Тилли Бэгшоу

Сидни Шелдон. Если наступит завтра – 2

Катрине с любовью

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Tilly Bagshawe

SIDNEY SHELDON’S CHASING TOMORROW

Печатается с разрешения Sidney Sheldon Family Limited Partnership и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Sheldon Family Limited Partnership, successor to the Rights and Interests of Sidney Sheldon, 2014

© Перевод. Т. Перцева, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Часть 1

Пролог

Рио-де-Жанейро, Бразилия

Он повернулся и с упавшим сердцем оглядел пустую церковь.

– Она не придет, верно? Передумала.

– Конечно, придет, Джеф. Расслабься.

Гюнтер Хартог с искренней жалостью посмотрел на Джефа Стивенса и подумал: «Как ужасно, должно быть, любить кого-то!»

Джеф Стивенс был одним из лучших в мире среди талантливых мошенников. Утонченный, светский, богатый и обаятельный, Джеф пользовался безумным успехом у противоположного пола. Обладая атлетическим сложением, привлекательной внешностью и аурой подлинной мужественности, он мог заполучить любую женщину, стоило только захотеть. Проблема заключалась в том, что он не хотел любую. Он хотел Трейси Уитни. А от Трейси Уитни всего можно ожидать…

Трейси Уитни была самой талантливой в мире мошенницей. Джеф Стивенс далеко не сразу понял, что не может жить без нее. Но теперь он это знал точно.

На душе становилось все тревожнее. Слава богу, в церкви не было гостей. Ни одного свидетеля его унижения. Если не считать Гюнтера и раздражительного старого священника отца Альфонсо.

Где она?

– Она опаздывает на четверть часа, Гюнтер.

– Это право невесты.

– Нет, дело не в этом. Что-то неладно.

– Ничего подобного.

Старик снисходительно улыбнулся. Он был крайне польщен, когда Джеф пригласил его стать шафером на их с Трейси свадьбе. Бездетному Гюнтеру было уже под семьдесят, и он любил Джефа и Трейси как родных. Их союз значил для него все. Особенно после удара, нанесенного их совместным решением отойти от дел и начать честную жизнь. По мнению Гюнтера Хартога, это было настоящей трагедией. Такой же, как решение Бетховена уйти на покой после Четвертой симфонии.

Все же как чудесно было вернуться в Бразилию! Теплый влажный воздух. Запах – восхитительных кусочков трески в кляре, жарившихся на каждом углу. Мятежные краски буйствующих повсюду тропических цветов и ослепительно ярких женских платьев, нарядных фресок и витражей крошечной барочной церкви Святой Риты, где они теперь стояли. Все это заставляло Гюнтера снова почувствовать себя молодым и полным сил.

– Что, если Пьерпонт догадался? – Джеф озабоченно нахмурился.

– Что, если… – Он осекся на полуслове. В дверях стояла Трейси Уитни. Жаркое солнце за ее спиной образовало нечто вроде сияющего ореола. Словно Трейси была посланным с небес ангелом.

Его ангелом.

На душе Джефа сразу стало легко.

Стройную фигуру Трейси идеально облегало кремовое шелковое платье. Блестящие каштановые волосы золотом ниспадали на плечи, как расплавленная патока. За эти годы Джеф видел ее в десятках обличий – Трейси в совершенстве владела искусством изменения внешности, что являлось залогом ее удачливости в делах, но она никогда не выглядела прекраснее, чем сейчас. Мать Трейси часто твердила, что дочь вобрала в себя все оттенки ветра. Джеф точно понимал, что имела в виду Дорис Уитни. Сегодня глаза Трейси, невероятные глаза, цвет которых менялся от зелени мха до темного нефрита, в зависимости от настроения, сверкали счастьем и чем-то еще. Торжеством, возможно? Или возбуждением?

Джеф Стивенс ощутил, как колотится сердце.

– Привет, Гюнтер, дорогой!

Трейси решительно подошла к старику, расцеловала в обе щеки.

– Как чудесно, что ты приехал! – Трейси любила Гюнтера как отца, потому что скучала по своему. Она надеялась, что тот гордился бы ею сегодня. – Прости, я опоздала, – обратилась она к Джефу.

– Никогда не извиняйся. Для этого ты слишком красива.

Он заметил, как она раскраснелась, а лоб слегка вспотел. Неужели бежала?

Трейси улыбнулась:

– У меня веская причина. Я забирала твой свадебный подарок.

– Понятно, – улыбнулся Джеф. – Что же, я люблю подарки.

– Знаю, дорогой.

– Особенно когда их делаешь ты.

Священник нетерпеливо заворчал, посмотрев на часы:

– Возможно, нам стоит начать?

Через час отцу Альфонсо предстояло проводить крестины. Хорошо бы эти надоедливые американцы поскорее убрались. Ощущение сексуальной химии между Джефом Стивенсом и Трейси Уитни выводили его из равновесия. Отец Альфонсо чувствовал себя не в своей тарелке, словно совершал грех, всего лишь стоя рядом с ними. Но они очень хорошо заплатили за проведение церемонии почти в последний момент.

– Так ты получила его? – спросил Джеф, не сводя серых глаз с Трейси.

– Что именно?

– Мой подарок, конечно.

– О да! – Трейси сделала гримаску. – Еще как получила.

Джеф страстно поцеловал ее в губы.

Отец Альфонсо громко кашлянул.

– Пожалуйста, мистер Стивенс, постарайтесь сдерживаться. Вы в доме Господнем. Это место поклонения. Вы еще не женаты.

– Простите.

Джеф ухмыльнулся. Вид у него был совсем не покаянный.

«Она сделала это! Трейси сделала это! Перехитрила великого Максимилиана Пьерпонта. После стольких лет!»

Джеф с обожанием смотрел на невесту. Он никогда не любил ее больше, чем в этот момент.

Глава 1

Аэропорт Схипхол, Амстердам

Десятью днями ранее

Трейси Уитни откинулась на спинку кресла номер 4В первого класса и вздохнула. Ее переполняла радость – через несколько часов они с Джефом встретятся. И поженятся в Бразилии.

«Больше никаких воровских дел, – подумала она, – я вполне обойдусь без них. Жизнь достаточно волнующая штука, особенно если ты миссис Джеф Стивенс».

Их последнее дело – кража бесценного бриллианта «Лукулл» на алмазной фабрике в Амстердаме – было прекрасной лебединой песней. Трейси и Джеф вместе сумели перехитрить голландскую полицию и Дэниела Купера – упертого частного сыщика, нанятого ассоциацией страховщиков, гонявшегося за ними по всей Европе. Этот человек едва не убил Трейси. Она считала, что их последнее дело было просто блестящим. И деньги им больше не нужны. Идеальное время, чтобы уйти на покой.

– Прошу прощения.

Рядом с ней остановился одутловатый мужчина средних лет со следами разгульной жизни на лице. Он показал на кресло у окна.

– Это мое место, крошка. Прекрасный день для полета, не так ли? – фамильярно спросил он, протискиваясь мимо.

Трейси отвернулась. Ей вовсе не хотелось разговаривать со случайным попутчиком.

Мужчина уселся и подтолкнул ее локтем.

– Поскольку мы оказались в соседних креслах, милочка, почему бы нам не познакомиться? Меня зовут Максимилиан Пьерпонт.

Лицо Трейси осталось бесстрастным, но память мгновенно выдала информацию: «Максимилиан Пьерпонт. Легендарный корпоративный рейдер. Покупает компании и обдирает как липку. Безжалостен. Трижды разведен. Владелец самой ценной коллекции яиц Фаберже, кроме той, что хранится в петербургском Эрмитаже».

– Графиня Валентина ди Сорренти, – представилась она, протягивая руку.

– Графиня? Вот как? Очарован.

Максимилиан прижал губы к запястью Трейси. Мокрые и скользкие, как у жабы.

Она заставила себя улыбнуться.

Впервые Трейси услышала это имя на борту судна «Королева Елизавета II» много лет назад, когда она и Джеф Стивенс оказались пассажирами на корабле, плывшем в Лондон. Джеф намеревался ограбить самого бессовестного негодяя в мире – Максимилиана Пьерпонта, но вместо этого заключил хитроумное пари с Трейси, обманом втянув в игру двух шахматных гроссмейстеров, не подозревавших, что они играют друг с другом.

Позже Гюнтер нанял Трейси ограбить Пьерпонта в Восточном экспрессе, идущем в Венецию, но Максимилиан там не появился.

Дорис, горячо любимая мать Трейси, покончила с собой, после того как Джо Романо, местный мафиозо в ее родном Новом Орлеане, хитростью и обманом лишил ее семейного бизнеса. Отец Трейси положил жизнь на создание «Уитни отомотив патс компани». После его смерти Романо организовал захват компании, уволив всех работников и оставив Дорис без единого пенни.

Трейси давно отомстила Джо Романо, но ненависть к подобного рода людям так и не угасла. Она свято верила, что в аду имеется уголок, предназначенный специально для максимилианов пьерпонтов этого мира.

«На этот раз, ублюдок, ты не уйдешь».

Полет был долгим. Трейси мило болтала с Пьерпонтом почти два часа, прежде чем он громко захрапел. У нее было достаточно времени, чтобы немного приукрасить свою легенду. Она и раньше играла роль графини Валентины ди Сорренти и прекрасно знала свою историю. Валентина была вдовой.

– Бедный Марко! Он умер таким молодым… глупая смерть – разбился на гидроцикле на Сардинии. Я видела все с верхней палубы нашей яхты «Эль Парадизо», – поведала она.

Происходила Валентина из древнего аристократического рода. Недавно потеряла отца и намекала на большое наследство, не вдаваясь в детали. Деталей, по опыту Трейси, лучше всего избегать, особенно когда операция только готовится. Она постаралась выказать отсутствие всякого понимания финансовых вопросов и тонкостей, что заставило алчные глаза Пьерпонта сиять так же ярко, как в тех случаях, когда он глазел на ее грудь, что проделывал часто и без малейшего смущения. К концу разговора Трейси согласилась поужинать с ним в одном из лучших ресторанов Рио.

Довольная тем, что надоедливый Пьерпонт уснул, Трейси взяла из кармашка переднего сиденья журнал. Первая же статья была о растущей стоимости прибрежной собственности в Бразилии и содержала рассказ о поместье с бассейном олимпийских размеров и садами, которые могли бы соперничать с Версальским дворцом.

Трейси благоговейно провела пальцем по фотографиям.

«Мы с Джефом были бы счастливы в таком месте. Наши дети могли бы плавать в этом бассейне. Они обязательно станут изумительными пловцами. Когда-нибудь наша дочь выйдет замуж в этом саду, и девочки с корзинками будут разбрасывать лепестки у нее на пути, усеивая ими газон…»

Она рассмеялась над собой. Может, сначала им с Джефом следует пожениться? Не все фантазии сразу!

Вторая статья была о защите окружающей среды и разрушительном влиянии эрозии на прибрежные населенные пункты к югу от Рио. Трейси читала о фермерах, которые потеряли все, о заброшенных деревнях, которых забрало море. Читала об ужасных случаях, когда обитатели многих фавел были погребены заживо под реками жидкой грязи.

Только когда снова зажглось табло «Пристегните ремни» и самолет начал снижаться над аэропортом Рио, перед глазами замелькали самые разнообразные сцены: она и Джеф у алтаря, огромные бассейны в виде знака бесконечности, особняки, трущобы и грязевые потоки. Максимилиан Пьерпонт, прижимающий омерзительно мокрые губы к ее коже, мать, с закрытыми глазами подносящая пистолет к виску…

– Да, – внезапно прошептала она.

– С вами все в порядке, милочка?

Проснувшийся Пьерпонт наклонился ближе. От него пахло луком.

– О, простите. Да, все в порядке. – Графиня Валентина взяла себя в руки. – Люблю бывать в Бразилии. Всегда так волнуюсь, когда мы идем на посадку.

– Я тоже, беби. – Пьерпонт сжал ее бедро и призывно подмигнул. – Я тоже.

Вечером он отвез Трейси в «Квадрифолио» – трехзвездочный ресторан в одном из безлюдных переулков рядом с Ботаническим садом.

– Вы так щедры, мистер Пьерпонт.

– Пожалуйста, я для вас Макс.

– Макс? – Трейси улыбнулась.

Она выглядела неотразимо в белой кружевной блузке от Шанель и длинной черной юбке от Ральфа Лорена, подчеркивавшей тонкую талию. Бриллианты в ушах и на шее, безупречно ограненные, говорили о настоящем богатстве и при этом были небольшими, что указывало на «старые деньги». Макс Пьерпонт был человеком вульгарным, но презирал вульгарность в других, особенно в женщинах. Но эта – само совершенство. Едва они приземлились, Макс поискал информацию о графине в Интернете. Ее семья была одной из старейших и благороднейших в Южной Америке.

Интересно, сколько времени уйдет на то, чтобы освободить ее от модных одежек и затащить в постель?

– Итак, Валентина, что вас привело в Рио?

Он до краев наполнил ее бокал густым красным вином «Квинта де ла Роза».

Прелестное лицо графини опечалилось.

– Бизнес. – Она посмотрела на Пьерпонта нежными грустными глазами. – И трагедия. Я уже говорила, что мой отец недавно скончался.

Максимилиан сжал ее пальцы пухлой влажной ладонью.

– Он оставил мне прекрасное наследство. Почти милю земли вдоль побережья. Я думала построить там дом. Могло бы получиться изумительное поместье. У меня есть разрешение на строительство. Какие там виды! Так не расскажешь – нужно смотреть, но… – Она тяжело вздохнула. – Этому не суждено случиться.

– Почему?

Макс насторожился подобно гончей, почуявшей запах лисы. Деловые инстинкты пробудились мгновенно. Цена прибрежной собственности в Бразилии постоянно росла.

– Просто мне будет очень грустно. Я всегда буду думать о папе. – Трейси в обличье графини ди Сорренти печально вздохнула.

– Да. Это ужасно. Что вы собираетесь делать с землей? – с деланой небрежностью спросил Макс.

Трейси заметила алчность, промелькнувшую в его маленьких глазках, но спокойно пригубила вино.

– Я думала сохранить ее в первозданном виде. Но потом решила, что грех позволить такой красоте пропадать зря. Кто-то должен восхищаться такими пейзажами, даже если я не могу.

– Очень благородно с вашей стороны. Вижу, вы очень великодушны, Валентина.

– Спасибо, Макс.

Принесли заказ. Трейси была вынуждена признать, что еда великолепна. Особенно была вкусна полента с икрой и яичным желтком. Трейси поняла, почему знаменитости вроде Билла Клинтона и Фиделя Кастро, не говоря уж о бизнес-элите Рио, предпочитали обедать здесь.

– Возможно, мы сумеем помочь друг другу, графиня.

Максимилиан запихивал еду в рот с такой быстротой, словно обедал в «Макдоналдсе».

– Валентина, – проворковала Трейси.

– Видите ли, Валентина, недвижимость – одна из моих страстей. Я смог бы освободить вас от этого бремени и построить там нечто прекрасное. Если я продам дом за хорошую цену, мы сможем поделить прибыль. Как вам это предложение? Таким образом земля не будет пропадать зря, и все не останутся внакладе.

– Чудесная мысль. – Трейси снова вздохнула, откинувшись в кресле. – Жаль, Макс, что мы не встретились раньше. Но боюсь, уже слишком поздно.

– О чем вы?

– Я согласилась продать землю церкви. Шесть акров, прекрасное место для небольшого монастыря. Монсиньор Кунарди показал мне чертежи церкви, которую он желает там возвести. Очень просто и элегантно. Думаю, папа бы одобрил.

Максимилиана словно ударили ножом в грудь.

«Забудь папу. Кто строит церковь на лучшем в Рио прибрежном участке земли?»

– Могу я спросить, сколько вам предложил монсиньор?

– Пять миллионов бразильских реалов. Это щедрое предложение.

Пьерпонт едва не подавился вином. Пять миллионов реалов – меньше чем два миллиона долларов. Шесть акров земли на побережье с разрешением на строительство стоили по крайней мере в десять раз больше. Глупая сучка явно не пыталась оценить землю.

– Это хорошая цена, Валентина, – с серьезным видом одобрил он. – Но что, если я предложу больше? Скажем, шесть миллионов? Как друг. Я мог бы построить поместье вашей мечты в точности как вы представляли.

– Это было бы великолепно, Макс!

– Прекрасно!

Пьерпонт торжествующе ухмыльнулся. Какая удача – встретить на борту самолета эту богатую сексапильную дурочку! Теперь оставалось ее обмануть и заодно трахнуть. И все за стоимость одного несчастного ужина.

– Когда я смогу увидеть участок?

Трейси обиженно уставилась на него:

– Боюсь, слишком поздно.

– О чем вы?

– Сделка с монсиньором Кунарди завершается завтра.

– Завтра?

– Да. Я здесь, чтобы лично наблюдать за переводом денег. Если бы только мы встретились раньше… Так или иначе, довольно о бизнесе. Должно быть, я ужасно вам надоела со своими проблемами. Да, кстати, говорят, за здешние десерты можно умереть. – И Трейси принялась изучать десертное меню.

У Пьерпонта было лицо человека, сквозь пальцы которого утекают миллионы.

– Послушайте, мне необязательно самому видеть землю. Вы сказали, что у вас на руках разрешение на строительство и документы на право собственности?

Трейси серьезно кивнула.

– Если сможете завтра утром предоставить копии вместе с документами на владение собственностью, этого будет достаточно. Думаете, это возможно, Валентина?

– Конечно. – Глаза мнимой графини загорелись. – Но вы не пожелаете заплатить такую огромную сумму, даже не увидев земли. Нужно обязательно пройтись по участку, чтобы оценить магию этого места. Папа всегда говорил…

– Уверен, что это именно так, – оборвал графиню Макс, не в силах больше слушать ее идиотские рассуждения. Его не интересовали ни «магия», ни рассуждения ее глупого отца. Но он по-прежнему хотел затащить графиню в постель. Хотя с этим можно подождать, пока сделка не будет завершена.

– Итак…

Трейси широко улыбнулась:

– Завтра я пришлю бумаги. Должна сказать, Макс, вы невероятно добры.

– Вовсе нет, Валентина. Просто мне ненавистна даже мысль о том, что ваша мечта не осуществится. – Максимилиан повелительно щелкнул пальцами. – Принесите нам шампанского. Лучшего! Мы с графиней ди Сорренти празднуем!

В эту ночь Джеф позвонил Трейси на мобильный:

– Я пытаюсь связаться с будущей миссис Стивенс.

При звуках его голоса сердце Трейси подпрыгнуло.

– Боюсь, вы ошиблись номером. Это графиня Валентина ди Сорренти.

Ни один мужчина не действовал на Трейси так, как Джеф. Даже Чарлз Стенхоуп, первый мужчина, за которого она хотела выйти замуж. Давно. В Филадельфии. В другой жизни. Чарлз предал ее. Когда Трейси посадили в тюрьму за преступление, которого она не совершала, он даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь.

Джеф Стивенс был другим. Трейси доверяла ему безоговорочно. И однажды он спас ей жизнь. Именно тогда Трейси впервые поняла, что он ее любит. Каждый день с Джефом был приключением. Вызовом. Восторгом. Ирония заключалась в том, что единственный человек на земле, которому она полностью доверяла, был мошенником.

– Я думал, мы покончили с делами, – заметил Джеф.

– Так и будет, как только я разделаюсь с этим. Речь идет о Максимилиане Пьерпонте, ради всего святого!

– Сколько времени это займет? – огорченно спросил Джеф.

«Он тоскует по мне. Хорошо», – подумала Трейси.

– Неделю максимум.

– Я не могу ждать так долго, Трейси.

– Валентина, – поддразнила она. – Хотя можешь называть меня графиней.

– Я хочу, чтобы ты была в моей постели, а не на другом конце телефонной линии.

Голос Джефа был хриплым от желания. Трейси сжала трубку, изнемогая от страсти. Она тоже отчаянно хотела его. Всего неделю назад они были вместе в Амстердаме. Но ее тело уже соскучилось по нему.

– Нельзя, чтобы нас видели в Рио вместе. По крайней мере, пока я не пригвоздила Пьерпонта.

– Почему нет? Я могу быть графом ди Сорренти.

– Он погиб.

– Черт. Как?

– На Сардинии. Разбился на гидроцикле.

– Негодяй! Он это заслужил.

– Я видела, как это случилось, с палубы нашей яхты.

– Еще бы, графиня, – хмыкнул Джеф. – А если я вернусь в качестве его призрака?

– Увидимся в церкви в следующее воскресенье, дорогой. Я буду крутой девчонкой в белом платье.

– Скажи хотя бы, где остановилась.

– Спокойной ночи, мистер Стивенс.

Контора адвоката была тесной и душной и ютилась на одной из улочек недалеко от авениды Рио-Бранко в деловом центре Рио.

– Уверены, что разрешения подлинные?

– Да, графиня ди Сорренти.

– И это все? Мне больше ничего не понадобится, кроме свидетельства на право собственности, – Трейси взмахнула пачкой бумаг, – чтобы начать работы на этом участке?

– Нет, графиня.

Адвокат нахмурился еще сильнее. Он сто раз объяснял ситуацию прелестной молодой леди. Но она так и не смогла все осознать. Графиня, конечно, богата и красива, но, к сожалению, глупа как пробка. Он попытался в последний раз:

– Вы понимаете, что существует проблема…

Трейси сделала повелительный жест, прежде чем полезть в винтажную сумочку от Луи Виттона за золотой ручкой «Монблан».

– Сколько я вам должна?

«Как угодно», – подумал адвокат. Он сделал все, что мог.

Через пять дней после ужина с графиней ди Сорренти Пьерпонт решил взглянуть на последнее приобретение. Его путь лежал мимо живописных пляжей Зеленого берега. Графиня, верная своему слову, наутро после ужина прислала с курьером копии свидетельства на собственность и разрешение на строительство. Через час Пьерпонт отправил шесть миллионов реалов на ее швейцарский счет. Земля перешла к нему.

Но лишь сегодня, покончив с делами, он смог наконец поехать и посмотреть на участок.

Шесть акров первоклассной земли у подножия скал – шесть акров! – с собственным пляжем, до которых легко добраться из Рио или из Парати. Максимилиан Пьерпонт не мог поверить своей удаче. Более того, он намеревался трахнуть прелестную графиню Валентину, как только вернется в город. Она пригласила его к себе на ужин, а это всегда хороший знак. Дом графини стоял на одной из лучших улиц в Леблоне – самом элитном, престижном районе Рио-де-Жанейро. Очевидно, ни папа, ни бедный Марко не оставили леди без денег.

Мысль о перспективе лишить молодую сексапильную наследницу еще нескольких миллионов и одновременно насладиться ее горячим телом в постели привела Максимилиана Пьерпонта в такое возбуждение, которого он не ощущал уже лет десять.

Он добрался до своей земли как раз перед полуднем. Вдоль этого отрезка дороги стояло несколько домов, не слишком богатых. Участок Пьерпонта находился от них в отдалении, на самой вершине отвесного берега. Валентина не солгала – вид открывался просто сказочный. На одной стороне океан переходил в безоблачное безграничное голубое небо, с другой стороны горы, поросшие ярко-зеленым тропическим лесом, сверкали, как огромные груды только что ограненных изумрудов.

«Это еще красивее, чем я представлял». Максимилиан снова мысленно поздравил себя с тем, что не отказался от сделки. Не послушал своего кретина адвоката.

– Первое правило торговли недвижимостью, Макс, – сказал Ари Штайнберг, – не покупай кота в мешке. Ты сам учил меня этому. Помнишь?

– Проблема в том, что какой-то хитрый святоша уже зарится на моего кота и успел обвести вокруг пальца эту курочку. Мне нужно его опередить.

– Ты не видел землю, – не уступал адвокат. – Сначала нужно посмотреть.

– Я видел бумаги. Видел разрешение на строительство. И знаю, где этот лучший участок на всем побережье. Мы говорим о бразильском Малибу.

– Но, Макс…

– Если бы речь шла о десяти-двадцати– или даже пятидесятипроцентной прибыли, я бы согласился с тобой. Но я могу получить роскошный участок! За жалкую часть его настоящей стоимости. Переведи ей деньги.

– Я все же прошу тебя подумать.

– А я прошу сделать, как тебе велено, черт побери! – И Максимилиан Пьерпонт повесил трубку.

Выйдя из «Бентли», он нырнул под оранжевую строительную ленту, отмечавшую вход на участок ди Сорренти.

«Теперь это собственность Пьерпонта», – самодовольно подумал он.

На участке уже была команда топографов. Пьерпонт, широко улыбаясь, подошел к старшему.

– Ну, что вы думаете? Потрясающий вид, верно? – не выдержав, похвастался он.

Топограф спокойно посмотрел на него:

– Здесь нельзя строить дом.

– О чем вы? – рассмеялся Пьерпонт. – Нельзя? Я могу строить здесь все, что захочу. Это моя земля.

– Дело не в этом.

– Разумеется, в этом. – Улыбка сошла с лица Пьерпонта. Этот болван начинал его раздражать. – У меня законные разрешения, высеченные в камне.

– Боюсь, это все, что высечено в камне, – парировал топограф. – Земля, на которой вы стоите… – Он потыкал палкой траву под их ногами. – В будущем году, в это время, ничего этого тут не будет.

Холодный озноб пробежал по спине Максимилиана Пьерпонта.

– Что?!

– Здесь одна из самых ужасных эрозий, которую я когда-либо видел. Или даже самая ужасная. Настоящая экологическая трагедия. Все, что вы построите на этом месте, очутится под водой до того, как успеют высохнуть стены.

Топограф показал на берег внизу. Туда можно было спуститься по очаровательной деревянной винтовой лестнице, и мягкий белый песок выглядел издевательски безупречным.

– Но цены на здешние участки взлетели до небес, – прошептал Пьерпонт.

– Да, наверху, на склоне горы, – кивнул топограф. – И оттуда потрясающий вид. Но здесь? – Он пожал плечами. – Здесь земля представляет собой удручающее зрелище. Неужели вам никто ничего не сказал, когда вы подавали заявку на разрешение?

– Я ее не подавал. Это сделал предыдущий владелец.

Топограф озадаченно нахмурился:

– В самом деле? Странно. Потому что оно выдано всего неделю назад.

Листья дождевого леса как-то неприятно зашелестели за спиной Максимилиана, звук удивительно напоминал смех Ари Штайнберга.

Квартира в Леблоне занимала весь верхний этаж величественного викторианского особняка. Дверь открыл англичанин-дворецкий в ливрее.

– Я хочу видеть графиню ди Сорренти, – потребовал Пьерпонт и выглядел при этом как бульдог, проглотивший осу.

«Эта сука вернет деньги, даже если мне придется выбить их из нее».

Оставалось надеяться, что до этого не дойдет. Валентина неимоверно глупа, возможно, она сама не поняла, что земля ничего не стоит. Будет несложно убедить ее вернуться к сделке с монсиньором.

– Простите, сэр, кто вам нужен?

Пьерпонт злобно уставился на дворецкого.

– Теперь послушайте меня, Дживс. День и без того был паршивым. Пойдите и скажите Валентине, что пришел Максимилиан Пьерпонт.

– Сэр, хозяева этой квартиры – мистер и миссис Мигель Родригес. Они живут здесь более двадцати лет. Уверяю, никакой Валентины по этому адресу нет.

Пьерпонт открыл рот, пытаясь что-то сказать, но тут же закрыл.

«Никакой Валентины по этому адресу нет. Никакой Валентины…»

Вернувшись в машину, он позвонил своему бухгалтеру:

– Деньги, которые вы перевели во вторник на швейцарский счет… Сообщите, кто его открыл и где сейчас деньги.

– Мистер Пьерпонт, ни один швейцарский банк не дает информацию подобного рода. Нужно сказать, что…

– Сделай это!

На висках Пьерпонта запульсировала вена. И сорок минут спустя все еще пульсировала, когда бухгалтер перезвонил:

– Простите, сэр, имени мне не назвали. Но знаю, что счет был закрыт вчера и все деньги с него сняты.

Гюнтер Хартог вел свадебную машину – раритетный «Даймлер-Конквест» пятьдесят седьмого года. Трейси и Джеф обнимались на заднем сиденье.

– Итак, мистер и миссис Стивенс, куда едем?

– Марина-да-Глория, – сказала Трейси. – Там нас ждет маленькая яхта, на которой мы поплывем в «Бара-да-Тижука». Я собрала для нас кое-какие вещи, – добавила она, обращаясь к Джефу.

Тот сжал бедро жены.

– Не пойму зачем. В ближайшую неделю тебе вообще ничего не понадобится.

Трейси хихикнула.

– Завтра мы полетим в Сан-Паулу на частном самолете, а потом – в Тунис на медовый месяц. Лететь из Рио слишком опасно. Пьерпонт или его громилы наверняка ждут в аэропорту.

Джеф не сводил с нее влюбленных глаз.

– Ты подумала обо всем, верно, дорогая?

– Надеюсь.

Трейси прижалась к нему. Она попробовала вспомнить, чувствовала ли себя раньше такой счастливой, но на ум ничего не приходило.

«Я миссис Стивенс. Миссис Джеф Стивенс», – твердила она себе снова и снова.

Ловушка, которую она устроила Пьерпонту, себя полностью оправдала. Теперь они с Джефом покончат с прошлым и оставят позади безумную жизнь. Джеф осуществит свою мечту заняться археологией, которой страстно увлекался. А Трейси тоже сможет исполнить свою мечту.

«Малыш. Мой малыш. Мой и Джефа».

Они заживут обычной семейной жизнью и будут счастливы до конца дней.

Трейси закрыла глаза и представила, как все будет.

– Должен сказать, я доволен, что вы предпочли традиционное венчание, – заметил Гюнтер. – Что-то старое, что-то новое, что-то чужое, что-то голубое.

– Мы?

Джеф и Трейси обменялись недоуменными взглядами.

– Разумеется, – улыбнулся Гюнтер. – Трейси использовала старую как мир уловку, где у нее был выигрышный билет, в данном случае – земля под застройку, которой сама не может заняться. Все это старо, как холмы…

Джеф ухмыльнулся:

– Понимаю. Продолжайте, Гюнтер. Что было новым?

– Деньги? – рассмеялась Трейси.

– Совершенно верно. Деньги новые. По крайней мере, для вас, – кивнул Гюнтер.

– Трейси позаимствовала чужое имя, – догадался Джеф. – Я постепенно вникаю в игру. Но как насчет голубого?

Гюнтер выгнул изящную бровь.

– Полагаю, что мистер Максимилиан Пьерпонт посинел от злости. Как раз в этот момент. Как любой бы на его месте.

Глава 2

Лондон, Англия

Год спустя

Трейси разорвала пластиковую упаковку теста на беременность и села на унитаз.

Она была в нижней ванной прекрасного георгианского дома по адресу Итон-сквер, 45, купленного на деньги от первых двух краж драгоценностей в самом начале ее полной авантюр жизни. Гюнтер помог ей выбрать и обставить дом, и его безупречный мужской вкус до сих пор был заметен в каждой комнате. Обои из красного дамаста и зеркало восемнадцатого века в позолоченной раме придавали небольшому помещению ванной комнаты сходство с роскошным будуаром. Это напоминало ей о прошлом. До Джефа и свадьбы. До того, как безуспешные попытки забеременеть стали единственной одержимостью ее жизни.

Пописав на тестовую полоску, Трейси сунула ее в упаковку и положила на изразцы, окружавшие раковину, ожидая, пока пройдут необходимые пять минут. Вначале она не сводила глаз с крохотного квадратного окошечка, словно могла простым усилием воли заставить появиться вторую розовую полоску, но теперь отвела взгляд, заставляя себя думать о другом.

Думала о Джефе, вот уже третий день работавшем в Британском музее. С каким счастливым видом он вскочил сегодня с кровати! Словно щенок, гоняющийся за блестящим новым мячиком.

– Можешь поверить? – спросил он две недели назад, когда узнал, что получил работу. – Я официально назначен куратором отдела антиквариата Британского музея. Правда, здорово?

– Конечно, могу, – ответила Трейси. – Ты знаешь тамошние сокровища лучше всех на свете. Лучше маститых академиков. Ты заслуживаешь этой работы.

Если честно, оба знали, что профессор Тренчард использовал все связи, чтобы Джефу получить эту должность. Трейси и Джеф познакомились с Ником Тренчардом, археологом с мировой славой, в свадебном путешествии в Тунисе. Джеф попросил разрешения участвовать в возглавляемых Тренчардом раскопках римских укреплений на холме, и мужчины мгновенно подружились. На первый взгляд казалось, что у них мало общего. Профессору было за шестьдесят. Застенчивый интеллектуал, он был просто помешан на позднем периоде Римской империи. Джеф Стивенс, бывший мошенник, даже не имел соответствующего образования и мог бы написать все, что знал об императоре Константине II, на обороте почтовой марки. Но энтузиазм и страсть к обучению были поразительными. Как и природный ум и способность к упорной работе.

– Хотел бы я, чтобы все мои студенты были похожи на вашего мужа, – как-то сказал профессор Тренчард за ужином в отеле Джефа и Трейси. – В жизни не видел у любителя такой преданности делу. Он во всем такой увлеченный?

– Когда чего-то очень хочет, – ответила Трейси.

– Я чувствую себя ужасно виноватым, отнимая у вас время в медовый месяц.

– Не стоит, – улыбнулась Трейси. – Мы выбрали Тунис из-за его богатой истории. Джеф всю жизнь мечтал о раскопках в этих местах. Я просто счастлива видеть его таким довольным.

И она не лгала, продолжая оставаться счастливой, когда они вернулись в Лондон и Джеф стал изучать все: от византийской скульптуры до кельтского искусства, от древних римских монет до китайского церемониального оружия. Трудился, казалось, без всякого усилия, не принося жертв, сменил возбуждение прежней жизни вора и мошенника, грабившего только негодяев и попутно сколотившего состояние для себя, для получения восторга от приобретения новых знаний. И Трейси была счастлива за него.

Для нее же, к сожалению, все усложнилось.

Говоря по правде, она предполагала, что сразу забеременеет. В медовый месяц они с Джефом занимались любовью каждую ночь, а часто и днем, когда Джефу удавалось улизнуть от профессора Тренчарда якобы на ленч в отеле. Она купила тест, как только они вернулись в Лондон, и была так поражена, когда он не показал беременности, что отправилась к доктору.

– Миссис Стивенс, вы всего месяц как отказались от таблеток, – напомнил он. – Нет причин подозревать что-то неладное. Но если вы решите провериться на бесплодие, я могу порекомендовать доктора Алана Макбрайда на Харли-стрит, семьдесят семь. Он лучший специалист и притом прекрасный человек.

Трейси пыталась еще полгода. Она знала все о периодах овуляции и требовала, чтобы они с Джефом занимались сексом в правильное время. Не то чтобы это было сложно – они по-прежнему часто занимались сексом. Чем счастливее чувствовал себя Джеф, тем выше взлетало его либидо. Трейси всегда наслаждалась сексом с ним.

«Я вышла замуж за самого красивого, обаятельного, умного, чудесного мужчину на свете, – напоминала она себе. – Мне следовало бы пуститься в пляс на улице».

Для нее переход к новой жизни не был таким легким, и она постоянно пребывала в дурном настроении. Отчасти из-за стресса по поводу ребенка. Вернее, его отсутствия. В глубине души Трейси скорбела по себе прежней. Она тосковала о бешеных приливах адреналина во время смелых ограблений, которые совершала вместе с Джефом, о восторге, который испытывала, когда удавалось переиграть многие блестящие, коварные, продажные умы этого мира, побив их на собственном поле. Дело было не в деньгах. Ирония заключалась в том, что Трейси никогда не была особенно меркантильна. Дело было именно в адреналине. Иногда она смотрела на спящего после секса Джефа, абсолютно довольного, и чувствовала себя несправедливо обиженной.

«Как ты можешь не скучать по этому? Что с тобой неладно? Что неладно со мной?»

К тому времени, когда Трейси задала последний из этих вопросов доктору Алану Макбрайду, она уже была в полном отчаянии.

– Подозреваю, что с вами все в порядке. Но давайте сделаем несколько анализов, хорошо? Чтобы вас успокоить.

Трейси с первого взгляда понравился доктор Мак-брайд. Красивый светловолосый шотландец с лукавой искоркой в умных светло-голубых глазах, ненамного старше ее. К тому же он не принимал себя всерьез, в отличие от многих известных докторов. Кроме того, когда речь заходила о медицинских проблемах, он не переливал из пустого в порожнее.

– Все верно, – сказал он, когда пришли результаты анализов Трейси. – Хорошая новость – вы не бесплодны. Овулируете каждый месяц, трубы в порядке, кист нет.

– А дурные новости?

– Ваши яйцеклетки немного дерьмовые.

Трейси вытаращила глаза. Такого рода терминологию она не привыкла слышать от известных докторов с Харли-стрит.

– Немного дерьмовые, – повторила она. – Понятно. Насколько дерьмовые?

– Если бы «Акадо» доставил их вам в коробочке, вы, открыв ее, возможно, отослали бы назад, – пояснил доктор Макбрайд.

– Ве-ерно, – протянула Трейси и, к собственному удивлению, разразилась смехом. – Так что теперь будет? – спросила она, немного успокоившись.

– Будете принимать это.

Доктор Макбрайд подвинул к ней упаковку таблеток.

– Кломид, – прочитала Трейси.

– Они творят волшебство. – Доктор Макбрайд лучился уверенностью. – Действуют по принципу тренировочных теннисных машин, которые выстреливают мячи: бам-бам-бам-бам.

– И к чему ведет весь этот бам?

– Это ваши яичники, выстреливающие яйцеклетки.

– Дерьмовые яйцеклетки.

– Они дерьмовые, но не все. Попробуйте. Никаких побочных эффектов, и это утроит ваши шансы забеременеть.

