время, отпустят ли их на свободу, чтобы они могли уехать без гнетущего своей тяжестью горя и снова быть беззаботными и счастливыми в своей стране?

Звук шагов заставил ее вздрогнуть. Нед шел по крыше на цыпочках, словно боясь кого-то потревожить. Лицо его было решительным и взволнованным.

– Я хотел сказать вам, – произнес он приглушенным голосом, – что доктор здесь. Он говорит, что у Эми нет лихорадки и что при соблюдении известной осторожности можно считать, что она вне опасности.

– Слава Богу! – воскликнула Кейти, разразившись слезами.

Длительное утомление, страхи, так упорно сдерживаемые, только что минувшая бессонная ночь взяли свое, и она плакала и плакала, так, словно никогда не сможет перестать, но с такой радостью и благодарностью в сердце! Она чувствовала, что Нед обнял ее за талию и крепко сжимает обе ее руки, но душевное волнение настолько объединило их в этот момент, что ничто не казалось странным.

– Какое чудесное солнце! – сказала она, освобождаясь из его рук, и счастливая улыбка блеснула сквозь слезы. – Кажется, что оно так давно не было по-настоящему ярким. Как это глупо плакать! А где же дорогая Полли? Я должна сейчас же спуститься к ней. Ах, а что она говорит?

Глава 11

А потом…

Отпуск лейтенанта Уэрдингтона был почти на исходе. Он должен был вернуться на свой корабль, но отложил отъезд до самой последней минуты, чтобы помочь сестре перебраться в Альбано, куда было решено перевезти Эми. Девочка должна была немного оправиться на свежем горном воздухе от болезни, прежде чем они могли предпринять более длительное путешествие во Флоренцию.

И в одно прекрасное утро в конце марта дядя перенес на руках маленькую бледную племянницу и посадил в экипаж, которому предстояло отвезти их в старинный городок, раскинувшийся на склонах гор – тех сверкающих гор, на которые они смотрели издали на протяжении стольких недель. Весна пришла в Италию в своем самом очаровательном облике. Кампанья лишилась прежних бурых и рыжеватых красок и наряжалась в более свежие, яркие цвета. Дружно распускались деревья в оливковых рощах. Миндаль простирал свои ослепительные сучья на фоне синего неба. Аронник, аканф и плющ заполняли каждую лощинку, розы приветливо кивали из-за каждой калитки, а луга покрыл ковер фиалок, цикламенов, первоцветов и наполнял чудесным ароматом каждый пролетающий над ним ветерок.

Когда же Кампанья с ее длинными акведуками, арками и древними надгробиями осталась позади и экипаж начал медленно подниматься все выше и выше по горным склонам, Эми стала возвращаться к жизни. С каждым глотком все более свежего воздуха ее глаза делались ярче, а голос громче. Она поднимала Мейбл, чтобы та могла взглянуть на окрестности, и смеялась, и этот смех, хоть и слабый и невыразительный, звучал в ушах ее матери как музыка.

На голове у Эми был забавный маленький чепчик на шелковой подкладке, из-под которого виднелся постепенно становившийся все гуще светло-каштановый пушок, уже начинавший завиваться маленькими колечками, что для Эми, всегда желавшей стать кудрявой, было огромным утешением. Удивительно, но точно то же произошло и с Мейбл: у нее тоже выросли мягкие кудряшки. Дядя Нед и Кейти объездили весь Рим в поисках этого кукольного паричка, позволившего сбыться всем надеждам Эми, касавшимся ее дочки. Во время этих поисков Нед и Кейти купили и материалы для нового красивого весеннего костюма, в который теперь была одета Мейбл, поскольку оказалось необходимым пожертвовать ее гардеробом из-за возможно притаившихся в нем микробов лихорадки. Эми была так восхищена жемчужно-серым платьем и шляпкой, жакетом, отделанным бахромой, и маленьким, обшитым кружевами зонтиком, что почти примирилась с утратой голубого бархатного костюма и горностаевой муфты, которая была предметом ее гордости с тех самых пор, как они покинули Париж, и в уничтожении которой они едва осмелились ей признаться.

Так, выше, выше и выше, взбирались они, пока, миновав въездные ворота старого городка, экипаж не остановился перед большим, необычным зданием – некогда резиденцией епископа, но ныне известным как «Отель де ла Пост». Здесь они вышли из экипажа, и их провели наверх по широкой внушительной лестнице в отведенные им комнаты с выходящими на солнечную сторону окнами, из которых открывался вид на обнесенный стеной сад, где рядом с фонтанами, охраняемыми скульптурами львов и античных божеств с отбитыми носами и недостающими пальцами на руках и ногах, росли розы и лимонные деревья, и на фиолетовые дали Кампаньи, протянувшейся на многие мили туда, где стоял на своих семи холмах Рим и высоко вознесся в сияющее небо купол собора Св. Петра.

Миссис Свифт сказала, что Эми должна немедленно лечь в постель и хорошенько отдохнуть. Но Эми чуть не заплакала, услышав такое предложение, и объявила, что ни капельки не устала и что не заснет, если пойдет в постель. Перемена воздуха уже принесла ей пользу, и она была больше похожа на прежнюю Эми, чем за эти долгие последние недели. Спор был урегулирован путем компромисса, и Эми согласилась прилечь на диване, где, хорошо укутанная, вскоре уснула, несмотря на все свои заверения, и тем дала взрослым возможность осмотреться и устроиться на новом месте.

Какие это были огромные комнаты! Пройти от стены до стены и то уже было целым путешествием. На каменных полах были разложены квадратные ковры, казавшиеся нелепо маленькими на том большом пространстве, которое они должны были закрыть. Кровати и столы, хоть и обычных размеров, выглядели почти как кукольная мебель в просторных спальнях. Старинные бумажные обои с огромными узорами из баньянов и пагод, покрывавшие стены, кое-где прямоугольными ровными трещинками выдавали существование потайных дверей.

Эти таинственные двери волновали воображение Кейти и не давали ей покоя, пока она не открыла каждую из них и не выяснила, куда они ведут. Одна открывалась в маленькую ванную комнату. Другая вела через узкий темный коридор на какое-то подобие балкона или лоджии, нависающей над садом. Третья приводила в пыльную каморку с проделанной в стене щелью, через которую можно было заглянуть в бывшую гостиную епископа, которая теперь была превращена в общую столовую гостиницы. Щель была явно предназначена для тайного наблюдения, и Кейти мысленно представила целую череду почтенных прелатов, прижимающихся ухом к щели, чтобы подслушать, что говорят о них в соседнем помещении.

Но самое удивительное открытие она сделала, лишь когда ложилась спать на вторую ночь после приезда и уже была уверена, что знает все о таинственных дверях и о том, куда они ведут. Но необъяснимый слабый сквозняк, заставлявший дрожать огонек ее свечи, выдал существование еще одной двери, столь искусно скрытой благодаря подобранному рисунку обоев, что она не заметила ее прежде. Почти содрогаясь, она натянула халат, взяла свечу и вошла в узкий коридор, куда вела дверь.

Коридор был недлинный и кончался дверью в крошечную молельню, где стоял маленький мраморный алтарь со скамеечкой для коленопреклонения, подсвечниками и большим распятием на стене над ним. В подсвечниках еще оставались огарки восковых свечей, а в вазах, стоявших по обе стороны от них, пыльные бумажные цветы. На скамеечке лежала выцветшая шелковая подушка. Епископ, несомненно, часто опускался здесь на колени. Кейти чувствовала себя так, словно она была первой, кто вошел в молельню с тех пор, как оттуда в последний раз вышел епископ. Здравый смысл говорил ей, что это спальня гостиницы, в которой на протяжении многих лет постоянно жил кто-нибудь из приезжих, и что кто-то из них должен был обнаружить эту дверь и войти в маленькую молельню, но здравый смысл иногда не так приятен, как романтичность. Кейти нравилось думать, что она была первой, и «делать вид», будто никто больше не знает об этой двери, и придумывать легенды об этой гостинице, легенды, которые Эми находила более интересными, чем любые сказки.

Прежде чем лейтенант Уэрдингтон покинул их, в саду состоялся его разговор с сестрой. Она сама вызвала его на этот разговор, так как было немало такого, что лежало у нее на сердце и заставляло желать объяснений брата, но он так легко поддался на ее маленькие хитрости, что, очевидно, не питал отвращения к занимавшей ее идее.

– Ну полно, Полли, не ходи ты вокруг да около, – сказал он наконец; ее полунамеки и тонкая женская дипломатия позабавили и немного рассердили его. – Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и, поскольку бесполезно делать из этого секрет, я спрошу тебя в свою очередь: есть у меня какая-нибудь надежда, как ты думаешь?

– Какая-нибудь надежда! Ты имеешь в виду Кейти? Ах, Нед, ты меня осчастливил!