– О’кей. – Трейси кивнула, ощутив нечто вроде надежды впервые за этот год.

– Если через три месяца не забеременеете, придется принимать решительные меры в виде экстракорпорального оплодотворения. Здорово звучит?

Разговор произошел три месяца назад. Трейси только что закончила последний курс кломида. Если сегодняшний тест окажется отрицательным, она прибегнет к жестокому, безжалостному процессу экстракорпорального оплодотворения. Она знала, что миллионы женщин подвергаются этой процедуре, и твердила себе, что тут нет ничего особенного. Но для себя она считала ЭКО провалом.

«Я бесполезная, никчемная жена. Дефектный экземпляр. Испорченный товар. Джефу следует вернуть меня или обменять на рабочую модель. С нормальными, а не дерьмовыми яйцеклетками», – думала она.

Она взглянула на часы. Осталась минута. Шестьдесят секунд.

Она закрыла глаза и сразу вспомнила, как носила ребенка Чарлза Стенхоупа. Родители Чарлза, богатые филадельфийские снобы, были в бешенстве, когда Трейси забеременела, но Чарлз заверил, что хочет и ее, и ребенка. Потом Трейси отправили в тюрьму, обвинив в преступлении, которого она не совершала, и Чарлз отказался от нее. Она до сих пор слышала его голос, словно это было вчера: «Выходит, я не знал тебя по-настоящему. Поступай так, как считаешь лучше для твоего ребенка».

Жестоко избитая сокамерницами, Трейси потеряла ребенка. Она не сказала об этом доктору Макбрайду. Возможно, следовало? Возможно, в этом и есть причина?

Тридцать секунд.

Трейси открыла глаза. Девять секунд. Восемь. Семь… три, две, одна.

Она с колотящимся сердцем схватила полоску и перевернула.

Джеф Стивенс подкинул монету на ладони и ощутил дрожь возбуждения при мысли о руках, державших ее раньше.

Это история. Живая история. И он к ней прикасается.

Поразительно, какой новой выглядела эта штука, словно была изготовлена только вчера. На самом деле маленький серебряный диск был отчеканен в древнем английском королевстве Мерсии примерно в 760 году. На нем можно было разобрать имя и профиль королевы Синетрит, жены легендарного короля Оффы, часто считавшегося первым истинным королем всей Англии. Джефу Стивенсу нравилось звучание этого имени. У парня явно было эго больше, чем его королевство, да и либидо под стать. Он велел отчеканить монету в стиле поздних римских императоров, которые часто выпускали деньги с именами жен. На одной стороне диска было имя сделавшего его мастера. На другой – надпись CENETRETH REGINA с идеальным «М» в центре, означавшим «Мерсия».

Монета была свидетельством. «Если она достаточно хороша для римских императоров, значит, хороша и для меня». Неплохо для саксонского вождя – бандита, который пробился наверх с руками по локоть в крови.

Джефу нравилось работать в Британском музее. Люди часто говорили о работе своей мечты, но для Джефа это было действительно исполнением мечты, которой он грезил с малых лет.

Мать Джефа погибла в автокатастрофе, когда ему было четырнадцать. Через два месяца его отец, занимавшийся продажей алюминиевого сайдинга, женился на девятнадцатилетней официантке, разносившей коктейли. Джеф сбежал из дому и направился в Симаррон, штат Канзас, где его дядя Уилли управлял ярмаркой с аттракционами. С того дня Уилли стал ему отцом, а ярмарка – школой. Именно там Джеф учился понимать природу человека. Узнал о жадности. О том, как могут быть слепы и глупы даже самые умные люди. О том, как можно одурачить самых богатых, самых подлых в мире негодяев. Один из работников ярмарки научил Джефа ценить антиквариат и уважать прошлое. Этот человек, как и Ник Тренчард, был профессором археологии до того, как его выкинули из университета, где он преподавал, за воровство и продажу ценных экспонатов.

– Подумай об этом, сынок, – твердил он Джефу. – Тысячи лет назад жили люди, такие же, как ты и я. Мечтали, создавали сказки, жили своей жизнью, рожали наших предков. – Его глаза смотрели куда-то вдаль. – Карфаген – вот где я хотел бы побывать. Эти люди устраивали игры, гонки на колесницах, проводили время в купальне. Циркус «Максимум» был так же велик, как пять футбольных полей.

Юный Джеф зачарованно слушал.

– Знаешь, как Катон Старший обычно заканчивал речи, обращенные к римскому сенату? «Карфаген должен быть разрушен». И его желание наконец исполнилось. Римляне оставили от Карфагена груду развалин и выстроили на его пепле новый город. Мальчик, подумай о том, какие там зарыты сокровища!

Джеф никогда не переставал думать об этом. И теперь, держа древнюю саксонскую монету, чувствовал такое же возбуждение, как и тогда, когда набивал сумку драгоценностями или нагло выходил из знаменитой художественной галереи с картиной старого мастера под мышкой. Но приятнее всего было сознавать, что на этот раз его работа вполне законна. На хвосте не висели ни Интерпол, ни ФБР, ни мафия. И ему платили за нее.

– Привет, босс. Пришли волонтеры из института, женщины. Откуда прикажете начинать?

Ребекка Мортимер, студентка-практикантка, была совсем новичком в музее. Двадцатидвухлетняя красавица с карими, блестящими, как спелый каштан, глазами и доходившими почти до талии рыжеватыми волосами появилась здесь всего два дня назад, но Джеф уже почувствовал, как приятно с ней работать. Ребекка любила историю Древнего мира не менее страстно, чем Джеф. Кроме того, он находил ее серьезность очаровательной и будившей в нем отцовские чувства. Как и остальной армии волонтеров постарше, помогавших в Британском музее с определенными выставками, Ребекке ничего не платили, но у Джефа было такое чувство, что она с радостью отдала бы все, чем владела, ради счастья работать здесь. Он знал, что она испытывает.

– Проводи волонтеров в читальный зал специальных выставок, – попросил Джеф, кладя мерсианскую монету в стеклянную витрину и запирая на ключ. – Это маленькое помещение рядом с входом на Грейт-Рассел-стрит. Я дам им расписание заданий на следующую неделю, а ты поможешь отвечать на вопросы.

– Правда? – Глаза Ребекки зажглись.

– Конечно, почему бы нет? Ты уже знаешь больше, чем я, о саксонских захоронениях.

– Спасибо, Джеф!

Она радостно выскочила из комнаты, рыжая грива взметнулась за спиной. Но через несколько секунд она вернулась:

– Совсем забыла: твоя жена пришла. Хочет тебя видеть.

– Трейси здесь?

Настала очередь Джефа просиять.

– Да, я слышала, как она спрашивала тебя у стойки во внутреннем дворе. Я сказала, что ты сейчас придешь.

Трейси с благоговением и удивлением смотрела на огромный, современный стеклянный купол потолка внутреннего двора, созданного лордом Фостером и партнерами. К своему стыду, после всех лет жизни в Лондоне она никогда не была в Британском музее и всегда представляла его огромным викторианским зданием, подобным трем знаменитым достопримечательностям Саут-Кенсингтона: Музею естественной истории, Музею науки и Музею Виктории и Альберта.

Но в буклете, который она сейчас читала, объяснялось, что здание Британского музея было возведено в довикторианскую эпоху, хотя нынешние пристройка были агрессивно современны. Внутренний двор занимал два акра и считался самым большим крытым публичным местом в Европе. Оттуда можно было пройти в другие, более старые крылья. Британский музей, основанный в 1753 году, был первым национальным общественным музеем в мире. Сэр Ганс Слоан, знаменитый натуралист и коллекционер, завещал королю Георгу для народа семьдесят одну тысячу экспонатов, включая книги, рукописи, монеты, медали и гравюры. И это стало основой коллекции музея. Сегодня там находится множество коллекций сокровищ со всего мира – от китайской керамики до реликвий из древнеегипетских захоронений, от средневековых рукописей до англосаксонских украшений.

«Неудивительно, что Джеф влюбился в это место. Радуется, как ребенок в кондитерской!» – подумала Трейси.

– Дорогая! Какой чудесный сюрприз!

Джеф незаметно подошел сзади. Трейси закрыла глаза, когда он обнял ее за талию и притянул к себе. От него пахло одеколоном «Пенхалигонс», его фирменным ароматом, который Трейси обожала.

Она вновь почувствовала себя безмерно счастливой от того, что у нее есть Джеф.

– Что привело тебя сюда?

– Собственно говоря, ничего, – солгала Трейси, – Просто мне было любопытно увидеть это место.

– Впечатляет, верно? – спросил Джеф с такой гордостью, словно сам построил музей.

– Так и есть. Он прекрасен. Как и девушка, с которой ты работаешь, – не удержалась она.

– Ребекка? Правда? Я не замечал.

Трейси громко рассмеялась:

– Это ты говоришь мне, милый? Мы знакомы не первый день, помнишь?

– Я серьезно. Ты знаешь, что мои глаза смотрят только на тебя. Хотя должен сказать, что твоя ревность меня трогает.

– Я не ревную.

– Пойдем со мной. – Джеф взял ее за руку. – Я хочу показать тебе, над чем мы работаем.

Его пальцы были такие теплые и сильные! Может, она вправду немного ревнует?

Он привел ее в маленькую комнату, где уже были Ребекка и компания из нескольких женщин и мужчин, все лет шестидесяти-семидесяти. Перед старомодным слайд-проектором стояли три ряда стульев. В дальнем конце комнаты находился экран, на который проецировались изображения золотого оружия и различных ритуальных предметов.

– Мы вот-вот откроем совершенно новую выставку сокровищ, обнаруженных в саксонских захоронениях, – прошептал Джеф. – Все это было найдено в прошлом году под парковкой где-то в Норидже. Это совершенно нетронутое королевское захоронение, абсолютно уникальное.

– Ваза золотая? – спросила Трейси, любуясь блестящей двуручной вазой почти в фут высотой.

Джеф кивнул.

– Иисусе Христе! Сколько она может стоить?

– Она бесценна, – заверил Джеф.

Трейси нахмурилась:

– На свете нет бесценных вещей. Мне просто любопытно, сколько за нее заплатит частный коллекционер.

– Не знаю. Чертовски много. В этой вазе золота больше чем на миллион фунтов, даже если ее расплавить. С учетом ее места в истории, полагаю, два-три миллиона.

Трейси присвистнула:

– Вау!

Она огляделась. Старички допили чай из пластиковых чашек и стали рассаживаться.

– Что это за бригада бабушек? – прошептала она на ухо Джефу.

– Волонтеры. Они помогут провести выставку. Внесут все сокровища в каталог, будут пропускать посетителей и собирать группы для экскурсии с гидом. Я должен прочитать им вступительную лекцию.

– Шутишь? – Трейси была шокирована. – Ты собираешься доверить любителям золото на миллионы фунтов?

– Они хорошо информированы. Черт, да я тоже любитель.

– Да, но если кто-то из посетителей схватит вазу и побежит, по крайней мере, ты сможешь погнаться за ним. А эти обитатели дома престарелых что могут сделать? Бросить в воров свои ходунки?

– Никто ничего не собирается красть, – рассмеялся Джеф.

– Простите, что прерываю разговор, – сказала подошедшая Ребекка.

Трейси заметила, что ее выговор сильно отдавал Оксбриджем и походил на звон хрустального стекла. И что никакой неловкости она не испытывала.

– Через минуту мы должны начинать, Джеф.

Она коснулась его руки. На секунду. Жест был легким, почти незаметным, но предполагал определенную близость между ней и Джефом, что Трейси не понравилось. Совсем не понравилось.

– Он будет с вами через мгновение, – холодно отрезала она.

Ребекка поняла намек и отошла.

– Ну и ну, – вполголоса пробормотал Джеф, весело ухмыляясь. – Ты действительно ревнуешь.

– Должно быть, гормоны виноваты, – просияла Трейси. – Мы, беременные женщины, ужасно эмоциональны, даже чересчур.

Джеф не сразу сообразил, о чем идет речь. А когда понял, с радостным воплем подхватил ее на руки и долго целовал в губы.

Собравшиеся волонтеры повернулись и стали на них глазеть.

– В самом деле? – спросил он взволнованно. – Уверена?

– Уверена. Четыре теста не могут врать.

– Какое счастье! Чудесная новость! Сегодня вечером отпразднуем за ужином в ресторане.

Теплая волна радости омыла ее.

Джеф отошел, поскольку пора было начинать лекцию, и она повернулась, чтобы уйти. Краем глаза она заметила взгляд Ребекки и могла бы поклясться, что в нем сверкнула враждебность.

Ужин был чудесным. Джеф повез ее в «Комо Ларио» в Белгравии – один из их любимых ресторанов. Трейси ела артишоки с цикорием и идеально поджаренный эскалоп в лимонном соусе. Джеф проглотил филе-стейк, поскольку улыбка, растягивавшая губы, мешала жевать. Трейси ничего не пила, но Джеф заказал два бокала шампанского, желая произнести тост.

– За наше будущее. Нашу семью. За Джефа Стивенса-младшего!

Трейси рассмеялась.

– Сексистская свинья! Кто сказал, что это мальчик?

– Это мальчик.

– Все равно, мы назовем его Джефом-младшим только через мой труп. Не обижайся, дорогой, но я уверена, что двух Джефов Стивенсов этот мир не вынесет.

Позже, прежде чем лечь в постель, Трейси надела свое самое сексуальное белье от «Ригби и Пеллер» – крошечную шелковую рубашку цвета пахты с белой кружевной отделкой.

– Наслаждайся, пока можешь.

Она прижалась к Джефу, путаясь пальцами в густой поросли волос на его груди.

– Скоро я стану размером с этот дом. Тебе понадобится автопогрузчик, чтобы поднимать меня.

– Глупости. Ты будешь самой прекрасной беременной женщиной на свете, – сказал Джеф, нежно целуя ее в губы.

– Ты никогда не скучаешь по прежним временам? – неожиданно спросила Трейси. – По адреналину? Вызову? Ты, я и Гюнтер – против всего мира.

– Никогда.

Голос звучал так искренне и твердо, что Трейси почувствовала, что сморозила чушь.

– Кроме того, поначалу в прежние времена или я был против тебя, или ты была против меня. А дражайший Гюнтер неизменно блюл свои интересы и стравливал нас друг с другом.

– Верно, – признала Трейси, улыбнувшись при воспоминании о прошлом. – Но это была всего лишь игра, верно? Игра между нами тремя. Чудесная игра.

– Правда.

Джеф нежно погладил ее по щеке.

– И в которой ты, любимая, была чемпионом мира. Но ставки были высоки, не так ли? Наша теперешняя жизнь… по-моему, она идеальна. – Он нежно провел ладонью по все еще плоскому животу Трейси. Неужели там зародилась новая жизнь? Существо, которое они создали вместе! – Я люблю тебя.

– Очень? – пробормотала Трейси и протянула руку, чтобы ощутить его эрекцию, но Джеф остановил ее руку.

– Очень. Но не думаю, что мы должны заниматься сексом. Это может повредить ребенку.

И, к величайшему изумлению Трейси, он выключил свет, отвернулся и немедленно заснул.

Она ощутила раздражение на какую-то секунду, но скоро загасила это чувство, Сегодняшний день был слишком необыкновенным. Слишком идеальным, чтобы портить его глупыми обидами.

«Он осторожен, потому что любит меня. Когда мы вместе пойдем к доктору Макбрайду, тот сможет объяснить Джефу, что заниматься любовью вполне безопасно».

Слишком взволнованная, чтобы уснуть, Трейси стала размышлять, но, как ни странно, не о ребенке, а о том, что видела сегодня в музее. О той девушке, с которой работал Джеф. У нее паранойя? Или девушка действительно злобно смотрела на нее, после того как Джеф ее поцеловал?

Но какое это имеет значение? Она доверяет Джефу.

Она снова представила выставку саксонского золота, о которой рассказывал Джеф, и предметы на экране. Трейси так и не смогла поверить, чтобы такое известное учреждение, как Британский музей, позволило престарелым волонтерам обслуживать столь значительное событие. Эти неопытные пожилые люди получили доступ к артефактам, стоившим миллионы фунтов. И все-таки даже Джеф принимал это как должное. Трейси вспомнила о сложных системах охранной сигнализации в Прадо. О других знаменитых галереях и о ювелирах, которых она и Джеф легко обкрадывали в свои лучшие дни. Страшно представить, что картины Гойи в Мадриде охранял бы дальнозоркий старый хрыч. Какой легкой была бы тогда их жизнь!

Сегодня Джеф рассказывал о необыкновенной монете, более редкой, чем знаменитые мерсианские образцы музея, той, которая будет гвоздем программы новой выставки.

– Завтра я буду держать ее в руках. Это золото Меровингов, отчеканенное для короля франков в шестом веке. Клянусь богом, Трейси, монета размером не больше шиллинга. Но работа! В жизни не видел ничего более прекрасного.

Трейси инстинктивно, бессознательно стала составлять план кражи монеты. Хуже всего, что вариантов было предостаточно!

«Может, стоит предложить услуги совету попечителей музея в качестве консультанта по охране? – лениво подумала она. – Бог видит, помощь им необходима».

Но тут же поняла, что будет слишком занята, чтобы уделять время работе.

Она станет матерью! Об этой роли она мечтала всю свою жизнь. Все остальное было генеральной репетицией.

Для Трейси Уитни завтра наконец наступило.

С этой мыслью она заснула.

Глава 3

Агнес Фотерингтон наблюдала собравшуюся у дверей выставочного зала толпу и ощущала теплый прилив гордости. Выставка «Сокровища Меровингов» стала огромным событием для интересующихся англосаксонской историей. Такой впечатляющей коллекции сокровищ, найденных в одном месте, не выставлялось с конца тридцатых годов, когда в результате раскопок в кургане Саттон-Ху был обнаружен королевский погребальный корабль. И к тому же все так прекрасно сохранилось.

Агнес Фотерингтон снова была частью этого события.

Заядлая любительница-археолог, Агнес помогала на позднейших раскопках в Саттон-Ху в восьмидесятых. Тогда ей было сорок пять и она преподавала историю в местной классической школе в Кенте. Ее муж Билли поехал с ней, и они прекрасно провели время.

– Представь, – сказал однажды Билли за пирогом со стейком и почками в гостинице «Кучер и лошади» в Вудсбридже после долгого дня на раскопках. – Пара ничтожеств вроде нас, Аг, оставляет свой след в истории.

Это было его любимое выражение – «след в истории».

Агнес недоставало Билли. Он умер девять лет назад, а как он был бы счастлив стать свидетелем такого поразительного события! Джеф Стивенс, чудесный куратор отдела антиквариата, работал не покладая рук, старался, чтобы все прошло отлично, но неизменно улыбался каждому. Билли был довольно желчен, однако ему наверняка понравился бы Джеф.

Ему понравилась бы и Ребекка, молодая помощница Джефа. Так много молодых людей интересовалось этим периодом истории – совершенно поразительно. Англосаксонская история считалась решительно асексуальной. Ей был чужд шик египтологии или привлекательность Древнего Рима. Но, возможно, «Сокровища Меровингов» все изменят. Как было бы чудесно, если бы золотые чудесные находки, обнаруженные под парковкой в Норидже, в один прекрасный день стали так же знамениты, как сокровища Тутанхамона!

– Поразительный поворот, верно?

Трейси Стивенс дружелюбно обняла Агнес за плечи. Агнес нравилась Трейси. Они несколько раз встречались на предварительных показах выставки, куда Трейси заглядывала, чтобы поздороваться с Джефом или помочь с каталогами. Конечно, все волонтеры знали, что миссис Стивенс беременна и что они с мужем вне себя от радости. Эти двое, очевидно, были безумно влюблены. Агнес была уверена, что они станут чудесными родителями.

– Феноменальный поворот, – согласилась Агнес. – Многие из них так молоды! Вон тот парень с татуировками. В жизни не подумаешь, что он фанат истории седьмого века, верно?

– Не подумаешь, – согласилась Трейси, считавшая так же по совершенно другим причинам. Она уже заметила четырех потенциальных воров в толпе. Татуированный молодой человек выглядел как один из тех, кто грабит витрины магазинов. Но были и другие сомнительные личности. Беременная женщина, которая чересчур активно интересовалась камерами видеонаблюдения в вестибюле. Пара выходцев из Восточной Европы, в джинсах и футболках. Они слишком нервничали и постоянно переглядывались. Особенное внимание Трейси привлек одинокий мужчина в темном костюме, очень тихий, с виду ничем не примечательный. Она не смогла бы объяснить, на чем основаны ее подозрения. Возможно, дело в интуиции. Что-то подсказывало: он не просто любопытный турист. Со своей паршивой охраной Британский музей почти напрашивался на ограбление. Она так и сказала Джефу, но тот ничуть не встревожился.

– Полагаю, придется рискнуть. Попытка ограбления привлечет к выставке дополнительное внимание. В конце концов, нет ничего более англосаксонского, чем небольшой грабеж.

Трейси понравилось это замечание. Словно вернулся прежний Джеф!

Ровно в одиннадцать красный бархатный шнур был отстегнут от серебряного зажима, и посетители стали входить в первый из четырех залов экспозиции. Их сумки и рюкзаки уже были досмотрены у главного входа, и больше их не станут проверять. Вместо этого им предложили сдать верхнюю одежду в гардероб и купить программки и аудиотуры, которые раздавали двое друзей миссис Фотерингтон.

После этого посетителей повели мимо экспонатов: оружия, монет, церемониальных и повседневных предметов, прежде чем показать дорогу в сувенирный магазин, где можно было приобрести копии экспонатов, а также обычные брелоки для ключей и майки с надписью «Я люблю Британский музей».

Джеф и Ребекка расхаживали среди посетителей. Трейси не подошла к ним, лишь ободряюще помахала мужу рукой, когда возвращалась из дамской комнаты к столу смотрителей.

– Трейси, у нас почти не осталось брошюр. – Агнес в панике схватила ее за руку. – У меня было сто экземпляров, и все разошлись за шесть минут.

– Я могу пойти в сувенирный магазин и взять еще, если хотите, – предложила Трейси.

– Правда? – с облегчением вздохнула старушка. – Вы ангел.

Трейси поспешила в магазин, пробираясь сквозь толпу. А когда проходила через комнату с монетами, заметила человека, который ранее привлек ее внимание в вестибюле. Он наклонился над витриной с редкими франкскими монетами, глядя на них так напряженно, что ей стало не по себе.

«Я должна рассказать о нем Джефу», – решила она.

Добравшись до магазина, Трейси взяла стопку брошюр и попросила главного волонтера Мориса Бентли послать на склад еще за несколькими пачками. Как раз в этот момент раздался душераздирающий вой сирен и колоколов, и режущие слух электронные вибрации заставили дешевые копии монет звенеть и подпрыгивать в пластиковых футлярах.

– Что там… – Бентли заткнул уши.

– Что происходит? – завопила Трейси, пытаясь перекрыть шум. – Неужели что-то украдено?

– Нет. Это пожарная тревога. Возможно, случайно сработала сигнализация.

«А может, все серьезнее».

Сердце Трейси забилось сильнее.

– Не стоит так паниковать! – прокричала Ребекка Джефу. – Наверное, это просто дети шалят!

Но Джеф не слушал. В Амстердаме на алмазной фабрике свет погас и взвыла сирена совсем так, как сейчас. Сирена, которую включили он и Трейси. В Амстердаме на всех дверях и окнах немедленно опустились стальные ставни, запечатав выходы. Но Джеф и Трейси сумели сбежать с алмазом «Лукулл».

Тогда Трейси изображала беременную туристку, а Джеф – техника.

«Кажется, сегодня в толпе была одна беременная? – Мысли Джефа метались. – Что легче всего украсть?»

Он ринулся в зал с монетами.

Здесь все оказалось в порядке, бесценная золотая монета семнадцатого века, гвоздь выставки, по-прежнему была заперта в стеклянной витрине. Ничего не передвинуто, не разбито, не потревожено.

Посетители затыкали уши и бежали к выходу. Не было никакой паники, никаких воплей, никакого замешательства. Все в британском духе, сдержанно и спокойно. Последним выходил ничем не примечательный мужчина в темном костюме. Остановившись, он вежливо придержал дверь для Джефа.

– Ложная тревога, полагаю, – улыбнулся он.

– Очевидно.

Примерно через полчаса Джеф подошел к Трейси на улице. Посетителей музея вывели на Грейт-Рассел-стрит, но никто особенно не распростронялся. Люди смеялись и болтали о неожиданном происшествии, дожидаясь, пока их вновь впустят внутрь.

– Все в порядке? – спросила Трейси.

– По-моему, да. Какой-то идиот закурил в туалете.

– Ничего не украли?

Джеф покачал головой.

– Я тоже подумал о краже, но мы с Ребеккой трижды все просмотрели. Все на месте. Ни один из отделов не доложил о каких-то проблемах.

– Вот и хорошо. – Трейси обняла его. На душе стало легко.

– Мы становимся слишком циничными с годами, я и ты, – вздохнул Джеф полушутя. – Нужно поработать над этим до появления Джефа-младшего.

Следующие несколько недель Трейси почти не видела Джефа. В музее не было никаких происшествий. Выставка «Сокровища Меровингов» имела огромный успех и отнимала все время Джефа.

Ему позвонил профессор Тренчард:

– Все в Блумсбери только о вас и говорят. Не представляете, сколько похвал я получаю за то, что привел вас в музей.

– Я невыразимо счастлив и не знаю, как благодарить вас, Ник.

– Просто продолжайте выполнять свои обязанности. С меня довольно и того, что можно купаться в лучах вашей славы.

В тот вечер, когда выставка закрылась, Джеф пришел домой расстроенный.

– Поверить не могу, что все кончено.

– Бедный малыш.

Трейси обняла его сзади, прижавшись едва заметным животом к пояснице. Последнее время она чувствовала себя уставшей, что было вызвано беременностью, если верить доктору Макбрайду, но признаков токсикоза пока что не было, и запах пищи ее не раздражал. Сегодня она приготовила Джефу на ужин спагетти карбонара. Восхитительный аромат бекона, сыра и сливок доносился с кухни.

– У меня кое-что есть для тебя. Надеюсь, это тебя развеселит.

Она повела Джефа в гостиную, комнату прекрасных пропорций в георгианском стиле, с высокими потолками, широкими дубовыми плитами пола и подъемными окнами, выходившими на густо засаженный передний сад.

– Ты уже развеселила меня, – заверил Джеф, садясь на диван. – Как чувствуешь себя сегодня, прекрасная?

– Все хорошо. – Трейси подала ему стакан с джин-тоником с добавлением льда и лимона.

– Но это развеселит тебя еще больше. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она вынула из кармана маленькую черную коробочку и, немного нервничая, протянула ему. Она сознавала, что Джеф может не так понять смысл подарка, и отчаянно хотела угодить ему, вернуть подобие остроты их старой жизни, со всеми треволнениями и удачами.

– Скажем так: мне стоило немалых трудов это заполучить.

Джеф открыл коробочку. Трейси с восторгом наблюдала, как широко раскрываются его глаза.

– Где ты это взяла?!

– А ты как думаешь? – усмехнулась она.

– Боже! – изумился Джеф. – Это настоящая, верно? На секунду мне показалось, что это действительно хорошая копия.

– Копия?! Извини, – оскорбилась Трейси. – Копии для любителей, дорогой. Для тебя – только лучшее.

Джеф встал. Трейси показалось, что он сейчас поцелует ее, но, присмотревшись, увидела в его глазах гнев.

– Ты сошла с ума?

Он жестом обвинителя сунул монету ей в руки. Это была та самая, из Мерсии, выбитая в честь Синертрит. Одно из редчайших сокровищ музея.

– Ты украла это.

– Да. Для тебя, – с недоумением пробормотала Трейси. – Я знаю, как много она для тебя значит. И ты сам сказал, ничто не может быть более англосаксонским, чем грабеж. – Она улыбнулась, но Джеф не ответил на улыбку.

– Это была шутка! – почти выкрикнул он. – Как ты?.. Когда?..

– В день открытия выставки. Я знала, что другие залы с англосаксонскими экспонатами будут пусты, поскольку все интересовались только золотом Меровингов. Поэтому я включила пожарную сигнализацию, проскользнула в южное крыло и… просто взяла монету. К этим витринам даже не была подведена сигнализация, – добавила она с легким презрением. – Это не скульптуры Парфенона и не Розеттский камень, так что никому нет дела.

– Всем есть дело! – окончательно взбесился Джеф. – Мне есть дело. В любом случае эти витрины были заперты. Где ты взяла ключ?

Трейси уставилась на него как на безумца,

– Сделала копию с твоего, конечно. В самом деле, дорогой, это не наука о ракетах! Я поискала монету в Гугле после того, как ты сказал, что она тебе очень нравится, и заказала копию у ювелиров на Ист-Энде. А потом заменила оригинал. Легко.

Джеф потерял дар речи.

Расстроенная его реакцией, Трейси вызывающе добавила:

– И знаешь что? Никто не заметил разницы! Никто, кроме тебя, даже не смотрит на эту штуку. Почему бы тебе не иметь ее?

– Потому что она не моя! – окончательно разозлился Джеф. – Она принадлежит нации. Мне доверили ее хранить. А теперь моя жена, моя собственная жена, ее украла!

– Я думала, ты будешь доволен. – Глаза Трейси наполнились слезами.

– А я недоволен.

Она не понимала реакции Джефа. Особенно после всех ее трудов! Обычно в таких случаях он ею гордился! И ведь никому не причинили вреда. Прежний Джеф был бы доволен, весел, счастлив. Трейси хотела вернуть прежнего Джефа.

Он смотрел на монету, недоверчиво качая головой.

– Ребекка сказала, что ты выглядела задумчивой в день открытия, – буркнул он. – Я помню, она спрашивала, не случилось ли с тобой что-то.

– О, Ребекка сказала что-то, вот как? – рассерженно парировала Трейси. – Поздравляю Ребекку! Держу пари, малышка Ребекка никогда бы не опустилась так низко, чтобы красть национальное достояние. Верно?

– Не опустилась бы, – подтвердил Джеф.

– Потому что она не бесчестная мошенница вроде меня, верно?

Джеф пожал плечами, словно пытаясь сказать, что Трейси попала в точку.

Слезы гнева и унижения заструились по ее щекам.

– Твоя маленькая подружка может быть лучше меня…

– Не глупи, – оборвал Джеф, – Ребекка не моя подружка.

– Но если она лучше меня, значит, и лучше тебя, Джеф. Забыл, кто ты? Ты мошенник, Джеф Стивенс. Может, ты ушел на покой, но за спиной у тебя двадцать лет преступной жизни, друг мой. Так что не изображай святого… – Трейси вдруг осеклась, как ребенок, замерший в игре в неподвижные фигуры.

– Что? – спросил Джеф.

Трейси с отчаянием уставилась на него, как кролик под дулом ружья. Потом она опустила глаза. Темная кровь стекала по ее ногам на пол.

Она заплакала.

– Все хорошо, милая, не паникуй.

Джеф уронил монету и обнял ее. Это Трейси, его Трейси! О чем он думал, разозлившись на беременную жену?!

– Все будет в порядке. Только приляг.

Он ринулся к телефону:

– Нужна «Скорая». Итон-сквер, сорок пять. Пожалуйста, поторопитесь.

Глава 4

Джеф подумал, что Белгравия особенно красива весной. Выйдя из дома, он направился от Итон-сквер к Гайд-парку. Вишневые деревья вдоль улицы с домами в георгианском стиле были в цвету: взрыв белого в тон оштукатуренным фасадам и такие же белые ковры опавших лепестков на неровно отесанных камнях. Под частыми дождями трава росла густой и блестящей. Люди тоже казались жизнерадостными и обновленными, благодарными за уход долгой и серой лондонской зимы.

Для четы Стивенсов эта зима была особенно длинной. Выкидыш Трейси больно ударил по обоим, но Джеф нес дополнительное бремя вины, опасаясь, что выкидыш спровоцировал тот скандал из-за дурацкой мерсианской монеты. Он сразу же тайком вернул монету, и никто ничего не узнал. Но пропасть, образовавшуюся между ним и Трейси, было не так легко преодолеть.

Они все еще любили друг друга – в этом не было сомнений. История с монетой заставила обоих понять, что они старательно заклеивают бумагой огромные сейсмические трещины, образовавшиеся в браке. Возможно, дело было в стараниях Трейси понять, что омрачает их отношения. Или в полной погруженности Джефа в новую работу. Или в том и другом. Какова бы ни была причина, стало ясно: Джеф изменился, вернувшись к честной жизни. А Трейси осталась прежней.

Не то чтобы она не желала отказаться от совершения преступлений. Это она могла сделать. Кража саксонской монеты была преступлением, которое она не собиралась повторять, но этот поступок был частью ее личности, характера, важной частью. И она не хотела с ней расставаться. Джеф наконец стал это понимать.

Он все еще надеялся, что ребенок заполнит пустоту в жизни Трейси так, как страсть к истории и антиквариату заполнила пустоту в его жизни. Они с новыми надеждами пошли на ЭКО. Но первая попытка провалилась. За ней последовала вторая. Джеф мог только беспомощно наблюдать, как мрачная печаль в душе жены все разрастается, словно опухоль, и ничто не могло ее остановить.

Джеф пытался излечить Трейси своей любовью. Старался приходить домой пораньше. Увез ее на романтические каникулы, постоянно преподносил подарки: старую картину маслом с видом квартала Нового Орлеана, где выросла Трейси, прекрасную книгу в кожаном переплете по истории фламенко, танца, во время которого Джеф и Трейси влюбились друг в друга, пару гагатовых серег с побережья Уитби, где они однажды провели уик-энд и где Трейси была потрясена дикими безбрежными пустошами.

Трейси была тронута его вниманием, но грустить не перестала.

– Похоже на депрессию, – робко предположила Ребекка, когда Джеф изливал ей душу за чаем в музейном кафе. – Она ходит к кому-нибудь?

– Ты имеешь в виду психотерапевта? Нет. Трейси не верит во все эти штуки.

– К несчастью, душевные болезни – реальность, верим мы в них или нет, – сказала, вздохнув, Ребекка. – Ей нужно с кем-то поговорить. Это непременно поможет.

– Она всегда может поговорить со мной, – с отчаянием в голосе возразил Джеф.

– А вдруг есть что-то, о чем она не может говорить с тобой? – Ребекка потянулась к нему, сжала его руку.

Ребекка Мортимер пыталась не увлечься Джефом. Это было бы непрофессионально. Совместная работа в течение нескольких месяцев сделала их более близкими. Его чудесные серые глаза, смоляные кудри, а также неизменное дружелюбие и теплый заразительный смех покорили ее. Как ужасно быть женатым на ушедшей в себя, депрессивной женщине, которая презирает работу мужа и отталкивает его эмоционально! Будь у Ребекки такой муж, как Джеф, она обращалась бы с ним, как с королем.

Джеф неожиданно вскинул взгляд, словно ему что-то пришло в голову.

– Знаешь, может, она тайно посещает психотерапевта и стыдится мне сказать? Это бы многое объяснило.

– Что именно? – осведомилась Ребекка.

– В последнее время она неразговорчива. Скрытна. Словно ходит на какие-то таинственные встречи, но не говорит, где была. Иногда приезжает домой поздно и кажется довольной, менее напряженной.

Ребекка молча кивнула, но подумала: «Так-так-так. Может, идеальная миссис Стивенс завела бойфренда на стороне?»

Вполне объяснимо, что эта мысль не приходила Джефу в голову. Он боготворил жену. Но, возможно, богиня Трейси вот-вот рухнет с пьедестала.

Джеф добрался до парка. Когда погода была хорошей, он часто ходил на работу пешком, но этим утром уже опаздывал, так что прыгнул в автобус.

Ребекка и Джеф делили офис на втором этаже музея. Если, конечно, эту комнатушку можно было назвать офисом, ведь здесь помещались только один письменный стол и два стула рядом.

– Привет! – Ребекка протянула ему чашку крепкого черного кофе. Как раз такого, как он любил.

– Привет.

Джеф отметил, что сегодня утром она выглядела просто неотразимо в тесных черных джинсах, бутылочно-зеленой блузке без рукавов, выгодно контрастирующей с тициановскими волосами. Он отметил также, что она чем-то расстроена. Нервно кусает нижнюю губу и избегает встречаться с ним взглядом.

– Что случилось?

– Ничего. Я договорилась о встрече с двумя реставраторами для кельтских рукописей. Думала, мы…

– Не морочь мне голову. Что у тебя на уме?

Ребекка закрыла дверь и прислонилась к ней.

– Боюсь, если скажу, ты возненавидишь меня.

– С чего бы это? – удивился Джеф – Почему я должен тебя ненавидеть?

– Не знаю. Говорят же, что в старину убивали гонца, принесшего дурные вести. Не хочу, чтобы ты считал меня сплетницей. Но я… я тревожусь за тебя. И мне не нравится, когда тебе лгут.

Джеф нахмурился и сел.

– Ладно, теперь ты должна мне сказать. В чем дело?

Неужели кто-то в музее говорит о нем гадости? Или кто-то из коллег метит на его место? Такое бывает. В конце концов, он, любитель, попал на такую важную должность.

– Дело в Трейси.

Джеф дернулся, как от укуса пчелы.

– Что насчет Трейси?

– На прошлой неделе ты сказал, что она уехала в Йоркшир на ночь. На пешую экскурсию.

– Верно, – кивнул Джеф.

– Вовсе нет. – Ребекка залилась краской. – Я видела ее.

– То есть как это «видела»? Где?

– В Лондоне. На Пиккадилли. В тот вечер, когда я ушла пораньше, чтобы встретиться с матерью, помнишь? Я видела, как Трейси выходит из ресторана. Она была с мужчиной. Они смеялись, шутили и…

Джеф повелительно поднял руку:

– Ты, должно быть, ошиблась. Возможно, это какая-то на нее похожая женщина. На расстоянии нетрудно обознаться.

– Я была не на расстоянии, – негромко сказала Ребекка. – Я стояла совсем рядом. Это была она, Джеф. Она не видела меня, потому что была слишком поглощена своим спутником.

Джеф встал.

– Спасибо, что сообщила, – процедил он со скупой улыбкой. – И я не сержусь, потому что ты желала мне добра. Но уверяю, ты ошиблась. На прошлой неделе Трейси была в Йоркшире. А теперь мне нужно в комнату с манускриптами. Я и так на двадцать минут опаздываю.

Ребекка отступила, и он вышел, плотно закрыв за собой дверь.

«Черт побери», – подумала Ребекка.

Следующие три недели были для Джефа пыткой. Он знал, что ему следует расспросить Трейси о том, что сказала Ребекка. Не потому, что он поверил Ребекке. Это ошибка. Должно быть ошибкой. Но Трейси может разуверить его. Джеф отчаянно в этом нуждался, как цветок нуждается в солнце и воде. И все же он не мог заставить себя спросить прямо. А когда пытался, вспоминал о Луизе.

Луиза Холландер, красавица и богатая наследница, отец которой владел половиной Центральной Америки, была его первой женой. Это она взяла инициативу на себя, настойчиво преследуя Джефа, пока тот не сдался. Джеф искренне полюбил Луизу, причем вовсе не из-за денег. Впервые услышав сплетни о романах Луизы, он не поверил. Друзья Луизы были ехидными снобами, которым очень хотелось разрушить их брак. Вскоре из шепотка слухи превратились в оглушительный рев, и у Джефа не осталось выбора, кроме как признать правду.

Луиза Холландер разбила сердце Джефа. Он поклялся, что впредь останется неуязвим для женских чар. Но потом встретил Трейси и понял, что никогда не любил Луизу по-настоящему. Трейси стала миром Джефа, матерью, которую он потерял, любовницей, о которой мечтал, спарринг-партнером, которого он прежде не мог найти.

«Трейси не обманет меня. Она не способна на такое. Трейси любит меня. Ребекка наверняка ошибается».

И все же с Трейси что-то происходило. Джеф чувствовал это еще до того утра, когда Ребекка сообщила ему неприятную новость. Чувствовал уже несколько месяцев. Пропущенные Трейси ужины, ее неожиданные поездки, встречи без объяснений, полное и абсолютное отсутствие интереса к сексу – все это вызывало у него беспокойство.

Через две недели после бомбы, брошенной Ребеккой, Джеф наконец нашел в себе мужество завести разговор о поездке в Йоркшир. Они читали, лежа в постели, когда он выпалил:

– Ты ощущала себя одинокой пару недель назад, когда поехала на экскурсию?

– Одинокой? – Трейси вскинула брови. – Нет. С чего бы?

– Не знаю. – Джеф придвинулся ближе, обняв ее. – Может, тосковала по мне?

– Это была только одна ночь, дорогой.

– А я скучал по тебе. – Он провел рукой по ее голой спине, прежде чем просунуть палец под эластичную ленту трусиков от Эль Макферсон. – Я все еще скучаю по тебе, Трейси.

– О чем ты? – рассмеялась она, уворачиваясь. – Мы вместе. Я здесь.

«Так ли это?» – подумал Джеф.

Трейси выключила свет.

Раньше работа была блаженным убежищем от эмоционального напряжения дома, но теперь Джефу было не по себе рядом с Ребеккой. Он злился на красивую молодую практикантку. Ребекка ошиблась насчет Трейси! И все же она посеяла в душе Джефа сомнения. Может, она искренне желала ему добра, но несколькими словами нарушила душевное равновесие, заставила почувствовать себя не в своей тарелке не только дома, но и в музее.

Одним дождливым утром Джеф появился в офисе насквозь промокшим, поскольку забыл зонтик. Войдя, он увидел, что Ребекка складывает вещи в коробку.

– Что происходит? – поинтересовался он.

Уложив последние книги, Ребекка подала ему плотный белый конверт. И даже улыбнулась:

– Никаких обид, босс. Мне невероятно нравилось работать с тобой, но мы оба знаем, что дальше так продолжаться не может.

– Как именно продолжаться? – спросил Джеф и, каким бы безрассудным это ни казалось, разозлился еще больше. – Ты увольняешься?

– Ухожу. Увольнением это называется, когда получаешь жалованье.

– Из-за меня?

Впервые за все время Джефу стало стыдно.

– Я считаю тебя удивительным, – призналась Ребекка. И к изумлению Джефа, обняла его и поцеловала в губы. Поцелуй не был долгим, но она ухитрилась вложить в него все, что испытывала к нему. И Джеф мгновенно возбудился, чем был страшно смущен.

– Послушай… – начал он.

Ребекка покачала головой.

– Не надо, пожалуйста, – пробормотала она, протягивая ему диск без этикетки. – После моего ухода посмотри это. Если захочешь поговорить, номера моих телефонов у тебя есть.

Джеф взял диск и конверт, бездумно глядя на то и другое. Для девяти утра впечатлений было больше, чем надо. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, Ребекка вышла из комнаты.

Настроение испортилось окончательно. Вдруг ощутив, как устал, он сел на стул. На улице дождь безжалостно лупил по асфальту, бил в маленькое окно перед письменным столом.

«Что случилось с моей жизнью? Меня постоянно атакуют».

Джеф включил компьютер и вставил диск.

За десять минут он посмотрел короткую запись пять раз. Потом прочел письмо Ребекки.

Встал на подгибавшихся ногах, открыл дверь офиса и побрел по коридору. Через несколько секунд он перешел на рысь, потом побежал. Лифта пришлось бы ждать целую вечность, поэтому он помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

– Видели Ребекку Мортимер?

Девушка за стойкой растерянно подняла взгляд.

– Здравствуйте, мистер Стивенс. Все в порядке?

– Ребекка… – прерывисто дыша, произнес Джеф. – Видели, как она выходила из здания?

– Да. Прощалась в кафе с кем-то из служащих, но только что ушла. Думаю, она направилась к станции метро.

Джеф уже выскочил из двойных дверей.

Трейси шагала по Мэрилебон-Хай-стрит под маленьким зонтиком, не защищавшим от проливного дождя, но ничто не могло испортить ей настроения. День был долгим и чудесным. Она огляделась в поисках такси.

Трейси давно не чувствовала себя такой счастливой! Так давно вообще не была счастлива, что теперь почти не знала, что делать с собой. Конечно, ее терзали угрызения совести из-за мужа. Бедный Джеф! Он честно пытался облегчить ее скорбь из-за потери ребенка. Трейси видела, какие усилия он прикладывает, но почему-то ей становилось от этого в двадцать раз хуже. Хотя Джеф был ни в чем не виноват.

«Но и я ни в чем не виновата. Я не могу переделать себя. И не могу отказаться от того, в чем нуждаюсь».

Алан понимал. Понимал все, понимал ее так, как никогда не мог понять Джеф.

Трейси снова виделась с ним сегодня. Их отношения дошли до той точки, когда просто пребывание в одной комнате с ним делало ее счастливой и позволяло надеяться на будущее. Надежда – возможно, в этом кроется ключ. Трейси пыталась, действительно пыталась, но чувствовала себя в новой жизни как в западне, с тех пор как они вернулись в Лондон. Такая безнадежность… Дом, когда-то бывший убежищем, теперь стал тюрьмой.

Но больше так не будет.

Теперь Трейси ехала домой, чтобы поговорить с Джефом. Она нервничала, но в то же время хотела все рассказать ему. Ей необходимо было облегчить душу. Мысль о том, чтобы сбросить мокрую одежду, встать под душ и смыть боль последнего года, наполняла ее невероятным облегчением.

Больше никаких секретов.

Пора начинать новую главу.

В доме не горел свет. Джеф обычно не приходил раньше семи или восьми и, возможно, сегодня будет еще позже, потому что не ожидает ее возвращения. Трейси не знала, в котором часу уйдет от Алана, поэтому сочинила историю об ужине с подругой.

«Это последняя ложь, которую он услышит от меня», – решила она. Отныне они будут честны друг с другом.

Трейси толкнула дверь в их спальню и застыла. На какой-то момент, довольно долгий момент, время остановилось. Глаза Трейси посылали сообщение мозгу, но что-то, возможно сердце, продолжало перехватывать сигнал и посылать обратно.

«Это то, что я вижу! – кричал мозг. – Но такого не может быть!» Она была так безмолвна, неподвижна и едва смела дышать, что Джеф только через несколько секунд догадался о ее присутствии. Когда их взгляды наконец встретились, он стоял у окна, держа в объятиях Ребекку Мортимер.

Оба они были одеты, но блузка Ребекки наполовину расстегнулась, и руки Джефа были на ее спине. Трейси успела заметить, что их поцелуй был полон страсти. Когда Джеф увидел Трейси и попытался отстраниться, Ребекка вцепилась в него, словно утопающая – в спасательный плот.

Как это ни глупо, но первой мыслью Трейси было, что у Ребекки изумительная фигура. На ней были очень узкие джинсы, и, очевидно, девушка просто мечтала, чтобы Джеф стянул их с нее. Вся эта сцена была словно частью эротического спектакля. Некоего воображаемого действа, от которого Трейси надеялась отрешиться. Это не могло быть реальным. Не могло.

Только когда Ребекка повернулась, увидела Трейси и вскрикнула, иллюзия рассеялась.

– Как ты мог? – спросила Трейси, бросив презрительный взгляд на Джефа.

– Как я мог? Как могла ты?

Джеф пригладил волосы и шагнул к жене. При этом он выглядел взбешенным, если только это возможно, со следами помады на лице и шее.

– Ты все это начала!

– Я? Что? – пролепетала Трейси. – Ты в нашей спальне с другой женщиной!

– Только потому, что у тебя связь с твоим доктором!

Трейси уставилась на него сначала с недоумением, потом с отвращением.

– Не пытайся отрицать! – завопил Джеф.

– Меня от тебя тошнит, – отрезала Трейси. Собственной измены ему недостаточно! Он еще пытается свалить все с больной головы на здоровую?! – И как давно это происходит?

– Ничего не происходит.

Трейси рассмеялась. Громко, безрадостно.

Этого не может быть!

Она не могла заставить себя взглянуть на Ребекку. Но готова была поклясться, что глаза молодой соперницы торжествующе блестят.

Завернувшись в гнев, как в плащ, Трейси повернулась и выбежала из спальни.

– Трейси! Подожди!

Джеф бросился за ней. Услышал, как хлопнула входная дверь, и выскочил на улицу. Дождь по-прежнему шел, и тротуар был скользким и мокрым.

– Ради всего святого, Трейси!

Он схватил ее за руку, Трейси безуспешно попыталась вырваться.

– Почему ты не хочешь это признать? Знаю, я не должен был целовать Ребекку…

– Целовать? Ты собирался сделать куда больше, чем просто целовать ее. Ты лапал эту особу в нашей спальне! Если бы я не вошла…

– Что? Что было бы, если бы ты не вошла? Я бы переспал с ней? Как ты – с доктором Аланом Макбрайдом?

– Ты несешь вздор.

– А ты лгунья! – В глазах Джефа стояли слезы. – Я видел запись, Трейси. Видел собственными глазами.

– Какую запись? О чем ты?

– Как ты выходишь из отеля «Беркли» с этим человеком. С этим подонком! И как вы целуетесь на улице в два часа ночи! Той ночи, когда, по твоим словам, ты была в Йоркшире. Ты лгала мне. И тебе хватает наглости обвинять в измене меня!

Трейси закрыла глаза. Она чувствовала, что сходит с ума. Но потом вспомнила, что такова манера Джефа. Именно так он всегда работал в прежние времена. Сбивал с толку и дурачил жертву, пока она до того запутывалась, что не могла отличить правую сторону от левой и верх от низа.

Но она не жертва, не одна из глупых мишеней. Дело в нем и в этой чертовой девице.

– Не знаю, что ты, по-твоему, видел, – отрезала она. – Но единственный мужчина, с которым я спала последние четыре года, – это ты, Джеф!

– Ложь, и ты это знаешь. Ты и Макбрайд.

– Не смей произносить его имя! – вспылила Трейси. – Не смей! Алан – порядочный человек! Честный. В отличие от тебя. Возвращайся к своей любовнице.

Она резко высвободила руку и убежала.

Шли часы. Дождь не унимался. Трейси понятия не имела, куда и почему идет. Скоро совсем стемнело. Наконец она оказалась на улице, где жил Гюнтер Хартог, у его великолепного дома из красного кирпича. Как раз за углом от его антикварного магазинчика на Маунт-стрит. Дом Гюнтера в Мэйфере был одним из самых безопасных для Трейси мест. Счастливых мест. Они с Джефом провели здесь много долгих веселых, беззаботных вечеров, обсуждая завершенные дела и планируя новые.

Они с Джефом…

На первом этаже горел свет. Гюнтер, несомненно, у себя в кабинете, до поздней ночи читает книги по искусству или политике. Джеф недаром называл его самым образованным мошенником в Европе.

«Джеф… Будь проклят прежний Джеф! Он повсюду».

Впервые за вечер Трейси дала волю слезам. Перед глазами все еще стоял Джеф, обнимавший эту ужасную девицу. Она не сможет забыть эту картину!

«Они были в нашей спальне. Если бы я не вошла, они занялись бы любовью. Я это знаю. И насколько могу понять, не раз проделывали это раньше!»

Первым порывом было выцарапать глаза Ребекке, но она сдержалась.

«Я отказываюсь быть одной из тех женщин, которые во всем винят соперницу. К чему этой девчонке уважать свадебные обеты Джефа, если сам он их не уважает?! Нет, здесь всему причиной Джеф. Он лгун и изменник!»

Тоненький внутренний голосок посмел напомнить, что она тоже лгала. Но Трейси его задушила.

«Держись за свой гнев, – велела она себе. – Не отпускай!»

Она не могла вломиться в дом Гюнтера, чтобы искать там утешения. Она не могла вернуться домой. На какой-то миг ей пришла в голову дикая, безумная мысль постучать в дверь дома Алана Макбрайда. Он всегда заставлял ее чувствовать себя такой защищенной. Но у доктора Майбрайда своя семья, своя жизнь. Она не может навязываться, хотя осталась совсем одна.

Она тут же погладила чуть набухший живот и сказала:

– Прости, милый. Я имела в виду, что мы совсем одни. Но ты не должен волноваться. Мамочка о тебе позаботится. Мамочка всегда будет о тебе заботиться.

Наутро Джеф проснулся с таким ощущением, что его переехал грузовик.

Ребекка ушла сразу после Трейси.

– Я могу остаться, ты хочешь? – с надеждой предложила она.

– Нет. Возвращайся к себе. А завтра приходи на работу. Если кто и уйдет из музея, то это буду я. Не ты.

Она послушалась. Джеф понимал, что рано или поздно ему придется разобраться с ситуацией. Но не со всеми проблемами одновременно.

Он попытался дозвониться Трейси – ее сотовый был выключен. Обзвонил ее друзей, знакомых, приятелей по прежним временам. Но и через двенадцать часов ничего не узнал. Никто не видел ее. Не слышал о ней. Даже Гюнтер.

– Я волнуюсь.

Джеф налил себе третий стаканчик «Лафройга» из графина Гюнтера. Он не мог вынести мысли о том, чтобы ночевать на Итон-сквер. Трейси вряд ли скоро вернется, и их спальня стала сценой преступления, поэтому Гюнтер предложил ему постель. Джеф втайне надеялся, что Трейси рано или поздно появится здесь и Гюнтер будет судьей в их спорах, пока они не помирятся. Потому что они должны помириться. Иное просто немыслимо.

– А если с ней что-то случилось?

– Трейси вполне способна позаботиться о себе, – покачал головой Гюнтер. – Кроме того, с ней действительно что-то случилось – она застала своего муженька в постели с другой женщиной.

– Мы были не в постели.

– Ну почти. Кто эта мерзкая шлюшка?

– Она не мерзкая и не шлюшка. Ее зовут Ребекка. И она здесь ни при чем.

Гюнтер с сомнением изогнул брови.

– Очевидно, Трейси так не считает.

– Иисусе! Гюнтер, и ты тоже? Я говорил тебе, это Трейси мне изменяет. Не я – ей.

– Хм. – Гюнтер нахмурился. – Да, ты говорил.

Ему было чрезвычайно трудно поверить, что Трейси способна обманывать Джефа. Возможно, потому, что он глубоко, отчаянно не желал в это поверить. Однако он, Гюнтер Хартог, был достаточно стар и мудр, чтобы знать: каждое человеческое существо способно на неверность. Вполне разумно предположить, что профессиональные мошенники вроде Трейси и Джефа более способны на это, чем остальные. А Трейси последнее время была в депрессии и совершенно на себя не походила.

– Она лгала мне много месяцев, – бросил Джеф. – И вчера я собственными глазами видел доказательство. Все записано на видео, Гюнтер, видеонаблюдения. Я не сочиняю. Только после того, как я увидел правду в черно-белом цвете, споткнулся… с Ребеккой.

– Раньше ты с ней не спал?

– Нет. Хотя искушение было велико, – признался Джеф. – Но я никогда не касался ее.

– А ты переспал бы с ней, если бы Трейси не вошла?

– Возможно. Да. Трейси разбила мне сердце. Ради всего святого! Какое это имеет значение сейчас, когда я не знаю, где она! – Джеф в отчаянии запустил пальцы в густые темные волосы.

– Ты уверен, что она спала с этим типом? С доктором?

– Уверен, – угрюмо подтвердил Джеф.

– И все-таки хочешь, чтобы она вернулась?

– Конечно. Она моя жена, я ее люблю. Я знаю, что она тоже меня любит, несмотря ни на что. Эта история с ребенком выбила из колеи нас обоих.

– Ну, – улыбнулся Гюнтер, – в таком случае ты найдешь ее. Постарайся не паниковать, старик, твоя жена появится.

Трейси не появилась.

Ни в ту ночь. Ни на следующий день. Ни через две недели.

Джеф взял в музее отпуск. Стучал в двери каждого знакомого Трейси, пусть даже и случайного. Связывался с оценщиками, реставраторами, с которыми они работали в прошлом. Со служащими различных благотворительных учреждений, работавших с заключенными, которым помогала Трейси.

Расстроенный, с красными от недосыпания глазами, Джеф позвонил даже ее личному тренеру.

– Если бы я видел ее, честно сказал бы.

Карен, болтливая крашеная блондинка из Эссекса, не могла представить, что могло заставить женщину сбежать от такого шикарного мужчины, как Джеф Стивенс. Даже красотка вроде Трейси не могла бы заполучить лучшего.

– Ее здесь не было уже несколько недель, – заявила Карен.

Наконец Джеф ворвался в дом 77 на Харли-стрит.

– Я хочу видеть доктора Алана Макбрайда. Ублюдок трахал мою жену.

Сидевшие в очереди женщины отложили экземпляры «Кантри лайф» и потрясенно уставились на него. По крайней мере, Джеф предположил, что они потрясены. Многим было за тридцать, они явно злоупотребляли ботоксом, и потому их лица не смогли выразить больше, чем легкое удивление.

– У них была связь, и теперь моя жена пропала! – заявил Джеф несчастной медсестре в приемной. – Я хочу видеть Макбрайда!

– Вижу, вы расстроены, сэр.

– Вы очень наблюдательны.

– Но, боюсь, доктор Макбрайд…

– Занят? Бьюсь об заклад, так оно и есть.

Игнорируя протесты медсестры, он ворвался в кабинет доктора. Комната была пуста. По крайней мере, так посчитал Джеф, пока не услышал голосов мужчины и женщины, которые доносились из-за зеленой занавески, скрывавшей смотровое кресло в глубине помещения.

Джеф сорвал занавеску и увидел в быстрой последовательности сначала женскую вагину. Потом – лицо женщины, которая лежала на кресле. Выражение лица быстро менялось от удивления к смущению и ярости.

И наконец – доктора.

Доктор, лет около шестидесяти пяти, был грузным лысеющим мужчиной и, насколько мог предположить Джеф, – иранцем. Более того, он явно не был доктором Макбрайдом.

– Простите. Ошибся комнатой, – поспешно объяснил Джеф, отступая.

Медсестра с яростью уставилась на него:

– Я пыталась вам сказать, что доктор Макбрайд в отпуске.

– Где?

– Вряд ли это вас касается.

– Где?! – грозно потребовал ответа Джеф.

Медсестра съежилась:

– В Марокко. Со своей семьей.

«Так у него еще и семья есть? Ублюдок!»

– Когда он вернется?

Медсестра немного пришла в себя.

– Я прошу вас уйти, сэр. Это кабинет доктора, а вы пугаете пациентов.

– Передайте Макбрайду, что я вернусь. Что еще ничего не кончено, – заявил Джеф. Словно в тумане, он побрел по Харли-стрит.

«Где ты, Трейси? Где ты, во имя Господа?»

До Итон-сквер он доехал на такси, как делал каждый день, на случай, если Трейси решит вернуться. И радостно встрепенулся, увидев в саду женщину, склонившуюся над кустами роз. Но, приблизившись, увидел, что это не Трейси.

– Могу я чем-то помочь?

Женщина обернулась. На вид ей было немного за сорок. Блондинка с решительным, сильно накрашенным лицом и залаченной прической, из тех, кого Джеф всегда ассоциировал с папарацци.

– Кто вы? – грубо спросила она.

– Я Джеф Стивенс. Это мой дом. А вы кто?

«Журналистка» вручила ему визитку.

«Хелен Флинт. Партнер, Фокстонс».

– Вы риелтор?

– Совершенно верно. Миссис Трейси Стивенс поручила мне выставить дом на продажу. Что-то не так?

– Все так, – кивнул Джеф, сердце его забилось быстрее. – Дом куплен на имя Трейси. Когда она попросила продать его, если не секрет?

– Сегодня утром, – деловито ответила Хелен Флинт и, вынув ключ из сумки от Ани Хиндмарч, стала открывать входную дверь. Теперь, когда подтвердил, что он не совладелец, Джеф стал досадной помехой.

– Вы ее видели? Лично? – допытывался Джеф.

Риелтор, игнорируя его, набрала код, чтобы выключить сигнализацию, и вошла на кухню, делая на ходу заметки. Джеф последовал за ней.

– Я задал вам вопрос, – процедил он, беря ее локоть. – Моя жена приходила к вам в офис сегодня утром?

Хелен Флинт посмотрела на него так, словно к подошве туфли пристало что-то мерзкое.

– Отпустите меня, или я позову полицию.

Джеф отступил.

– Простите, но моя жена отсутствует уже две недели. Я ужасно тревожусь за нее.

– Видите ли, ваши личные проблемы – дело не мое. Но я отвечу на ваш вопрос. Ваша жена дала инструкции по телефону. Мы не встречались.

– Она сказала, откуда звонит?

– Нет.

– Но она хотя бы оставила номер телефона?

– Нет. У меня ее адрес электронной почты. Она сказала, что так легче всего с ней связаться. – Риелтор нацарапала что-то на обороте другой визитки. – А теперь, если не возражаете, мистер Стивенс, я должна заняться делом.

Джеф взглянул на визитку, и сердце его упало. Это был адрес Hotmail, проследить который было невозможно.

– Если она снова свяжется с вами, мисс Флинт, пожалуйста, попросите ее позвонить мне. Это очень важно.

Риелтор ответила взглядом, явно говорившим, что ей абсолютно все равно.

Джеф вернулся к Гюнтеру.

– По крайней мере, ты знаешь, что она жива и здорова, – сказал Гюнтер за ужином, пытаясь успокоить друга.

– Жива, здорова и продает наш дом, – вздохнул Джеф. – Она разрушает нашу жизнь, Гюнтер. Даже не поговорив со мной. Это несправедливо. Не такую Трейси я знал.

– Полагаю, она сильно ранена.

– Я тоже.

У Гюнтера заныло сердце, когда он увидел, что Джеф пытается сдержать слезы.

– Я должен ее найти, – сказал Джеф наконец. – Похоже, я чего-то не понял.

Ребекка Мортимер готовилась спать, когда в дверь позвонили.

– Кто там?

– Это я, – раздался мрачный голос Джефа по ту сторону двери. Сердце Ребекки пропустило удар. – Прости, что пришел так поздно. Это очень важно.

Ребекка открыла.

– Джеф! Какой чудесный сюрприз!

– Можно войти?

– Конечно.

Он последовал за ней в гостиную, заставленную недопитыми чашками кофе среди книг по кельтским манускриптам. Волосы Ребекки были мокрыми после душа, а ночная рубашка облепляла ее все еще влажную кожу. Джеф пытался не замечать, как задрался подол, обнажая гладкую упругую кожу бедер, когда она села на диван.

– Диск, который ты мне дала. Тот, где Трейси вместе с Макбрайдом. Где ты взяла запись?

На минуту Ребекка растерялась.

– Это так важно? – спросила она наконец.

– Для меня – да.

Она поколебалась.

– Боюсь, не могу тебе сказать.

– Почему?

– Я не выдам друга. Это очень сложно, но ты должен мне доверять.

После короткого молчания Джеф спросил:

– У тебя есть еще копия?

– Да, – удивилась Ребекка. – зачем тебе?

– Я уничтожил оригинал, который ты дала мне. Очень злился и поступил необдуманно. Хотелось бы взглянуть еще раз. Надеюсь, там могут быть какие-то доказательства, то, что я пропустил в первый раз и что поможет мне найти Трейси. Ты отдашь мне диск?

Ребекка поджала губы и неохотно пробормотала:

– Ладно.

Она полагала, что Джеф пришел сегодня не только ради записи.

Делая все, чтобы скрыть разочарование, она подошла к столу, выдвинула ящик, вытащила диск и отдала ему.

– Сам знаешь: она тебя не любит.

Джеф поморщился.

– Или любит не так, как люблю тебя я.

Он с искренним изумлением уставился на Ребекку.

– Ты не любишь меня. Потому что едва знаешь.

– Неправда!

– Правда. Поверь. Кроме того, я слишком стар для тебя.

– Кто сказал?

Ребекка подошла ближе и обвилась вокруг него, как кобра, и стала целовать со страстью, заставшей Джефа врасплох.

Она, конечно, абсолютно роскошная девица, но он к такому не был готов.

Он оттолкнул ее мягко, но решительно.

– Я женат. То, что случилось между нами тогда…

– Почти случилось, – поправила Ребекка.

– Почти, – согласился Джеф. – Так или иначе, это не должно было произойти. Я был зол и обижен, но я люблю свою жену.

– Твоя жена шлюха!

Милое, невинное лицо Ребекки неожиданно исказилось, превратившись в уродливую маску ярости и ревности. Шокированный, Джеф отступил от нее. Он не представлял, что она может быть такой.

Страшная догадка поразила его. Словно кто-то перерезал кабель лифта, в котором он поднимался. В животе все перевернулось, волосы на голове встали дыбом.

– Где ты раздобыла запись? – спросил он снова. – Скажи мне!

– Не скажу! – отрезала Ребекка. – Неужели не видишь, в чем тут все дело? Трейси трахалась с другим за твоей спиной. И это главное. Кому интересно, как я ее разоблачила? Важно, что я это сделала. Сделала, потому что ты небезразличен мне, Джеф. Я люблю тебя.

Джеф молча ушел, крепко сжимая в руке диск.

На следующий день в семь утра Джеф уже сидел в подвальном офисе Виктора Личенко в Пимлико, глядя на экран.

Виктор был старым другом и одним из лучших аудиовизуальных экспертов в преступном мире Лондона. Мастер подделывать записи (не только изображение, но и звук), Виктор Личенко называл себя художником цифрового мира, и редко кто из работавших с ним не соглашался с этим определением.

– Неплохая работа, – сделал он вывод, прихлебывая двойной эспрессо, принесенный Джефом. – Самая распространенная ошибка любителей – пытаться сделать что-то чересчур сложное. Но тут просто подделана строка времени и изменено освещение. Очень легко. Очень эффективно.

– Так это действительно Трейси?

– Это Трейси. Сама запись подлинная. Ничего на нее не наложено. Ничего не смонтировано. Все, что она сделала, – изменила время в нижнем правом углу. Ты посчитал, что это снято в два часа ночи, но если стереть эту строчку, вот так… – Он нажал несколько клавиш. – И удалить наложенные тени, вот так… – Снова барабанная дробь клавиш. – Вуаля! Теперь видишь?

Джеф нахмурился.

– Вижу то же самое, только все происходит днем. Трейси выходит из отеля с любовником.

– Нет-нет-нет, – перебил Виктор. – Присмотрись. С чего ты решил, что он ее любовник?

– Ну… она его целует. Прямо на улице, – нерешительно пробормотал Джеф.

– В щеку, – указал Виктор. – Скольких женщин ты целуешь в щеку каждый день? И что из этого? Кстати, что там дальше? – Он стал медленно прокручивать пленку. – Они обнимаются. По-дружески. И расходятся. Сказать, как это выглядит, по моему мнению?

– Как?

Во рту у Джефа пересохло.

– Похоже, двое друзей расстаются после ленча.

Джеф всматривался в каждый кадр.

– Это самый старый трюк на свете. И один из лучших. Я сам использовал его в бесчисленных бракоразводных процессах, – пояснил Виктор. – Мужчина и женщина выходят из отеля в два часа ночи и обнимаются, и при этом жена сказала мужу, что проводит ночь в трех сотнях миль от Лондона? Вот это измена. Но немного подправь обстоятельства, и что мы имеем?

– Ничего, – прошептал Джеф едва слышно.

– Именно, – кивнул Виктор. – Абсолютно ничего.

Клерк у стойки администрации Британского музея тепло улыбнулась:

– Мистер Стивенс! С возвращением!

Джеф поспешил мимо нее в свой офис и распахнул дверь.

На столе была вытерта пыль, но все остальное осталось точно таким же, как в тот день, когда он выбежал отсюда. Когда в последний раз видел Трейси.

Вещей Ребекки не было.

Двадцать минут ушло на то, чтобы добраться до дома Ребекки. Проигнорировав кнопку звонка ее квартиры – никаких предупреждений на этот раз, – Джеф вынул из кармана шпильку и в два счета открыл замок.

Оказавшись в доме, он проскользнул наверх, готовый вломиться в квартиру и предстать перед Ребеккой. Эта дрянь намеренно обманула его, разрушила его брак и держала за дурака. При мысли о том, что он едва не переспал с ней, его чуть не стошнило. Но теперь все в прошлом. Теперь он знает правду. И заставит ее заплатить. Он найдет Трейси и вынудит Ребекку сказать ей правду. Трейси, конечно, будет злиться. И имеет на это полное право. Но когда увидит, как отчаянно он грустит и раскаивается в том, что сомневался в ней, поймет, каким поистине макиавеллиевским умом обладает молодая Ребекка Мортимер…

Джеф остановился у квартиры Ребекки, у широко распахнутой двери.

Комнаты внутри выглядели словно после разрыва бомбы. Повсюду были разбросаны книги и одежда.

Престарелый уборщик-индиец удивленно уставился на него.

– Если ищете молодую леди, она исчезла, сэр. Еще прошлой ночью. Сказала охраннику, что не вернется. – Он с горечью покачал головой: – Никакой совести у этой молодежи. Она не заплатила арендную плату за три месяца.

Глава 5

Она открыла кейс и взглянула на деньги:

– Двести пятьдесят тысяч?

– Конечно. Как договаривались. Можешь пересчитать.

– Обязательно. Но позже. Не то чтобы я думаю, что вы меня обманываете…

– Надеюсь, что нет.

– Но люди иногда ошибаются.

– Я не ошибаюсь, – улыбнулся он.

Конечно, он делал ошибки в прошлом. Ошибки, которые дорого ему стоили. И худшая была в том, что он поверил слову Джефа Стивенса и Трейси Уитни. Эти двое мерзких жуликов когда-то разрушили его жизнь. Теперь он отплатил, хоть и в меньших масштабах, – разрушил их брак. Конечно, этого недостаточно. Но все же начало положено.

– Мне не понравилась эта работа, – сказала девушка, перекладывая содержимое кейса в собственный потрепанный рюкзак. С тех пор как он в последний раз видел ее в Лондоне, она успела постричь волосы, и теперь у нее была короткая прическа в стиле шестидесятых. Он предпочитал тот образ, в который она вошла, играя роль Ребекки Мортимер: длинные пряди и веснушки. Девичья невинность ей не шла.

– Пусть Трейси – настоящая сука, но Джеф – человек хороший. Мне не по себе из-за этого.

Мужчина презрительно скривил губы.

– Твои чувства никакого значения не имеют.

«А для меня имеют», – хотела бы она сказать, но зачем? Она давно поняла, что споры с этим человеком бесполезны. Несмотря на блестящий ум или, возможно, благодаря ему, он обладал эмоциональной чувствительностью амебы. Но если хорошенько подумать, амеба по сравнению с ним была ангелом доброты.

– Так или иначе… – Он неприятно улыбнулся. От этой улыбки ее всегда бросало в дрожь. – Тебя трахнули, верно? Женщины обожают, когда их трахают, особенно если этим занимается Стивенс. Возможно, при мысли об этом твои титечки уже зудят?

Она проигнорировала его слова и, застегнув рюкзак, щелкнула замочком. Так вышло, что она не спала с Джефом Стивенсом. К ее крайнему раздражению, Трейси Уитни помешала в самый критический момент. Но ему она этого не скажет. Она будет счастлива, когда они снова начнут грабить художественные галереи и ювелирные магазины.

– Я не шутила, – сказала она, вставая. – Дальше счеты с ним можете сводить сами.

– Но я не прощаюсь, – сказал мужчина.

Через месяц после того, как Трейси бросила его, Джеф снял квартиру в Розари-Гарденс в Саут-Кенсингтоне, отключил телефон и почти не выходил из дома.

Не получив ответа на десяток голосовых сообщений, профессор Ник Тренчард пришел к нему на квартиру.

– Возвращайся в музей, – сказал он Джефу. – Тебе нужно чем-нибудь заняться.

Он попытался не показать, настолько шокирован видом Джефа. Тот оброс густой бородой, состарившей его на десяток лет, смятая одежда висела на костлявой фигуре, как лохмотья на чучеле. Повсюду были разбросаны пустые пивные банки и коробки из-под заказанных на дом обедов. На заднем фоне постоянно жужжал телевизор.

– Я уже занят. Не поверишь, сколько серий «Чужого среди своих» я пропустил, с тех пор как женился, – пошутил Джеф, но в его глазах больше не искрился смех.

– Я серьезно, Джеф. Тебе нужна работа.

– У меня есть работа.

– Правда?

– Еще бы! Пьянство.

Джеф рухнул на диван и открыл новую банку с пивом.

– Оказалось, что я в этом преуспел. Подумываю дать себе повышение. Может, что-нибудь в отделе «Джек Дэниелз».

Его пытались образумить и другие друзья. И тоже безуспешно. Но только Гюнтер Хартог не пожелал смириться с отказом.

– Собирайся, – велел он Джефу. – Едем в деревню.

Гюнтер появился в квартире на Розари-Гарденс с небольшой армией бразильянок, которые принялись вывозить горы мусора, накопленного Джефом во время добровольного заточения. Когда он отказался сдвинуться с дивана, четыре женщины оторвали его от земли вместе с «Джеком» и вымели скопившуюся грязь.

– Ненавижу деревню.

– Вздор. Хэмпшир прекрасен.

– Красота его сильно преувеличена.

– У тебя алкогольное отравление. Бери чемодан, Джеф.

– Я никуда не еду, Гюнтер.

– Едешь, старик.

– А если нет? – рассмеялся Джеф. – Собираешься увезти меня силой?

– Не глупи, – сказал Гюнтер. – Вздор какой.

Джеф почувствовал резкий укол в левой руке.

– Какого… – Он едва успел увидеть шприц и довольную улыбку Гюнтера, прежде чем все почернело.

Целый месяц ушел на то, чтобы вышибить из Джефа алкогольные пары. Теперь он был трезв и достаточно нормален, чтобы снова начать есть и бриться. Настало лето. Гюнтер надеялся, что Трейси, возможно, свяжется с ними. Но от нее по-прежнему не было ни слова.

– Нужно идти дальше, старина, – твердил Гюнтер. – Нельзя провести остаток жизни в ожидании телефонного звонка. Это кого угодно доведет до безумия.

Они гуляли в саду особняка Гюнтера семнадцатого века – тридцать акров рая, включавшего не только сады, но и озеро, лес плюс маленькую ферму. Гюнтер стал пионером самоокупаемости задолго до того, как она вошла в моду, и гордился тем, что живет почти исключительно на доходы с собственной земли. Тот факт, что земля была куплена на деньги от украденных драгоценностей, не портил его мнения о себе как о честном фермере.

– Я согласен, что нужно продолжать жить, – кивнул Джеф, останавливаясь, чтобы восхититься голубятней и ее обитателями. Когда-то он и Трейси воспользовались почтовыми голубями Гюнтера во время их последнего дела в Амстердаме. – Но не могу заставить себя вернуться в музей. Ребекка все испортила. Вместе с остатком моей жизни.

Горечь в его голосе больно ранила.

– Кстати, насчет Ребекки, – вспомнил Гюнтер. – Мне удалось раздобыть кое-какую информацию о молодой леди. Если тебе интересно.

– Конечно, – кивнул Джеф. Ребекка каким-то странным образом казалась связью с Трейси, одной из немногих, которые еще оставались.

– Ее настоящее имя – Элизабет Кеннеди.

Если Джеф и был удивлен тем, что «Ребекка Мортимер» – псевдоним, то не подал виду. Недаром большую часть жизни провел в мире, где все не было тем, чем казалось.

– Выросла в Вулверхэмптоне, бедняжка, у приемных родителей, которые с самого начала не могли с ней справиться. Очевидно, очень умна и способна, но училась в школе плохо. К одиннадцати годам ее дважды исключали.