– Да, конечно, я имею в виду Кейти.

– Не знаю, почему ты говоришь «конечно», – заметила сестра с присущим ее полу своенравием, – если всего лишь пять или шесть недель назад я не могла спать по ночам от страха, что тебя подцепит эта Лили Пейдж.

– Такая опасность была, – ответил брат серьезно. – Она очень красива и прекрасно танцует, и все другие молодые люди сходили по ней с ума, и… ну, ты сама знаешь, как это бывает. Теперь я и не знаю, что это было, – почему она так нравилась мне, да и тогда, наверное, не смог бы сказать. Но без малейших затруднений я могу сказать, что нравится мне в другой.

– В Кейти? Да уж разумеется! – выразительно воскликнула миссис Эш. – Эти две девушки сравнимы не больше, чем… чем хлеб и молочный пунш. На одном можно прожить, на другом нет.

– Ну, ну, Полли, мисс Пейдж не так уж плоха. Она довольно приятная девушка и очень красивая – красивее, чем Кейти; я не так безумно влюблен, чтобы не видеть этого. Но не будем говорить об этом, речь сейчас совсем не о ней. Вполне вероятно, что ей нечего было бы сказать мне в любом случае. Я был лишь один из целого десятка, и она никогда не давала мне повода предположить, будто я интересую ее больше, чем остальные. Поговорим о твоей подруге. Как ты думаешь, могу я на что-то надеяться?

– Нед, какой же ты милый! Я предпочла бы Кейти в качестве сестры любой другой девушке, какую только знаю. Она такая славная во всех отношениях – такая искренняя, милая, надежная.

– У нее есть все эти и другие качества. Она женщина, с которой можно соединиться на всю жизнь и всегда быть уверенным в ней. Она была бы прекрасной женой для любого мужчины. Я и вполовину ее не стою, но вопрос остается – и ты еще не ответила на него, Полли, – на что я могу рассчитывать?

– Не знаю, – помедлив, ответила ему сестра.

– Тогда я должен спросить у нее самой, и я сделаю это сегодня.

– Не знаю, – повторила миссис Эш. – «Она женщина, и потому ее необходимо завоевать»[124]. И я думаю, еще никто не опередил тебя, – это все, чем я могу тебя обнадежить, Нед. Кейти никогда не говорит о таких вещах, и, хотя она так откровенна, я не могу сказать, думает она об этом или нет. Впрочем, ты ей нравишься, в этом я уверена. Но, Нед, неразумно говорить ей что-либо сейчас.

– Неразумно! Почему?

– Да, неразумно. Вспомни, что еще совсем недавно она смотрела на тебя как на поклонника другой девушки, и к тому же девушки, которая ей не очень нравится, хотя они и кузины. Ты должен дать ей время избавиться от этого впечатления. Подожди – вот мой совет, Нед.

– Я готов ждать сколько угодно, если в конце концов она скажет «да». Но тяжело уезжать, не услышав ни слова надежды, и, мне кажется, было бы мужественнее высказаться открыто.

– Слишком рано, – настаивала сестра. – Ты же не хочешь, чтобы она думала о тебе как о непостоянном молодом человеке, влюбляющемся в новую девушку в каждом новом порту и забывающем о ней, как только корабль отплывает. У моряков плохая репутация в этом отношении. Ни одной женщине не льстит внимание такого мужчины.

– Боже мой! Не сомневаюсь в этом! Ты хочешь сказать, что мое поведение представляется ей именно таким?

– Нет, я имела в виду не совсем это. Но подожди, Нед, дорогой, я уверена, так лучше.

Вооружившись этим мудрым советом, лейтенант Уэрдингтон уехал на следующее утро, ничего не сказав Кейти, хотя, возможно, глаза и голос оказались менее скрытны. Он взял с сестры обещание, что ему будут посылать каждый день письмо с известиями о состоянии Эми, и, так как миссис Эш часто перекладывала эту обязанность на Кейти, а ответы приходили в виде длинных писем, Кейти вскоре обнаружила, что ведет с Недом довольно регулярную переписку, даже не имея такого намерения. Нед Уэрдингтон писал чрезвычайно хорошие письма. Он обладал умением, чаще встречающимся у женщин, чем у мужчин, дать живую картину происходящего с помощью нескольких выразительных штрихов и описать что-нибудь смешное или типичное при помощи одной удачно составленной фразы. Его письма постепенно становились одним из удовольствий в жизни Кейти, и иногда, замечая, как румянец становится ярче на ее щеках, когда она читает письмо, ее подруга чувствовала, как ее собственное сердце бьется радостной надеждой. Но она была по-своему мудрой женщиной и очень хотела, чтобы Кейти стала ее сестрой, поэтому она не сказала ни одного слова, не бросила ни одного взгляда, который мог бы удивить или смутить девушку, но предоставила событиям развиваться самим собой, что всегда оказывается наилучшей тактикой в делах любви.

То, насколько улучшилось состояние Эми за время их пребывания в Альбано, было совершенно удивительным. Миссис Свифт следила за ней, как рысь, никогда не ослабляя бдительности. Эми заставляли есть, спать, гулять и отдыхать с регулярностью часового механизма, и эта строгая система в сочетании с хорошим воздухом творила чудеса. Девочка набиралась сил с каждым часом. Было явно видно, что она прибавляет в весе, – так утверждала ее мать. Лихорадка, если она не приводит к смерти, действует порой как костер, разводимый весной в саду: сжигает все плохое и ненужное и оставляет почву свободной для прекраснейших растений. И Эми обещала со временем стать лишь здоровее и сильнее благодаря этому тяжелому испытанию.

Когда пришло время отправляться во Флоренцию, Эми казалась уже настолько окрепшей, что они почти не боялись предстоящего путешествия, однако результат оказался хуже, чем они предполагали.

Они не смогли получить отдельное купе и были вынуждены ехать в одном отделении с двумя англичанками и тремя католическими священниками, одним старым и двумя молодыми. Пожилой священник был, по всей видимости, важным лицом, так как провожать его пришло довольно много людей, которые встали на колени, чтобы получить его благословение, когда поезд тронулся. Молодые люди, как догадалась Кейти, были студентами духовной семинарии и находились под его опекой. Главным развлечением для нее во время этой долгой неинтересной поездки было наблюдать за тем, какие мучения доставляет одному из молодых семинаристов его собственная шляпа. Это был большой черный треугольный предмет с острыми углами и невероятно жесткий, и казалось, вечная борьба идет между ним и его владельцем, который был явно несчастен, когда шляпа находилась у него на голове, и еще более несчастен, когда она находилась в любом другом месте. Если он клал ее себе на колени, она непременно соскальзывала и с глухим стуком падала на пол, откуда он поднимал ее, отчаянно при этом краснея. Затем он клал ее на сиденье, когда поезд останавливался на очередной станции, и выскакивал из вагона с видом облегчения, но, вернувшись, неизменно забывал о шляпе и садился на нее и тут же с ужасом вскакивал, услышав издаваемый ею громкий треск. После этого он заталкивал ее в сетку для багажа, висевшую над головой, откуда она вскоре слетала – как правило, прямо на колени одной из степенных англичанок, которая с глубоко оскорбленным видом вручала ему его шляпу, замечая при этом своей спутнице:

– Такого со мной еще никогда не было. Вообрази! Это уже четвертый раз, как его шляпа падает на меня. Этот молодой человек – сущее веретено! В жизни не видела никого, кто бы так вертелся.

Молодой семинарист не понимал ни слова из того, что она говорила, но по ее тону все было ясно и без переводчика, и бедняга краснел еще отчаяннее.

Короче, мысли о шляпе не выходили у него из головы. Кейти видела, что он думает о ней, даже когда листает свой требник и делает вид, что читает.

Наконец поезд вышел из долины Арно, и их глазам открылась прекрасная Флоренция среди холмов, покрытых оливковыми рощами, с великолепной колокольней Джотто и огромным разноцветным, неярких оттенков, собором, квадратной башней Старого дворца и удивительными мостами через реку, точно такими, какими они выглядели на фотографиях, и Кейти была бы в восторге, несмотря на дорожную пыль и усталость, если бы Эми не казалась такой измученной и осунувшейся. Они были серьезно обеспокоены ее состоянием и в эту минуту не могли думать ни о чем другом. К счастью, утомление не имело тяжелых последствий, и день или два отдыха помогли девочке оправиться.

По счастливой случайности в самый день их приезда в современном квартале города освободилась хорошенькая маленькая квартирка, и миссис Эш сняла ее на месяц с мебелью и всеми удобствами, включая горничную по имени Мария, обслуживавшую только что уехавших жильцов.