– Мое сердце истекает кровью, – пробормотал Джеф.

– К шестнадцати годам у нее уже был ряд небольших столкновений с законом, и она получила первый условный срок.

– За?

– Мошенничество с кредитными картами. Она вызвалась помогать местной благотворительной организации и скачала данные о всех спонсорах с их компьютера. Потом стала снимать небольшие суммы – несколько пенсов там, несколько здесь, с каждого пожертвования. И за восемнадцать месяцев накопила тридцать тысяч фунтов, прежде чем на нее обратили внимание. Как я уже сказал, она умна и действовала самыми простыми методами.

Джеф вспомнил о любительски подделанном видео, и ему стало не по себе.

– Выйдя из тюрьмы, она так и не вернулась домой. Теперь гоняется за рыбой побольше. Занимается в основном кражами драгоценностей. И очень в этом преуспела. Очевидно, работает с партнером, но никто не знает, с кем именно.

– Но что ей было нужно в Британском музее? Если не считать меня, конечно, – спросил Джеф.

– Мы не знаем. Но я подозреваю, ничего. Она использовала работу как прикрытие, пока обтяпывала в Лондоне другие делишки. Ее имя связывают с налетом на Тео Феннела в прошлое Рождество.

Джеф едва не ахнул. Весь преступный мир только и говорил тогда о краже рубинов на миллион фунтов из головного магазина Тео Феннела на Олд-Бромптон-роуд. Работа была выполнена идеально, и полиция не нашла ни одной улики.

– Есть какая-то идея относительно того, где она сейчас?

– Ни одной. Хотя знай я, не уверен, что сказал бы тебе. Не хотелось бы, чтобы ты остаток дней своих провел в тюрьме за убийство, старина. Жаль, если хороший человек будет смотреть на небо сквозь решетку.

Они прогуливались по гравийной дорожке, обсаженной розами, люпинами, наперстянкой и алтеем.

Джеф подумал, что Гюнтер прав: Хэмпшир прекрасен. По крайней мере, этот маленький уголок. Сможет ли он когда-нибудь оценить по достоинству эту красоту? Без Трейси все чувства притупились, всякое удовольствие лишилось остроты. Все равно что смотреть на мир сквозь очки с серыми линзами.

– Мне действительно нужна работа, – сказал он в раздумье. – Может, попробовать устроиться в музей поменьше? Или в один из исторических отделов университета. Лондонский колледж ищет кандидатуру.

Гюнтер остановился как вкопанный. Потом строго сказал:

– Послушай, довольно этой чепухи. Ты не создан для того, чтобы быть чертовым библиотекарем, Джеф. Если хочешь выслушать мое мнение – бросить такую карьеру было невероятной глупостью… что и вызвало все проблемы между тобой и Трейси.

Джеф снисходительно улыбнулся:

– Гюнтер, моя карьера, как ты ее называешь, была сплошным нарушением закона. Я был вором. Грабил людей.

– Только тех, кто это заслуживал, – напомнил Гюнтер.

– Может быть, но я всю жизнь провел в бегах, постоянно оглядывался.

Глаза старика лукаво блеснули.

– Знаю. Но ведь было весело!

Джеф разразился смехом. Впервые за несколько месяцев. И ощущение было прекрасное!

– Только подумай, каким триумфальным было бы твое возвращение! – с энтузиазмом принялся уговаривать Гюнтер. – Особенно теперь, когда ты стал признанным специалистом по антиквариату. У тебя есть мозги и связи. Прекрасно подвешенный язык и не менее прекрасные навыки. Никто в мире не способен на то, что умеешь ты. Джеф, ты уникален. Имеешь хотя бы представление, сколько готовы платить богатые частные собиратели? Некоторые привыкли покупать все, что хотят: дома, самолеты, яхты, бриллианты, любовниц, влияние. Их заводит осознание того, что можно получить все, что не всегда продается. Например, уникальные исторические предметы. Те, которые только ты можешь обнаружить и достать.

Джеф позволил себе несколько минут упиваться привлекательностью идеи.

– Можешь называть свою цену, – сказал Гюнтер. – Чего ты хочешь, Джеф? Чего ты действительно хочешь?

«Единственное, чего я хочу, – возвращения Трейси. Но этого ты мне дать не можешь».

Гюнтер наблюдал, как омрачается лицо Джефа. Сообразив, что потеряет его, как только момент пройдет, он сделал главный ход.

– Получилось так, что у меня есть именно работа, с которой можно начать, – объявил он, сжимая плечи Джефа костлявыми пальцами. – Что скажешь насчет небольшой увеселительной поездки в Рим?

Глава 6

Роберто Климт вышел на балкон роскошной квартиры на виа Венето полюбоваться закатом.

Роберто считал себя ценителем красоты во всех формах. Его приводили в восторг вечернее винно-красное солнце, кровоточившее на римском горизонте. Портрет работы Баскии, висевший над его кроватью и изображавший два обезьяноподобных лица в буйстве красной, голубой и желтой красок. Идеальный изгиб ягодиц юноши по вызову, ожидавшего его в постели в загородном доме в Сабине, в сорока минутах езды от города. Роберто Климт наслаждался, смаковал и упивался всеми этими вещами.

«Я имею их, потому что заслужил. Потому что я истинный художник, а только истинные художники должны вознаграждаться истинной красотой!»

Сорокалетний, ошеломительно тщеславный, с густыми крашеными светлыми волосами, полногубым, жестоким чувственным ртом и янтарно-желтыми глазами змеи, Роберто Климт занимался куплей-продажей предметов искусства. Питал пристрастие к юным мальчикам. Он сделал первые десять миллионов на мошенничестве с недвижимостью, подкупив продажную местную полицию. Следующие девяносто миллионов были сделаны на искусстве – бизнесе, к которому у Роберто были, несомненно, блестящие способности.

Роберто не только разбирался в красоте, но и умел ее продать. И в результате жил, как римский император эпохи упадка, баснословно богатый, развращенный, продажный и ни перед кем не имеющий обязательств.

Ветерок позднего лета слегка холодил. Роберто, нахмурившись, ушел с балкона в роскошную гостиную и закрыл за собой высокие подъемные окна.

– Принесите плед, – приказал он, ни к кому в особенности не обращаясь.

Во всех домах Роберто было полно слуг. Он никогда не интересовался обязанностями каждого, но знал, что если хоть кто-то находится поблизости, его желания тут же исполнятся.

– И принесите чашу. Я желаю посмотреть на чертову чашу.

Через несколько минут хорошенький темноволосый мальчик с длинными ресницами и трогательной ямочкой на подбородке притащил хозяину шафраново-желтый кашемировый плед от Лоро Пианы – поскольку приближалась осень, Роберто признавал только осеннюю палитру цветов – и закрытый плексигласовый футляр, в котором лежала маленькая чаша из чистого золота.

Роберто отпер футляр ключом, который носил на платиновой цепочке на шее, и любовно взял чашу, как мать – новорожденное дитя.

Не больше современной десертной чаши и совершенно не украшенная резьбой или филигранью, чаша была олицетворением простоты. Отполированная и ослепительная. С гладкими, вытертыми прикосновениями многочисленных рук боками, она, как казалось Роберто, излучала некую магическую силу.

– Это принадлежало императору Нерону, знаешь? – промурлыкал он мальчику, который ее принес. – Его губы касались края в этом месте. Прямо там, где сейчас мои. – Роберто прижал влажные мясистые губы к металлу, оставляя блестящую дорожку слюны. – Хочешь попробовать?

– Нет, сэр, спасибо, мне было бы не по себе.

– Попробуй! – скомандовал Роберто.

Мальчик, краснея, сделал, как было велено.

– Видишь? – довольно улыбнулся Климт. – Ты только сейчас коснулся величия. Каково это?

Мальчик что-то беспомощно залепетал.

– Не важно. – Роберт отпустил его резким жестом руки. – Филистер, – пробормотал он тихо. Это крест, который ему приходится нести. Быть постоянно окруженным ничтожными людьми, неспособными осознать истинную природу красоты!

Все же он утешал себя тем, что подобные испытания уготованы всем великим художникам. Благородные страдания.

Завтра он, Роберто, уедет в свой загородный дом. Чаша Нерона последует за ним несколько дней спустя. Климт нанял элитарную команду секьюрити, чтобы защитить свои сокровища. Глава этой команды несколько дней назад уведомил Роберто о слухах, касавшихся некоего плана ограбления квартиры на виа Венето.

– Ничего конкретного. Только намеки и шепоток. Какой-то большой шишке в преступном мире, откуда-то из-за границы, понравились экспонаты вашей коллекции.

– Держу пари, что понравились, – рассмеялся Роберто. У любого вора больше шансов ограбить Форт-Нокс, чем обойти систему охраны его квартиры. Тем не менее, по совету главы секьюрити, он согласился перевезти чашу Нерона и еще пару редчайших экспонатов в Сабину. Единственным частным итальянским владением, охраняемым лучше римской квартиры Роберто Климта, было загородное поместье Роберто Климта. Он лично будет наблюдать за установкой чаши в только что переоборудованной «сокровищнице», а в ожидании ее прибытия станет наслаждаться телом юноши по вызову.

Юноше было восемнадцать. Ему щедро платили за услуги. Роберто предпочитал юных мальчиков, из тех, кто не склонен к содомскому греху. Притворная покорность была плохой заменой подлинному сопротивлению. Но после неприятного инцидента с двумя цыганскими мальчишками, которые спрыгнули с крыши здания после свидания с Роберто, ему волей-неволей пришлось стать более осторожным.

«Чертовы цыгане! Шваль, все до одного!»

В высшем обществе Рима были те, кто их извинял. Либералы прощали им грязь, уродство и воровство, оправдывая все это их бедностью. Роберто презирал бедных людей. Когда-то он сам был беден и считал это грязным пятном на своей репутации и добром имени.

Он скорее умрет, чем вернется к такой жизни.

Джеф Стивенс въехал в «Отель де Рюсс» под именем Антуана Дюваля.

Гюнтер кратко сообщил другу детали его «биографии»: Антуан Дюваль имеет двойное франко-американское гражданство. Возраст – тридцать шесть лет. Читает лекции в Сорбонне, работает консультантом по искусству у различных богатых собирателей в Париже и Нью-Йорке. Приехал в Рим, чтобы сделать кое-какие приобретения.

– Надеюсь, Антуан любит многие хорошие вещи в жизни? – спросил Джеф.

– Естественно.

– Как он относится к «Отель де Рюсс»?

– Он всегда живет только в люксе «Нижинский».

– Он уже мне нравится.

Девушка за стойкой портье была сногсшибательной – темноволосой, с прекрасными формами, как итальянская кинозвезда пятидесятых.

– Ваш номер готов, синьор Дюваль. Помочь вам с багажом? Или с чем-нибудь еще?

Какую-то долю секунды Джеф обдумывал многообещающие перспективы, скрытые под словами «чем-нибудь еще». Но все же сдержался. Работа, на которую отправил его Гюнтер, была сложной и опасной. Он не может позволить себе отвлечься.

– Нет, спасибо. Только ключ.

Люкс «Нижинский» был роскошен. Он находился на верхнем этаже отеля и имел террасу, откуда открывался поразительный вид на виллу Боргезе и римские крыши. Люкс прекрасно декорировали. Спальня была с гигантской кроватью; в гостиной находился телевизор с плоским экраном. В номере была мраморная, выложенная изразцовой мозаикой ванная комната с утопленной ванной.

Джеф принял душ, переоделся в льняные брюки и голубую рубашку, прекрасно оттенявшую его серые глаза, и спустился в знаменитый «тайный сад» отеля.

– Будете ужинать у нас, синьор Дюваль?

– Не сегодня.

Джеф заказал двойной джин-тоник и прошелся по саду. Человек, которого он ждал, тихо сидел под бугенвиллеей, читая газету «Република». У него были длинные, подкрученные кверху усы и бачки. Даже сидя, он казался необычайно высоким. Далеко не серый, безликий человек в толпе, которого Джеф надеялся увидеть.

– Марко?

– Синьор Дюваль! Рад встрече.

Джеф тоже сел.

– Вы здесь один? Я ожидал двоих.

– Ах да. Мой партнер был вынужден задержаться, не по своей воле. Мы встретимся с ним завтра у подножия лестницы на площади Испании, если вам удобно.

Джефу это было неудобно. Он ненавидел работать с другими людьми. За исключением Трейси. Обычно следовал правилу никогда не доверять мошеннику и потому предпочитал действовать самостоятельно. К сожалению, в одиночку невозможно было украсть чашу Нерона у Роберто Климта из его суперохраняемой коллекции.

– Марко и Антонио – лучшие, – заверил его Гюнтер. – Оба грабители мирового класса. Все делают идеально.

«И что именно они делают, Гюнтер? – подумал сейчас Джеф. – Лезут в форточки, как акробаты из бродячего цирка, и плевать хотели на важные встречи?»

Хуже всего, что кто-то уже проболтался о планируемой операции. До Джефа дошли слухи почти в ту же минуту, как он вышел из самолета. Сам он ни с кем словом не обмолвился, как и Гюнтер.

Джеф подождал, пока мимо пройдет женщина, прежде чем прошептать на ухо Марко:

– Все должно быть готово к завтрашней ночи. Вам обоим нужно знать свои действия безупречно. Среда – единственный день, когда возможно сделать это, ясно?

– Конечно.

– Никаких задержек.

– Не волнуйтесь, друг мой. – Усатый широко улыбнулся. – В прошлом мы проделывали в Риме еще и не такое.

– Такое вы точно не проделывали. Увидимся в десять. Не опаздывайте.

Этой ночью, в постели, он включил лэптоп и перечитал все, что послал ему Гюнтер, о Роберто Климте. Отвращение и гнев снова охватили его, только укрепляя решимость.

Два года назад и без того пользующийся дурной славой Климт совратил двух молодых цыганят. Разыграв богатого покровителя, который мог предложить им образование и лучшую жизнь, он заплатил матери мальчиков тысячу евро, чтобы та позволила им сопровождать его в путешествии по Европе. По возвращении в Рим старший мальчик пожаловался на Климта властям, но благодаря связям и толстому кошельку арт-дилера дело до суда не дошло. Семья отвергла мальчишек из-за некоего странного кодекса чести, и две недели спустя бедняги, спрыгнув с крыши высокого здания, разбились насмерть.

Джеф никогда не забудет омерзительного Уилбура Трэвика, старого гадальщика на картах Таро в луна-парке дяди Уилли. Уилбур изнасиловал многих детей, прежде чем подобрался к Джефу, который положил конец карьере старика ударом колена, умело направленным в пах. Уилбур был негодяем, но не имел такого влияния, как Роберто Климт, который знал, что закон его не коснется.

Зато Джеф ударит Климта в самое больное место.

Оставалось молиться, что Гюнтер оказался прав насчет Марко и Антонио и они его не подведут. План Джефа был смелым и отчаянным, но требовал абсолютно точной согласованности действий нескольких человек.

Секьюрити Климта была на уровне спецназа. И благодаря какому-то болтливому языку члены команды уже знали о том, что готовится кража чаши Нерона.

Джеф почувствовал, как в крови бушует адреналин.

Операция началась.

– Его зовут Джеф Стивенс. Представляется продавцом произведений искусства.

Роберто с каждой секундой раздражался все больше. К этому времени он уже должен был находиться в загородном доме и наслаждаться профессиональным минетом нового юноши, настоящего красавца. Вместо этого он по-прежнему торчал в Риме, советуясь с главой секьюрити – жирным типом среднего возраста с пятнами пота под мышками.

– Остановился в «Отель де Рюсс» под именем Антуан Дюваль.

– И что? Сделайте так, чтобы его арестовали, – отрезал Климт. – У меня нет времени слушать этот вздор.

– К сожалению, он еще не совершил преступления. У полиции есть неприятная манера тянуть время, когда речь идет об аресте иностранных граждан, занимающихся своими делами.

– Вы следите за ним?

Глава охраны принял оскорбленный вид.

– Конечно. Похоже, он собирается совершить налет на квартиру. Вчера встретился с Марко Риццолио – одним из лучших взломщиков в Южной Европе.

Роберто немного подумал:

– Может, увезти чашу сегодня? В качестве дополнительной предосторожности?

– Вряд ли это необходимо. Я хочу убедиться, что перевозка будет полностью безопасной. Анжело заболел, так что мы проверяем нового водителя. Мы сможем перевезти ее завтра. Это на день раньше запланированного срока и должно сбить со следа мистера Стивенса и его друга.

Роберто потянулся и зевнул, как скучающий кот.

– В таком случае я останусь в городе еще на одну ночь, рядом со своей вазой. И позвоню другу в полицейском участке. Посмотрим, нельзя ли подтолкнуть их немного.

– Это не понадобится, мистер Климт. Наша команда с этим справится. Откровенно говоря, вмешательство полиции может принести больше вреда, чем пользы.

– Не сомневаюсь, что вы предпринимаете все необходимые меры. Но я собираюсь позаботиться о том, чтобы этот тип Стивенс провел остаток своих дней в итальянской тюрьме. А для этого нам нужна полиция. Все будет шито-крыто, не волнуйтесь.

Он взял телефон и стал набирать номер.

Джеф позвонил Гюнтеру:

– У меня нехорошее предчувствие. Что-то идет не так.

– Дорогой мальчик, у тебя всегда нехорошее предчувствие накануне дела. Боязнь сцены, ничего более.

– Твои парни, Марко и Антонио, – ты им доверяешь?

– Полностью. А что?

Джеф рассказал Гюнтеру о слухах, которыми полнился преступный мир Рима.

– Где-то протекает, как из лопнувшей трубы. Мне уже дважды пришлось менять план. Видел бы ты, как охраняется его квартира! Собаки, лазерное слежение, вооруженные охранники. По ночам Климт спит с чашей, как с игрушечным медведем. Они нас ждут.

– Прекрасно, – заявил Гюнтер.

– Легко тебе говорить.

– Полиция что-то знает?

– Нет. С этой стороны все тихо.

– Еще лучше.

– Да, но нужно действовать быстро. Даже итальянцы иногда на это способны.

– Итак, когда?

– Завтра. Надеюсь, Антонио справится. Он кажется абсолютно спокойным. Но что, если кто-то узнает его в той машине?

– Все будет в порядке, Джеф. – Гюнтер повесил трубку.

Жаль, что ему так и не удалось убедить Джефа.

«Можно пойти на попятную, – напомнил себе Джеф. – Еще не поздно». Но тут он вспомнил о двух несчастных цыганских подростках. Для них уже слишком поздно. «Иди в ад, Роберто Климт. Завтра все будет сделано».

– Все назначено на завтра.

– Уверены?

– Уверен.

Луиджи Валаперти, шеф полиции, нервно барабанил пальцами по столешнице. Остается надеяться, что информатор окажется прав. Роберто Климт – человек, которого он не хотел бы разочаровать ни при каких обстоятельствах. Его предшественник ушел на покой три года назад и живет в роскошной квартире в Венеции, купленной для него Климтом. Шеф Валаперти уже присмотрел виллу в окрестностях Пизы. Вернее, если быть точным, присмотрела его жена. Сам Валаперти и его любовница предпочитали любовное гнездышко стоимостью под два миллиона евро с двумя спальнями, окна которых выходили на Колизей. Возможно, счета Климта за химчистку были на большие суммы, но Луиджи Валапетри не отличался жадностью.

– Его сообщникам поручена вся черновая работа, – продолжал информатор. – Можете поймать их на месте преступления, заслужить лавры героя, а позже арестовать Стивенса в аэропорту, когда он попытается сесть на восьмичасовой рейс «Бритиш эруэйз» до Лондона.

– Без чаши?

– Чаша будет при нем. Или то, что он посчитает чашей. Мы знаем место, где они появятся, так что можете организовать там засаду.

Шеф Валаперти нахмурился.

– Каким образом вы получили эту информацию? Откуда мне знать, что вам можно доверять?..

На другом конце линии повесили трубку.

Роберто Климт смотрел в тонированное окно бронированного городского автомобиля. Город остался позади. Холмы вокруг Рима, тополя и пинии, древние виллы, терракотовая черепица которых провалилась внутрь почти осыпавшихся каменных стен, наверное, не изменились со времен императора Нерона. Любовно сжимая в руках чашу, Климт представлял этого легендарного, безумного, всемогущего человека, проделывавшего такое же путешествие. Оставлявшего волнения Рима позади ради покоя и удовольствий провинции. В этот момент Роберто чувствовал некое родство душ с Нероном. Бесценный золотой артефакт у него на коленях не зря принадлежал ему. Он был предназначен для него. Радость и гордость владельца были невероятными.

Интересно, когда Антуан Дюваль собирается совершить налет на его квартиру? Роберто представил, как это будет. Вой сигнализации разносится по всей виа Венето, металлические решетки опускаются, отсекая выход. Полиция уже ждет на окружающих улицах и в переулках, готовая схватить преступников.

Он улыбнулся.

Шеф Валаперти был глупцом, но понимал, с какой стороны намазан маслом его хлеб. Он мудро стянул значительные силы, чтобы поймать подлых воров, хотя знал, что сама чаша в безопасности. Роберто Климту не терпелось лично встретиться с пресловутым мистером Джефом Стивенсом. Возможно, это произойдет на суде. Или позже, когда Джеф окажется в тюремной камере. Очевидно, на счету Стивенса за его долгую криминальную карьеру немало ограблений лучших галерей, ювелиров и музеев мира, не говоря уже о частных коллекционерах.

Но в лице Роберто он встретил достойного соперника.

– Уже близко, синьор, – раздался голос водителя в переговорном устройстве.

Климт раздраженно поморщился. Его прежний водитель Анжело никогда не был настолько нагл, чтобы без разрешения вторгаться в мысли хозяина. Где только шеф секьюрити его выкопал?

В этот момент две патрульные машины с включенными сиренами остановились за ними.

– Какого… – Климт вцепился в дверцу машины, боясь за свою жизнь, когда водитель внезапно прибавил скорость, так что чаша едва не полетела на пол. – Ты в своем уме? – проревел он. – Остановись! Это полиция!

Но водитель, игнорируя его, стал бешено петлять между двумя полосами движения, чем вызвал какофонию гудков.

– Я сказал «остановись», идиот!

Климт увидел паническое выражение на лице водителя, когда тот резко свернул с шоссе. Они мчались так быстро, что на какое-то ужасное мгновение Роберто показалось, что машина сейчас перевернется и оба погибнут. Вместо этого одна из патрульных машин обогнала их и перегородила дорогу, вынудив водителя нажать на тормоз. Они остановились у обочины дороги.

– Чашу! – завопил водитель. Он открыл перегородку и угрожающе подался к Роберто. – Дайте мне чашу!

– Никогда!

Климт сжался на заднем сиденье, прикрывая чашу собственным телом, как персонаж романов о хоббитах Голлум, защищающий бесценное кольцо.

– Ради всего святого, отдайте ее мне! У нас мало времени.

Огромный полицейский рывком открыл дверцу со стороны водителя. После короткой борьбы водителя вырубили мощным ударом по затылку. Роберто испуганно взвизгнул, когда потерявший сознание человек свалился на него.

– Вы в порядке, мистер Климт?

У окна появились двое других полицейских. Всего их было трое.

Климт кивнул.

– Простите, что так напугали, – сказал гигант. – Нам стало известно, что в последнюю минуту Джеф Стивенс изменил план. Настоящее имя водителя – Антонио Мальдини. Он мошенник, блестящий мошенник. Интерпол уже десять лет его разыскивает.

– Но моя охрана – лучшая в Италии, – пробормотал Климт. – Этого человека тщательно проверили.

Огромный полицейский пожал плечами.

– Как я уже сказал, Мальдини – профессионал. Подделать результаты проверки для него пара пустяков. Он садист и забил бы вас до смерти, а потом оставил труп на обочине и забрал чашу.

Роберто затрясся.

– Мы арестовали его сообщника Марко Риццолио сегодня на рассвете, – сообщил полисмен.

– А Джеф Стивенс?

Полицейский бросил взгляд на товарищей и нахмурился.

– Пока что нет, синьор. Сегодня утром полиция нагрянула в его отель, но похоже, что он на шаг нас опережает.

– Далеко он не убежит, синьор Климт, – добавил другой полицейский, наблюдая, как темнеет лицо арт-дилера. – Шеф Валаперти расставил заставы по всему городу. И в аэропорту тоже.

Антонио Мальдини тихо застонал, явно начиная приходить в себя. Один из копов надел на него наручники и с помощью коллег посадил на сиденье рядом с Климтом.

– Шеф Валаперти просил проводить вас обратно до города, – сказал гигант. – Нужно, чтобы вы сделали заявление. И я боюсь, что артефакт, за которым гоняется шайка, должен быть использован как улика.

– Плевать, – пробормотал Роберто. – Только поймайте этого ублюдка Стивенса.

– Обязательно, синьор, не волнуйтесь. Его план провалился, синьор Климт. Он не уйдет.

Обратная поездка в Рим заняла менее сорока минут. Антонио Мальдини, все еще прикованный к дверце, то приходил в себя, то вновь терял сознание рядом с Климтом, когда они подъехали к штаб-квартире полиции на площади Испании.

– Подождите здесь, пожалуйста, синьор, – сказал гигант.

Один из полицейских осторожно взял чашу затянутой в перчатку рукой, сунул в прозрачный пластиковый пакет для сбора доказательств.

– Шеф Валаперти сам проводит вас в здание. Поговорите в допросной.

– А как насчет него? – Роберто Климт нервно показал на Мальдини.

– Он ничего не сможет вам сделать. – Полицейский самодовольно оглядел мужчину в наручниках. – Хотя, если предпочитаете, чтобы с вами остался кто-то из моих людей…

– Нет-нет.

Роберто был слишком тщеславен, чтобы признаться в собственных страхах, особенно в присутствии такого красавца полицейского.

– Это ни к чему. Только поскорее, хорошо? Я бы хотел, чтобы с этим было покончено.

– Разумеется.

Все трое поспешили в здание, закрыв предварительно машину. Роберто слышал, как щелкнула дверца, и осторожно посмотрел на скорчившегося рядом человека. Всего несколько часов назад Антонио Мальдини собирался его убить, ограбить и выбросить труп на обочину дороги. Недаром полицейский сказал, что он не только одаренный мошенник, но и садист.

Роберто снова затрясся. Антонио уже перехитрил его охрану, что ему стоит освободиться от наручников?

«Он может очнуться и одолеть меня, взять в заложники. Что ему терять?»

Прошло пять минут. Десять.

Ни полицейских, ни шефа Валаперти. В машине становилось душно. Мальдини стонал и что-то бормотал насчет чаши. Скоро он полностью придет в себя.

Роберто попытался открыть дверцу, которая оказалась заперта снаружи. Он нажал на кнопку открывания двери – ничего.

Чувствуя, как нарастает паника, он попытался перебраться на переднее сиденье. Сейчас, со сбившимся набок галстуком и растрепанными светлыми волосами, он выглядел смешно, поскольку чуть не застрял между задним и передним сиденьями. Но ему было все равно. Плюхнувшись наконец на место водителя, он обнаружил, что эта дверца тоже не открывается.

– Выпустите меня! – Роберто стал колотить в окна, к веселому удивлению прохожих. – Я в ловушке! Ради бога, выпустите меня!

Трое полицейских как ни в чем не бывало вышли из боковой двери здания. Прошагали несколько кварталов, прежде чем пожать друг другу руки, расстаться и раствориться в большом городе. Все трое улыбались.

Шеф Валаперти все еще сидел в автомобиле у дома Роберто на виа Венето, когда ему позвонили.

– Он что?! – Кровь отлила от его лица. – Не понимаю. В одной из наших машин? Это невозможно.

– Это определенно Климт, шеф. Он пробыл там больше часа. Прямо у нашей штаб-квартиры. Сотни людей видели его, но предполагали, что это какой-то безумец, которого мы арестовали. К тому времени, как нам об этом доложили, он уже бредил – инфаркт – и что-то твердил о чаше…

Гюнтер Хартог утирал полотняным платком с монограммой выступившие от смеха слезы:

– Так ты просто вышел на улицу с чашей Нерона под мышкой? Великолепно!

– Марко и Антонио были безупречны, – заметил Джеф. Он сидел на красном диване от Нолла в загородном доме Гюнтера, наслаждаясь честно заработанным бокалом кларета.

– Я же говорил, что они хороши.

– Мне жаль беднягу водителя. Настоящий профессионал! Он сразу понял, что происходит. Ни на секунду не сбросил скорость, когда мы пытались его остановить. Даже когда мы вытеснили его с дороги, все равно пытался уговорить Климта отдать ему чашу, чтобы благополучно доставить ее на место. Но старый дурак не отдал.

– Больше всего мне нравится, что ты оставил его у полицейского управления. Великолепный театральный жест!

– Спасибо. – Джеф ухмыльнулся. – Я так и подумал. Трейси оценила бы.

Это имя сорвалось с его губ неожиданно и повисло в воздухе как призрак, мгновенно высосав из праздничной атмосферы все веселье.

– Полагаю, ты ничего о ней не слышал?

Гюнтер печально покачал головой. На несколько секунд в комнате воцарилось тягостное молчание.

– Что же, – сказал наконец Гюнтер, – мой клиент, венгерский коллекционер, не может нарадоваться на свое приобретение. Я перевел нашим итальянским друзьям их долю прошлой ночью. А вот, дорогой мальчик, и твоя. – И протянул Джефу чек из «Коуттс», частного инвестиционного банка. На его имя. В чеке содержалась непристойно огромная цифра.

– Нет, спасибо. – Джеф вернул чек.

Гюнтер озадаченно воззрился на него.

– То есть как это «нет, спасибо»? Он твой, ты его заработал.

– Он мне не нужен.

– Не уверен, будто понимаю, что все это означает.

– Ладно. Я просто не хочу этих денег. – Джеф говорил более рассерженно, чем намеревался. – Прости, Гюнтер. Но деньги мне не помогут. Они ничего не значат. Больше они ничего не значат.

Гюнтер понимающе кивнул.

– Можешь отдать на благотворительность. Если они не помогут тебе, наверняка помогут кому-то другому. Но это твое решение, Джеф. Я не оставлю их себе.

Две недели спустя в римском издании «Легго» появилась статья под заголовком «Крошечная благотворительная организация получает удивительный подарок»:

«Рома релиф», никому не известная малобюджетная организация, посвятившая себя помощи цыганским семьям в беднейших трущобах Рима, получила анонимное пожертвование на сумму более полумиллиона евро.

Таинственный жертвователь просил основать фонд в память Нико и Фабио Траттини – двух братьев, погибших при случайном падении с высотного здания два года назад.

– Мы невероятно благодарны, – сказал Никола Джанотти, основатель «Рома релиф», в эмоциональном интервью. – И потрясены. Благодарим Бога за доброту незнакомых людей.

Глава 7

Стимбоут-Спрингс, Колорадо

Три месяца спустя

Трейси стояла на крыльце нового дома и смотрела на горы. Она выбрала это место из-за его уединенности и поразительных по красоте пейзажей. Дом стоял недалеко от частной дороги в холмах, над странным городком Стимбоут-Спрингс. Скалистые горы со снежными шапками возвышались, как великаны-охранники, на фоне неба, голубого и безоблачного даже в это холодное октябрьское утро. Трейси ощущала запахи сосны и дыма и слышала отдаленное ржание лошадей на лугах.

Конечно, это разительно отличалось от ее детства в Новом Орлеане.

Трейси осторожно погладила большой живот. Ее отец был механиком, мать – домашней хозяйкой, и хотя в семье Уитни никогда не водилось много денег, она была очень счастлива. Как всякая выросшая в городе девочка, она мечтала об открытых пространствах и пони. О чем-то вроде Стимбоут-Спрингса.

«Ты счастливица, Эми. Вырастешь здесь, и все будет просто идеально», – мысленно обратилась Трейси к ребенку.

Возвращение в Штаты было нелегким решением. Трейси не была здесь с тех пор, как уплыла на «Королеве Елизавете II» из Нью-Йорка, чтобы начать новую жизнь в Европе. Она провела много лет в женской тюрьме Луизианы за преступление, которого не совершала. К счастью, ее выпустили из тюрьмы досрочно. Она старалась вести честную жизнь, но быстро усвоила, что очень немногие люди согласны дать бывшей заключенной второй шанс. Ее прежний наниматель, руководитель международного отдела в филадельфийском банке «Траст энд фиделити», встретил ее крайне недружелюбно, когда она попыталась получить прежнее место. Трейси была блестящим компьютерным специалистом с первоклассным образованием, но обнаружила, что даже самую низкооплачиваемую работу трудно получить и еще труднее сохранить. Как только что-то бывало украдено или повреждено, во всем винили Трейси и ее ждало увольнение. Не имея средств содержать себя, она все больше впадала в отчаяние. Именно отчаяние подтолкнуло ее к первой краже драгоценностей, когда она ограбила особу по имени Лоис Беллами.

В это время она впервые встретила Джефа Стивенса, обманом выманившего у нее украденные драгоценности. Взбешенная Трейси хитростью вернула их. Так возникло соперничество, перешедшее во взаимное влечение, превратившееся в любовь. Любовь ее жизни. Джеф Стивенс сделал жизнь Трейси Уитни приключением безумными всплесками адреналина, возбуждения и веселья.

Она абсолютно доверяла Джефу, но он предал ее, разбив доверие, а заодно и сердце. Образ Джефа, держащего в объятиях Ребекку, был навсегда выжжен в мозгу Трейси, словно тавро для скота – огненным клеймом.

Она любила его. И всегда будет любить. Но точно знала, что никогда не вернется ни к Джефу, ни в Лондон, ни к старым знакомым. Отныне их будет только двое: она и ребенок. Ее ребенок. Ее Эми.

И тут, словно услышав свое имя, дочь Трейси пнула ее изнутри. Трейси громко рассмеялась: «Пытаешься вырваться из тюрьмы, верно, дорогая? Совсем как когда-то мама».

Трейси сделала УЗИ на двадцать второй неделе. А когда узнала, что ждет девочку, разразилась рыданиями, почувствовав облегчение: мальчик слишком напоминал бы ей о Джефе. Она решила назвать дочь Эми. В честь Эми Брэнниган, дочери начальника тюрьмы, которую Трейси полюбила как родную.

Эми Дорис Шмидт. Хорошее имя. Прекрасная смесь прошлого и будущего. Дорис – имя любимой матери Трейси. Дорис Уитни не суждено было увидеть внучку, но память о ней продолжится в Эми. Шмидт – фамилия, которую выбрала для себя Трейси, дань дорогому старому Отто Шмидту, партнеру отца по бизнесу в Новом Орлеане. За последние десять лет Трейси сменила множество имен, но сейчас был другой случай. Это имя будет принадлежать ей и Эми всю жизнь. Трейси Уитни больше не существовало. Как и Трейси Стивенс.

«Меня зовут Трейси Шмидт. Мой муж Карл, богатый немецкий фабрикант, погиб в феврале, катаясь на горных лыжах, вскоре после того, как была зачата Эми. Я приехала в Америку, чтобы начать новую жизнь вместе с нашей дочерью. Карл всегда любил горы. Я точно знаю, что он обожал бы Стимбоут».

Трейси, обладая хорошим образованием и опытом компьютерного специалиста, легко изготовила поддельные документы. Паспорт, кредитная история, медицинская карточка и карта социального страхования – все создавалось и изменялось одним кликом мыши. Самым трудным будет когда-нибудь сказать Эми всю правду. Но Трейси просто придется пересечь мост, когда дело дойдет до этого. Пока что у миссис Трейси Шмидт было полно дел: украшать детскую – Трейси остановилась на причудливых цветочных феях, – ходить на йогу для беременных, посещать доктора. Кроме того, надо было заниматься ранчо – к роскошному охотничьему домику Трейси прилегал участок земли площадью более ста акров. Так что у Трейси оставалось очень мало времени думать о прошлом.

– Тук-тук. У вас, случайно, не стоит на плите кофе, мэм?

Трейси повернулась. Блейку Картеру, управляющему ранчо, было лет пятьдесят с лишним, но выглядел он старше благодаря бесчисленным суровым зимам и жарким летним месяцам, проведенным в горах. Блейк был вдовцом, красивым грубоватой красотой. Кроме того, он был застенчив, трудолюбив и немного старомоден. Трейси много месяцев безуспешно пыталась приучить Блейка обращаться к ней иначе, чем «мэм».

– Доброе утро, Блейк, – улыбнулась она. Ей нравился Блейк Картер. Он был спокойным, сильным и напоминал отца. Она знала, что может целиком довериться ему и он не станет задавать ненужных вопросов о ее происхождении или сплетничать о ней в деревне. Главное – она может доверять ему. Точка. – В кофейнике его полно. Наливайте.

Она пошла на кухню. Вернее, поплелась вперевалку, как утка. Шел девятый месяц беременности, и живот Трейси был гигантским, а последние две недели ужасно отекали щиколотки. Если, правда, хорошенько подумать, отекало все. Пальцы походили на сосиски, лицо стало похоже на головку голландского сыра. Общее впечатление ухудшала сверхкороткая стрижка, выбранная ею для нового имиджа миссис Шмидт. В салоне стрижка показалась шикарной. Но тогда она была стройной и живота почти не намечалось. Теперь же она сама себе казалась тюремной надзирательницей-лесбиянкой.

– Вы в порядке, мэм? – спросил Блейк, встревоженно наблюдая, как Трейси замедляет шаг, хватаясь за живот.

– Думаю, да. Эми все утро пытается вырваться на свободу. Научилась очень сильно брыкаться. Я… ой! – Трейси согнулась и схватилась за кухонную стойку. К ее невероятному смущению, под ногами стало мокро. Отошли воды? – О боже!

– Я отвезу вас в больницу, – предложил Блейк. У него не было своих детей, но он принял огромное число телят. И в отличие от Трейси ничуть не смущался.