Мария была очень высокой женщиной, ростом не меньше шести футов и двух дюймов[125], и имела прекрасный голос – глубокое контральто, который иногда упражняла, занимаясь в кухне своими кастрюльками и сковородками. Было так странно слышать все эти торжественные арии и речитативы из маленькой кухоньки, что Кейти приложила все усилия к тому, чтобы удовлетворить свое любопытство на этот счет. С помощью словаря и благодаря настойчивым расспросам удалось выяснить, что в юности Мария получила некоторую вокальную подготовку, но в конце концов было решено, что она слишком высокая и тяжеловесная для сцены, и бедная «великанша», как окрестила ее Эми, была вынуждена отказаться от карьеры певицы и постепенно из подающей надежды вокалистки превратилась в обычную служанку. Кейти подозревала, что неповоротливость ума, так же как и тела, стала, должно быть, препятствием для Марии, так как хоть та и была добродушной великаншей, сообразительностью не отличалась.

– Мне кажется совершенно замечательным то, как люди здесь могут поселиться на новом месте через пять минут после того, как дадут объявление, что ищут квартиру, – воскликнула Кейти в конце первого дня ведения их нового домашнего хозяйства. – Хорошо бы, то же самое было у нас в Америке. Как здесь уже уютно!

Было и в самом деле уютно. Их новые владения состояли из угловой гостиной с мебелью, обитой ярко-желтой парчой, и с окнами, обращенными на юг и запад; очаровательной маленькой столовой; трех спален с кроватями под канифасовыми пологами; квадратной передней, по вечерам освещаемой высокой изящной медной лампой, сдвоенные фитили которой были пропитаны оливковым маслом; и уже упомянутой крошечной кухни, позади которой находилась спаленка, уютная, но слишком уж маленькая, чтобы подходить служанке-великанше. В комнатах были обеспечены всевозможные удобства: кресла, диваны, множество комодов и туалетных столиков и угловой камин, в котором в холодные дни жгли необычную растопку, состоявшую из сосновых шишек, брикетов прессованных опилок, похожих на нарезанный ломтиками черный хлеб, и нескольких деревянных палочек, уложенных для экономии особым образом, так как топливо во Флоренции на вес золота. Спальня Кейти была самой маленькой, но нравилась ей больше всех по той причине, что ее единственное большое окно выходило на железный балкончик, возле которого рос куст вьющихся роз со стеблем в руку толщиной. Как раз в это время он был покрыт множеством мелких белых цветочков, аромат которых был невыразимо восхитителен, так что каждый вдох, сделанный поблизости от них, становился наслаждением. Солнце лилось со всех сторон в маленький домик, стоявший на сужающемся клине земли в том месте, где сходились три улицы, и из разных окон можно было бросить взгляд на отдаленные горные вершины – Сан-Миниато в одном направлении, Белло-Сегуардо в другом, а в третьем – на длинный, поросший оливами склон Фьесолы, увенчанный серыми башнями собора[126].

Удивительно, как легко и быстро наладилось все в их маленьком хозяйстве. Каждое утро, в шесть часов, англичанин-булочник оставлял у их двери две маленькие буханки душистого черного хлеба и десяток булочек. Следом являлся молочник и приносил свежесбитое масло, маленькие кусочки которого имели форму листиков, большую бутылку молока и две маленькие бутылки густых сливок, каждая была закупорена туго скрученным виноградным листом. Затем приходил cantadino[127] с бутылкой красного вина кьянти, залитого сверху для сохранности тонким слоем оливкового масла. Во Флоренции все вынуждены пить вино, хотят они этого или не хотят, поскольку употреблять без какой-либо примеси местную воду, насыщенную известью, небезопасно для здоровья.

Обед приносили из trattoria[128] в жестяном ящике, в котором стоял и горшочек с горячими углями, чтобы блюда не остыли по дороге; этот ящик слуга нес на голове. За установленную плату они ежедневно получали суп, два мясных, два овощных и одно сладкое блюдо, при этом всего было так много, что всегда что-нибудь оставалось на другой день к завтраку. Салат, фрукты и свежие яйца Мария покупала для них на рынке. От кондитера они получали pane santo[129] – нечто вроде легкого пирога, для которого вместо муки использовали аррорут[130], а иногда, в виде особого угощения, квадратный кусок pan forte de Siena[131], изготовленного из меда, миндаля и шоколада – смеси столь же вредной, сколь и вкусной, которая могла бы получить медаль где угодно за гарантированное обеспечение ночными кошмарами.

Эми скоро научилась узнавать магазины, из которых поступали эти лакомства. Были у нее и свои любимцы среди разносчиков, торгующих апельсинами и мелким, очень сладким инжиром, который сушат на солнце без добавления сахара и которым издавна славится Флоренция. Они в свою очередь тоже стали узнавать ее и поджидали, когда в окне появится ее маленькая головка в чепчике рядом с пышной белой шевелюрой Мейбл. Завидев ее, они принимались расхваливать свой товар с самыми мелодичными интонациями, столь просительными, что Эми тут же бежала к Кейти, выступавшей в роли экономки, и умоляла ее «пожалуйста, купить» что-нибудь: «Потому что это мой старый знакомый и он так хочет, чтобы я у него что-нибудь взяла».

– Но, птенчик, на сегодня у нас много инжира.

– Ничего, купите еще, пожалуйста. Я съем все; съем, правда.

И Эми держала слово. Аппетит у выздоравливающей был невероятный.

Был и другой товар, приносивший такое же большое удовольствие им всем. Красота и дешевизна цветов во Флоренции – источник постоянного удивления для иностранца. Каждое утро, вскоре после завтрака, одолев два длинных пролета поскрипывающей лестницы, ведущей к квартире миссис Эш, в дверь стучал старик и, как только она открывалась, всовывал в переднюю потертый локоть и большую низенькую корзину, полную цветов. И каких цветов! Множество алых и кремовых тюльпанов, белые и золотистые нарциссы, подобранные по цвету и связанные вместе розы всех оттенков, гвоздики, глицинии – тяжелые головки на длинных побегах, дикие гиацинты, фиалки, темно-малиновый и оранжевый шелковник, giglios, или дикие ирисы, – эмблема Флоренции, – такого глубокого фиолетового цвета, что кажутся почти черными, анемоны, клейтонии, бледные цветы жимолости, связанные в большие неровные букеты, побеги плюща, ветки цветущих плодовых деревьев – все прекрасное и душистое, что только можно вообразить. Этот соблазнительный товар старик выкладывал на стол. Миссис Эш и Кейти выбирали что хотели, а затем начинался процесс заключения сделки, без которого в Италии не происходит ни одна покупка. Старик называл невероятно высокую цену, в пять раз больше той суммы, какую надеялся получить. Кейти предлагала очень маленькую, значительно меньше того, что она собиралась заплатить. Старик подскакивал от ужаса, заламывал руки, уверял дам, что он умрет от голода и вся его семья вместе с ним, если он возьмет меньше, чем названная им сумма, а затем снижал цену на полфранка. Так продолжалось пять минут, десять, иногда четверть часа; цена, требуемая стариком, постепенно снижалась, цена, предлагаемая ему Кейти, постепенно повышалась, на цент или два каждый раз. Затем в эту борьбу вмешивалась великанша. Она выскакивала из кухни, бранила торговца; хватала его цветы, заявляла, что они плохо пахнут, снова бросала, изливая негодование в многословных упреках и брани, и казалась такой огромной в этом возбужденном состоянии, что Кейти удивлялась, как это старик еще осмеливается ей отвечать. Наконец неожиданно наступало затишье. Старик пожимал плечами и, заметив, что он, его жена и его престарелая бабушка останутся без хлеба в этот день, раз уж такова воля синьоры, брал предложенные деньги и уходил, оставив после себя такое множество цветов, что Кейти начинала бояться, не заплатили ли они ему и в самом деле слишком мало, и чувствовала некоторые угрызения совести, пока не замечала, что торговец спускается по лестнице, буквально приплясывая от радости, а Мария мрачна и раздражена расточительностью своих хозяек.

– Эти американцы – нация транжиров, – бормотала она про себя, обмахивая растопку в своей забавной маленькой кухонной плите веером из пальмовых листьев, чтобы огонь поскорее разгорелся. – Они выплескивают деньги, как воду. Ну что ж, тем лучше для нас, итальянцев! – И она пожимала плечами.

– Но, Мария, мы заплатили всего лишь шестнадцать центов, а взгляните на эти цветы! Здесь по меньшей мере полкорзины!

– Шестнадцать центов за такой мусор! Лучше бы синьорина позволила мне торговаться вместо нее. Gia! Gia![132] Ни одна итальянка не заплатила бы больше одиннадцати су за такую бесполезную roba[133]. Видно, соотечественники синьорины объедаются дома золотом, если они с такой легкостью его выбрасывают!