– Нет-нет, – отказалась Трейси. – Я останусь рожать дома. Буду очень благодарна, если позовете мою доулу[1] и попросите прийти сюда. Номера ее телефонов на холодильнике.

Блейк неодобрительно нахмурился.

– При всем уважении, мэм, у вас только что отошли воды. Вам следует быть в больнице. С доктором. Не с Дулитлом.

– Доула, – ухмыльнулась Трейси.

Она была полна решимости рожать совершенно самостоятельно, без вспомогательных средств и лекарств. Материнство – единственная роль, которую она ждала всю жизнь. И роль эту следовало исполнить безупречно. Она должна быть умелой. Все контролировать. Доказать себе, что может справиться одна.

– Я бы чувствовал себя лучше, если бы отвез вас в больницу, мэм. Тем более что ваш муж не с вами.

– Все в порядке, Блейк, честное слово. – Трейси была тронута его сочувствием и благодарна за поддержку, но она не желала отступать от своих планов. – Позовите Мэри. Она знает, что делать.

Крики становились громче.

Блейк стоял за дверями спальни Трейси и с каждой минутой все больше волновался. Он знал, что первые роды могут длиться долго. Но знал также, что как только воды отойдут, ребенок будет стремиться выбраться на свет. Миссис Шмидт мучилась уже несколько часов, издавая нечеловеческие крики. Блейк Картер совсем недолго знал Трейси Шмидт, но сразу было видно, что она крепкий орешек, физически и эмоционально. Не в ее характере так вопить! А эта Мэри, ее доулу, выглядела так, словно едва школу окончила.

Еще один вопль. На этот раз в нем слышался страх.

Хорошенького понемножку!

Блейк ворвался в комнату. Трейси лежала на кровати, на пропитанных кровью простыне и матраце. Побелевшая от ужаса Мэри в панике суетилась возле нее.

– Иисусе! – пробормотал Блейк.

– Мне так жаль, – со слезами выдохнула доула. – Я не знаю, что делать… Конечно, кровотечение допустимо. Но…

Блейк оттолкнул девушку, подхватил Трейси на руки и поковылял к двери.

– Если она или ребенок умрет, это будет на вашей совести.

Трейси лежала на полу самолета. «Боинг-747» компании «Эр Франс» летел в Амстердам и попал в зону турбулентности. Его немилосердно трясло. Должно быть, бушевала гроза. Ей нужно было что-то сделать. Украсть бриллианты? Она не могла все помнить…

По лицу струился пот. И тут боль снова настигла ее. Не боль. Мука. Словно кто-то резал ее зазубренным кухонным ножом. Она отчаянно вскрикнула.

Блейк, сидевший за рулем грузовика, едва сдерживал слезы.

– Все хорошо, милая, – сказал он. – Мы почти на месте.

Трейси была в белой комнате, окруженная голосами.

Тюремный доктор в Луизиане:

– Порезы и синяки – это плохо, но все заживет. Хуже, что она потеряла ребенка.

Ее мать, по телефону, в ту ночь, когда умерла:

– Я люблю тебя, Трейси.

Джеф в их амстердамском доме, кричит на нее:

– Ради бога, Трейси, открой глаза! Как давно ты в таком состоянии?

– Как давно она в таком состоянии? – сердито спросил молодой доктор у Блейка.

– Воды отошли почти четыре часа назад.

– Четыре?

На какой-то момент Блейк подумал, что доктор сейчас его ударит.

– Какого черта вы ждали так долго?

– Я не понимал, что происходит. Я не… – Слова застряли в горле старого ковбоя.

Трейси уже везли на каталке в операционную. Она что-то кричала в бреду. Звала кого-то по имени Джеф.

– Она выживет?

Доктор отвел взгляд.

– Не знаю. Она потеряла слишком много крови. Есть признаки эклампсии.

– Но она будет жить, верно? – с надеждой спросил Блейк. – И ребенок…

– Ребенок должен выжить. Простите, мне пора.

Боль, терзавшая ее, внезапно исчезла.

Трейси не боялась, она готова умереть, готова снова увидеть мать. Ее наполняло необычайное чувство покоя.

Она слышала доктора. Ее ребенок будет жить. И это главное.

Эми.

Последней мыслью было воспоминание о Джефе. О том, как сильно она его любит. Узнает ли он когда-нибудь, что у него есть дочь? Будет ли ее искать?

«Сейчас от меня ничего не зависит. Пора отпустить ситуацию».

Блейк разрыдался на плече у молодого доктора.

– Мне не стоило кричать на вас, – сказал тот. – Во всем этом нет вашей вины.

– Есть. Мне следовало настоять, сразу же привезти ее в больницу.

– Задним умом мы все крепки, мистер Картер. Главное – вы доставили ее сюда. И спасли ей жизнь.

Блейк повернулся к Трейси. Она еще не отошла от наркоза после экстренного кесарева сечения – к тому же ей понадобилось переливание крови, пока ее зашивали, – и теперь только начинала шевелиться. Ребенка отнесли в реанимацию, но доктор заверил Блейка, что все выглядит неплохо.

– Мой ребенок, – слабо пролепетала Трейси, не открывая глаз.

– Прекрасно, миссис Шмидт. Попытайтесь еще немного отдохнуть.

– Где она? – настаивала Трейси. – Я хочу видеть свою дочь.

Доктор улыбнулся Блейку.

– Сами скажете или позволите мне?

Трейси в страхе приподняла голову:

– Что случилось? Она в порядке? Где Эми?

– Возможно, вы выберете другое имя? – улыбнувшись, предложил Блейк.

Вошедшая медсестра держала на руках спеленутого младенца. Просияв, она отдала сверток Трейси:

– Поздравляю, миссис Шмидт. У вас мальчик!

Часть 2

Глава 8

Париж

Восемь лет спустя

Инспектор Интерпола Жан Риццо всматривался в черное распухшее лицо задушенной девушки. Задушенной или погибшей от передозировки. Героин. Огромное количество. Следы от уколов бежали по рукам, настоящая наступающая армия красных точек, вестников смерти. Юбка задрана до бедер, трусиков нет, ноги гротескно раскинуты.

– Он таким образом уложил ее после смерти?

Это не было вопросом. Инспектор Жан Риццо знал, как действует убийца. Но патологоанатом все равно кивнул.

– Изнасилована?

– Трудно сказать. Много вагинальных потертостей, но при ее работе…

Девушка была проституткой. Как все остальные жертвы.

«Нужно прекратить называть ее девушкой, – упрекнул себя Риццо и сверился с заметками. – Алисса. Ее звали Алисса».

– Никаких следов спермы?

Патологоанатом покачал головой:

– Нет ничего. Ни отпечатков, ни слюны, ни волос. Ногти срезаны. Мы продолжаем искать, но…

«Но мы ничего не найдем. Я точно знаю».

Это еще один из фирменных знаков убийцы. Он обрезал ногти девушкам после их смерти, в основном чтобы удалить все следы ДНК, если те пытались сопротивляться. Но кроме этого было еще что-то. Парень был помешан на аккуратности. Он раскладывал свои жертвы в унизительных сексуальных позах, но обязательно расчесывал волосы, обрезал ногти и оставлял сцену преступления идеально чистой. Даже застилал постели и выбрасывал мусор. И всегда оставлял рядом с трупом Библию.

Сегодня он выбрал стихи из Послания к римлянам: «Ибо открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою».

Одиннадцать убийств за девять лет в десяти различных городах. Полицейские шести стран тратили миллионы долларов и уйму времени, пытаясь поймать ублюдка. И куда это их привело? Никуда.

– Где-то среди них живет чистоплотный христианин, ненавидящий проституток, и смеется над полицией, просто задыхается от хохота.

Жан Риццо выглянул в окно. Было дождливое апрельское утро, и вид из убогой однокомнатной квартирки Алиссы Арман был гнетущим. Алисса жила в ашелеме – социальном жилье, – в неблагополучном северном предместье Парижа Корбей-Эссоне. Безработица здесь превышала пятьдесят процентов, повсюду валялись использованные шприцы. Под окном Алиссы находился заваленный мусором двор, серый бетонный забор которого был покрыт граффити. Компания озлобленных молодых людей скрывалась от дождя в дверном проеме и курила травку. Через несколько часов они перейдут на что-то покрепче, если хватит денег. Или направятся в метро, вооруженные ножами, терроризируя белых соседей побогаче, чтобы хватило на очередную дозу наркоты.

– «Как я люблю Париж весной», – пробормотал Жан слова из песни.

Патологоанатом закончил работу. Два жандарма в мундирах готовились вынести труп.

– Можете поверить, что находятся парни, способные переспать с этим? – спросил один из них у своего коллеги, застегивая черный пластиковый мешок. – Вот и говори о грубом сексе. Я скорее суну свой конец в мясорубку.

Инспектор Риццо яростно набросился на них:

– Как вы смеете? Имейте хоть какое-то уважение к покойной! Она – человеческое существо. Была человеческим существом. Вы смотрите на чью-то сестру, чью-то дочь…

Жандармы вернулись к работе. Позже они обменяются ироничными взглядами. Как только зануда из Интерпола наконец уйдет. С каких это пор на сцене преступления запрещен черный юмор? И кто такой, черт побери, этот инспектор? Невелика шишка!

Офис парижского управления Интерпола был небольшим и просто обставленным, но оттуда открывался великолепный вид. Из своего временного кабинета Жан видел Эйфелеву башню, возвышавшуюся вдалеке, и белый купол Сакре-Кёр на Монмартре. Все это так отличалось от убогой одинокой квартирки Алиссы Арман.

Жан пригладил волосы, стараясь не поддаться нахлынувшей грусти. Это был невысокий красивый мужчина лет сорока с небольшим, с волнистыми темными волосами, со сложением профессионального боксера и светло-серыми глазами, сверкающими, как лунные камни, когда он был сердит или поддавался эмоциям. Жана коллеги любили. Он был трудоголиком, хотя его не подстегивали амбиции – редкие служащие Интерпола были менее его заинтересованы в том, чтобы пытаться вскарабкаться вверх по намазанному жиром столбу. Он был движим истинной жаждой правосудия, потребностью исправить все несправедливости жестокого мира.

Алкоголизм и наркомания разрушили семью Риццо. Родители его были алкоголиками, мать умерла от этой болезни. Жан страстно верил, что алкоголизм и есть болезнь, хотя в его родном местечке Керрисдейл, богатом предместье Ванкувера, немногие разделяли его убеждение. Жан помнил, как соседи не желали общаться с его матерью. Селеста Риццо происходила из старой франко-канадской семьи и в молодости была очень красива. Но пьянство разрушило ее внешность, как разрушило все. Когда настал конец, рядом не оказалось никого, кто способен был помочь.

Отец Жана тоже умер – в пятьдесят лет, от сердечного приступа. Единственным утешением Жана было то, что Деннис Риццо не дожил до гибели дочери от крэка и кокаина. Как и сегодняшняя убитая девушка, Элен, сестра Жана, в последние годы жизни занималась проституцией. Как Жан ненавидел слово «проститутка»! Словно оно содержало итог всей жизни женщины: ее цену, личность, характер, борьбу, надежды и страхи. Элен была прекрасным человеком. Жан предпочитал думать, что Алисса Арман и все жертвы убийцы тоже были прекрасными людьми.

Начальство Жана в Лионе неохотно назначило его расследовать дело Библейского Убийцы.

– Это слишком личное, – заявил Анри Дюваль, давний босс и друг Жана. – Кончишь тем, что будешь терзать себя и плохо выполнишь работу. Необъективно отнесешься к делу.

– Я всегда объективен, – настаивал Жан. – И вряд ли сумею натворить худших дел, чем тот парень, который работал по делу до меня. Одиннадцать убитых девушек, Анри! И мы ничего не добились.

Анри долго и жестко смотрел на друга.

– В чем твои истинные мотивы, Жан? Дело совершенно безнадежное, и ты это знаешь. Ты его не раскроешь. А если и раскроешь, всем плевать. Вряд ли это можно назвать блестящим карьерным ходом.

Жан неловко заерзал в кресле.

– Мне нужна сложная задача. Что-то такое, что займет все мое время, отвлечет.

– От Сильвии, хочешь сказать?

Жан кивнул. Сильвия, его жена-француженка, развелась с ним год назад, тихо и без скандалов. После десяти лет брака. У них было двое детей, и они все еще любили друг друга, но Жан слишком много работал, семь дней в неделю, и его вечное отсутствие наконец истощило терпение Сильвии.

Жан тяжело переживал развод, ужасно тосковал по Сильвии и детям, хотя не мог отрицать, что крайне редко их видел, когда был женат. Когда он пожаловался на одиночество бывшей жене, после того как отвез ей детей, с которыми провел уик-энд, Сильвия удивилась:

– Жан, дорогой, у тебя ушло четыре месяца на то, чтобы понять: мы развелись. Постановление вышло в январе, а ты позвонил мне в мае, узнать, что оно означает.

Жан пожал плечами:

– Дел было много. На работе бог знает что творилось.

Сильвия поцеловала его в щеку.

– Знаю, дорогой.

– Не можем ли мы снова пожениться? Я буду вести себя очень тихо. Ты и не заметишь, что я рядом.

– Спокойной ночи, Жан.

Дело Библейского Убийцы было лечением, наказанием и покаянием Жана Риццо. Если он сумеет поймать ублюдка, если сможет добиться правосудия для бедных девушек, если предотвратит очередное убийство, то – он почему-то верил в это – все исправит. Его развод, смерть Элен – все это будет не зря. Все будет ради чего-то.

– Уф… – Он открыл глаза, устало откинулся на спинку стула.

«Проблема в том, что я не поймал его. Не спас Алиссу. Как не спас Элен».

Дождь за окном прекратился, и Париж снова стал прекрасным, поблескивая, как мокрая драгоценность, на весеннем солнышке.

«Я не уеду отсюда, пока не добьюсь чего-то. Не вернусь в Лион с пустыми руками», – поклялся Жан.

Четыре дня спустя он нарушил свою клятву.

Его дочь Клеманс срочно отвезли в больницу с острой болью в животе и вырезали аппендицит.

– Она в порядке. – заверила Сильвия, – но зовет тебя.

Жан мчался как ветер и через три часа уже был в лионской клинике Жанны д’Арк.

Усталая Сильвия сидела у постели дочери.

– Она только что очнулась, – прошептала Сильвия Жану.

– Папа!

В свои шесть лет Клеманс была копией матери: мягкие золотистые локоны и огромные голубые глаза. Ее младший брат Люк, к досаде Жана, тоже пошел в родню Сильвии.

«Это абсолютно несправедливо! Я генетический ноль!» – пожаловался он Сильвии, которая рассмеялась и спросила, чего он хочет от нее.

– Мама сказала, ты в Париже.

– Верно, чижик.

– Ты поймал плохого парня? – спросила дочь.

Жан избегал взгляда Сильвии.

– Пока нет.

– Но ты вернулся, чтобы увидеть меня?

– Конечно. Вернее, чтобы увидеть твой аппендикс, – пошутил Жан. – Тебе отдали его в баночке?

– Фу! Нет! – хихикнула Клеманс, но тут же поморщилась.

– Не смеши ее, идиот, – прошипела Сильвия.

– Простите. Когда я был маленьким, его отдавали в баночке и разрешали уносить домой.

– В Канаде?

– Угу.

– В старые времена?

Сильвия широко улыбнулась:

– Как видишь, она быстро выздоравливает.

Через несколько минут вошла сестра и попросила дать больной отдохнуть. Жан и Сильвия вышли в коридор.

– Спасибо за то, что приехал.

– Ну как же! Ты не обязана меня благодарить. Она моя дочь. Я очень ее люблю.

– Знаю, дорогой. Я не хотела тебя обидеть. Как идет расследование?

– Никак, – простонал Жан. – Париж ужасен. Эта девушка, ее образ жизни… видела бы ты! – Его серые глаза светились невысказанными эмоциями.

Сильвия положила руку ему на плечо.

– Ты не можешь спасти всех, – сказала она.

– Очевидно, я никого не могу спасти, – с горечью признался Жан. – Позвони, когда заберешь ее домой.

Приехав на свою служебную квартиру в каменном доме, принадлежавшем генеральному секретариату Интерпола, на набережной Шарля де Голля, Жан включил компьютер. Ввел логин, пароль и код, и на экране открылся каскад окон – ссылок на преступления Библейского Убийцы.

Каждая жертва имела серийный номер, под которым местная полиция излагала доказательства. Вернее, стенала от отсутствия таковых, прежде чем закрывать дела одно за другим. Для внутреннего пользования Интерпол обозначал девушек просто как БУ1, БУ2 и так далее. Когда Жан покидал Париж, файл заканчивался жертвой БУ10 – рыжей испанкой по имени Иза Морено. Завтра Жан дополнит список Алиссой Арман. БУ11 – это все, чем она теперь стала.

Кроме официальных файлов, Жан создал свой, нечто вроде доски объявлений. Фотографии жертв помещались в центре. От этого скопления лиц отходили таблички с идеями, словно подвешенные на спицах: линии расследования, допросы свидетелей, общие факты, данные экспертиз – все, что казалось значительным или интересным.

Открыв свой файл, Жан долго на него смотрел.

«Ничего. У нас нет ничего».

Он вдруг вспомнил слова одного из преподавателей в коллеже: «В полицейской работе все, чего вы не знаете, так же ценно, как все, что вы знаете».

Ах, если бы только это было правдой!

Если честно, Жан не знал ужасно много всего. Но следы и улики должны быть в этих материалах. Должны. Преступник не может всегда оставаться безупречно умным и хитрым и не совершить ни одной ошибки. Нужно просто посмотреть на вещи под другим углом.

Места преступления были абсолютно чисты. Если не произойдет чуда, никакие эксперты ничего не найдут. Но должно быть что-то еще. Какая-то другая связь между убийствами.

Ему необходима общая картина. Нужно увеличить изображение.

И эта идея немедленно заставила Жана подумать о картах Гугла.

«Карты. География».

Он ввел места убийств в компьютер и отметил на карте: Мадрид, Лима, Лондон, Чикаго, Буэнос-Айрес, Гонконг, Нью-Йорк, Мумбаи… Минут двадцать он соединял линиями точки на карте. Переворачивал изображение. Искал схему. Но ничего не находил.

«Если не место, может быть, время?»

Следующие два часа Жан анализировал даты и время каждого убийства. Имеют ли какое-то значение цифры?

Он тщательно проверял каждое сочетание цифр с библейскими цитатами, оставленными на месте убийств. Имеет ли что-то общее Книга Бытия, часть 2-я стих 18-й с 18 февраля, например?

«Конечно, не имеет. – Он устало потер виски. – Я схожу с ума».

Он налил себе виски и уже собрался лечь спать, когда ему в голову пришла последняя мысль: «Может, наш убийца не математический гений? Может, все гораздо проще?»

Жан вошел в центральную базу данных Интерпола, проходившую под кодом «Сеть I-24/7», напечатал дату каждого убийства, нашел список всех насильственных преступлений, совершенных в том же городе в тот же день.

Ничего очевидного.

Затем расширил поиски, взяв неделю до и неделю после убийств. Нашел ряд других нераскрытых преступлений, в том числе с изнасилованиями и серьезными нападениями сексуального характера. Но ничего не укладывалось в определенную схему. Ничего, что связывало бы Библейского Убийцу с другими преступлениями.

Поддавшись какому-то порыву, Жан стер слово «насильственный» из строки поисковика. Теперь он искал серьезные преступления, совершенные за неделю до и после убийств. В тех же городах. Одно за другим они появлялись на экране:

Мадрид. Ограбление. На 1 миллион долларов. Предметы искусства. Галерея АННТА.

Лима. Ограбление. На 2 миллиона долларов. Предметы искусства. Муниципальная галерея искусств.

Лондон. Ограбление. 500 тысяч долларов. Бриллианты/другое. Частный дом (Рейсс).

Нью-Йорк. Ограбление. Картина Писарро. Частный дом (Макменеми).

Чикаго. Ограбление. На 1 миллион долларов. Драгоценности. Магазин (Нил Лейн).

Буэнос-Айрес, Гонконг, Мумбаи…

Ограбление. Ограбление. Ограбление.

Сердце Жана сильно забилось. Он поднял трубку.

– Бенджамин?

– Риццо? – сонно пробормотал Бенджамин Жаме, шеф парижского бюро Интерпола, явно разбуженный звонком.

– Я кое-что нашел. Крупные ограбления. Предметы искусства, бриллианты стоимостью в семизначных цифрах. За день-другой до каждого убийства. Скажите, за последние два дня в Париже произошло что-то сенсационное?

Бенджамин сердито выругался.

– Знаете, который час?

Жан проигнорировал вопрос.

– Это должно быть нечто серьезное. Может, ограблен магазин Картье, или посольство, или, не знаю… Лувр? По всей вероятности, предметы искусства. Но могут быть и драгоценности высшего класса.

На другом конце последовала долгая пауза.

– Собственно говоря, кое-что случилось. У жены германского посла была ценная коллекция миниатюр. Украдена из ее сейфа.

– Насколько ценная?

– Свыше миллиона долларов.

– Когда?

– В среду ночью. – Бенджамин Жаме вздохнул. – Но послушайте, Жан, что общего это имеет с вашей мертвой шлюхой? Мы рассматриваем эту кражу как дело рук кого-то из посольства. Допрашиваем весь штат. Никаких следов взлома… И, Жан, Жан, вы слушаете?

Жан приплелся на работу в девять утра и выглядел при этом так, будто не спал неделю. Не обращая внимания на приветствия и шутки коллег по поводу его осунувшегося лица, он направился прямо к себе в кабинет и закрыл дверь.

Минут через пять его секретарь Мари осмелилась заглянуть в логово льва:

– Кофе?

– Да. Пожалуйста. Побольше.

– Звонила ваша бывшая жена. Сказала, вашу дочь сегодня днем выписывают из больницы.

– Прекрасно, – бросил Жан, не поднимая головы.

У него появился след. Первый след с тех пор, как он взял это провальное дело. Остальное значения не имело.

Одиннадцать убийств. И везде один почерк.

Одиннадцать дерзких ограблений в тех же городах, за два дня до гибели девушек.

Ни одно преступление не раскрыто.

Но между ними есть связь. Должна быть. Простым совпадением это не назовешь.

Только связь эта не простая. Прежде всего, Жан не мог придумать убедительного мотива, соединявшего убийства проституток с кражами предметов искусства и драгоценностей. Более того, по крайней мере в трех ограблениях подозревалась женщина. Хотя у него еще не было ДНК, чтобы доказать это, Жан Риццо поставил бы в заклад жизнь детей на то, что Библейский Убийца – мужчина. Ни одна женщина не стала бы так гнусно издеваться над другой женщиной.

Принесли кофе. Жан выпил две чашки. А потом без всякой надежды на успех проверил базу данных в поисках грабителей, специализирующихся на предметах искусства и драгоценностях и действующих на международном уровне, среди очень богатых людей. Список содержал более четырехсот имен.

Жан нажал ссылку «Рассортировать по полу», стал искать.

На экране появилось пять файлов. Пять!

Одна мертва. Три в тюрьме.

Жан открыл пятый файл На экране появилось лицо молодой женщины, ослепительно красивой, с фарфоровой кожей, каштановыми волосами и глазами цвета темно-зеленого мха. Жан не мог отвести от нее глаз.

– Трейси Уитни, – пробормотал он. – Рад знакомству.

Глава 9

– Садитесь, пожалуйста, миссис Шмидт, миссис Карсон.

Барри Джонс, директор общеобразовательной школы Стимбоут-Спрингса, смотрел на двух матерей, сидевших по разные стороны стола напротив него, рядом со своими сыновьями.

Трейси Шмидт была неотразима: стройная фигура, блестящие каштановые волосы и поразительные зеленые глаза. Выглядела она гораздо моложе своих тридцати семи лет. Всем было известно, что миссис Шмидт вдова, и притом богатая. Но больше о ней никто ничего не знал. Она жила на ранчо со старым Блейком Картером. Леди почти ни с кем не общалась. И так было с тех пор, как она, почти десять лет назад, переехала в город. Конечно, о такой красавице ходили сплетни. Некоторые считали, что у Трейси и Блейка роман. Но директор Джонс находил, что в это трудно поверить. Другие предполагали, что она может быть лесбиянкой, но директору это казалось маловероятным.

Сын Трейси Николас сидел рядом с ней. Волосы у него были чуть темнее, но и он мог считаться настоящим красавцем. К сожалению, он был также чумой и проклятием третьего класса и то и дело влипал во всякие истории.

По другую сторону стола директора, сложив жирные руки, походившие на гигантские белые сосиски, сидела Эммелайн Карсон вместе с сыном Райаном. Райан был многообещающим хоккеистом, весьма популярным в классе. А также хулиганом, любившим запугивать тех, кто слабее. У него была квадратная голова и близко посаженные глазки, из-за которых он выглядел глупее, чем был на самом деле. Прозвищем Райана было Рок[2], и оно подходило ему во многих смыслах. Он также пошел в мать. Эммелайн Карсон родилась с лицом, выглядевшим странно уплощенным, хотя над ним крайне непривлекательно нависал огромный лоб, словно над лицом начал работать паровой каток, который на полпути передумал и повернул обратно.

Как жаждал директор Джонс, чтобы все было наоборот и чтобы ему приходилось читать нотации Року Карсону, а не Николасу Шмидту! Уж он точно знал, какой из матерей предпочел бы угодить.

– Ну хотя бы на этот раз вы собираетесь вышибить его из школы? – начала миссис Карсон со своим обычным обаянием. – Мой Райан все видел! Мальчишка – настоящий мошенник!

– Неправда, ма. – Николас с невинным видом смотрел на Трейси. – Уверен, что Рок, то есть Райан, действительно все видел. Но он, должно быть, ошибся!

«Он так красив, – подумала Трейси с обожанием. – И так хорошо лжет!»

Она одарила директора Джонса самой сладчайших из улыбок:

– Возможно, вы объясните, что случилось.

– Боюсь, многие дети наблюдали это своими глазами. Райан первый пришел ко мне. Инцидент произошел во время перемены: Николаса поймали у стола миссис Валковски, где он фотографировал на телефон ответы на завтрашнюю контрольную по математике. Очевидно, он предлагал продать информацию одноклассникам, включая и Райана.

– Это правда, – вставил Райан. – Он хотел десять баксов. Можно подумать, я собирался дать ему десять баксов за дурацкие ответы по математике.

– И правда, зачем они тебе? – Николас улыбнулся. – Ты так умен, Рок, что написал бы контрольную на «отлично», верно?

– Верно. – Хулиган прищурился, подозревая, что над ним издеваются, но не понимая, каким именно образом. – Так или иначе, он мошенник.

– Как я уже сказал, миссис Шмидт, это не тот случай, когда очевидцем был один ученик. Половина третьего класса подтвердила слова Райана.

Трейси, глядя на сына, понимающе кивнула, но не знала, как ему помочь. Но тут глаза Николаса загорелись:

– Проверьте мой телефон.

– Прости? – не понял директор.

Николас полез в карман и протянул директору мобильник.

– Проверьте, там ли снимки.

– Это мне кажется разумным, – кивнула Трейси.

– Прекрасно.

Директор включил телефон и стал неуклюже с ним возиться.

– Как… э… мне найти снимки?

– Я покажу вам, – с улыбкой предложил Николас.

– Нет. Я покажу. – Огромная белая рука миссис Карсон протянулась через стол и схватила телефон. – Он, возможно, попытается их удалить.

Наблюдать, как жирные пальцы скользят по экрану, было все равно что видеть, как пальцы Ленни из повести Стейнбека «О мышах и людях» гладят мышь.

– Вот! – Она торжествующе открыла соответствующий раздел, но лицо ее тут же омрачилось. – Эй, что это?

– Можно мне увидеть снимки? – мило спросила Трейси. – Ну и? Насколько я понимаю, здесь нет ничего, похожего на ответы по математике. – Она передала телефон директору.

– Он уже все стер! Он лгун! – завопила миссис Карсон. – Половина класса видела эти снимки!

– Любые файлы, стертые за последний час, все еще остаются в папке уничтоженных данных. Уверен, мистер Фарли будет счастлив это проверить, – заботливо предложил Николас. Крис Фарли был главой школьного IT-отдела. – Но он не найдет никаких снимков. Потому что я ничего не снимал. Это чистая правда. Я играл в «Рассерженных птиц». Просто случайно оказался рядом со столом учительницы, а Рок вроде как предположил…

«Взгляните, как хлопают эти ресницы», – подумала Трейси, поднимаясь со стула.

– Это все, мистер Джонс?

«Только посмотрите на эту фигуру», – думал директор Джонс.

– Полагаю, что все, миссис Шмидт. Должно быть, произошло недоразумение. Спасибо за то, что пришли.

Оказавшись в коридоре, Николас поцеловал мать на прощание:

– Увидимся после школы. Рад, что вся эта чушь закончилась.

– Угу. Увидимся после школы. Да, Ники!

– Что, ма?

– Не забудь принести другую карту памяти.

– Какую?

– Ту, на которой остались снимки ответов на контрольную, милый.

Николас смотрел вслед шедшей к двери матери. Она пыталась держаться, но он видел, как ее плечи трясутся от смеха. В этот момент он любил ее так сильно, что, казалось, вот-вот взорвется от этой любви.

Ведя машину по знакомым улицам городка, Трейси продолжала смеяться. Пусть Ники похож на нее, но характером удался в отца. Обаятельный, красивый, забавный и… иногда лживый, совсем как отец. Николас Шмидт во всем походил на Джефа. И некоторые его проделки были воистину возмутительны. Трейси часто приходилось неодобрительно качать головой. В конце концов, она была его матерью и перебралась в Колорадо лишь для того, чтобы Николас вырос и вел не такую жизнь, как его родители. Лучшую, более счастливую, честную жизнь. Николас не должен узнать правду о ее прошлом. Трейси не могла не любить сына, несмотря на его проделки.

«Нужно только умело его направлять, вот и все. Сделать так, чтобы он тратил свои силы на добро».

Когда Николасу было три года, он выманил у маленькой девочки в детском саду деньги, данные родителями на ленч на пять дней. К пятнице родители девочки догадались о неладном (бедняжка приходила домой ужасно голодная), и вся печальная история выплыла на свет божий.

– Как тебе удалось заставить ее отдать деньги? – мягко спросила Трейси у сына.

– Сказал, что куплю ей Бини Беби[3]. Особенного, какого могу раздобыть только я.

– Понятно. Но почему ты это сделал, милый?

Николас ответил взглядом, говорившим: «Это какая-то уловка?»

– Почему ты сказал Норе, будто купишь что-то для нее, если это неправда? – настаивала Трейси.

– Чтобы получить деньги. – Николас удивился. Ему казалось, что сегодня мать не слишком хорошо соображает и не хочет включиться в игру. Может, она мало спала?

– Но это нечестно, солнышко, – терпеливо сказала Трейси. – Неужели не видишь? Это деньги Норы.

– Уже не ее, – расплылся в улыбке Николас. – И к тому же она злая.

– Правда?

– Очень злая. Она назвала Джулза жирнюгой и сказала, что его ленч пахнет дерьмом. Правда, от него немного пахло дерьмом, – задумчиво добавил он. – Но Джулз заплакал после ее слов.

Что же, это меняло дело.

К сожалению, директор детского сада «Саншайн смайл» так не думала. Следующий год Николас провел дома за рисованием.

Однако не все эскапады Николаса были столь альтруистичны.

Уже в начальной школе он вынул в классе из клетки мышей Ваниль и Шоколад и спрятал их в сумочке учительницы, чтобы посмотреть, «что выйдет». Вышло так, что несчастная мисс Родерик едва не разбила свой седан на покрытом льдом участке шоссе и ее вопли были слышны даже в Боулдере.

В прошлом году семилетний Николас пропустил школу, чтобы поехать на хоккейный матч. Заметив на стадионе большую компанию, где было не менее шести ребятишек, Николас затесался между ними и успешно проскользнул через турникеты. Матч был почти окончен к тому времени, как охранник заметил, что ребенок один, и позвонил властям.

– Ты знаешь, как все тревожились? – сердясь, спросила его потом едва не рехнувшаяся от тревоги Трейси. – Школа вызвала полицию. Они решили, что тебя похитили! И я тоже!

– Потому что я пошел на хоккей? Это несколько мелодраматично, не находишь?

– Ты должен был находиться в школе! – завопила Трейси.

– Но хоккей очень познавателен.

– Каким это образом?

– Он часть школьного расписания.

– Да, если играешь, а не наблюдаешь со стороны. А ты прогуливаешь уроки, – раздраженно заметила Трейси. – Но не в этом дело. Дело в том, что ты один пошел в город! Тебе только семь лет!

– Знаю. – Николас мило улыбнулся. – Знаешь, какой наш девиз на этой неделе? «Инициатива». Не думаешь, что для своего возраста я достаточно инициативен?

Воспитывать Ники приходилось круглосуточно. Чем старше он становился, тем больше эта работа походила на старания свести к минимуму негативные последствия его выходок, а ведь ему только восемь! Но в сыне заключалась вся жизнь Трейси, и она не сменила бы эту работу ни на что на свете. Николас был ее миром, центром ее существования. Ее луной, звездами и солнцем. И она знала, что была для сына тем же самым.

Ирония заключалась в том, что ребенок сделал то, о чем говорил когда-то Джеф: заполнил пустоту, оставленную прежней жизнью. И помог Трейси справиться со своей любовью. Шрамы, оставленные супружеской жизнью и Джефом, окончательно так и не зажили. Но через девять лет немного поблекли, как остальной миллион шрамов на ее жизни, оставленных смертью матери, ужасами тюрьмы, старыми друзьями, которых она была вынуждена терять по пути.

И сейчас она считала, что жизнь хороша.

Трейси свернула на извилистую горную дорогу, ведущую к ее ранчо. Стоял апрель, и хотя кое-где еще лежал снег, таяние уже началось. Приближался сезон грязи, как называлась в этих местах поздняя весна. Но Трейси было все равно. Она любила горы во всех обличьях.

Она была счастлива оставаться миссис Трейси Шмидт. Теперь ее роль превратилась в реальность.

Этому ее научил Гюнтер Хартог: для того чтобы не провалить операцию, нужно полностью перевоплотиться в ту личность, которую выбрала.

– Недостаточно назваться графиней, нужно поверить, что ты этот человек, и стать им. Очень немногие люди способны на такое, Трейси. Но ты одна из них.

Дорогой Гюнтер. Как ей его недостает!

Мать награждала ее подобным же комплиментом, когда Трейси была девочкой, хотя совершенно по другим причинам.

«Честное слово, дочь, – повторяла Дорис, – иногда я тебя не узнаю. Ты вобрала в себя все оттенки ветра».

Быть хамелеоном – и благословение, и проклятие. Но Трейси была за это благодарна судьбе. Без этой способности она никогда бы не прижилась здесь, в Стимбоуте, в безопасном и спокойном мире вместе с любимым сыном.

Наконец-то она была дома.

Трейси убирала вымытую после ужина посуду, когда в дверь постучал Блейк Картер.

– Блейк! Что вы здесь делаете? Уже почти одиннадцать.

– Сегодня пришлось повалить много деревьев. Я обходил участок, проверял работу парней.

– При лунном свете?

– Когда я начал, луны еще не было. Кроме того, у меня фонарик. – Он похлопал по карману.

– Вам следует пойти домой и лечь спать. – Трейси покачала головой, вытирая руки кухонным полотенцем. – Или вы что-то хотели сказать?

Блейк неловко переминался с ноги на ногу.

– В общем нет. Я слышал, что у Николаса снова неприятности в школе, вот и все.

– Новости разлетаются быстро, – пробормотала Трейси, нахмурившись.

Она не сердилась на Блейка Картера. За эти годы он очень подружился с Николасом. Мальчик нуждался в позитивном мужском влиянии, и Трейси не могла бы найти на эту роль никого лучше Блейка. Но одним из недостатков жизни в маленьком городке была склонность его обитателей посплетничать.

– Что случилось? – спросил Блейк.

Трейси рассказала.

– Видели бы вы лицо той мамаши, – рассмеялась она. – Потрясающе! Она знала, что ее надули, но не понимала, как именно. Не слишком приятная семейка, – добавила она, отламывая несколько квадратиков от плитки шоколада, лежавшей на стойке, и предлагая Блейку.

– Так какие последствия ждут Ники?

– Последствия? – удивилась Трейси.

– Он пытался обманом получить результаты, а потом еще и солгал вам, – сурово напомнил Блейк. – Не считаете, что нужно его наказать за это?

– Я… то есть я не… Мы не говорили об этом, – пролепетала Трейси. Красноречиво поднятые брови Блейка стоили тысячи слов. – О, бросьте. Никакого вреда он никому не причинил. А этот Рок Карсон такой мерзкий мальчишка!

– Не в этом дело, и вы прекрасно понимаете. Вы слишком балуете его, Трейси. Будете продолжать в этом духе, к тринадцати годам он станет абсолютно неуправляем.

После ухода Блейка Трейси прокралась в спальню сына.

Николас крепко спал. Темные кудри рассыпались по подушке, руки широко раскинуты. Настоящий ангелочек.

«Блейк прав. Я слишком его балую. Но как его не баловать? Он само совершенство».

Она пыталась не думать о Джефе Стивенсе, но это было не в ее силах. Спит ли сейчас Джеф? Здоров ли? Счастлив? Женат на другой? Да жив ли он?

Если бы решилась, возможно, она нашла бы ответы на все свои вопросы. Но за эти годы она научилась сдержанности. Джеф существовал только в ее памяти и сердце.

Она снова вспомнила о последней работе, которую они выполнили вместе, – похищении бриллианта в Голландии за несколько месяцев до их свадьбы.