В целом же благодаря уюту и тишине их маленького домика, бесчисленным достопримечательностям и восхитительным местам, которые нужно было увидеть, и богатой библиотеке Вьессо, где они могли брать книги по своему желанию, чтобы стало понятнее все то, что они видят, – благодаря всему этому месяц во Флоренции прошел чрезвычайно быстро и стал одним из тех этапов их путешествия, о котором впоследствии они вспоминали с большим удовольствием. Эми становилась все крепче, и то, что теперь, после долгих утомительных страхов и опасений, можно было больше не тревожиться за нее, было невыразимо успокоительно и живительно и для души, и для тела.

Самой последней и самой приятной из всех предпринятых ими экскурсий была экскурсия в старинный амфитеатр во Фьесоле, и вот там-то, когда они сидели, наслаждаясь теплом тихого вечера и связывая в букетики фиалки, которые собрали под стенами, заложенными раньше, чем сам Рим[134], сверху раздался веселый зов и их взорам неожиданно предстал сюрприз в виде лейтенанта Уэрдингтона.

– Я не писал вам, что подал прошение об отпуске, – объяснил он, – поскольку казалось маловероятным, что меня отпустят так скоро после предыдущего отпуска. Но мне повезло: Каррадерз, который должен был следующим получить отпуск, растянул связки ноги и оказался прикован к постели, так что коммодор[135] разрешил нам поменяться. Я выжал все, что мог, из болезни Эми, но, честное слово, я почувствовал себя обманщиком, когда только что, разыскивая вас, случайно встретил в Кассино ее вместе с миссис Свифт. Как она поправилась! Никак не подумал бы, что это тот же самый ребенок.

– Да, кажется, она опять совершенно здорова и так же бодра, как и до лихорадки, хотя наша дорогая старушка Свифт по-прежнему бдительно следит за ней. Она не позволила нам взять сюда Эми сегодня из опасения, что мы можем не вернуться до того, как выпадет роса. Ах, Нед, просто замечательно, что ты смог приехать. С тобой поездка в Венецию представляется совсем по-другому; правда, Кейти?

– Я не хочу, чтобы она представлялась совсем по-другому, – засмеялась Кейти, – ведь эта поездка всегда была моей мечтой.

– Надеюсь, что мое присутствие по крайней мере не сделает ее менее приятной, – сказал мистер Уэрдингтон, когда его сестра остановилась, чтобы сорвать фиалку.

– Нет, что вы! Я рада! – сказала Кейти. – К тому же мы все будем там впервые, не так ли? Кажется, вы говорили, что никогда еще не были в Венеции. – Она говорила просто и искренне, но чувствовала странную робость.

– Я просто не мог выносить это дольше, – признался сестре Нед, когда они остались наедине. – Я только и думал, что о ней, так что не мог сосредоточиться на своей работе А потом мне вдруг пришло в голову, что, возможно, это для меня последний шанс, ведь скоро вы подадитесь на север, в Швейцарию и дальше, куда я не смогу последовать за вами. Так что я выложил все начистоту коммодору, и славный старина, который питает слабость к влюбленным, повел себя молодцом и тут же устроил так, чтобы я смог уехать.

Миссис Эш не присоединилась к этим похвалам в адрес коммодора, ее внимание привлекла другая высказанная братом мысль.

– Значит, ты больше не сможешь приехать ко мне? После этого отпуска я тебя уже не увижу! – воскликнула она. – Боже мой! Прежде я не отдавала себе в этом отчета. Что же я буду делать без тебя?

– У тебя будет мисс Карр. Она одна стоит многих, – заметил Нед, но сестра отрицательно покачала головой.

– Кейти – сокровище, – сказала она, чуть помолчав, – но почему-то женщине хочется опереться на мужчину. Без тебя, Нед, я совсем впаду в уныние.

Месяц их самостоятельного хозяйствования завершился в тот вечер плотным ужином с чаепитием в честь приезда лейтенанта Уэрдингтона, ужина, который потребовал мобилизации всех ресурсов маленького хозяйства. Марию срочно отправили купить pan forte da Siena и vino d’Asti[136] и свежие яйца для омлета, и куриные грудки, тушенные в сливках, из ресторана, и артишоки для салата, и цветы, чтобы все украсить. И гость ел, и хвалил, и восхищался, а Эми и Мейбл сидели у него на колене и все ему объясняли, и всем было очень хорошо вместе. Их веселость была так заразительна, что передалась и бедной великанше, которая перед тем весь день была очень задумчива из-за предстоящей ей потери такого хорошего места и которая теперь вдруг возвысила свой голос в величественной арии из «Орфея», и вся кухня гудела от настойчиво и страстно задаваемого вопроса: «Che faro senza Eurydice?»[137] Великолепные звуки, полные огня и скорби, доносились из-за соусников ничуть не хуже, чем если бы это была рампа, и Кейти, тихонько встав из-за стола, приоткрыла дверь в кухню, чтобы слушатели не пропустили ни одной ноты.

На следующий день они приехали в Венецию. Это действительно была «волнующая минута», когда Кейти впервые села в гондолу и смотрела из-под черного балдахина на стены дворцов, мимо которых они медленно скользили по Большому каналу. Одни были кремово-белые с черным, другие оранжево-коричневые, третьи восхитительного матово-красноватого цвета, не то розового, не то алого; но все, и постройки, и отделка, было непохожим на дворцы во всех других городах. Перед ней высоко на носу гондолы стоял гондольер; его темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне неба – он раскачивался и склонялся над своим длинным веслом, иногда поднимая голову, чтобы издать громкий мелодичный возглас в виде предупреждения другим приближающимся гондолам. Все это было точно сон. Нед Уэрдингтон сидел рядом с ней, больше глядя на перемены в ее выразительном лице, чем на дворцы. Он, как и Кейти, впервые был в Венеции; но и Кейти была чем-то новым в его жизни, причем даже более интересным, чем Венеция.

Следующие десять дней они были наверху блаженства. Их приезд удачно совпал с началом большого народного праздника, из-за которого почти целую неделю Венеция была в состоянии непрекращающихся великолепных торжеств и веселья. Все эти дни они провели на воде; на сушу выходили лишь иногда, чтобы посмотреть на какое-нибудь знаменитое здание или вид или чтобы съесть мороженое на площади перед прекрасным фасадом собора Св. Марка[138]. Обедать или спать казалось совершенно бесполезной тратой времени! Вечера тоже проводили на воде, так как каждый день сразу после захода солнца от Дворца дожей[139] в путь по Большому каналу отправлялась великолепная пышная процессия, в которой наши друзья всегда принимали участие. Центром ее была барка, увешанная узорными коврами, где среди апельсинных деревьев сидели музыканты. Барку окружала целая свита яликов и гондол с яркими тентами, украшенных цветными фонариками и флажками; каждой управлял гондольер в живописной форменной одежде. Все это вместе покачивалось, поворачивалось и плыло вперед в каком-то ритмичном волнообразном скольжении, словно в такт музыке, а на пути процессии с фасадов дворцов и отелей лились ослепительные ливни света и вставали радуги цветных огоньков. Каждое движение сказочной флотилии повторялось в сияющей воде, отражавшей каждый факел, каждый алый фонарик, каждый лучистый зеленый или розовый огонек. И на все это смотрела с неба, словно удивляясь, яркая полная луна. Это было волшебно прекрасно. Кейти чувствовала себя так, словно все ее прежние трезвые представления о жизни и об окружающем растаяли. На миг все в мире перевернулось вверх дном. Не осталось ничего трудного, или надежного, или плохого; это была сказка, и она была в этой сказке, как и хотела прежде, в детстве. Она была той самой принцессой, окруженной удовольствиями, в которую она, Кловер и Элси играли в «Раю», только здесь все было еще чудеснее, и – боже мой! – кто же был этот принц, который тоже оказался в этой сказке и приобретал все большее значение с каждым днем?

Все сказки имеют свой конец. И в сказке Кейти была неожиданно перевернута последняя страница, когда на исходе этих счастливых двух недель миссис Эш вошла в ее комнату с выражением человека, которому предстоит сообщить другому неприятные известия.

– Кейти, – начала она, – вы будете ужасно разочарованы и сочтете меня совершенно бессовестной, если мы вернемся домой сейчас, а не осенью, как собирались?

Кейти была слишком ошеломлена, чтобы отвечать.

– Я стала такой трусихой, – продолжила миссис Эш. – Меня так измучило и ослабило пережитое мною в Риме, что я чувствую себя не в силах даже подумать о том, чтобы отправиться одной в Германию и Швейцарию, где не будет Неда, который позаботился бы обо мне. Вы сущий ангел, дорогая, и я знаю, что вы сделали бы все возможное, чтобы облегчить мне тяготы путешествия, но я такая дурочка, что просто не осмеливаюсь. Думаю, что, должно быть, у меня сдали нервы, – добавила она со слезами в голосе, – но сама мысль о том, чтобы еще пять месяцев переезжать с места на место, вызывает у меня отчаянную, просто невыносимую тоску по дому. Наверное, потом я пожалею об этом, да и сейчас я говорю себе, что это глупо, но все бесполезно – мне больше не знать покоя, пока Эми не будет снова в Америке, в безопасности и под наблюдением вашего отца.

Я выяснила, – продолжила она после еще одной небольшой паузы, – что мы можем доехать вместе с Недом до Генуи и сесть там на пароход, который доставит нас в Нью-Йорк без всяких промежуточных остановок. Мне ужасно неприятно разочаровывать вас, Кейти, но я почти решила поступить так. Вы будете очень сильно возражать? Сможете вы когда-нибудь простить меня? – Теперь она явно плакала.

Кейти пришлось проглотить стоявший в горле комок, прежде чем она смогла ответить, – таким горьким было разочарование, – и, несмотря на все ее усилия, в голосе было почти рыдание, когда она сказала:

– Ну что вы, дорогая Полли, тут нечего и прощать. Вы совершенно правы, что едете домой, если считаете это разумным. – Затем, снова проглотив комок, она добавила: – Вы подарили мне чудеснейшие шесть месяцев, и я была бы ужасно жадной девушкой, если бы жаловалась на то, что путешествие оказалось немного короче, чем мы предполагали.

– Вы такая милая и добрая, что не сердитесь! – воскликнула подруга, обнимая ее. – И от этого я чувствую себя вдвойне виноватой… Я не стала бы делать этого, если бы только могла, но я просто не могу. Я должна вернуться домой. Может быть, когда-нибудь, когда Эми будет взрослой или благополучно выйдет замуж за кого-нибудь, кто будет как следует заботиться о ней…

Эта отдаленная перспектива представлялась слабым утешением. Чем больше Кейти думала о случившемся, тем больше огорчалась. Она теряла не только возможность – вероятно, единственную в ее жизни – увидеть Швейцарию и Германию, но и многое другое, менее значительное. Теперь они должны были плыть домой на незнакомом корабле с незнакомым капитаном, а не на «Спартаке», как планировали прежде, и сойти на берег им предстояло в Нью-Йорке, где никто не будет ждать их, и лишиться удовольствия войти в Бостонский залив и увидеть на пристани Розу, которая обещала их встретить. Более того, им предстояло жаркое лето в Бернете вместо прохладных альпийских долин, и дом Полли сдан чужим до октября. Ей и Эми придется поселиться где-то в другом месте, возможно даже не в самом Бернете. Боже мой, как жаль! Как ужасно жаль!

Затем, когда прошло первое потрясение и замешательство, появились другие мысли, и, осознав, что через три, самое большее четыре, недели ей предстоит увидеть папу, Кловер и остальных дорогих ее сердцу домашних, она почувствовала себя такой счастливой, что едва могла ждать, когда же настанет это время. В конце концов, в Европе не было ничего столь же замечательного.

«Нет, я не грущу, – говорила она себе, – я рада. Бедная Полли! Неудивительно, что она так боится после всего того, через что ей пришлось пройти. Надеюсь, я не выказала ей раздражения. И это очень приятно, что лейтенант Уэрдингтон проводит нас до самой Генуи».

Следующие три дня прошли в заботах. Не было больше поездок в гондолах, кроме как по делам. Все покупки, которые они откладывали на будущее, следовало сделать сейчас, а также упаковать чемоданы. Каждый вспомнил о последних поручениях и заказах домашних. Были постоянные уходы, приходы, суета, беспорядок, и среди всего этого то и дело выскакивала бурно радующаяся Эми и требовала от всех ответа: разве они не рады, что возвращаются в Америку?

Кейти так еще и не купила подарок для себя на деньги старой миссис Реддинг. Она все выжидала, думая, что увидит что-нибудь еще более соблазнительное в следующем месте, куда они приедут. Но теперь, сознавая, что «следующих мест» уже не будет, она решила не ждать и с сотней франков в кармане отправилась на главную торговую площадь Венеции, чтобы выбрать что-нибудь из великого множества продающихся там вещей. В одном из магазинов, продающих безделушки, ее внимание еще накануне привлек браслет из старинных римских монет, и она направилась прямо туда, задержавшись по пути лишь для того, чтобы купить кувшин из бледно-голубого переливчатого стекла для Сиси Слэк и проследить за тем, как его аккуратно упакуют в морские водоросли и мягкую бумагу.

Цена браслета оказалась несколько выше, чем она ожидала, и пришлось довольно долго торговаться, чтобы запросы продавца снизились до той суммы, которую она могла потратить. Она только что добилась успеха и отсчитывала деньги, когда появились миссис Эш и ее брат, заметившие Кейти с другой стороны площади, где они покупали фотографии в одном из магазинов. Кейти показала им свою покупку и объяснила, что это подарок.

– Конечно же, я никогда не смогла бы так хладнокровно пойти и купить браслет для себя, – сказала она со смехом.

– Прелестный магазинчик, – заметила миссис Эш. – Интересно, сколько стоит эта старинная цепочка для пояса, на которой подвешены бутылочки для духов.

Цена оказалась высокой, но миссис Эш была уже довольно хорошо знакома с магазинным итальянским, состоящим главным образом из нескольких слов, повторяемых много раз, и вскоре цена упала под воздействием ее настойчивых troppo и molto caro[140], сопровождаемых пожатиями плеч и удивленными взглядами. В конце концов она купила цепочку менее чем за две трети первоначально запрошенной суммы. Когда она положила сверток в карман, брат сказал:

– Если ты уже сделала все покупки, Полли, не прокатиться ли нам в последний раз по каналу?

– Кейти, наверное, могла бы поехать, но я не могу, – ответила миссис Эш. – К шести мне обещали принести перчатки из магазина, и я должна быть дома, чтобы заплатить за них. Возьми Кейти в Лидо[141], Нед. Самый подходящий вечер для прогулки по воде, и закат обещает быть великолепным. Вы ведь не заняты сегодня, Кейти, не правда ли?

Кейти не была занята.

Миссис Эш повернулась, чтобы покинуть их, но вдруг резко остановилась.

– Кейти, взгляните! Ну не прелестная ли картинка? «Картинкой» была Эми, пришедшая на площадь в сопровождении миссис Свифт, чтобы покормить голубей у собора Св. Марка, что было одним из ее любимых развлечений. Эти красивые птицы – баловни всей Венеции – так привыкли к ласкам и вниманию незнакомых людей, что стали совершенно ручными. Эми в тот момент, когда ее увидела мать, сидела на мраморном парапете с одним голубем на плече и двумя другими на коленях, усыпанных крошками, а еще несколько птиц кружило над ее головой. Она смотрела вверх и звала их нежным голосом. Солнечные лучи падали на ее головку, заставляя блестеть маленькие пушистые завитки волос. Голуби, один за другим, опускались на мостовую; их жемчужные, серые, розоватые и белые перья, их алые ножки и золотистые колечки глаз создавали впечатление движущегося беспорядочного смешения красок, когда все они прыгали, порхали, ворковали вокруг девочки, не пугаясь даже ее звонкого смеха. Рядом стояла миссис Свифт, бдительная и суровая, но довольная.

Мать наблюдала со слезами счастья на глазах.

– Только подумайте, Кейти, где была она несколько недель назад, и посмотрите на нее теперь! Смогу ли я когда-нибудь в полной мере возблагодарить Господа?

Она порывисто сжала руку Кейти и отошла, то и дело оборачиваясь, чтобы еще и еще раз взглянуть на Эми и голубей, а Нед и Кейти в молчании подошли к пристани и сели в гондолу. Это был великолепнейший венецианский вечер с покачивающими и убаюкивающими серебряными волнами под розово-опаловым небом, и ощущение того, что это их последняя прогулка по этим волшебным водам, заставляло смотреть на каждый миг как на вдвойне драгоценный.

Я не могу точно сообщить вам, что сказал Нед Уэрдингтон Кейти во время этой прогулки или почему на то, чтобы сказать ей это, ему потребовалось так много времени, что они возвратились домой лишь после того, как село солнце и на небо вышли звезды, чтобы взглянуть на оживленные, сияющие лица этих двоих, отраженные в воде Большого канала. Да и никто не может сообщить, так как никто не слышал, кроме Джакомо, смуглого гондольера в желтой куртке, но так как он не понимал ни слова по-английски, то не мог и повторить, о чем они говорили. Впрочем, венецианские лодочники отлично знают, что это означает, когда джентльмен и леди, оба молодые, находят много такого, что им нужно сказать друг другу приглушенными голосами под навесом гондолы, и так медлят, прежде чем дать распоряжение возвращаться, и Джакомо, испытывая глубокую симпатию к ним, греб так тихо и держался так незаметно, как только мог, – проявление такта, отмеченное вознаграждением в виде большой монеты, которой лейтенант Уэрдингтон на пристани «посеребрил ему руку».