Трейси вспомнила также Дэниела Купера, странного маленького детектива страхового агентства, который упрямо преследовал их по всей Европе, но так и не смог повесить на них ни одно преступление. Он следил за ней и в тот день, когда она покидала Амстердам. Она видела его. Видела неимоверное разочарование на его лице. И тогда даже пожалела его.

Где он сейчас?

Где все те люди из давнего прошлого?

Для нее и Джефа грабеж, мошенничество и афера были игрой. Но для Купера все это было явно чем-то большим, чем нарушение закона.

«Неужели тогда мы вредили людям тем, что творили?»

Она никогда не жалела о прежней жизни. Но, возможно, следовало бы?

Глядя с любовью на спящего сына, она вдруг подумала: а вдруг ее моральный компас дает сбои? Блейк Картер олицетворял собой доброту, порядочность и честность, к чему она стремилась, но никогда не распознавала в себе. Или в Ники.

«Я должна стать лучшей матерью ради Ники».

Трейси поцеловала сына и пошла спать.

Глава 10

Лайза Лим взглянула на мужчину, вставлявшего запонки в манжеты. Как проститутка высокого класса, обслуживавшая сингапурскую элиту, она привыкла к разным клиентам: толстым и тощим, старым и молодым, нормальным и извращенцам, женатым и холостым, наглым и застенчивым. Лишь бы они соглашались платить требуемые пятьсот долларов за час и надевать презерватив. Лайза обслуживала всех. И делала это за деньги. Исключительно за деньги. Все же для нее было приятным сюрпризом встретить клиента, которого она находила не только привлекательным, но и способным ей понравиться. Томаc Боуэрс соответствовал этим критериям.

– Как ты доберешься до дома? – спросил он, добавив к ее гонорару щедрые чаевые в конверт с логотипом отеля. Он остановился в «Мандарин ориентал», в люксе «Восточный» и снял Лайзу в вестибюле. – Может, вызвать такси?

– Нет, спасибо. У меня своя машина. – Она взяла конверт. – Сегодня мне было хорошо.

– Мне тоже.

Томас Боуэрс притянул ее к себе и поцеловал. От него пахло дорогим одеколоном, а щетина казалась восхитительно мужественной и приятно щекотала мягкую кожу Лайзы. Его поцелуй был таким же, как и занятия любовью: страстным, нежным, уверенным. Томас был редчайшим экземпляром – клиентом, который действительно любил женщин.

– Если захотите снова увидеть меня, пока вы в городе, я найду время.

– Я бы с радостью. Но, к сожалению, уезжаю завтра.

Боуэрс проводил ее до двери.

– Уезжаю на Восточном экспрессе в Бангкок. Жду не дождусь этой поездки.

– Как чудесно, – улыбнулась Лайза. – Я слышала, это удивительное путешествие через джунгли. Вы по делу или для развлечения?

Томас, немного подумав, широко улыбнулся.

– И то и другое, полагаю. Встреча с другом. Но скажем так: я намерен и поразвлечься.

Томас Боуэрс – урожденный Джеф Стивенс – взялся за работу в Сингапуре по трем причинам.

Во-первых, он любил Азию. Еда была восхитительной, климат – теплым, а женщины – просто тигрицами в постели. Во-вторых, ему всегда хотелось проехаться в сингапуро-бангкокском варианте знаменитого европейского Восточного экспресса. По мнению Джефа, в путешествии на старомодным поезде крылась некая романтика, которой не могло быть даже в самом роскошном частном самолете. Третьей, и наиболее важной, причиной был предмет, который он собирался украсть, едва ли не самый редкий на свете, – одна из первых шумерских статуэток царя Эанатума в идеальном состоянии. Гюнтер Хартог сказал Джефу, что сейчас статуэтка находится у генерала Алана Макфи.

– У американского героя войны?

– Точно. Генерал будет в Восточном экспрессе. Уезжает из Сингапура двадцать четвертого апреля в три часа. Повезет статуэтку к покупателю в Бангкок. Встреча назначена на двадцать восьмое. Твоя работа – позаботиться о том, чтобы этого не случилось.

Джеф прибыл в Сингапур на четыре дня раньше, чтобы дать себе время отдохнуть и оправиться от смены часовых поясов. Город ему понравился. Особенно прошлая ночь с Лайзой. Теперь Джеф спал только с проститутками. Они знали свое дело, не скрывали своих мотивов и не ожидали от Джефа ничего, кроме денег, которых у него было много. Он больше не испытывал острой, мучительной боли при воспоминании о Трейси, как в первый год после ее исчезновения. Он знал, что больше никого не полюбит так, как ее. Мимолетные связи с такими, как Лайза, удовлетворяли его сексуально и защищали эмоционально. Последнее время Джеф берег все более глубокие чувства для работы. Он специализировался на редкостном антиквариате. И добывал только те предметы, которые искренне его интересовали.

– Мне не нужны деньги, – говорил он Гюнтеру. – Я работаю только из любви к делу или не работаю вообще. Считайте меня художником.

– О, я считаю, дорогой мальчик, считаю.

– Мне требуется вдохновение.

Сингапур был прекрасен, но не подарил вдохновения. Джеф пообедал в «Льюк» на Клаб-стрит, заказав устрицы. Наслаждался коктейлями в «Типплинг-клаб» на Дэмпси-хилл, в которые входило ракетное топливо. Коктейли разносили роскошные официантки. Город ужасно напоминал азиатскую Женеву: чистый, приятный, но после нескольких дней пребывания – невыносимо скучный.

Ему не терпелось сесть в поезд.

«Пусть битва начинается».

– Конечно, Ирак – прекрасная страна. Пожалуй, больше всего я горжусь тем, что принес свободу этим людям. Но не знаю, вернусь ли туда еще раз. Слишком много горьких воспоминаний… – Голос генерала Алана Макфи разносился по вагону-ресторану, как у произносившего монолог актера.

Это была вторая ночь в Восточном экспрессе, и Макфи правил бал, как и в первую ночь. Джеф Стивенс наблюдал, с каким жадным вниманием его слушают люди. На женщин он производил особенное впечатление. Сегодня за столом находилось несколько женщин и мужчин. Две престарелые японки вместе с мужьями были частью большой группы японских туристов, которые сели на поезд на станции Вудлендз в Сингапуре. Рядом с ними сидела элегантная француженка, путешествующая в одиночестве, и американская богиня с рыжими волосами до талии, шикарной фигурой и янтарными глазами, представившаяся как Тиффани Джой. Джеф под именем Томас Боуэрс познакомился с мисс Джой во время вчерашнего обеда. Несколько осторожных вопросов подтвердили его подозрения: она была любовницей генерала и путешествовала в соседнем купе как его секретарь.

– Поразительно, мистер Боуэрс, путешествовать с настоящим героем, не так ли?

– Совершенно верно.

Джеф улыбнулся миссис Марджори Грэм, вдове-англичанке лет шестидесяти, ехавшей вместе с сестрой. Начальство Восточного экспресса, и в особенности главный проводник Гельмут Кранц, на удивление чопорный немец, поощряли общение пассажиров за обедом. Прошлой ночью Джеф пытался прожевать пережаренную утку в апельсиновом соусе в компании невероятно утомительной шведской пары из Мальмё. Сегодня приходилось выносить двух мисс Марпл – Марджори Грэм и ее сестра Одри, обе в твидовых юбках, жакетах и жемчугах, выглядели так, словно сошли прямо со страниц романа Агаты Кристи.

– Мы все время слышим о том, что на этих рейсах можно встретить знаменитостей, – сообщила Марджори. – Я почти ожидала увидеть очередную мерзкую поп-звезду. Но генерал Макфи – совершенно иное дело.

– Не могу не согласиться. – Джеф кивнул. – Поверьте, никто не был взволнован больше меня, узнав, что мы едем с генералом.

– Потому что вы американец?

– Разумеется.

Он рассеянно кивнул. Тиффани Джой поднялась из-за стола, якобы для того, чтобы воспользоваться туалетной комнатой в следующем вагоне. Проходя мимо, она улыбнулась Джефу, который ответил улыбкой и легонько коснулся ее руки. Краем глаза он заметил, что генерал ревниво наблюдает за ними.

В конце обеда, весьма среднего – поставить немца во главе проводников уже было большой ошибкой, но Джеф сильно подозревал, что один из соотечественников Гельмута наверняка занимал должность шеф-повара, что вообще было непростительно, – он направился к бару с живой музыкой, а когда проходил мимо стола генерала, резкий толчок поезда снова столкнул его с прелестной мисс Джой.

– Мне очень жаль, – ухмыльнулся он с далеким от покаяния видом. – Эти узкоколейные пути просто кошмарны, верно?

– Ужасны! – хихикнула рыжая красавица. – Прошлой ночью меня болтало на полке, как монетку в кувшине. Видели бы вы мои синяки!

– Я покажу вам свои, если покажете ваши, – пошутил Джеф.

– Вряд ли мы знакомы, – процедил генерал, взирая на Джефа со всем теплом ядерной зимы.

– Вряд ли. Томас Боуэрс. – Джеф протянул руку.

– Мистер Боуэрс – эксперт в области антиков, – пояснила Тиффани.

– Антиквариата, – поправил Джеф. – И я бы не назвал себя экспертом. Я дилер.

– Это действительно так? – Выражение лица генерала изменилось. – Что же, мистер Боуэрс, нам бы стоило вместе выпить. В моем купе найдется то, что может вас заинтересовать.

Джеф позволил взгляду задержаться на весьма впечатляющей груди Тиффани Джой.

– Уверен, так и есть, генерал.

– Это не продается, – отрезал Макфи. – Не то чтобы вы могли купить ее, даже если бы это продавалось. Вещь бесценна.

– О, я вам верю, сэр.

Тиффани и Джеф по-прежнему не сводили глаз друг с друга.

Томас Боуэрс был на редкость хорош собой. Тиффани знала, что не должна с ним флиртовать, поскольку это расстроит Алана. Женатый или нет, он чудесный человек. Благородный, храбрый, с сердцем льва. Именно его внутренняя сила и цельность привлекли Тиффани с самого начала. Это и, если быть до конца честной, – власть. И она не может изменить ему только потому, что незнакомый красавец уделил ей внимание.

Она покраснела.

– Завтра утром и выпьем, генерал, если не возражаете, – весело предложил Томас. – К сожалению, сегодня вечером у меня есть кое-какая работа. Простите за вторжение, мисс Джой. – Он галантно вздохнул, прежде чем уйти.

Тиффани покраснела еще гуще.

– Мистер Боуэрс… – пролепетала она ему вслед.

«Что же, – подумал Джеф, ухмыляясь по пути в купе, – лису запустили в курятник. Первый шаг сделан».

Купе Джефа было очаровательным, но очень маленьким. Однажды Трейси совершила блестящую операцию по краже драгоценностей в Восточном экспрессе, идущем из Лондона в Стамбул, и сравнивала свое купе с коробкой из-под конфет.

Здесь тоже было нечто подобное: изобилие красного бархата и парчи, единственное кресло, крошечный столик и откидная полка, которая, как подозревал Джеф, была доставлена прямо из тюрьмы Гуантанамо, поскольку спать на ней было почти невозможно. Декор был, несомненно, ностальгическим и обладал неким гламуром в стиле ар-деко. Стремление Джефа к романтике пульмановского вагона исчезало почти так же быстро, как и аппетит. Поскорее бы Бангкок!

Попытавшись вымыться в душевой кабинке, такой тесной, что сам Гудини подумал бы дважды, прежде чем туда войти, Джеф лег на кровать и стал перечитывать зашифрованное досье Гюнтера на генерала Алана Макфи.

«В 2007 году генерал командовал военными силами США в ста шестидесяти километрах к юго-востоку от Багдада, между реками Тигр и Евфрат. В апреле 2003 года силам коалиции приказали воспрепятствовать грабежам в археологических районах, таких как Ниппур, сокровищнице досаргонических, аккадских и старовавилонских артефактов. Статуэтка месопотамского царя Эанатума, правившего приблизительно в XXIV веке до нашей эры, подобная украденной из Национального музея Ирака и равной стоимости, была обнаружена французскими войсками в захоронении Ниппура. За несколько дней до того, как ее должны были перевезти в Лувр, она исчезла из охраняемого хранилища сил коалиции. Дорогостоящие розыски в Ниппуре не дали результатов, хотя ряд улик указывал на местного жителя – мелкого воришку по имени Аахил Хафиз. Хафиза арестовали, но прежде чем успели допросить, он был похищен и повешен разгневанной толпой, хотя поклялся, что невиновен. Статуэтку больше никто не видел.

Надежные источники предполагают, что ее похитил сам генерал. Увенчанный наградами национальный герой много лет вел прибыльный бизнес, торгуя украденными сокровищами и военными трофеями, хотя среди них не было такой богатой добычи, как эта. Откупившись от местных сообщников, генерал мудро выждал несколько лет, перед тем как начать поиски подходящего покупателя на статуэтку Эанатума. Он согласился продать ее за два миллиона американских долларов тайскому наркобарону по имени Чао-Так Чао, исключительно продажному и бессовестному типу, ответственному за многочисленные похищения, убийства и пытки неугодных ему людей. Неграмотный, необразованный человек, он тем не менее является известным коллекционером скульптур.

Генерал путешествует морским и железнодорожным транспортом, чтобы избежать встречи с дотошными таможенниками азиатских аэропортов. Кроме того, он в большой степени защищен своим статусом, как в США, так и за границей, поскольку является военным героем, многократно награжденным за храбрость и почитаемым за щедрые пожертвования на благотворительность».

Джеф подумал, что, оказывается, все любят генерала. Почти так же сильно, как он любит себя. Но он мошенник. Фальшивый человек. Хуже того – убийца.

Джеф закрыл глаза и попытался представить ужас молодого иракца, которого соотечественники волокли на импровизированную виселицу. Его связали, как животное, и повесили за преступление, о котором он ничего не знал. Генерал Макфи мог вступиться и спасти его. Он не нуждался в козле отпущения. Преступление могло остаться нераскрытым, как много других в хаосе погруженной в войну страны. Но для того, чтобы надежнее замести следы, этот влиятельный преступник позволил беспомощному, невинному человеку умереть страшной смертью.

Именно в эту минуту Джеф решил: «Украсть статуэтку недостаточно. Этот ублюдок заслуживает отведать лекарства, которым «лечил» других».

Томас немедля устроил следующую встречу с мисс Тиффани Джой.

Он заметил, что генерал всегда завтракал раньше, чем его «секретарь», и в одиночестве. Как только он уходил в ресторан, мисс Джой старалась незаметно проскользнуть в свое купе, где сминала постель, чтобы она выглядела так, будто в ней спали. Потом принимала душ, одевалась и после приличествующего перерыва присоединялась к боссу. Было легче легкого наткнуться на нее, когда она выходила в коридор.

– Мисс Джой! Вы прелестно выглядите. Впрочем, как всегда.

– Мистер Боуэрс!

Тиффани невольно покраснела. Жаль, что она так наслаждается встречами с арт-дилером, но ничего не может с собой поделать. Ведь Томас Боуэрс так молод и красив. А Алан, благослови его бог, так стар. Сам настоящий антиквариат, если уж на то пошло.

– Вас что-то рассмешило? Вы выглядите пугающе хорошенькой, когда улыбаетесь.

– Вы явный любитель пофлиртовать.

– Я раздавлен. Всегда считал себя прекрасным любителем пофлиртовать.

Тиффани рассмеялась:

– Нет. Я не шучу. Алан… генерал Макфи был не слишком доволен вчера вечером. Он сказал, что вы специально на меня налетели.

– Он совершенно прав. – Джеф подвинулся ближе. Коридор был таким узким, что их носы почти соприкасались. – Правда, я считаю, что это не его дело. Разве где-то не существует миссис Макфи? Поддерживает огонь в домашнем очаге и все такое.

– Ну… да, – признала Тиффани. – Хотя я не уверена насчет огня в домашнем очаге. Теперь уже нет.

– Как насчет вашего огня, мисс Джой?

Руки Джефа обвились вокруг ее талии, скользнули по восхитительной попке.

– О, мистер Боуэрс!

– Томас.

– Томас. Я хочу, но… мы не можем. Он мой босс.

– Вы знаете поговорку насчет круглосуточной работы и полного отсутствия веселья?

Утомительная шведская пара вышла из купе. Джеф неохотно отпустил секретаря генерала и позволил им пройти.

– Прошлой ночью ваш босс хвастался тем, что в его купе есть что-то бесценное, – небрежно заметил он, когда они снова остались одни. – Он имел в виду не только вас. Верно?

– Верно. Но я не могу об этом говорить, – чопорно произнесла Тиффани.

– Почему нет?

Он вдруг шагнул вперед и страстно поцеловал ее в губы.

– Томас!

– Очевидно, он хотел, чтобы я узнал. Бросьте, я никому не скажу. Что он там хранит? Самый большой в мире пузырек с виагрой?

– Не будьте таким злым.

– Парик, свитый из нитей чистой платины?

– Прекратите! – Тиффани хихикнула. – Если хотите знать, это нечто вроде статуэтки. Между нами говоря, довольно уродливой. Это подарок от благодарного иракского джентльмена после освобождения. Очевидно, она очень старая и редкая.

– Совсем как эрекция Алана, – не выдержал Джеф. – Послушайте, сегодня днем устраивается лодочная экскурсия по реке Квай.

– Знаю, – сказала Тиффани, вздохнув. – Генерал – эксперт по истории Второй мировой войны. Я с самого Сингапура только об этом и слышу. Он действительно очень образован и умен…

– Откажитесь от экскурсии. Скажите, что неважно себя чувствуете.

– Но он знает, что я…

– Притворитесь. Ну же, мисс Джой, живите на всю катушку! Я постараюсь, чтобы мы с вашим боссом сели в разные лодки. Потом я удеру пораньше и приду, чтобы посмотреть на бесценное сокровище генерала.

– Полагаю, вы имеете в виду статуэтку, мистер Боуэрс? – Тиффани кокетливо отбросила волосы.

– Сегодня днем я покажу вам, что имею в виду, мисс Джой. Желаю приятного завтрака.

На реке Квай стояла сорокаградусная жара и влажность достигала ста процентов. В слаксах цвета хаки и полотняной сорочке генерал Алан Макфи обливался потом. В руках он судорожно сжимал маленький рюкзак.

– Вы наверняка привыкли к подобным условиям, генерал. В чем ваш секрет?

Генерал нахмурился. Он терпеть не мог Томаса Боуэрса. Парень был чересчур красив, чересчур вкрадчив, чересчур увлечен собой. Сегодня Боуэрс выглядел, как всегда, безупречно, в белой рубашке и шортах, а если и страдал от жары, то никак этого не выказывал. Ублюдок!

– Никакого секрета, мистер Боуэрс. Только стойкость.

– Достойно восхищения. Я заметил, вашего секретаря нет с нами. Военная история не ее конек?

– Мисс Джой неважно себя чувствует. По-моему, она отдыхает у себя в купе.

Пассажиров поезда разделили на две группы и повели к разным плотам: азиатов – к плоту с японским гидом, европейцев – к австралийцу, бывшему военному.

Джеф направился к плоту с азиатами, но дорогу ему преградил старший стюард с выражением паники на лице.

– Нет-нет, мистер Боуэрс. Экскурсия на английском на другом плоту.

– Спасибо, Гельмут. Но я предпочитаю этот.

Джеф протолкнулся вперед.

– Пожалуйста, мистер Боуэрс, это крайне важно. Мы просим всех европейских гостей сесть на другой плот.

– Я, – улыбнулся Джеф. – Но я сяду на тот.

Заметив мини-драму, разыгрывавшуюся у него за спиной, генерал Макфи подошел ближе.

– В чем дело, Боуэрс?

– Я слышал, что на плоту с японским гидом дают абсолютно другую версию текста. Вроде бы рассказывают, какими храбрыми и благородными были их солдаты и что бесчеловечность их обращения с пленниками союзных сил чрезмерно преувеличена. Мне не терпится это услышать.

– Возмутительно! Кто сказал вам это?

– Одна маленькая птичка. – Джеф пожал плечами. – Текст идет на японском, но Минами согласилась переводить для меня. – Он кивнул в сторону японки, стоявшей в очереди перед ними.

– Я тоже сяду на тот плот, – громко объявил генерал.

– Сэр, я должен возразить! – Бедный старший проводник выглядел так, словно сейчас упадет в обморок. – Видите ли, у нас есть правило…

– Держу пари, это правда, – сказал невозмутимо Джеф и шагнул на плот.

Генерал последовал за ним, оставив оторопевшего Гельмута на причале.

Пока они двигались вниз по реке, настроение генерала с каждой минутой все ухудшалось. Боуэрс оказался прав. Бред, который тут скармливали японским туристам, разумеется, не имел никакого отношения к правде. Ничего, он обязательно подаст жалобу руководству и не постесняется в выражениях!

Он попытался сосредоточиться на том, что говорила японская переводчица. Но женщина была такой маленькой и говорила так тихо, что иногда ее голос был не слышен из-за шума мотора. Приходилось одновременно напрягать слух, сгибаться в три погибели и отгонять комаров размером с небольших летучих мышей, так что путешествие получилось крайне неприятным. Да и влажность была кошмарной; казалось, словно вдыхаешь пар горячего супа. Генерал снял рюкзак и расстегнул пуговицы рубашки, с облегчением заметив, что Боуэрсу пришлось сделать то же самое.

Вернувшись, генерал сразу направился в купе. Как только он избавится от мокрой одежды, немедленно продиктует жалобу властям.

Однако его остановил в коридоре находившийся на грани истерике Гельмут.

– Мне ужасно жаль, генерал. Я понятия не имею, как все это вышло. Но, боюсь, вы не можете войти в купе.

– То есть как не могу? Я имею право делать все, что мне угодно, черт побери!

– Похоже, произошло ограбление. – Немец едва держался на ногах. – В купе вашем и мисс Джой. Молодую леди одурманили хлороформом. Полиция прибудет с минуты на минуту.

Взлом купе генерала Макфи и купе его хорошенькой молодой секретарши стал главным предметом разговоров в поезде весь остаток путешествия. После шестичасовой проволочки малайская полиция позволила им продолжить путь в Таиланд. Оказалось, что ничего не было взято, кроме каких-то недорогих украшений и нескольких личных вещей генерала.

Тем же вечером Тиффани рассерженно подступила к Джефу, стоявшему в обзорном вагоне, который находился в хвосте поезда.

– Что случилось, Томас, черт побери? Где вы были?

– Простите. Застрял на одном плоту с вашим боссом. Не смог улизнуть.

– А кто-то улизнул! Кто бы ни были эти люди, наверняка охотились за дурацкой статуей!

– Полагаю, именно так. Бедняжка! Должно быть, вы до смерти перепугались.

Джеф обнял ее за плечи, и Тиффани невольно прижалась к нему.

– Собственно говоря, я ничего об этом не знаю. Полиция считает, что грабители пустили газ через замочную скважину. Все, что я помню, – как очнулась и в купе словно ураган прошел. Но так или иначе, они не нашли того, что искали.

– Слышал, – кивнул Джеф. – Как ему удалось так хорошо ее спрятать в крошечном помещении? Вот этого я не пойму.

– Я же говорила. – Тиффани пожала плечами. – У генерала блестящий ум. Он куда умнее, чем кажется.

– Должно быть, так, – согласился Джеф.

После тесноты Восточного экспресса бангкокский отель «Пенинсула» казался верхом роскоши. Еда была восхитительной, обслуживание – безупречным, кровати такими мягкими и просторными, что генерал Макфи готов был рыдать от облегчения. Больше не будет назойливых бесцеремонных взглядов пассажиров, и поэтому генерал решил не прибегать к уловкам и поселить мисс Тиффани Джой в своем роскошном люксе. В конце концов, вряд ли сюда нагрянет его жена, чтобы обличить неверного мужа. Поскольку в Азии ему осталось пребывать всего несколько дней, генералу не терпелось насладиться восхитительным молодым телом вдали от раздражающего присутствия мистера Томаса Боуэрса.

Загоравшая у шикарного бассейна «Пенинсулы» с видом на гавань, мисс Джой в крошечном золотистом бикини, оставлявшем мало простора воображению, сегодня выглядела особенно неотразимой.

«Жаль, что придется оставить ее, – подумал генерал. – Но радует, что к сегодняшнему ужину я буду на два миллиона долларов богаче. Мы сможем отпраздновать вместе».

– У меня есть кое-какие дела, – сообщил генерал. Склонившись над шезлонгом, он поцеловал ее в макушку. – Вернусь до полуночи.

– Удачи, – вздохнула Тиффани, переворачиваясь на живот.

Глядя вслед генералу, неестественно прямо державшемуся, вышагивавшему словно на плацу, она радовалась, что не переспала с Томасом Боуэрсом. Конечно, он обаятелен и сексуален. Но таких мужчин тринадцать на дюжину. Алан совсем другой. Он герой войны, обладает тонким интеллектом, очень серьезный. Возможно, несколько напыщенный, но в душе – прекрасный человек.

«Я сделала правильный выбор».

«Как, черт возьми, здесь живут люди?»

Генерал презрительно скривил губы, протискиваясь сквозь толпу потных тайцев.

Он приехал в Банг-Чак на «Скайтрейне», скоростном монорельсовом поезде Бангкока, предпочитая смешаться с толпой пассажиров, ведь в такси всегда был риск, что водитель его запомнит. Доехав до станции, он пошел пешком через рынок. И крепко держал рюкзак, пока петлял среди лотков, где продавалось все – от тканей и электроники до дешевых иконок и омерзительных тайских снадобий из куриных лапок и чего-то подобного.

В каждом углу лежали скорченные наркоманы, как трупы, которыми они скоро станут. Клиенты Чао-Така. Генерал не испытывал к ним сочувствия. Они сами навлекли на себя беду.

Генерал слышал жуткие истории о камерах пыток Чао-Така и бесчеловечных наказаниях, которым он подвергал конкурентов, врагов или нерадивых должников. Но на него все это особого впечатления не производило. Эти наркобароны и лидеры преступных группировок считали себя воинами. Жалкие трусы! Помести их в зону военных действий, и они дня не протянут. Большинство из них – неграмотные громилы, которые поднялись наверх, как мусор в горшке с водой из пруда. Генералу было неприятно отдавать прекрасную статуэтку Эанатума подобному человеку. Но бизнес есть бизнес. Два миллиона долларов дадут ему возможность уйти в отставку и вести роскошную жизнь, как он заслуживал.

«Шестерка» Чао-Така вывернулся из переулка и услужливо побежал рядом с генералом.

– Макфи?

Генерал кивнул.

– Сюда.

Офис Чао-Така представлял собой скудно меблированную комнату в ничем не примечательном многоквартирном доме. Не трущобы, конечно, но чрезвычайно убогое здание с плохо работающим кондиционером, облупившейся краской и коврами, выглядевшими так, словно их не чистили с тех пор, как положили. Мексиканские наркобароны жили как императоры. Очевидно, Чао-Так предпочитал тратить деньги на другие цели.

– Статуэтка при вас?

Генерал осторожно положил рюкзак на стол:

– Деньги при вас?

Другая «шестерка» подал генералу портфель.

– Не возражаете, если я пересчитаю?

Чао-Так, не слушая, словно жадный ребенок в рождественское утро, набросился на рюкзак генерала и стал рвать пузырьковую обертку, в которую был завернут Эанатум.

– Поосторожнее, – не удержался генерал. – В этом рюкзаке – двухтысячелетняя история.

Приземистый коротышка таец вертел стауэтку в руках, как обезьяна, изучающая особенно твердый орех. Но неожиданно что-то произошло. Лицо Чао-Така потемнело. Он сильно тряхнул статуэтку, как ребенок – погремушку, после чего стал что-то орать на тайском. Двое его людей ворвались в комнату. Каждый изучил основание статуэтки, зачем все трое злобно уставились на генерала.

– Ты пытался обмануть меня! – завопил Чао-Так.

– Что за вздор?!

– Вздор?! Двухтысячелетняя, говоришь? Считаешь меня идиотом?

Чао-Так выхватил статуэтку у своего громилы и швырнул в генерала, который едва успел ее поймать.

– Ради всего святого! Что вы делаете?

– Взгляни на основание! – скомандовал Чао-Так.

С лица генерала сбежала краска.

– Две тысячи лет назад ставили серийный номер и штрих-код?

– Я… не понимаю… – пробормотал генерал. – Это ошибка. Кто-то, должно быть, подменил статуэтку.

Он вспомнил об ограблении в поезде. Но какое отношение оно имело к происходящему? Этого не может быть! А во время экскурсии по реке статуэтка была с ним, в том же рюкзаке. Ее вообще не было в купе.

– Послушайте, я все исправлю. Можете оставить деньги себе. – Он закрыл кейс и подвинул его по столу к Чао-Таку. – Не знаю, как это вышло, но…

Тут же сзади четыре руки схватили его. Прежде чем он успел отреагировать, кто-то ударил его ломом под коленки. Он дико закричал и свалился на пол.

– Ты пытался обмануть меня.

Американский военный герой с гарвардским образованием смотрел в глаза неграмотного таиландского наркоторговца и думал, что на него взирает его собственное черное безжалостное сердце.

Слезы выступили у него на глазах. Он понял, что выхода нет.

Тиффани Джой ждала за столом больше сорока минут, когда принесли шампанское и записку.

Она улыбнулась: «Самое время».

Подождала, пока официант откроет бутылку, нальет бокал и уйдет, прежде чем развернуть записку. А когда прочитала, улыбка растаяла у нее на губах.

Генерал мертв. Я оплатил ваш чек. Немедленно уезжайте из Бангкока, иначе вас тоже убьют. Вещи не берите.

Ваш друг Т. Б.

Т.Б. – Томас Боуэрс.

Тиффани вскочила из-за стола и направилась к выходу.

Джеф Стивенс был у терминала, готовясь пройти на посадку на рейс «Куантас 22 8419» в Лондон через Дубай, когда таиландский полицейский грубо оттащил его в сторону.

– Какая-то проблема?

Офицер ничего не ответил и, выхватив у него сумку, расстегнул ее и вытащил пакет, завернутый в пузырьковую упаковку.

Ладони Джефа начали потеть.

– Что это?

– Это статуэтка, – честно ответил Джеф. – Подарок для друга.

– В самом деле?

Полицейский сделал знак. Трое его коллег подошли к ним. Мало того, что все держали в руках пистолеты, каждый вел на поводке злобного азиатского пса. Собаки словно взбесились, громко лаяли и скалили зубы.

– Паспорт! – рявкнул первый полицейский.

Джеф отдал паспорт.

«Какого черта тут творится?»

– Вы знакомы с законами о наркотиках в этой стране, мистер Боуэрс?

– Разумеется. – Джеф пожал плечами, едва слыша свой голос из-за лая собак. Ему были известны истории о невинных путешественниках, которым подсовывали героин, но он всегда был так осторожен. Его сумка, по очевидным причинам, постоянно была в поле зрения. Разве что кто-то из охраны…

Полицейский разорвал упаковку и поднял статуэтку Эанатума высоко над головой.

– Может, подарок для друга внутри?

Сердце Джефа замерло. Он разобьет статуэтку! Разобьет двухтысячелетнюю историю!

– Нет!

Он не задумываясь рванулся к статуэтке.

Ему в голову мгновенно нацелились три пистолета. Джеф закрыл глаза, ожидая грохота расколовшегося камня. Но вместо этого услышал нечеловеческий вопль. Открыв глаза, он увидел, как один из псов прыгнул на стоявшего рядом человека и вонзил свои ужасные клыки ему в пах. Последовала свалка под лай, вопли и размахивание оружием. Наконец откуда-то из-за пояса штанов бедняги извлекли маленький пластиковый пакетик с белым порошком.

Первый полицейский спокойно отдал статуэтку Джефу:

– Простите, сэр, ошиблись. Надеемся, вы хорошо провели время в Таиланде.

Через двадцать минут самолет поднялся в воздух, и Джеф облегченно вздохнул.

Опустив руку в сумку у своих ног, он нежно коснулся реликвии.

«Опасность была близко. Совсем близко».

Он вспомнил Франсин, элегантную француженку, ехавшую вместе с ним в Восточном экспрессе. Это она пыталась украсть Эанатума, пока Джеф и генерал «наслаждались» экскурсией. Он был уверен, что она села в поезд с теми же намерениями. Она была на шаг впереди во Франции, украв прелестный голландский натюрморт, если только Джеф верно помнил. Когда дорогая, милая, маленькая Минами на плоту с японцами отвлекла генерала, оказалось невероятно легко подменить его рюкзак на тот, что принес с собой Джеф. В этот рюкзак он заранее положил дешевую поддельную статуэтку – продаются в музейных сувенирных лавках по всей Европе.

Джеф подумал о Тиффани Джой. Последовала ли она его совету? Он от души надеялся, что последовала. Чао-Так не привык оставлять дело незаконченным, а мисс Джой не заслуживала повторения судьбы своего бессердечного любовника.

Подумал о генерале Алане Макфи. Об Аахиле Хафизе, о швейцарском коллекционере, который нетерпеливо дожидался прибытия сокровища.

Подумал о Трейси. О том, что без нее в его жизни больше нет радости.

И заснул. Крепко и без снов.

Глава 11

О боже! Это Зейн Малик!

Глаза Николаса только что не вываливались из орбит. Раньше он никогда не был в Лос-Анджелесе и вообще в большом городе, если не считать Денвера, и то это была однодневная поездка. Мать привела его на ленч к Секкони на Мелроуз – рай для тех, кому не терпится полюбоваться знаменитостями.

– Кто такой Зейн Малик? – спросила Трейси.

– Зейн Малик? Уан дирекшн!

Трейси с недоумением уставилась на него. Николас ответил взглядом, в котором светились жалость и презрение.

– О, не важно. Можно мне еще мороженого с фруктами?

Наступил июль. Жара была под сорок. Пока жители Лос-Анджелеса мудро стремились на пляж или закрывались в машинах и офисах с кондиционерами, Трейси и Николас все утро бродили по улицам, перебегая от одной туристической достопримечательности к другой. Раньше Трейси отправляла сына в летний лагерь Бивер-Крик в Колорадо. Ник проводил каникулы, бултыхаясь в воде, ловя рыбу и плавая на каяках, и всегда оставался доволен. Но в этом году она решила, что сыну пора повидать мир.

Блейк Картер был против:

– Не вижу, что может Лос-Анджелес предложить такого, чего нет в Стимбоуте.

– Разнообразие? – спросила Трейси, вскинув брови.

– Имеете в виду этих фриков на Венис-Бич?

– Бросьте, Блейк. Я знаю, вы не городской житель. Но там Голливуд, история кино. Музеи и тематические парки. Я повезу его на студию «Юниверсал» и, возможно, на игру «Лейкерс». Здесь он от всего отгорожен.

– Детей и нужно от всего отгораживать, – возразил Блейк. – Если он хотя бы был тинейджером. Но он слишком молод, Трейси. Помяните мои слова: ему не понравится.

Николас влюбился в город. Все в Лос-Анджелесе волновало его. От еды и палящей жары до улиц, заполненных «Ламборгини», «Феррари», «Бугатти», «Теслами», до фриков на Венис-Бич, которых так презирал Блейк Картер – раскрашенных серебристой краской мимов, заклинателей змей, проституток-трансвеститов и гадалок с лицами, покрытыми экзотическими тату.

– Потрясающее место! – твердил он вечер за вечером в их люксе отеля «Бель-Эйр». – Давай переедем сюда, ма! Пожалуйста!

Принесли вторую порцию мороженого с фруктами. Он атаковал гору взбитых сливок и помадки с тем же энтузиазмом, что и первую.

Трейси пила кофе, довольствуясь тем, что наблюдала за сыном. Но тут ее внимание привлекла вошедшая компания.

Первое, что увидела Трейси, было ожерелье.

Похититель драгоценностей всегда остается похитителем драгоценностей. Хотя, по правде говоря, трудно будет не заметить нить рубинов, каждый величиной с кулачок ребенка, которая висела на тощей шее крайне непривлекательной женщины средних лет. Ослепительно красивое украшение, какого Трейси давно не видела. А видела она много чего…

Женщина была с мужем, приземистым, похожим на жабу мужчиной с выпученными глазами, явно знакомыми Трейси. Но где она их видела?

Третьей была молодая женщина. Трейси оглядела ее сзади и заметила только, что она была высокой, стройной и элегантной. И тут женщина повернулась. Трейси поперхнулась кофе, обжегшим горло и вызвавшим слезы на глазах.

– Ты как, ма?

– В порядке, милый. – Трейси промокнула глаза салфеткой, одновременно воспользовавшись ею, чтобы скрыть лицо. – Заканчивай свой десерт.

Этого не может быть.

Не может быть!

Ребекка Мортимер? Девушка из Британского музея. Девушка, которую Трейси застала в своей спальне с собственным мужем много лет назад. Девушка, которая собственноручно разрушила ее, Трейси, жизнь, была здесь, в Лос-Анджелесе, в этом же ресторане. Сидела менее чем в десяти футах от нее!

Конечно, выглядела она иначе. Прошло почти десять лет, что ни говори. Длинные рыжие волосы теперь стали платиновыми и были коротко, почти по-мальчишески, острижены. Но в фигуре не было ничего даже отдаленно мужского, особенно в мини-платье от Эрве Леже. Или в кокетливом повороте головы, когда она смеялась над шутками толстяка.

Теперь Трейси поняла, кто это. Ну конечно! Алан Брукстайн, режиссер. Значит, это те самые знаменитые иранские рубины.

Всей истории она не помнила. Но там была замешана любовница бывшего шаха Ирана, которую пытали и задушили за это ожерелье. А может, смерть ее была другой, но в любом случае не менее ужасной. «Вэнити Фэйр» поместила статью об этом, где говорилось, что никого из владельцев судьба не пощадила. Лиз Тейлор безуспешно пыталась купить ожерелье перед смертью, а потом оно снова исчезло из виду. Брукстайн приобрел его для жены в прошлом году посредством тайной, видимо незаконной, сделки, за неизвестную сумму. И вот оно, на глазах у всех, свисает с шеи женщины за обычным ленчем, как цепь мэра!