Миссис Эш начала ждать их задолго до того, как они появились, но я думаю, она не была ни удивлена, ни огорчена тем, что они так задержались. Кейти торопливо поцеловала ее и тут же ушла – упаковывать вещи, как она сказала, – Нед был в равной степени сдержан; но оба выглядели такими счастливыми, что «дорогая Полли» была вполне удовлетворена и не задала никаких вопросов.

А пять дней спустя, когда пароход «Флорио» вошел в генуэзский порт, чтобы забрать пассажиров, они простились со своим спутником. Расстаться было нелегко. Миссис Эш и Эми плакали, и Мейбл, как утверждалось, была в глубоком горе. Но были и облегчавшие разлуку надежды. Осенью эскадра возвращалась домой, и офицерам предстояло получить отпуск, чтобы навестить родных, и лейтенант Уэрдингтон, конечно же, должен был приехать в Бернет – в гости к сестре. Пять месяцев пройдут быстро, уверял он, но, несмотря на все эти бодрые заверения, лицо его было довольно печальным, когда он долго и крепко сжимал руку Кейти, а лодка ждала его, чтобы отвезти на берег.

После этого было лишь ожидание того, когда их довезут и они увидят Сэнди-Хук и Неверсинк[142], – ожидание, в которое внесли разнообразие увиденные мельком Марсель и Гибралтар да замеченные вдали в океане один или два кита и айсберг. Погода на протяжении всего путешествия была хорошей, а океан спокойным. Эми не уставала сокрушаться по поводу собственной забывчивости: она так и не выпустила Марию-Матильду из заключения в сундуке, пока они не покинули Венецию.

– Этот ребенок, с тех пор как мы отплыли из Америки, почти все время лежал в сундуке, – говорила она. – Бедняжка не видела ничего – только краешком глаза Ниццу, когда ее там ненадолго вынимали. Мне будет очень стыдно, когда другие дети будут ее расспрашивать. Пожалуй, я буду играть в то, что ее оставили в пансионе и она вообще не ездила в Европу. Ты не думаешь, мама, что так будет лучше всего?

– Ты могла бы играть в то, что она сидела в тюрьме за какой-нибудь плохой поступок, – высказала предположение Кейти, но Эми с презрением отвергла эту идею.

– Она никогда не совершает плохих поступков, потому что она вообще никаких поступков не совершает. Она просто глупая, бедная детка! Это не ее вина.

Тридцать шесть часов, которые заняла дорога из Нью-Йорка в Бернет, показались Кейти длиннее, чем то время, которое заняло все остальное путешествие. Но наконец и они прошли, когда «Королева Озера», развернувшись, подошла к знакомой пристани, где стоял в окружении всех своих мальчиков и девочек доктор Карр, точно так же как стоял он в прошлом октябре, с той лишь разницей, что теперь никакое облачко грусти не омрачало ничье лицо и Джонни прыгала от радости, а не от горя. Это была такая длинная минута, пока укладывали сходни, но, едва они оказались на месте, Кейти ринулась вперед, первая из всех пассажиров, и в тот же миг уже была в объятиях отца.

Миссис Эш и Эми провели с ними следующие два или три дня, пока подыскивали себе временное жилье, и все эти дни в доме царила веселая суматоха – разговоры, объятия, восклицания и раздача подарков. Но после их отъезда жизнь вошла в привычную колею и стало ощущаться некоторое однообразие. Все, что могло произойти, произошло. Путешествие в Европу, о котором так долго говорили, осталось позади. Кейти снова была дома, на несколько месяцев раньше, чем они ожидали, – и тем не менее удивительно веселая и довольная! Кловер не могла понять этого; не могла она и найти объяснения одной или двум личным беседам между Кейти и папой, в которых ее не пригласили принять участие, и приходящим иногда письмам «из-за границы», о содержании которых ничего не говорилось.

– Ужасно жаль, что тебе пришлось вернуться так скоро, – сказала она однажды, когда они с Кейти были вдвоем в спальне. – Чудесно, конечно, что ты дома, но мы приготовились обходиться без тебя до октября, а сколько всего интересного ты могла бы сейчас видеть и делать в Европе!

– Да, конечно, – отозвалась Кейти, но было совсем не похоже, что она особенно разочарована.

– Кейти, я не понимаю тебя, – настаивала Кловер, – почему ты почти не расстраиваешься? Ты лишилась чудеснейших пяти месяцев, а тебе, похоже, ничуточки не жаль! Случись со мной такое, я не помнила бы себя от горя. Да тебе и не было необходимости так срочно возвращаться, и это-то хуже всего. Просто каприз Полли. Папа говорит, что Эми вполне могла продолжить путешествие. Почему ты не огорчаешься, Кейти?

– Не знаю! Может быть, потому, что я и так получила много впечатлений – на всю жизнь хватит, я думаю, – хотя я хотела бы поехать в Европу еще раз. Ты представить не можешь, какие прекрасные картины остались у меня в памяти.

– Не думаю, что ты так уж много видела в Европе, – продолжила раздосадованная Кловер. – Ты была там лишь чуть больше шести месяцев – я не считаю само плавание, – и из них столько времени отнял уход за Эми! У тебя не могло остаться приятных воспоминаний об этой части поездки.

– Некоторые остались.

– Хм, хотела бы я знать какие. Сидела ты там в затемненной комнате, до смерти напуганная и до смерти усталая, и видела только миссис Эш и эту старую сиделку… Ах да, там еще был некоторое время этот брат! Я про него забыла…

Неожиданно Кловер умолкла в изумлении. Кейти стояла спиной к ней, приглаживая щеткой волосы, но лицо ее отражалось в зеркале. При последних словах сестры щеки Кейти вспыхнули ярким румянцем. Он становился все гуще и гуще под удивленным взглядом Кловер, пока даже шея сзади не стала пунцовой. Затем, словно не в силах выносить это дольше, Кейти уронила щетку, повернулась и выбежала из комнаты, а Кловер, глядя ей вслед, воскликнула комически испуганным тоном:

– Да что же это значит? Боже мой, неужто это – то самое, что Кейти собирается делать дальше?

Сноски

1

«Алиса в стране чудес» (1865) – фантастическая повесть английского писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898).

2

Я люблю, ты любишь, он любит (франц.).

3

Девочка, девушка (итал.).

4

По-английски rag – лоскут, тряпка.

5

Эффи Динз – героиня романа В. Скотта «Эдинбургская темница» (1818).

6

«Мопса-волшебница» – популярная в конце XIX – начале XX в. детская книжка американской писательницы Джин Инглоу.

7

Монблан – самый высокий горный массив в Савойских Альпах, на границе Швейцарии, Франции и Италии.

8

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – великий итальянский художник и скульптор.

9

Собор Святого Петра – крупнейший памятник итальянской архитектуры эпохи Возрождения, расположен на берегу реки Тибр в Риме.

10

Форум – во времена Древнего Рима центральная площадь в каждом крупном городе. Там проходили выборы, заключались торговые сделки, там же находились важные общественные здания. Позднее единый форум уступил место двум форумам – один предназначался для политической деятельности, другой для торговли.

11

Cenacolo – «Тайная вечеря», знаменитая картина великого итальянского живописца Леонардо да Винчи (1452–1519), выполненная им в виде фрески на стене трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие в 1495–1497 гг.

12

Цецилия Метелла – жена древнеримского политического деятеля, триумвира Расса. Ее знаменитый мавзолей расположен на Аппиевой дороге, в миле от итальянского порта Сан-Себастьяно. В Средние века был перестроен и превращен в бастион.

13

Св. Екатерина из Сиены (1347–1380) – одна из знаменитых итальянских святых, автор религиозных наставлений и поэм.

14

Беатрис Ченчи (1577–1599) – дочь итальянского аристократа, жестоко обращавшегося со своими детьми и убитого ими. По приговору Папы Римского она и ее родственники были казнены. Эти события легли в основу драмы «Ченчи» (1819) английского поэта Шелли.

15

«Доброго пути» (франц.).

16

По древнегреческому мифу, лидийский царь Тантал был осужден богами на вечные муки голода и жажды. Он стоял по горло в воде под деревом с плодами, но ему не доставалось ни воды, ни плодов.

17

Red – красный, Brown – коричневый (англ.).

18

Коммон – название зеленого массива во многих городах США и Англии, первоначально являвшегося общинной землей.

19

Лоуэлл Джеймс (1819–1891) – американский поэт и критик.

20

Елена Прекрасная – славившаяся красотой жена спартанского царя Менелая, была похищена троянским царевичем Парисом, что якобы послужило поводом к Троянской войне.

21

Моррисовские обои – обои по рисункам художников-прерафаэлитов, пропагандировавших во второй половине XIX в. возврат к старым (существовавшим до Рафаэля) канонам и технике живописи и прикладного искусства. Во главе этого течения стоял английский писатель и художник Уильям Моррис (1834–1896).

22

Chit-chat – болтовня, беседа о том о сем (англ.).

23

Домашнее хозяйство (франц.).

24

Бостонский музей изящных искусств был основан в 1870 г.

25

Церковь св. Троицы (Тринити-черч) была возведена в 1873–1877 гг.

26

Фанейль-холл – административное здание, выстроенное на свои средства и подаренное городу местным торговцем Питером Фанейлем в 1742 г. Фанейль-холл часто называют «колыбелью американской свободы», так как в период войны американских колоний за независимость от Англии (1775–1783) он служил местом проведения собраний и встреч революционно настроенных бостонцев. Атенеум – крупнейшая бостонская библиотека, одно время ей принадлежала большая картинная галерея, ставшая позднее ядром коллекции Музея изящных искусств. Кладбище Грэнери – место захоронения многих именитых бостонцев. Олд-Саут – церковь, построенная в 1729 г.; известна как место ведения множества собраний против британской колониальной политики в Америке.

27

В соответствии с законодательным актом 1834 г. на землях, ныне входящих в штат Оклахома, была создана «индейская территория», отведенная нескольким племенам индейцев, где было запрещено создавать поселения белым жителям США. Однако постепенно белые поселенцы все же проникали на эти индейские земли, а в 1889 г. запрет на создание поселений был снят.

28

Один из старейших богословских институтов в США; основан в 1807 г.

29

Имеются в виду тридцать девять догматов англиканского вероисповедания.

30

Стюардша – англичанка, вероятно жительница Лондона, поэтому американке Кейти кажется непривычной ее манера опускать звук «h» в начале слов, там, где его произносят американцы, и, наоборот, произносить там, где американцы его опускают.

31

Андерсен – датский писатель-сказочник (1805–1878).

32

Шуточная переделка известного стихотворения английского поэта А. Теннисона (1809–1892).

33

Эмерсон Ралф Уолдо (1803–1882) – американский философ, поэт, эссеист.

34

«Большое спасибо» (нем.).

35

Хоуэлс Уильям Дин (1837–1920) – американский писатель; роман «Предвзятое мнение» был написан им в 1875 г.

36

Наполненная твердыми ароматическими веществами подушечка, которая кладется в белье для придания ему приятного запаха.

37

Название лондонского юмористического журнала.

38

Так называемые «маффинз» – оладьи из пористого дрожжевого теста, подаются горячими, с маслом.

39

Эдвард Мейбридж – известный американский фотограф-экспериментатор.

40

Эджуорт Мария (1767–1849) – английская писательница.

41

«Мэнсфилд-парк» (1814) – роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817).

42

«Панч и Джуди» – традиционное английское уличное кукольное представление вроде русского Петрушки. Его главные действующие лица – горбун Панч с крючковатым носом, воплощение оптимизма, и Джуди, его жена, неряшливая и нескладная.

43

Одна из главных достопримечательностей Лондона, усыпальница королей, государственных деятелей и других знаменитых людей.

44

Капелла короля Генриха VII – одна из построек Вестминстерского аббатства возведена в 1503–1519 гг. Уголок Поэтов – участок аббатства, где похоронены многие известные поэты и писатели.

45

Площадь, где был расположен овощной и цветочный рынок в Лондоне.

46

Замок Тауэр (заложен около 1078 г.) – бывшая резиденция английских королей, затем тюрьма для политических заключенных.

47

Речь идет о единокровных сестрах Марии Тюдор (1516–1558), дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской, и Елизавете Тюдор (1533–1603), дочери Генриха VIII и Анны Болейн. Мария занимала английский престол в 1553–1558 гг., Елизавета – в 1558–1603 гг.

48

Сэр Уолтер Рэли (1552–1618) – английский политический деятель, поэт, историк, мореплаватель; в 1580-х гг. фаворит королевы Елизаветы Тюдор. В 1603 г. был обвинен в причастности к заговору против вступления на престол короля Якова I Стюарта, приговорен к смерти и без отмены приговора заключен в Тауэр. В 1616 г. представил план разработки золотых рудников в Гвиане и возглавил экспедицию, оказавшуюся неудачной. По возвращении в Англию казнен на основании неотмененного приговора.

49

Оксфорд – старинный университетский город. Стратфорд-на-Эйвоне – место рождения выдающегося английского драматурга и поэта У. Шекспира (1564–1616).

50

Стонхендж – древнее сооружение из гигантских камней, имевшее культовое назначение.

51

Собор в Солсбери – знаменитый готический собор, построенный в 1220–1266 гг. Шпиль собора был возведен около 1320–1330 гг.

52

См. сноску 41.

53

Британский музей (открыт в 1759 г.) – один из крупнейших в мире музеев, коллекции которого пополнялись с 1770 г. В Британском музее находится богатейшее собрание памятников искусства и материальной культуры стран Древнего Востока, Греции и Рима.

54

Лондонская улица, знаменитая своими антикварными магазинами.

55

Чартер-хаус – дом для престарелых в Лондоне. Раньше там была и школа для мальчиков. Теккерей Уильям Мейкпис (1811–1863) – английский писатель. Полковник Ньюком – герой романа Теккерея «Ньюкомы» (1853–1855). Adsum! – Я здесь! (лат.)

56

Бекки Шарп, Джордж Осборн, Эмилия Седли – герои романа Теккерея «Ярмарка тщеславия» (1847–1848).

57

Темпл – архитектурный комплекс в центральной части Лондона. Церковь Св. Девы Марии – старинная лондонская церковь, один из пяти оставшихся в Англии средневековых храмов круглой формы; возведена в XI–XII вв. Айвенго, Бриан де Буагильбер, еврейка Ребекка – герои романа «Айвенго» (1820) английского писателя В. Скотта (1771–1832).

58

Пенденнис и Джордж Уоррингтон – герои романа Теккерея «Пенденнис» (1848–1850). Оливер Голдсмит (1728–1774) – английский писатель. Чарлз Лэм (1775–1834) – английский писатель, поэт, критик и эссеист. В 1797 г., после бурных и трагических событий в семье (его отец впал в слабоумие, сестра, Мэри-Энн, в припадке безумия пыталась заколоть ножом их мать, а сам Чарлз перенес единственный за свою жизнь приступ мании), он поселился в Лондоне и посвятил себя литературной работе и уходу за сестрой, которая в ее светлые периоды становилась соавтором его произведений.

59

Лорд Гленуорлок – герой романа В. Скотта «Богатство Найджела». Бетнел-Грин – район в восточной части Лондона. Слепой Нищий и «Красавица Бэсси» – отец и дочь, герои народной английской баллады XV в., сюжет которой использовали позже в своих произведениях несколько поэтов в драматургов. «Крошка Доррит» (1855–1857) – роман Ч. Диккенса. Тюрьма Маршалси – долговая тюрьма в Лондоне, описанная в романе «Крошка Доррит».

60

Мильтон Джон (1608–1674) – выдающийся английский поэт и общественный деятель. Сент-Джеймсский дворец – бывшая королевская резиденция. Мисс Фанни Берни (1752–1840) – английская писательница, фрейлина при королевском дворе. Шарлотта Августа (1796–1817) – английская принцесса; безвременная кончина помешала ей вступить на престол.

61

Патерностер-роу – центр оптовой книжной торговли в Лондоне. Чейни-уок – небольшая фешенебельная улица в Лондоне. Томас Карлейль (1795–1881) – английский публицист, историк, философ, жил с 1834 г. до самой смерти в доме № 5 на Чейни-уок; позднее этот дом был превращен в мемориальный музей. Уайтхолл – с первой половины XVI в. и до конца XVII в. главный королевский дворец. Королева Елизавета – см. сноску 47. Король Карл (Карл I) (1600–1649) – английский король (с 1625 г.) из династии Стюартов, потерпел поражение в гражданской войне и был казнен по приговору суда. Холланд-хаус – лондонский дворец XVII в. с примыкающим к нему дворцом (назван по имени владельца, лорда Холланда). В XVIII – начале XIX в. стал местрм встреч политических деятелей оппозиции и писателей. Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри-Энн Эванс (1819–1880).

62

Популярные в XIX в. учебники, составленные X. Г. Оллендорфом (1803–1865), разработавшим особый метод самостоятельного изучения языков.

63

Бедная мадам, такая бледная! Такая несчастная! Нужно сейчас же что-нибудь выпить и съесть (франц.).

64

Буфет (франц.).

65

Волхвы – в Библии восточные мудрецы (Каспар, Мельхиор и Валтасар), которые пришли поклониться новорожденному Христу. К месту рождения Христа их привела звезда, которая шла весь путь перед ними (Евангелие от Матфея, гл. 2, стих 9).