Трейси подозвала метрдотеля.

– Это Алан Брукстайн и его жена, верно? – тихо спросила она.

– Да, мэм. Они часто здесь бывают.

– Вы, случайно, не знаете, кто эта молодая женщина с ними?

Метрдотели, как правило, не снисходят до того, чтобы сплетничать о своих посетителях. Но очень красивая миссис Шмидт отличалась от обычных туристов. Она положительно излучала класс.

– Кажется, ее зовут Лайза Каннингем. Я видел ее здесь раньше, с Шейлой… миссис Брукстайн. Она англичанка. Актриса.

«Вот это верно, – с горечью подумала Трейси. – Чертовски хорошая актриса».

Она наблюдала, как Лайза делит внимание между режиссером и его женой, льстиво улыбаясь обоим. А в предыдущем воплощении – будучи Ребеккой, невинной студенткой археологического факультета – она так же хорошо играла наивную, милую девушку с ангельским характером.

И тут до Трейси внезапно дошло. «Она не актриса. Не студентка. Она мошенница. Как Джеф и я! Она одна из нас!»

Теперь это было так очевидно, что Трейси понять не могла, почему не сообразила раньше. Еще в Лондоне. Когда это было жизненно важно.

«Она мошенница и явилась сюда, чтобы украсть рубиновое ожерелье».

– Ма? Ты выглядишь странно. Уверена, что хорошо себя чувствуешь?

– Все прекрасно, милый.

Трейси почти забыла о присутствии Николаса. Ее щеки раскраснелись, а сердцебиение все учащалось, обретая знакомый, давно забытый ритм.

«Я сыграю в ее собственную игру. И на этот раз обязательно выиграю».

К тому времени, когда Трейси оплатила счет, решение было принято.

Она украдет рубины Шейлы Брукстайн.

Трудно было сказать, кто больше наслаждался всю следующую неделю – Трейси или Николас. Она честно выполняла обязанности мамочки и возила сына по городу, а сама готовилась к работе. Украсть рубиновое ожерелье у жены влиятельного голливудского режиссера было делом нелегким. Долгие дни беготни по городу с сыном сменялись такими же длинными ночами, в которые она старалась узнать все возможное об Алане и Шейле Брукстайн и легендарных иранских рубинах.

Через два дня план был готов.

Нелегкий, дерзкий и безумно рискованный. Хуже того, на выполнение у нее было всего десять дней.

Трейси и Николас находились у знака «Голливуд», когда ее телефон зазвонил.

– Алло?

– Так это действительно ты? – Мужчина на другом конце линии удивленно произнес: – Будь я проклят! Я думал, ты умерла.

– Спасибо, Билли, рада это слышать, – улыбнулась Трейси. – Ты все еще в ювелирном бизнесе?

– Трахают ли еще священники маленьких мальчишек? Что у тебя для меня, солнышко?

– Пока ничего. Не можешь позже встретиться со мной в «Бель-Эйр»?

Трейси ненавидела американские горки. Но Николасу каким-то образом удалось уговорить ее на «Апокалипсис» в «Сикс-флэгс-мэджик-маунтин». Они пристегнулись, и Трейси сосредоточилась на том, чтобы удержать ленч в желудке, когда на ее айфоне выскочило сообщение: «Это то, о чем я думаю?»

«Ни в коем случае», – ответила Трейси.

«Жаль. Дама, о которой я думал, могла похвастаться изумительной грудью. Интересно, так ли это еще?»

«Мне нужен контакт в страховом агентстве «Беверли-Хиллз». У тебя есть такой?»

«Возможно. У тебя есть последняя фотография топлес, которую можешь мне переслать?»

Трейси громко рассмеялась.

– Видишь? – ухмыльнулся Николас, когда они рванулись вперед. – Я же говорил – «Апокалипсис» – это здорово!

Алан и Шейла Брукстайн жили в очень большом, очень уродливом доме за очень большими, очень уродливыми воротами, к северу от бульвара Сансет в Беверли-Хиллз. Псевдотюдоровский особняк был окружен яркими цветами, оттенки которых никак не сочетались. Подъездная аллея по обеим сторонам была уставлена сотней отвратительно отталкивающих керамических гномов.

– Вам понравились гномы, верно? Это моя жена их собирает. Ей их присылают со всех концов света. Япония, Франция, Россия, даже Ирак. Вы и представить не могли, что Ирак производит садовую скульптуру, верно? Но я скажу вам, мисс Лейн…

– Пожалуйста, зовите меня «Тереза».

– Тереза. – Алан широко улыбнулся. – Мы живем в забавном старом мире.

Страховой агент, роскошная молодая женщина, улыбнулась и согласно кивнула. Алан Брукстайн редко проводил подобные встречи лично. Беседа с представителем «Хоум иншуренс» входила в обязанности его личного помощника Хелен. Но когда мисс Тереза Лейн впервые пришла сюда, он случайно увидел ее. Один взгляд на стройную фигуру, красивое умное лицо и каскад каштановых волос – и график дня Алана раздвинулся быстрее, чем ноги Ким Кардашьян в номере отеля игрока НБА.

– У вашей жены потрясающий вкус. В жизни не видела более поразительного ожерелья.

– Положим, это мой вкус, – похвастался Алан. – Это я выбрал ожерелье для нее. Хотите видеть сейф?

– Поэтому я и здесь, – тепло улыбнулась Трейси.

Николас был в однодневном лагере серфингистов в Малибу. Трейси придется забрать его только через несколько часов, но она все же торопилась поскорее покончить с этим и убраться отсюда. В ее кошмарах появлялся настоящий агент из «Кристи» и разоблачал ее.

Но Трейси твердо сказала себе, что этого не будет. Только адреналин в крови зашкаливал. Ставки были слишком высоки.

– Нам сюда, Тереза. Осторожнее.

Брукстайн повел ее через лабиринт коридоров, устланных толстыми бежевыми коврами, похожими на марципановую глазурь. Сахариновые импрессионистские картины в хаосе розово-голубых и зеленых тонов висели на стенах с обоями в мелкий цветочек, от которых Либераче затрясло бы. Две горничные в полной униформе распластались по стенам, пропуская Трейси и режиссера. Трейси заметила страх на их лицах: очевидно, слухи о жестокости и злобности Брукстайна, доходившие до нее, были чистой правдой.

Сейф или, вернее, сейфы были в комнатах хозяев, за панелью в гардеробной Шейлы.

– У вас их три?

– Четыре.

Алан раздулся от гордости, что делало его еще более похожим на жабу.

– Эти три – просто маскировка. Там лежит по нескольку ценных вещиц, достаточно для того, чтобы вор посчитал, будто напал на сокровище. В третьем находится точная копия иранских рубинов, только выращенных. Невооруженным глазом невозможно отличить от настоящих. Хотите посмотреть?

Он отпер сейф, вынул ожерелье, которое Трейси видела у Секкони, и повесил ей на руку. Камни были тяжелыми и сверкали, как угли в камине.

– Это подделка?

– Подделка.

– Впечатляюще.

– Спасибо, Тереза.

Взгляд Алана Брукстайна как магнитом тянуло к груди Трейси.

– Ваша жена носит это на людях?

– Иногда.

Брукстайн положил ожерелье в сейф.

– Она носит и то и другое. Подделку и настоящее, если предстоит что-то особенное. Вроде гала в Лос-анджелесском музее искусств в субботу вечером. Она наденет настоящее. Меня награждают премией «Грэмми» за жизненные достижения, – не удержался он.

– Поздравляю. Ваша жена, должно быть, счастлива за вас.

Алан нахмурился.

– Не знаю. Она, должно быть, счастлива выставить напоказ эти рубины, чтобы все ее подруги чувствовали себя последним дерьмом. Понимаете, о чем я? – Он невесело рассмеялся. – Говоря по правде, Шейла, как и остальные, не может отличить настоящих камней от подделки. Если вещь большая, красная и блестящая, ей нравится. Что-то вроде гномов.

Трейси последовала за Аланом в его гардеробную. Фальшивая панель на задней стенке шкафа сдвинулась, открывая четвертый сейф.

– Код меняется каждый день.

– Для всех сейфов или только для этого?

– Для всех.

– Кто меняет коды?

– Я. Только я. Никто не знает, что я поднимаюсь сюда каждый день. Даже Шейла. Я ценю внимание вашей компании, Тереза, но вы, наши охранники, объединив силы, вкупе с системой сигнализации, делают все для нашей защиты.

Трейси кивнула.

– Не возражаете, если я немного осмотрюсь?

– Будьте моей гостьей.

Трейси сняла туфли и стала ходить из комнаты в комнату. Она заглядывала в чуланы, поднималась по полкам, шарила в костюмах, рубашках, платьях и туфлях Брукстайнов. Из большой сумки «Прада» она вытащила оборудование, выглядевшее как электронные мониторы, которые производили странные щелкающие звуки, если провести ими по краям зеркал.

– Отлично.

Со своей позиции наверху деревянной стремянки, где изучала безопасность потолочной панели, Трейси неожиданно обернулась.

Алан, стоявший у подножия стремянки и уже собиравшийся полюбоваться ее трусиками, отпрыгнул на милю.

– Что? Какая-то проблема?

– К счастью, нет, – улыбнулась Трейси. – Никаких камер или устройств. Согласна, вы достаточно защищены. Хотя на вашем месте я с большой осторожностью выбирала бы служащих, которым вы позволяете входить в эту комнату. У нас были случаи, когда горничные устанавливали микрокамеры рядом с сейфами, фотографировали коды открывания и закрывания дверей, а потом передавали их бойфрендам, которые грабили вышеуказанные дома.

– Только не наши горничные, – пошутил Алан. – У этих мексиканок ума на такое не хватит. У любого дикаря и то мозгов больше.

Но при этом подумал, что это хорошая рекомендация. Болван из последнего страхового агентства ни разу не дал практичного совета вроде этого.

– Вы умная девушка, Тереза. И очень дотошная. Мне это нравится. У вас есть еще какие-то подсказки для меня?

Трейси подождала секунду, прежде чем медленно раздвинуть губы в улыбке.

– Собственно говоря, Алан, да.

Элизабет Кеннеди терпеть не могла глупых богатых женщин. К несчастью, по роду работы ей почти всегда приходилось иметь дело с такими. Хотя немногие были так глупы, как Шейла Брукстайн.

– Честно говоря, вряд ли я смогу выносить это и дальше, – сказала Элизабет партнеру. – Эта женщина – просто идиотка безмозглая.

– Сосредоточься на деньгах, – коротко предложил партнер.

– Пытаюсь.

Элизабет Кеннеди проводила много времени с богатыми глупыми женщинами вроде Шейлы Брукстайн. Элизабет выросла в бедной семье и не собиралась никогда туда возвращаться. Но роль британской актрисы Лайзы Каннингем, новой лучшей подруги Шейлы, начинала сильно действовать на нервы.

– Какое лучше, Лайза? Алайя или Баленсияга?

Лайза, она же Элизабет Каннингем, была в гардеробной Шейлы Брукстайн, помогая подруге одеться к сегодняшней церемонии Лос-анджелесского музея искусств – Алану, тщеславному мужу Шейлы, присудили какую-то премию.

– Попробуй сначала Баленсияга! – крикнула она в спальню.

Пока Шейла облачала тощее тело в слои черного шелка сложного кроя, Элизабет вытащила из сумочки фальшивое ожерелье, заказанное ее партнером. Мгновение – и она подменила его на настоящее, которое Алан извлек из сейфа в гардеробной и положил на комод жены.

– Принести ожерелье?

– Ты ангел, Лайза, – обрадовалась Шейла.

Элизабет застегнула фальшивые рубины на костлявой шее миссис Брукстайн. И ощутила мимолетное беспокойство, когда та нахмурилась, глядя в зеркало. Неужели она может понять разницу?

Но лоб Шейлы разгладился. На губах появилась обычная, пустая, самодовольная улыбка.

– Как я выгляжу?

«Как сморщенная старая индейка с нитью ничего не стоящих красных камней вокруг шеи».

– Потрясающе. Алан умрет от гордости.

– А все остальные жены режиссеров задохнутся от зависти. Суки, – злобно пробормотала Шейла.

Прошел почти час, прежде чем Шейла наконец отбыла в своем «Бентли Континентале» с водителем. За это время Лайза причесала и сбрызнула лаком ее редеющие волосы и помогла визажисту наложить толстые слои тонального крема, который, по убеждению Шейлы, молодил ее, но на самом деле придавал коже вид затвердевшей глины. Все это время Шейла болтала, болтала и болтала.

– Как я могла обходиться без тебя, Лайза?!

– Ты мне как сестра.

– Просто невероятно, насколько много у нас общего. И мы обе так умеем слушать. Алан никогда меня не слушает. Считает дурой. Клянусь богом, этот подонок…

«Больше никогда», – подумала Лайза, направляясь к кондоминиуму «Сенчури-Сити» на встречу с партнером. Бесценное рубиновое ожерелье было надежно спрятано в сумочке. Завтра в это время она будет на яхте в Карибском море.

«Прощай, Шейла. Прощай, Лайза Каннингем! Счастливо оставаться!»

– Ты идиотка, которую провели, как ребенка!

Элизабет почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Не от стыда. От гнева. Как смеет партнер так ее унижать? И это после всех месяцев, ушедших на то, чтобы подобраться к Брукстайнам! Бесконечных отупляющих часов в компании Шейлы. Флирта с отталкивающим Аланом!

– Моей работой было подменить иранские рубины. Что я и сделала. А твой вклад был каким, черт возьми?

– Твоей работой было достать иранские рубины. А это не иранские рубины. – Партнер поднял взгляд от увеличительного стекла. – Это такая же подделка, как и твоя.

У Элизабет закружилась голова. Шейла не могла намеренно обмануть ее. Во-первых, у нее не было причин, во-вторых, она недостаточно умна. Алан Брукстайн, должно быть, поменял местами ожерелья и сегодня выложил подделку, ничего не сказав жене.

Неожиданно ее осенила неприятная мысль:

– Что, если он купил не настоящие рубины? Что, если надули его?!

– Не будь дурой, – грубо бросил партнер.

– Это возможно.

– Невозможно. Думаешь, я не проверил это несколько месяцев назад? В отличие от тебя я все делаю тщательно. У Брукстайна есть настоящее ожерелье. Должно быть, так и лежит в сейфе. Придется вернуться и раздобыть его.

Элизабет поколебалась. Она просто жаждала посоветовать партнеру засунуть это ожерелье себе в зад. И сказать, что она не привыкла выслушивать приказы. Но потом подумала о том, сколько времени и усилий вложила в эту работу. И о пустом доме Брукстайнов…

– Дай мне чертов код.

Элизабет соображала быстро, оценивая все возможные риски и стратегии. Гала-вечер продолжится еще несколько часов, возможно, и дольше. Так что вряд ли кто-то из Брукстайнов вернется пораньше. Их экономка Кончита тоже уже ушла домой, значит, дом будет пуст, но на сигнализации. Это не проблема. У Элизабет был ключ, и она знала код.

Большую проблему представляли двое охранников, Эдуардо и Нико, патрулировавшие дом по ночам. Оба видели Лайзу, что давало возможность войти через входную дверь и объяснить, что она кое-что забыла. Беда в том, что, когда кражу обнаружат, заподозрят именно ее. А кражу обнаружат, скорее всего, уже сегодня ночью. Это означало, что и копы, и ФБР будут искать ее. Составят фоторобот, так что ее ждут всякие неприятности и осложнения, без которых она предпочла бы обойтись.

Наконец она решила, что будет легче просто вломиться в дом – закрыть лицо и проскользнуть в окно. У нее будет сорок секунд, чтобы отключить сигнализацию, времени более чем достаточно. А Эдуардо и Нико вряд ли обладают навыками сотрудников ЦРУ. Она просто подождет, пока они отвлекутся, заговорят друг с другом, а потом спокойно проникнет в дом вне зоны их видимости.

К тому времени, как Элизабет остановилась в переулке за домом и выключила двигатель и фары, ее сердечный ритм почти не участился. Вся эта история с поддельным ожерельем ужасно раздражала. Но все легко исправить, и результат будет стоить усилий.

Натянув на лицо черную шелковую шапку с прорезями для глаз (крайне важно работать с комфортом, а привычная Элизабет маска прилегала словно вторая кожа), она уже хотела распахнуть дверцу и выйти из машины, но вдруг насторожилась.

Окно хозяйской спальни открылось, послышался тихий шорох разворачиваемой веревки. Через секунду в окне показалась маленькая, одетая в черное фигура и спустилась по веревке с бесшумной грацией паука, скользящего по собственной паутине. Наблюдать это было так же увлекательно, как балет. Неизвестный замер на маленькой плоской крыше, футах в двенадцати от земли. Там он задержался, похоже оценивая расстояние, мягко, как кошка, прыгнул на ограду футах в тридцати от того места, где стояла Элизабет.

Элизабет обуял запоздалый гнев. Бегство взломщика казалось виртуозным представлением, и на секунду она почувствовала искреннее восхищение. Но теперь на нее нахлынули другие эмоции.

«Не могу поверить! Я приложила столько усилий, а кто-то меня обогнал! Этот ублюдок украл мое ожерелье!»

В этот момент человек на стене повернулся и уставился прямо на машину Элизабет. Сунув руку в рюкзак, он издевательски помахал нитью рубинов в сторону Элизабет.

– Ну уж это вообще!..

Элизабет включила фары. Даже с этого расстояния она видела красивый блеск камней, словно дразнивших ее. И тут одетый в черное человек стянул с головы шапку. По плечам рассыпался водопад каштановых волос. Женщина! Ей улыбалась та, кого она уже не думала встретить еще раз. Ей показалось, что она увидела, как торжествующе сверкнули зеленые глаза.

Сев в машину, Трейси послала сопернице воздушный поцелуй и умчалась в ночь.

Элизабет Кеннеди просидела в машине пять минут, прежде чем наконец позвонила.

– Ты раздобыла его? – Голос партнера был холодным, резким, требовательным. За эти годы Элизабет успела его возненавидеть.

– Нет, – ответила она в тон. – Я опоздала.

– То есть как это «опоздала»? До возвращения хозяев еще несколько часов.

– К тому времени, как я добралась до места, кое-кто успел украсть ожерелье. Я видела, как он уходил.

На другом конце линии долго молчали.

– Ни за что не угадаешь, кто это был, – продолжала Элизабет.

Снова молчание. Партнер Элизабет терпеть не мог игру в угадайки. Да и вообще в любые игры.

– Трейси Уитни.

Когда партнер заговорил снова, Элизабет могла поклясться, что различила в его голосе следы эмоций:

– Это невозможно. Трейси Уитни больше не работает. Она почти наверняка мертва. Никто не видел ее вот уже…

– …почти десять лет. Я знаю. Я там была, помнишь? Но говорю тебе, это была Трейси Уитни. Я сразу ее узнала. И совершенно уверена, что она узнала меня.

В отеле Трейси заплатила няне и дала щедрые чаевые.

– О, это так мило с вашей стороны. Как кино?

– Волнующе. Мне очень понравилось.

После того как няня ушла, Трейси прокралась в комнату Николаса и долго смотрела на спящего сына. Сегодня она ужасно рисковала, позволив Ребекке – Трейси всегда будет думать о ней как о Ребекке – увидеть ее лицо. Но дело того стоило.

«Я хотела, чтобы она знала, кто ее перехитрил».

Завтра Трейси отнесет рубиновое ожерелье к скупщику и покинет Лос-Анджелес, став богаче на сумму с шестью нулями. Но не деньги заставляли адреналин бушевать в ее крови, а эндорфины – плясать в мозгу. И дело было даже не в возможности перехитрить свою Немезиду, точнее, не только в ней. Это была радость пианиста-виртуоза, обретшего свой инструмент после многолетней ссылки. Восторг опытного хирурга, вернувшего себе умение владеть руками после аварии. Это похоже на возвращение к жизни, когда ты даже не понимал, что мертв.

«Трейси Шмидт – вот кто я теперь, – твердо сказала себе она. – Сегодняшнее дело – одноразовое. И только».

Она повторила это столько раз и с такой убежденностью, что к тому времени, как заснула, почти поверила себе.

А тем временем партнер Элизабет Кеннеди повесил трубку и, весь дрожа, сел на кровати.

Трейси Уитни жива?!

Возможно ли это после стольких лет?

Элизабет казалась совершенно уверенной. Несмотря на всю свою небрежность, она вряд ли способна ошибиться в чем-то настолько важном. Кроме того, логика подсказывала, что выводы Элизабет верны. В отличие от неверных человеческих эмоций, на логику можно положиться, она никогда не бывает не права. Только Трейси могла с такой дерзостью украсть ожерелье. Трейси, которая каким-то образом их перехитрила. Не тупые Брукстайны. Трейси Уитни – виртуоз. Блестящий ум. Конечно, он научил Элизабет всему, что знал сам, там, где дело касалось идеального ограбления. Он бы и не занялся этим бизнесом, если бы не Трейси. Какой беспощадной иногда может быть ирония жизни!

Теперь было плевать на ожерелье. Ожерелье не играло роли. И ничто больше не играло роли, за исключением одного, простого, невероятного, пьянящего факта – Трейси Уитни вернулась.

Глава 12

Сандра Уитмор стояла на углу Вестерн и Флоренс в Голливуде, задрав юбку и безнадежно глядя на поток машин.

Дела сегодня шли неважно, что было и хорошо, и плохо. В основном плохо. Но она, по крайней мере, не была готова на все за дозу. Не то что Моник.

Сандре было не по себе из-за Моник. Это крэк выгнал обеих на улицу. Их и всех других девочек, которые стояли в каждом квартале. Но хотя Сандра завязала с наркотиками вот уже как шестнадцать недель, Моник все глубже погружалась в это болото. Сандра смотрела на запавшие глаза и выпирающие кости подруги со смесью жалости и стыда. Стыда за свое прошлое. За то, через что ей пришлось протащить своего сына Тайлера.

«Но теперь уже недолго».

Сегодня вечером Сандра работала, чтобы заплатить последние долги драг-дилерам. Скоро она уйдет с улицы. Навсегда. На душе было паршиво из-за Моник и остальных, но она знала, что никогда не оглянется.

Обшарпанный «Мицубиси Шотган» сбросил скорость.

– Можно я возьму этого? – Моник вскочила, как малыш, которому срочно понадобилось пописать, и нервно провела языком по деснам. Ее челюсть была выдвинута вперед, так что зубы казались ощеренными, как у собаки. Глаза переполняло отчаяние.

– Я знаю, очередь твоя…

– Конечно. Без проблем.

Сандра наблюдала, как подруга садится в машину. Водителем был тяжеловесный, грубый на вид мужчина. Похоже, злобный тип. Сандра заметила, что он не помог Моник, когда та силилась закрыть дверцу машины. Ее руки были такими тоненькими, что приходилось долго мучиться. Этому парню было легче всего на свете самому захлопнуть дверцу. Но он просто сидел неподвижно, словно Моник была невидима. Словно она была ничем.

Сандра вздрогнула от страха, наблюдая, как отъезжает машина.

«Надеюсь, с Моник все будет в порядке».

Через несколько минут рядом остановился серебристый «Линкольн»-седан.

– Подвезти?

Он был в костюме, чисто выбрит, довольно привлекателен и улыбался. Когда Сандра кивнула, перегнулся и открыл ей дверцу. В машине пахло кожей и освежителем воздуха. Это уже что-то.

Прежде чем сесть, она взяла с сиденья книгу. Прочитала заголовок: «Новое толкование Евангелия».

– Вы христианин?

– Иногда. – Он положил наманикюренную руку на ее бедро. – Я над этим работаю.

«Если бы побольше клиентов были такими же, я могла бы и не уходить с улицы», – подумала Сандра.

Она представила бедную Моник, уехавшую с грубым мужланом, и снова ощутила угрызения совести. Но постаралась их отбросить.

Может, существует причина того, что девушкам вроде Моник всегда и во всем хронически не везет?

«Все хорошее приходит к тебе, когда делаешь хорошее, – сказала она себе. – Все начинается здесь, в этой шикарной машине. Но закончится в другом, гораздо лучшем месте».

Сандру Уитмор и ее сына ждала лучшая жизнь.

Глава 13

На бульваре Уилшир, 11000, в кабинете 1700 управления лондонского отделения ФБР шло совещание. Кабинет принадлежал заместителю директора Джону Марсдену, но вел совещание агент Милтон Бак. Агенту Баку было немногим за тридцать, его отличала какая-то мальчишеская красота. Он наверняка имел бы успех у женщин, если бы не два недостатка: напористый, бесцеремонно-чванливый характер и невысокий рост – всего лишь 170 см. Он был ниже всех в комнате.

Присутствовали также заместитель директора Марсден, агенты ФБР Сьюзен Грин и Томас Бартон, инспектор Интерпола Жан Риццо.

– Здесь нет никакой связи, – объявил агент Бак. – Простите, но я ничего такого не вижу.

Жан подавил раздражение. В Интерполе он встречал сотни таких Баков, амбициозных, наглых маленьких субъектов, страдавших манией величия. Без единой мысли в пустой голове, кроме стремления сделать карьеру. Но, как ни противно, они всегда поднимались наверх. Как дерьмо.

– Вы даже не читали материалов.

– Мне это не нужно. При всем моем уважении, мистер Риццо…

– Инспектор Риццо, – поправил Жан.

«Почему, упоминая об уважении, люди всегда говорят самые оскорбительные вещи?»

– Мы с моей командой исследуем ряд крайне хитроумных краж дорогих драгоценностей и предметов искусства на миллионы долларов. У вас же всего-навсего несколько трупов шлюх, сидевших на крэке.

– Двенадцать. Двенадцать жертв. Если бы вы прочитали материалы…

– Мне вовсе нет необходимости читать ваши материалы, чтобы видеть отсутствие всякой возможной связи между этими делами.

– Ошибаетесь.

Жан вынул из кейса пачку фотографий и раздал их присутствующим:

– Вот и связь. Вы смотрите на нее. Ее имя Трейси Уитни.

– Трейси Уитни?

Заместитель директора Джон Марсден впервые за все это время насторожился. Марсден был на двадцать лет старше Милтона Бака, но, по мнению Жана Риццо, был куда более впечатляющим персонажем. Спокойный. Владеющий собой. Вдумчивый. Не полный кретин.

– Откуда мне знакомо это имя?

Жан открыл рот, чтобы объяснить, но агент Бак перебил его:

– Давнее дело. Такое давнее, что его почти не помнят. Совершенно остывшее. Как в морозилке. Как в морге. Уитни почти наверняка нет в живых. Она тянула срок в Луизиане за вооруженный грабеж.

– Она никогда не совершала того преступления, – перебил Жан. – Дополнительное расследование показало…

– Ее досрочно освободили, – постарался его перекричать Милтон. – После этого ее имя было связано с рядом международных афер и грабежей. Когда-то Интерпол раздул это дело, но ничего не было доказано. Восемь или девять лет назад она полностью исчезла из поля радара.

– Откуда вам это известно? – спросил Марсден.

– Мы пытались найти ее после кражи Писарро у Макменеми. И еще раз – после исчезновения бриллиантов из магазина Нила Лейна в Чикаго. Ни малейшей связи. – Бак красноречиво посмотрел на Жана Риццо. – Трейси Уитни – дела давно минувших дней.

Сьюзен Грин, некрасивая молодая женщина, работавшая в команде Бака, обратилась к Жану:

– Вы, очевидно, считаете, что смерть молодой женщины имеет какое-то отношение к мисс Уитни. Как ее звали?

Агент Грин взяла снимок страшно изуродованного трупа, который им показал Жан.

– Ее звали Сандра Уитмор.

– Шлюха, сидевшая на крэке, – пренебрежительно заметил Милтон Бак.

Жан ответил взглядом, который мог бы растопить лед.

– Сандра четыре месяца не принимала наркотики. Она была матерью-одиночкой и имела дневную работу в Костко.

– И все мы знаем, в чем состояла ее ночная работа, – злорадно произнес Бак.

– Она была убита в течение сорока восьми часов после кражи иранских рубинов Шейлы Брукстайн. Тем же негодяем, который убил остальных. Во всех случаях убийство происходило сразу после хитроумного ограбления на большую сумму в том же городе, – произнес Риццо, подчеркивая каждое слово. – Во многих случаях полиция подозревала, что вор – женщина. И я уверен, что все вы знаете: у нас просто не так много подозреваемых женщин, блестяще выполнявших каждое ограбление.

– Это Трейси Уитни ограбила Прадо? – уточнил Марсден. – Разве не она украла Гойю?

– Да, – улыбнулся Жан. – Верно. У вас превосходная память.

– У нее был партнер. Мужчина.

– Джеф Стивенс, – кивнул Риццо.

Милтон Бак раздраженно поморщился.

– Послушайте, доказать, что преступления были совершены Уитни, так и не удалось. Это относится и к Стивенсу тоже. А Гойя не был украден. Музей продал его. Тайная сделка.

– После того как Уитни убедила их, что это подделка. Она сделала целое состояние на этой афере.

– Дело в том, что все случившееся – древняя история. Трейси не подозреваемая в деле Брукстайнов.

– А у вас есть подозреваемые? – напрямик спросил Жан Риццо.

– Собственно говоря, да.

– Женщина?

Бак поколебался. Ему страшно хотелось послать назойливого инспектора Интерпола с его идиотскими теориями, но заместителю директора Риццо по какой-то причине нравился. Поэтому Бак отправил одного из младших агентов за делом Брукстайнов.

Через несколько минут он протянул Жану снимок:

– Это Элизабет Кеннеди. Одно из ее имен. Может называть себя Лайзой Каннингем, Ребеккой Мортимер и еще кучей кличек. Она мошенница и воровка, очень хорошая. У нас есть причины полагать, что она знакома с Шейлой Брукстайн. Она также подозревается в чикагском деле.

Жан взял снимок и всмотрелся в красивую молодую женщину со светлыми волосами, широким чувственным ртом и высокими скулами. Трудно представить, какое отношение она может иметь к Сандре Уитмор или другим убитым и изуродованным женщинам. Впрочем, то же самое можно сказать о Трейси Уитни.

Преимущество, которая мисс Кеннеди имела над мисс Уитни, заключалось в том, что она определенно была жива. Жан предпочитал живых подозреваемых мертвым. Но все равно не собирался отказываться от версии, связанной с Уитни.

– Вы знаете, где сейчас находится мисс Кеннеди?

Впервые за все это время вид у Бака стал неловким.

– В настоящее время? Нет. Но мы работаем над этим. Как я сказал, у нее множество имен.

– Могу я взять себе снимок?

Бак тяжело вздохнул.

– Если хотите. Но вряд ли это вам поможет. Послушайте, Риццо, вы не хуже меня знаете: каждый день в больших городах по всему миру убивают проституток. Никакой связи между кражей рубинов Брукстайнов и убийством девушки нет. Вы хватаетесь за соломинку. А теперь, прошу простить, у меня много дел.

Вернувшись в свой номер голливудского отеля «Стандард», Жан попытался расслабиться. Неудачное совещание в ФБР истощило его физически и эмоционально. Он ненавидел Лос-Анджелес. Этот город больше всех остальных на свете пробуждал тревогу в нем. Под внешним блеском и гламуром здесь чувствовались одиночество и отчаяние. Все слишком усердно старались выбиться в люди. Смрад сгоревших надежд, висевший в воздухе, забивал горло, не давая дышать.

Жан позвонил во Францию, детям. Ему вдруг страшно захотелось услышать их голоса. Однако Клеманс ушла ночевать к подруге, а Люк смотрел «Винни-Пуха» и отказывался отходить от телевизора.

– Не принимай близко к сердцу, – тепло посоветовала Сильвия. – Он устал, вот и все.

– Знаю. Я скучаю по нему. По всем вам.

Последовала пауза.

– Не начинай снова, Жан. Я тоже устала.

Какое мерзкое слово – «развод»!

Повесив трубку, Жан взял фотографии изуродованного трупа Сандры Уитмор и разложил на кровати. Работа – лучшее лекарство для разбитого сердца, и Жан теперь обратился к ней, как делал раньше много раз.

Комната, в которой была зверски убита Сандра, была тщательно убрана, как и в предыдущих случаях. Там же лежала и Библия с подчеркнутым текстом. Ногти Сандры были обрезаны, волосы расчесаны, ноги широко раздвинуты. Жан закрыл глаза и представил, как убийца обставляет сцену преступления, располагает труп, как манекен из магазина. И ощутил ненависть, такую сильную, что даже затошнило.

Почему ФБР отказалось ему помочь?

Почему Милтон Бак не рассматривает даже возможность того, что Трейси Уитни либо Элизабет Кеннеди могут быть замешаны в этих преступлениях? Что может существовать связь между мошенницами и проститутками? Заместитель директора Марсден упоминал имя партнера Уитни – Джефа Стивенса. Жан почти ничего не знал о Стивенсе, кроме имени. Возможно, стоит провести небольшое расследование?

«Шаг за шагом. Сначала проверим Трейси Уитни».

Жану оставалось пробыть три дня в Лос-Анджелесе, прежде чем он улетит домой в Лион. В лос-анджелесском отделении полиции не хватало работников, и ФБР явно не собиралось ему помогать. Придется заниматься расследованием самостоятельно.

Он поднял трубку телефона.

Расположенный в отдалении от Пасифик-Коаст-хайвей Нобу-Малибу с его великолепными видами на океан стал любимым местом пятничных ужинов для голливудской элиты. Даже столь важная персона, как Алан Брукстайн, должна была просить одолжения у метрдотеля, чтобы занять желанный столик девятнадцать на террасе. Сидя между Уиллом и Джадой Смит, интернет-миллиардером, Алан Брукстайн надеялся, что сегодняшний ужин поможет вывести Шейлу из хандры. Пока что это не удавалось. С тех пор как ее рубины были украдены, Шейла не находила себе места. Говорить с ней не было никакой возможности.

Глядя, как она уныло сидит над суши, с тонкими злыми поджатыми губами, Алан подумал: «Я не люблю тебя. Ты мне даже не нравишься. Жаль, что я вообще купил тебе чертово ожерелье».

– Простите, мистер Брукстайн, миссис Брукстайн, не возражаете, если я присяду?

Вопрос был явно риторическим. Невысокий человек с канадским акцентом уже подвинул стул и втиснулся между режиссером и его женой.

– Это не займет много времени. Я расследую убийство, произошедшее в Голливуде. Ночью в прошлое воскресенье убили молодую женщину. Как раз после того, как был ограблен ваш дом. – Жан показал удостоверение Интерпола и положил его на стол.

– Убита? Какой ужас! – плотоядно заявила Шейла. Полицейский был очень красив. Расследование убийства, по крайней мере, даст ей тему для сплетен с подругами. – Мы знали молодую женщину?

– Сомневаюсь. Она была проституткой.

Плотоядный взгляд исчез, сменившись обвиняющим взглядом в сторону мужа.

– Иисусе! Не смотри на меня! Я не знаю никаких проституток!

– Простите, сэр, эта женщина вам знакома?

Жан достал из кейса снимок Трейси.

– Это она проститутка? – спросил мистер Брукстайн.

Шейла все еще старалась пронзить взглядом мужа, который внимательно изучал изображение.

– Нет. Но она может быть связана с делом. Мистер Брукстайн, вы узнаете эту женщину?

– Не знаю. Может быть.

– Что ты хочешь сказать этим «может быть»? – Пронзительный голос Шейлы действовал, как шуршание ногтей по шелку. – Либо ты знаешь ее, либо нет.

– Господи, Шейла, заткнешься ты хоть на пять секунд?

Алан снова взглянул на фото.

– Волосы причесаны по-другому. И она старше, чем на снимке. Но, думаю, это крошка из страховой компании.

– Вы встречали эту женщину?

Жан старался скрыть возбуждение.

– Да.

– Недавно?

– Она приходила в дом неделю назад. Предупреждала о микрокамерах – оказалось, что все так и было. Что воры использовали их, чтобы добыть коды от сейфа. Полагаю, мне следовало принять ее совет всерьез.

– Спасибо, мистер Брукстайн, миссис Брукстайн. Вы очень мне помогли.

– Эта женщина имеет что-то общее с кражей? Как насчет моего ожерелья? – взвилась Шейла.

Но Жан уже улизнул.

В шесть утра Жан сидел в машине. В прошлом Трейси останавливалась только в лучших отелях. Вооружившись снимком, Жан начал с даунтауна и направился на запад. Заезжал он в самые роскошные заведения. К десяти он вычеркнул пять из семи отелей: «Ритц-Карлтон», «Времена года», «Пенинсула», «Рузвельт» и «СЛС» и стал сомневаться в собственной логике.

«Может, она сняла особняк? Остановилась у друга или любовника? Потеряла все деньги и скрывается в мотеле? А может, Алан Брукстайн ошибся и она вообще не была в Лос-Анджелесе?» Жан будет не первым, кто ищет ветра в поле, когда речь идет о Трейси Уитни.

Управляющий «Шаттерс» в Санта-Монике был вежлив, но непреклонен:

– Я знаю в лицо всех наших постояльцев, инспектор. И на сто процентов уверен, что молодая леди остановилась не у нас.

Оставался только отель «Бель-Эйр». Цепляясь за последнюю надежду и почти не ожидая положительного ответа, он показал управляющему фото Трейси.

– Ах да, миссис Шмидт. Бунгало шесть. Она выписалась четыре дня назад.

– Правда? – Жан был в таком восторге, что не сразу осознал информацию. – Она оставила адрес, куда пересылать почту?

– Э… – Управляющий что-то напечатал на клавиатуре. – Боюсь, что нет. Но у меня есть платежный адрес ее кредитки. Вам это понадобится?