66

Звездочками в путеводителе были отмечены гостиницы, особо рекомендуемые вниманию путешественников. «Бедекер» – немецкое издательство, выпускавшее путеводители на разных языках по всем странам мира.

67

«Добрый вечер»… «Спасибо»… «Не будете ли вы добры» (франц.).

68

«Добрый день, мадам» (франц.).

69

Церковь Сен-Уэн – церковь старинного аббатства, основанного еще при римлянах и реорганизованного в VII в. архиепископом Сен-Уэном. Дворец правосудия – одно время здание казначейства, а позднее место заседаний парламента Нормандии; построен в XV в. Жанна д’Арк (1412–1431) – народная героиня Франции. Возглавляла освободительную борьбу французского народа против англичан во время Столетней войны (1337–1455). Сожжена на костре по приговору церковного суда, обвинившего ее в ереси и колдовстве.

70

Пансион (франц.).

71

Триумфальная арка была возведена в 1806–1837 гг. в честь военных побед французских революционных и наполеоновских войск.

72

Около 30 см.

73

Глазированный бисквит (франц.).

74

Унылый, скучный, печальный (франц.).

75

Лувр – выдающийся памятник французской архитектуры в Париже, первоначально королевская резиденция, позднее был превращен в один из крупнейших в мире художественных музеев.

76

Намек на известное высказывание американского писателя и художника Томаса Эпплтона (1812–1884): «Хорошие американцы после смерти попадают в Париж».

77

«Дешево» (франц.).

78

Английская набережная (франц.).

79

Да, конечно, мадам (франц.).

80

То?.. Да это Швейцарский пансион (франц.).

81

Бювар – папка с листами промокательной бумаги для хранения почтовой бумаги. конвертов, корреспонденции и пр.

82

Белье (франц.).

83

Ворт Чарлз Фредерик (1825–1895) – англичанин по происхождению, знаменитый французский модельер; среди его заказчиц было девять королев.

84

Версаль – юго-западный пригород Парижа, знаменит памятниками архитектуры и собраниями произведений искусства, в 1682–1789 гг. главная резиденция французских королей. Сен-Клу – небольшой городок к западу от Парижа, славится красивым парком, фонтанами и старинным замком, с которым связаны многие события французской истории.

85

Площадь в Риме; знаменита целым рядом памятников барочной архитектуры.

86

Интерес, склонность (франц.).

87

Официант (франц.). Также это слово означает «мальчик».

88

Небольшие города на северо-востоке США.

89

Хозяйка гостиницы (итал.).

90

Леди Джейн Грей (1537–1554) – английская принцесса; в мае 1553 г. вышла замуж за лорда Дадли, а в июле того же года король Эдуард VI накануне своей смерти назначил ее престолонаследницей, несмотря на то что его сестры Мария и Елизавета (см. сноску 47) имели больше прав на престол. Решительные действия Марии помешали замыслам лорда Дадли, леди Джейн и их сторонников. В том же 1553 г. Мария вступила на престол, а леди Джейн и ее муж были казнены после неудачной попытки отца леди Джейн поднять восстание против Марии.

91

Отец и сыновья Морзе – известные американские географы и изобретатели (XVIII – XX вв.).

92

Хоторн Роза (1851–1926) – американская филантропка и писательница, с 1896 г. возглавляла созданный ею приют для неизлечимых раковых больных.

93

Левант – старое название прибрежных областей Восточного Средиземноморья.

94

Одиссей (Улисс) – царь Итаки, герой древнегреческой эпической поэмы «Одиссея», описывающей его странствия.

95

Цирцея – согласно греческой легенде, волшебница, превращавшая людей в животных и жившая в их окружении в своем дворце. По традиции считается, что этот дворец находился на одном из островов близ Италии («остров Цирцеи») или на так называемом «мысе Цирцеи» – уединенном мысе на юго-западном побережье Италии. Во дворец Цирцеи попал во время своих странствий Одиссей, и волшебница превратила его спутников в свиней.

96

Сирены – в древнегреческой мифологии нимфы моря, завораживавшие своим сладким пением моряков и губившие их. Считалось, что они обитают на острове, расположенном где-то между «островом Цирцеи» и Мессинским проливом.

97

Полифем – в «Одиссее» одноглазый великан, один из сицилийских циклопов, живщий в пещере на горе Этна. Одиссей и его спутники, застигнутые бурей, нашли убежище в пещере Полифема, который, возвратясь, съел нескольких из них. Одиссей напоил великана виноградным вином, а затем, спящего, ослепил и спас себя и своих спутников.

98

Знаменитый Пизанский собор был построен в 1063–1160 гг., а падающая башня, так называемая «кампанила», – в 1174–1372 гг.

99

Галилео Галилей (1564–1642) – итальянский физик, механик, астроном, поэт, филолог, критик.

100

Никколо Пизано (ок. 1220 – между 1278 и 1284) – итальянский скульптор.

101

«Для бедных» (франц.).

102

Доре Гюстав (1832–1883) – французский график.

103

Знаменитое кладбище с фресками XV–XVI вв.

104

Поцелуй (итал.).

105

Остров, на который был отправлен в апреле 1814 г. Наполеон, потерпевший поражение в войне с коалицией ряда европейских стран.

106

Около 2,5 см.

107

Около 60 м.

108

Помпеи – город в Южной Италии, близ которого находятся руины древнеримского города, разрушенного при извержении Везувия в 79 г. н. э.

109

Пестум (Посейдония) – древний город на юго-западе Италии, археологический музей под открытым небом.

110

Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. – 37 н. э.) – в 14–37 гг. н. э. римский император.

111

Выражение «римский праздник» (букв. бой гладиаторов) употребляется в переносном значении «жестокая забава, развлечение за счет страданий других».

112

Колизей (75–80) – памятник древнеримской архитектуры.

113

Бани (термы) Каракаллы (206–217) – древнеримское сооружение.

114

Ватикан – город-государство; резиденция главы католической церкви.

115

Вилла Памфили-Дориа – дворец, возведен в XVII–XVIII вв., ныне картинная галерея.

116

Китс Джон (1795–1821) – английский поэт, похоронен на протестантском кладбище в Риме.

117

В античной мифологии – морские божества с человеческим туловищем и рыбьим хвостом.

118

Одна из центральных улиц Рима, на которой расположены особняки аристократов и роскошные магазины.

119

Исторический персонаж – римский башмачник, живший в XV в., автор едких эпиграмм на высокопоставленных лиц; позднее его именем называли статую в Риме, на которой вывешивали сатирические стихи на злобу дня.

120

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская сестра милосердия и общественная деятельница.

121

См.: Библия, Книга числ, гл. 22, стих 21–34.

122

Муфлон – дикий баран, водится в горах Корсики и Сардинии.

123

Холодный северный и северо-восточный ветер в Италии и Северной Испании.

124

Несколько измененная цитата из трагедии У. Шекспира «Тит Андроник».

125

Около 188 см.

126

Фьесола – город в трех километрах к северо-востоку от Флоренции. Знаменит этрусскими руинами (этруски – древние племена, жившие в I тысячелетии до н. э. на территории современной Италии) и собором Сан-Ромоло, основанным в XI в.

127

Крестьянин (итал.).

128

Ресторанчик (итал.).

129

Святой хлеб (итал.).

130

Крахмал из корневищ или клубней некоторых южных растений.

131

Сиенский пряник (итал.).

132

Ну да! Ну да!.. (итал.)

133

Вещь (итал.).

134

См. сноску 125.

135

В Англии и США командир соединения кораблей, не имеющий адмиральского звания.

136

Сиенский пряник и вино Асти (итал.).

137

«Что буду делать без Эвридики?» (итал.)

138

Пятикупольный собор Св. Марка (Сан-Марко) построен в 829–832 гг. и перестроен в 1073–1095 гг.

139

Дворец дожей был начат в IX в. и завершен в XIV–XVI вв.

140

«Слишком много» и «очень дорого» (итал.)

141

Лидо – популярное место отдыха на полоске земли, отделяющей лагуну от моря; расположено в двух километрах к юго-востоку от Венеции.

142

Сэнди-Хук – мыс, Неверсинк – река в штате Нью-Йорк.

Content

Сьюзан Кулидж
Что Кейти делала потом

Глава 1 Нежданная гостья

Глава 2 Приглашение

Глава 3 Роза и Розовый Бутон

Глава 4 На «Спартаке»

Глава 5 Англия, знакомая по книгам

Глава 6 По другую сторону Ла-Манша

Глава 7 Швейцарский пансион

Глава 8 Путем Одиссея –

Глава 9 Римский праздник

Глава 10 Ясное солнце после дождя

Глава 11 А потом…

Сноски