Жан энергично закивал.

– Прелестная леди, – заметил управляющий, распечатывая данные. – Если бы только все наши гости были так добры и вежливы. Она оставила очень щедрые чаевые и была сама учтивость.

– М-м, – промычал, не слушая, Жан.

– Ее сын тоже чудесный мальчик.

Управляющий вручил Жану адрес.

– Ее сын?!

– Николас. Очаровательный ребенок. И тоже очень красивый, хотя это вряд ли удивительно, с такими-то генами. – Управляющий улыбнулся. Но тут же нахмурился, словно ему только что пришла в голову тревожная мысль. – Надеюсь, ей не грозят неприятности?

– Нет-нет, ничего подобного.

Сев в машину, Риццо прочитал адрес, который дал управляющий: Стимбоут-Спрингс, Колорадо.

Жан Риццо не знал, какой стала жизнь Трейси Уитни, если предположить, что она действительно жива. Но было трудно представить, что самая успешная аферистка всех времен тихо живет вместе с сыном в маленьком городке в горах. Он уже хотел позвонить Милтону Баку и рассказать все, что узнал. Неплохо бы стереть самодовольную ухмылку с физиономии чванливого фэбээровца. Но вскоре он передумал. Бак желает одного: раскрыть ограбление и вернуть ожерелье и другие предметы искусства. А ему, Жану, нужно поймать убийцу. Кроме того, это его информация. ФБР ничем не помогло ему. К чему помогать ФБР?

Полет во Францию подождет.

Пора нанести визит миссис Трейси Шмидт.

Глава 14

– Шах.

– Что? Как это шах? – Трейси взглянула на доску, потом на Николаса и прищурилась. – Это ты передвинул мою королеву, пока я ставила пиццу в духовку?

– Ты такая недоверчивая, ма! С чего бы это? – с самым невинным лицом спросил Николас. – Ты знаешь первое правило игры в шахматы? Ни на минуту не отрывать глаз от доски. Не стоило задавать мне этот вопрос.

– Ты никогда не думал идти в политику? – невольно улыбнулась Трейси. – Из тебя вышел бы великий политик.

– Спасибо! – Николас ухмыльнулся. – Твой ход.

Трейси пошла последней оставшейся ладьей, которую Николас быстро взял пешкой. Через четыре хода все было кончено. Мат.

Трейси знала, что следовало пожурить Николаса за обман. Правда, он уже убежал искать Блейка Картера. Блейк наверняка бы на стену полез, увидев его маневр с королевой. Но Ник был само очарование, по крайней мере в глазах матери, и она не находила в себе сил разыгрывать злого полицейского. Со времени их возвращения из Лос-Анджелеса она больше обычного стремилась защитить сына. Кража ожерелья и решение показать лицо сопернице были безумным риском. Нахлынули угрызения совести, хоть и запоздалые, но от этого не менее острые.

Стук в дверь прервал ее мысли, как раз когда она доставала пиццу из духовки. Способность Блейка Картера унюхать пиццу пепперони с хрустящей корочкой больше чем за три пастбища была ни с чем не сравнима.

Улыбающаяся Трейси открыла дверь и оказалась лицом к лицу с симпатичным незнакомцем.

– Чем могу помочь?

Темноволосый, с серыми глазами и добрым, немного неправильным лицом, он смотрел на нее чересчур пристально. А потом сказал три слова, словно свинцовой тяжестью упавшие на ее сердце.

Только через несколько секунд Трейси немного отдышалась и взяла себя в руки. Жан Риццо увидел, как кровь отлила от ее лица, потом вновь прихлынула к щекам. В жизни она была красивее, чем он ожидал. Моложе и естественнее.

– Простите, должно быть, вы приняли меня за другую.

Она попыталась закрыть дверь, но Жан вытянул руку и помахал удостоверением Интерпола.

– Вот что я вам скажу: давайте договоримся не тратить время друг друга. Я знаю, это вы украли рубины Брукстайнов.

– Я действительно понятия не имею, что…

– И мне действительно плевать на ожерелье.

Трайси помедлила долю секунды, прежде чем спросить:

– Какое ожерелье?

Жан вздохнул:

– Я не собираюсь брать вас под арест, мисс Уитни. Но арестую, если придется. Я здесь, потому что нуждаюсь в вашей помощи. Можно войти?

Мозг Трейси работал с бешеной скоростью. Первая мысль была о Николасе. Он сейчас в конюшне с Блейком, но скоро вернется.

– У вас десять минут, – резко бросила она.

Риццо последовал за ней в большую кухню деревенского типа. Ничего роскошного, зато уютно и по-домашнему. На большом столе были рассыпаны шахматные фигуры, лежали журналы для детей. Повсюду висели детские рисунки в рамках вместе с бесчисленными фотографиями красивого темноволосого мальчика в разные годы. Мальчик выглядел смутно знакомым.

– Ваш сын?

– Что вы хотите, инспектор Риццо? – с неприязнью спросила Трейси.

Жан ответил в том же тоне:

– Не стоит так со мной говорить, мисс Уитни. Как уже было сказано, я знаю, что это вы украли рубиновое ожерелье Шейлы Брукстайн в Лос-Анджелесе на прошлой неделе. Я мог бы арестовать вас прямо сейчас и провести допрос в местном полицейском участке. Если предпочитаете.

– Валяйте, – издевательски улыбнулась Трейси, вытягивая руки. – Арестуйте меня. – И, увидев, что Жан колеблется, громко рассмеялась. – Вы ничего не докажете, инспектор. Если бы вы могли арестовать меня, давно бы это сделали. Поэтому предлагаю вам не говорить со мной в таком тоне. Или убирайтесь из моего дома ко всем чертям.

Жан скинул куртку и уселся за стол.

– Вы слишком уверены в себе, мисс Уитни. Откуда вы знаете, что у меня нет доказательств?

Трейси спокойно смотрела на него. В этой шахматной партии она не намеревалась отрывать взгляд от доски. Ни на секунду.

– Потому что я не крала никакого рубинового ожерелья.

Теперь настала очередь Жана смеяться. Эта женщина – чудо!

– И кстати, меня зовут Трейси Шмидт.

– Да? А меня – Рип ван Винкль.

– Какое несчастье для вас, инспектор ван Винкль.

В зеленых глазах Трейси заплясали веселые искорки.

– Я виню свою мать, – подыграл Жан.

– Но почему? Ведь так звали вашего отца?

– Это верно, но мать не должна была гулять с Рипом.

Трейси ухмыльнулась.

– Вот что я вам скажу. Как насчет того, чтобы я называл вас Трейси, а вы меня – Жаном? – Он протянул руку.

– Договорились, Жан.

Трейси он почему-то нравился, но она сохраняла присутствие духа. Этот человек – коп. Не ее друг.

– Чем могу помочь?

– Я расследую серию убийств.

Трейси удивленно посмотрела на него. Жан вкратце рассказал ей о деле Библейского Убийцы. Трейси внимательно слушала, ужасаясь преступлениям, которые описывал Жан, но ей не терпелось выпроводить его из дома до прихода Николаса.

– Последнее убийство совершено неделю назад, в Голливуде. На следующий день после того, как вы укра… после того как рубины Шейлы Брукстайн были украдены. Жертву звали Сандра Уитмор. У нее остался сын. Примерно ровесник вашего.

– Мне очень жаль. Правда. В мире еще полно гнусных психов. Но боюсь, ничем не могу вам помочь. Я не знаю ничего о Сандре Уитмор и других женщинах.

– Все гораздо сложнее. – Жан вздохнул. – У меня появилась версия… Нужно детально проработать каждое дело. А на это уйдет время.

Трейси встала. Николас и Блейк вот-вот вернутся.

– Простите, у меня нет времени. Вам нужно уйти.

– Я уйду, когда вы ответите на мои вопросы, – рассердился Жан и, встав, выглянул в окно. К дому шел мальчик, держась за руку немолодого мужчины.

Управляющий отеля «Бель-Эйр» был прав. Мальчик очень красив. И Жан неожиданно понял, почему его лицо показалось ему знакомым.

– У вас красивый сын.

– Спасибо.

– С ним его отец?

Трейси застыла.

– Нет.

Она бросила взгляд в окно поверх плеча Жана. Николас и Блейк приближались к дому. Трейси охватил страх. Если этот человек что-то ляпнет в присутствии Ники…

– Пожалуйста, вы должны уйти.

– Где его отец?

– Его отец умер.

– Интересно… А вот я слышал, что мистер Стивенс жив и здоров. Если верить ФБР, теперь у него крайне любопытное занятие. Бизнес, связанный со старинными сокровищами.

Трейси ухватилась за столешницу, чувствуя, что пол уходит из-под ног. Повернулась к Жану, не в силах скрыть бурю эмоций, бушевавших в ней.

Откуда он знает о Джефе? Она не хотела ничего слышать о Джефе. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. И уж конечно, не от этого незнакомого агрессивного человека, который каким-то образом пронюхал, кто она, и толковал об убийствах, насилиях и преступлениях, не имевших к ней никакого отношения.

– Помогите мне раскрыть эти убийства, – попросил Жан.

– Не могу. Вы должны мне верить. Ваша версия ошибочна. Я не имею с этим ничего общего.

– Помогите мне, или я скажу мальчику правду.

Кухонная дверь распахнулась. Николас с любопытством уставился на незнакомого человека:

– Привет.

– Привет, – улыбнулся Жан.

– Вы кто?

Мальчик казался удивленным, но он совершенно не боялся незнакомого человека в кухне. В отличие от обветренного ковбоя, который вошел с ним и уставился на Жана с очевидным недоверием. Мужчина казался персонажем из ранних фильмов с Клинтом Иствудом. Кто он? Ее бойфренд?

Трейси чуть не лишилась дара речи. Вся ее прежняя уверенность словно испарилась. Она почувствовала себя так, словно вот-вот потеряет сознание.

– Это… э… – пролепетала она наконец.

– Меня зовут Жан. Я старый друг твоей матери.

– Из Европы? – спросил Николас. – Вы знали ее до того, как я родился?

Жан взглянул на Трейси. Та едва заметно кивнула.

– Верно. Я надеялся, что твоя мать сможет поужинать со мной сегодня. Вспомнить прежние времена. Я остановился в городе.

– Она сегодня не может. У нас планы, – вмешался Блейк, голос которого казался таким же спокойным, надежным и уверенным, как звон старого церковного колокола. – Правда, Трейси?

Блейку было достаточно одного взгляда на Трейси, чтобы понять, что «старый друг» Жан вовсе ей не друг.

«Она боится. Трейси никогда ничего не боялась», – подумал Блейк.

– Может, завтра? – спросил Жан.

Старый ковбой покровительственно обнял Трейси за плечи. Этот жест можно было назвать отцовским или романтическим. Интересно, каковы их отношения и что знает ковбой о прошлом Трейси? Или о ее настоящем?

– Договорились, – кивнула Трейси, к очевидной досаде Блейка. – Завтра.

Хоть бы никогда больше не видеть лица Жана Риццо! Но что поделаешь, выхода нет.

Шахматная партия началась. Ход был за Трейси.

«Жаннис», уютный итальянский ресторанчик у подножия лыжных маршрутов, был очень популярен среди местных жителей и туристов. Служащие знали Трейси в лицо, хотя миссис Шмидт редко ела в ресторанах. Все гадали, кто этот красавец, с которым обедала самая богатая вдова городка, сидя в угловой кабинке. Но никто ничего не спрашивал.

Жан перешел прямо к делу. Он отдал Трейси пачку снимков, в основном семейных, где были изображены жертвы. Иза Морено снята на выпускном вечере школы в Мадриде. Алисса Арман вместе с сестрой весело смеются в лагере в предместье Парижа. Сандра Уитмор качает на руках младенца.

– Все эти женщины – проститутки. Убиты за девять лет в разных городах по всему миру.

– Вы думаете, что убийца – один и тот же человек.

– Это один и тот же человек. В расследовании не так много доказанных обстоятельств, но это один из фактов.

Жан рассказал ей об одержимости маньяка аккуратностью и стихах из Библии.

– Он знаком с требованиями осмотра места преступления и способами сбора ДНК. Убирает место преступления, чтобы защитить себя. Но мало этого, он придает телам определенные позы. Как в театре.

Трейси слушала, но ничего не говорила. Она заказала лапшу с моллюсками для обоих – фирменное блюдо ресторана, – но почти не притронулась к еде.

– Я так и не поняла, какое я имею отношение к этим преступлениям?

– Каждое убийство происходило между двадцатью четырьмя и сорока восемью часами после сенсационного ограбления. И в том же городе. Ни одно из ограблений не было раскрыто. Все они были сложными, тщательно спланированными. Больше половины из них совершила женщина. В этом бизнесе не так много женщин, как вам известно.

– В каком именно бизнесе, инспектор?

Жан поднял брови:

– Бросьте, мисс Уитни.

– Трейси. И не можете ли говорить потише?

– Простите. Дело в том, что столь высокопрофессионально действуют очень немногие женщины. Мы говорим о миллионных ограблениях, очень тонко и умело совершенных.

– Продолжайте, – кивнула Трейси.

– Я начал расследовать ограбления и искать подозреваемых среди женщин. Ваше имя значится в базе данных Интерпола. Первое, что я заметил: никто вас не видел уже девять лет, с тех пор как вы исчезли из Лондона.

– И что?

– Первая жертва, Карен Грин, убита девять лет назад. В Лондоне. В то же время. Вы исчезли, и начались эти убийства.

Жан пил вино, выжидательно глядя на Трейси. Трейси смотрела на него. Если бы этот человек не угрожал открыть ее настоящее имя и уничтожить их с Николасом жизнь, она могла бы рассмеяться.

– И все? Это вы считаете связью? Убийство в Лондоне девять лет назад?

– Это, несомненно, имеет какое-то отношение к вашему исчезновению, – разозлился Жан.

– Ничего подобного. Обычное совпадение. И я не исчезла. Я уехала. Мне нужно было начать новую жизнь, и я ее начала.

– Совпадение? – повторил Жан. – В самом деле? Давайте прокрутим пленку. Нью-Йорк, три года спустя. Из частного дома на Пятой авеню при свете дня украден Писарро. Похищен женщиной, разыгравшей роль сотрудницы Метрополитен-музея. Разве не похоже на одно из ваших дел? Как звучит, на ваш слух?

– На мой, звучит дерзко и оригинально, – заключила Трейси. – Особенно мне нравится та часть, где ограбление совершалось при свете дня. Но в то время я и вблизи Нью-Йорка не была.

– О’кей, Чикаго, – продолжал Жан. – Бриллиантовый браслет и две пары таких же серег украдены из магазина Нила Лейна. Обесточены, а потом вновь включены камеры и сигнализация. Прошло три дня, прежде чем было обнаружено исчезновение драгоценностей. На их место подложили искусно изготовленные подделки. И снова впечатляющее внимание к деталям. Ничего не напоминает?

Трейси пригубила вино.

– Абсолютно.

– Мумбаи, два года назад. Бесчестный девелопер, которого обманом втянули в покупку несуществующих прав на участок земли размером с носовой платок. В деле участвовала прекрасная молодая американка, которая, по его мнению, питала к нему романтические чувства.

– Он был женат?

– Как оказалось, да. Почему вы спрашиваете?

Трейси пожала плечами:

– Так ему и надо, не находите?

– Вот что я нахожу… – Жан Риццо перегнулся через стол. – Я скажу, что на каждом этом деле написано ваше имя.

– Если не считать крошечной детали: я не была в указанное вами время ни в Нью-Йорке, ни в Чикаго. Что же до Мумбаи, я вообще в жизни не ездила в Индию! А также в Гонконг, Лиму и во все эти… – Она оттолкнула придвинутую к ней стопку фотографий. – Я девять лет не покидала Соединенные Штаты, инспектор. Спросите любую мать в школе Ники, если не верите мне. Я была здесь, в Стимбоут-Спрингс. Весь город подтвердит мое алиби.

Подошедшая официантка убрала нетронутую еду. Жан заказал кофе и тарелку печенья кантуччини. Вино на пустой желудок ударило ему в голову.

– Я бы хотела помочь вам, инспектор, – сказала Трейси. – Считаю, что случившееся с этими женщинами – сущий кошмар, и надеюсь, вы достанете негодяя, который этим занимается. Но вы приехали сюда в поисках Трейси Уитни, и правда заключается в том, что Трейси Уитни мертва. Умерла девять лет назад.

– Хм… – произнес Жан.

– И что означает это «хм»?

– Я только сейчас подумал, что для мертвой она провернула потрясающее дельце в Лос-Анджелесе всего десять дней назад. Должно быть, Трейси Уитни была еще та леди.

– Думаю, да, – рассмеялась Трейси.

– Сколько могут стоить эти рубины? Два-три миллиона? А может, и больше. Для частного коллекционера.

– Боюсь, понятия не имею, о чем вы, – Трейси мило улыбнулась. – О, прекрасно. Кофе принесли.

Наблюдая, как она пьет густой ароматный напиток, Жан понимал, почему многие мужчины увлекаются Трейси Уитни. Она, конечно, прекрасна, но есть в ней нечто большее. Она неглупа, остроумна и явно наслаждается умением перехитрить врагов по обе стороны закона. Он решил сменить тактику:

– Так ваш сын ничего не знает ни о вашем прошлом, ни о своем отце?

Трейси медленно поставила чашку и окинула Жана стальным взглядом. Больше никакой болтовни. Армии готовы к бою.

– Ни о чем. И никогда не узнает.

– А Джеф Стивенс знает о том, что у него есть ребенок?

– У Джефа Стивенса нет ребенка! – твердо заявила Трейси. – По крайней мере, от меня. Ники мой. Только мой. Я его вырастила. И больше ему никто не нужен.

Сообразив, что повысила голос, Трейси откинулась на спинку стула. Жан подумал о своих детях и о том, как отчаянно тосковал по ним. Он вдруг ощутил жалость к Стивенсу.

Словно прочитав его мысли, Трейси сказала:

– Вы не понимаете, инспектор.

– Жан.

– Жан, – повторила Трейси. – Вы не знаете Джефа так хорошо, как я.

– То есть не так сильно ненавижу его, как вы.

– Ненавижу? – Трейси казалась искренне шокированной. – Никакой ненависти. Просто я люблю Ники. Это вещь совершенно иная. Вам придется довериться мне, когда я говорю, что из Джефа вышел бы дерьмовый отец. О, он человек любящий, обаятельный и абсолютно милый. Но на него нельзя положиться. В конце концов он разбил бы сердце Ники, как разбил мое.

– Что случилось между вами? Если, конечно, я могу спросить и вы не возражаете…

Возражает ли она? Жан Риццо – совершенно незнакомый человек. Хуже того, коп. Но Трейси, сама не зная почему, выложила всю историю. Она рассказала о том, что потеряла первого ребенка от Джефа. О своих попытках приспособиться к супружеской жизни и домашним обязанностям. О том, как застала Джефа и Ребекку в спальне ее дома. Об ужасной жгучей боли от предательства. И наконец, объяснила, что видела Ребекку снова в Лос-Анджелесе в прошлом месяце, когда та обедала с Шейлой Брукстайн.

– Я полетела на каникулы в Лос-Анджелес. Вместе с сыном. Это чистая правда. Я не собиралась… – она поискала нужное слово, – возвращаться к прежним делам. Но, увидев ее, поняла, что она охотится за ожерельем. И воспользовалась возможностью отплатить за то, что она сделала со мной.

– Понимаю, – кивнул Жан.

– Понимаете? – прищурилась Трейси.

– Конечно. Вы будете рады узнать, что ваша подруга Ребекка – первая подозреваемая в деле Брукстайнов. Кстати, ее настоящее имя Элизабет Кеннеди.

Жан показал фото, переданное Милтоном Баком.

Трейси принялась внимательно рассматривать его.

Элизабет. Слишком приятное имя. Слишком бесхитростное. Что-то неправильное слышится в его звучании.

Она долго молчала, затерянная в невеселых мыслях.

Наконец Жан сказал:

– Ее разыскивают еще за два ограбления в США. Кража Писарро в Нью-Йорке и бриллиантов в Чикаго.

Трейси задумалась:

– А другие ограбления? Те, что в Европе и Азии, где тоже были убиты девушки?

– Федералы не верят, что существует связь между ограблениями и Библейским Убийцей, – с горечью сказал Жан. – Кроме того, вы знаете, как это работает. ФБР наплевать на то, что происходит в странах, не подпадающих под их юрисдикцию. Они могли бы передать расследование нам, но не передают. Не хотят делиться даже с ЦРУ. Все это игры в политику, жалкие игры, а тем временем девушек зверски убивают.

Он сообщил о неудачном совещании с агентом Милтоном Баком в Лос-Анджелесе.

– Ладно, но теперь вы знаете об Элизабет, – напомнила Трейси. Имя по-прежнему казалось ей странным. – Вы же можете сами провести расследование в Интерполе? Вам ФБР ни к чему.

Жан усмехнулся.

Трейси терпеливо ждала. Она привыкла к копам, которые сначала открывали рот, а потом думали. Самодовольные, порывистые, небрежные в работе полицейские помогли Трейси сколотить состояние. Жан Риццо был другим. Он ей нравился. Нужно быть поосторожнее.

Жан заговорил медленно, словно думал вслух, складывая фрагменты головоломки:

– Проблема в том, что я не верил, что это была Элизабет. Думал, это были вы.

– Вы считали, что я бегаю по свету, убивая проституток?

– Нет-нет. Конечно, нет. Наш убийца – мужчина.

– Рада, что мы это выяснили.

– Я считал, что вы – та самая связь между убийствами и ограблениями.

– Из-за девяти лет отсутствия?

– Из-за девяти лет. Из-за Лондона. Из-за того, что вы женщина. Из-за того, что эти ограбления так соответствовали вашим старым принципам: умно, но просто, хорошо спланировано, географически разбросано и всегда объект – очень дорогие вещи.

– У меня ностальгия начинается от таких речей, – сказала с улыбкой Трейси.

– Потому что это вы обокрали Брукстайнов, – начал он, отсчитывая на пальцах причины. – Потому что я не верю в совпадения. По крайней мере двенадцать раз подряд. И потому что у меня не было другого достойного подозреваемого.

– До сих пор, – подсказала Трейси.

– Полагаю, да.

– То есть как это «полагаете»? Теперь у вас есть Элизабет Кеннеди.

– Хм…

– Вот как? Мы опять вернулись к «хм»?

– Я по-прежнему думаю, что связь – это вы. – Трейси сжала голову руками. – Подумайте сами! Это полная имитация ваших дел.

– Да, сходство есть. На первый взгляд, – согласилась Трейси. – Но меня там не было, Жан.

– Это более чем сходство. Если вы не грабили сами…

– Никаких «если». Не грабила и могу это доказать.

– В таком случае тот, кто это делал, подражал вам. Это подтверждает, что они вас знают. Знают, как вы работали.

«Никто не знает, как я работаю. Никто, кроме Джефа. И Гюнтера. Но вряд ли Гюнтер бегает по миру и сам крадет драгоценности».

– Думаете, кто-то пытается меня подставить? – спросила она.

– Вполне возможно. У вас есть враги, о которых вам известно?

– Сотни! – громко рассмеялась Трейси.

– Я серьезно.

– Я тоже. Дайте подумать. Есть человек по имени Максимилиан Пьерпонт, который, возможно, не ставит меня во главу списка тех, кому адресует поздравления с Рождеством. Есть еще Лоис Беллами, Грегори Холстон, Альберто Форнати. – Она перечислила имена наиболее известных жертв. – И немало людей в мадридском Прадо. Но, к счастью, большинство считает меня умершей. Как ваши друзья в ФБР. И если вам все равно, я бы хотела оставаться в этом качестве.

– Конечно, они, возможно, не ищут врага. Мотивы этой игры могут быть другими. Возможно, этот человек восхищался вашей работой и хотел следовать вашему примеру.

– Как фанат? Или поклонник? – издевательски спросила Трейси.

– Это невозможно?

– Невозможно? С моей точки зрения, это просто смехотворно. Единственный сто́ящий подозреваемый в этих ограблениях – Элизабет Кеннеди. Она женщина, активно действует и грабит очень богатых людей. Я точно знаю, что она несколько месяцев работала над Шейлой Брукстайн. Но могу заверить вас, что эта женщина – не моя поклонница. Она соблазнила моего мужа, инспектор. Разрушила мою жизнь. Не ради денег. Ради забавы. – Голос Трейси стал жестким. – Я ненавижу ее. И совершенно уверена, что это чувство взаимно.

– Да, но неужели не видите? Вы по-прежнему остаетесь связующим звеном. Элизабет становится новой подозреваемой, совершенно не известной Интерполу до этого момента. И даже она связана с вами…

– То есть?

– Не знаю, – простонал Жан. – Не знаю, каким образом.

Он потерял нить беседы. Был голоден и устал. Пытаться удержать мысли было все равно что плыть сквозь патоку.

– Забудьте на секунду обо мне, – предложила Трейси. – Предположим, существует связь между ограблениями и убийствами. Предположим также, что Элизабет совершила все ограбления. Если учесть, что я точно их не совершала.

– О’кей, – кивнул Жан.

– Разве вашим следующим шагом не должна быть попытка отыскать Элизабет? Каковы бы ни были ваши сомнения, насколько понимаю я, это все, что у вас есть.

– Возможно, вы правы. Но найти Элизабет? Легче сказать, чем сделать. Молодая леди – профессионал. Она трижды ускользала от ФБР. Испарилась из Лос-Анджелеса после ограбления Брукстайнов еще быстрее, чем это сделали вы.

– И очевидно, успешнее, – с сожалением вздохнула Трейси. – Так что вы знаете о ней?

– Немного.

Жан сообщил несколько фактов об Элизабет, любезно предоставленных ФБР. Воспитывалась в Англии, несколько приводов в полицию, ряд преступлений, в которых она была главной участницей, имена нескольких сообщников.

– Федералы убеждены, что она работает с партнером. Мужчиной. Как в свое время вы – с Джефом Стивенсом.

– Сомневаюсь.

– Почему? – удивился Жан.

– Зачем делиться деньгами, если можно не делиться? Мы с Джефом – дело другое. Особый случай, если можно так выразиться. Только мужчина способен предположить, что такая, как Элизабет, нуждается в мужчине за своей спиной. Того, кто дергает за веревочки.

Жан знаком попросил принести счет.

– Спасибо за то, что пришли, Трейси.

– У меня не было особого выхода, не так ли?

– Послушайте, вы мне нравитесь, – признался Жан. – Вижу, вы построили себе хорошую жизнь в этом городе. Не хочу причинять неприятности вам и вашему сыну.

– Тогда не причиняйте. – Глаза Трейси наполнились слезами. – Я рассказала вам все, что знала. Пожалуйста, теперь оставьте нас в покое.

– Не могу. Пока не могу.

– То есть как не можете? Конечно, можете.

Жан покачал головой.

– Я делаю свою работу, Трейси. Должен поймать ублюдка, прежде чем он снова кого-то убьет. Если ФБР поймает Элизабет раньше, чем я, они повесят на нее ограбления, пошлют в тюрьму, и мы потеряем единственную связь с этим психом, кем бы он ни был. Вы верно сказали: нам нужно найти Элизабет.

– Я не сказала «нам», – гневно парировала Трейси. – Это вы должны найти ее, Жан.

– Нам нужно найти ее и следовать за ней, пока не найдем его.

– Если он есть.

– Мне нужна ваша помощь, Трейси.

– Ради бога! Я не знаю Элизабет, – взмолилась Трейси. – Чем я могу вам помочь? Я уже говорила, что встретила ее в Лос-Анджелесе случайно. До того я много лет ее не видела. Почти десять! Я даже не знала ее настоящего имени, пока вы не сказали.

– Дело в том, что она вас знает. Думает, как вы, действует, как вы. Хотите этого или нет, но вы у нее в голове, Трейси. Вы должны помочь мне найти ее, до того как это сделает Милтон.

– А если нет?

Глаза Трейси вызывающе блеснули.

– Тогда я обличу вас перед сыном. Простите, – вздохнул он, – но у меня нет выбора.

Последовало минутное молчание.

– Вы клянетесь, что, как только найдем ее, оставите меня в покое? И никогда, никогда не попытаетесь снова докучать мне?

– Даю слово.

Жан протянул руку. Трейси ее пожала. У него было крепкое рукопожатие, а ладонь оказалась теплой и сухой.

«Она доверяет мне. Боже, помоги ей».

Жан подписал счет, и они покинули ресторан. Прохладный воздух показался живительным, они наслаждались им, пока шли к машине Жана.

– Итак, – начал он, – вы Элизабет Кеннеди. Последние шесть месяцев планировали ограбление Брукстайнов. И вдруг ваш заклятый враг обогнал вас в последнюю минуту. Каким будет ваш следующий ход?

Трейси немного подумала.

– Перегруппироваться. Когда дело не удалось, нужно время, чтобы прийти в себя. Проанализировать случившееся. Извлечь урок из собственных ошибок.

– Ладно. Где? Будь вы на ее месте, куда бы отправились?

– Будь я на ее месте? – Трейси улыбнулась. – Домой. Я бы отправилась домой.

Глава 15

Лондон

Три месяца спустя

Эдвин Грейвз смотрел, как дождевые струи льются по стеклу кухонного окна, и гадал, зачем снова зашел сюда. Его большая комфортабельная квартира выходила на Кадоган-Гарденс. Общинный теннисный корт был мокрым и пустынным. Над ним нависали голые ветви деревьев, с которых дожди и холодные осенние ветра сорвали листья.

«Когда-то я играл в теннис. Чарли всегда мог меня побить. Даже в детстве. Где Чарлз?»

Чарли Грейвз, сын Эдвина, обычно приходил по вторникам. Помочь Эдвину с почтой и с покупкой продуктов в «Харродз». Эдвин Грейвз всегда делал покупки в «Харродз». В конце концов, нужно поддерживать какие-то стандарты, даже если тебе за девяносто.

Почему Чарли еще нет? Может, сегодня не вторник? Хотя Эдвин мог бы поклясться, что именно вторник и есть.

– Могу я помочь вам с чаем, мистер Грейвз? – донесся из гостиной молодой женский голос.

«А, вот оно. Чай. Я завариваю чай для себя и приятной молодой леди из аукционного дома Бонэмс».

– Нет-нет, дорогая. Устраивайтесь поудобнее. Я сейчас приду.

Молодая женщина тепло улыбнулась, когда старик прошаркал в комнату, со звоном поставив поднос на стол. Он подал ей чай в антикварной кружке доултонского фаянса. Напиток был ледяным.

– Спасибо.

Она поднесла кружку к губам, притворяясь, будто ничего не заметила.

– Я подписала документы и прикрепила чек. Но, может, нам стоит подождать вашего сына?

– Зачем? Это не его картина.

– Нет, конечно. Но…

– Знаете, я еще не мертв, – рассмеялся Эдвин.

Его легкие производили ужасающий свистящий звук, как разорванные мехи аккордеона.

– Хотя послушать жену Чарли, так все, чем я владею, уже перешло к ним. Проклятые стервятники!

Лицо старика вдруг потемнело.

Молодая женщина имела дело с многими богатыми престарелыми людьми. И прекрасно знала, как мгновенно может меняться их настроение. Как облака в ненастный день.

– Кроме того, – продолжал Эдвин, – не то чтобы это был подлинный Тернер. Все знают, что это фальшивка.

– Верно, – дружелюбно кивнула его собеседница. – Но он все равно ценный. Грэм Найт был одним из самых блестящих авторов подделок картин своего поколения. Поэтому мой клиент готов сделать столь щедрое предложение.

– Можно? – Скрюченные пальца Грейвза потянулись к чеку. Старик поднес его к лицу, изучая цифры подслеповатыми глазами. – Пятьдесят тысяч фунтов? – Он изумленно уставился на женщину. – Это слишком много. Господи, дорогая, я не могу это принять.

– Как я сказала, это не Тернер, – произнесла она, улыбаясь, – но это не означает, что картина ничего не стоит. Мой вам совет – завершить сделку. Но конечно, если предпочитаете подождать сына…

– Нет-нет, – проворчал Эдвин. – Чарли приходит по вторникам, и это все равно не его картина. Так что я сам все сделаю.

Молодая женщина передала ему ручку. Эдвин подписал бумаги.

– Мы собирались поиграть в теннис, но тут начался чертов дождь.

– Какая жалость! Могу я взять картину сейчас?

– Чарли приходит по вторникам.

Она сунула картину в парусиновую сумку с непромокаемой подкладкой, которую принесла, чтобы положить в нее картину.

– Чек, мистер Грейвз, лежит на журнальном столике. Хотите, чтобы я положила его в безопасное место?

– Чертов чай остыл. – Эдвин в недоумении уставился в кружку. – Чарли здорово играет в теннис. Он всегда меня побеждает.

Старик все еще что-то бормотал, но молодая женщина уже шла к выходу.

Элизабет Кеннеди тихо смеялась, пока черное такси катило по Эмбанкмент, направляясь к Сити.

«Глупый старый осел».

Расстегнув сумку, Элизабет с нежностью посмотрела на картину, поразительно выполненную маслом и изображавшую типично пасторальную сцену в духе Тернера. Картина, однако, не принадлежала кисти Тернера. Это была подделка. Одна из лучших Грэма Найта. И она была очень ценной. По крайней мере в десять раз ценнее, чем сумма в пятьдесят тысяч фунтов, которые Элизабет сейчас за нее заплатила. Чек, выданный ею Эдвину, был подлинным. Хотя проследить счет она не могла. Грейвз что-то получит за свою глупость, и это будет больше, чем он заслуживает. Может, купит своему хищному, жадному до наследства сыну новую теннисную ракетку?

Лондон под дождем выглядел унылым и серым. Темза вилась вдоль дороги, мутная и набухшая. Пешеходы спешили к станциям метро, съежившиеся и дрожащие под зонтиками и дождевиками. Но Элизабет была рада вернуться домой. В тепле и безопасности такси, с последним приобретением, торжественно покоившимся у нее на коленях, она чувствовала, как медленно к ней возвращается уверенность в себе.

Лос-Анджелес был сплошным несчастьем.

Месяцы работы по приручению Бернстайнов закончились полной неудачей и унижением. И виновата в этом была чертова Трейси Уитни. Элизабет ненавидела Трейси. Отчасти потому, что люди в их бизнесе все еще говорили о ней почтительно приглушенными голосами, словно о богине, чей рекорд мошенничества не может быть побит никогда. Но по ее собственным подсчетам, она уже переиграла Трейси по всем возможным «показателям». Провернула больше дел за большие суммы денег, чем когда-либо заработала Уитни. Однако корни неприязни Элизабет крылись не в профессиональной зависти, а в сексуальной ревности.

Джеф Стивенс любил Трейси Уитни.

Элизабет не могла простить этого Трейси. И понять тоже не могла.

«Я красивее этой суки и бесконечно лучше в постели. Почему Джеф выбрал ее, если мог получить меня?»

Элизабет вовсе не намеревалась влюбляться в Джефа. Из всех ее мужчин Джеф был единственным, с кем она чувствовала нечто вроде отчетливого желания заняться сексом. Возможно, дело было в том, что она так и не получила его, если не считать одного поцелуя. И все же эмоциональная интимность, очевидно, присутствовала. Джеф пробудил в Элизабет более глубокое чувство, а такое было не под силу другому мужчине, ни тогда, ни сейчас.

«Он как отражение моей сути. Мой близнец. Он – часть меня».

Многие годы Элизабет пристально следила за жизнью и делами Джефа. Чем больше она обнаруживала деталей, тем больше сходства находила между своей и его судьбой. Обоих в детстве бросили родители, обоих усыновили хорошие люди. Оба еще в юности научились жить своим умом и использовать внешность и раннее взросление, чтобы перехитрить жадных людей и пробиться в мире. Оба делали все, что делали, ради драйва и денег. И потому оба были лучшими. Лучшими из лучших. Нужно было только добавить к этому мощную сексуальную химию. Элизабет было яснее ясного, что им с Джефом суждено быть вместе.

Однако существовала капля дегтя, которая портила бочку меда. Джеф Стивенс ненавидел Элизабет Кеннеди со страстью, граничащей с помешательством. За последние десять лет их дороги пару раз пересекались – в конце концов, они в одном бизнесе. Джеф никогда не упускал возможности облить ее презрением.

Последний раз они повстречались три года назад в Гонконге. Элизабет в то время была занята весьма смелым похищением бриллиантов прямо в аэропорту – высшая точка ее карьеры, как потом оказалось. Джеф охотился за какими-то древними китайскими каменными таблицами для перуанского коллекционера. Как-то вечером, вернувшись в отель, он застал Элизабет голую в своей постели.

– Признайся, – промурлыкала она, раздвигая гладкие карамельно-коричневые ноги и выгибая идеальную спину танцовщицы, – ты хочешь меня. Хочешь меня так же сильно, как я тебя. И всегда хотел.

Выпуклость под брюками Джефа, казалось, подтверждала ее подозрения. Но сексуальному возбуждению противоречило отвращение на лице.

– Я бы не стал спать с тобой, даже если бы ты была последней женщиной на земле.

– Конечно, стал бы. Вспомни, как сильно ты хотел меня в Лондоне. Пока не вошла твоя жена и все не испортила.

– Вон отсюда! – Он поднял одежду Элизабет, швырнул ей и открыл дверь. – Из-за тебя я потерял единственную женщину, которую любил.

Унижение от того, что ее отвергли, померкло, но воспоминание о словах Джефа до сих пор жгло.

Единственная женщина, которую он любил…

Трейси Уитни – не подруга сердца Джефа.

Подруга его сердца – она, Элизабет Кеннеди.

Когда-нибудь она заставит его открыть глаза.

– Приехали, дорогуша.

Такси остановилось. Они добрались до Кэнери-Уорф.

Элизабет расплатилась с водителем и поспешила к зданию – монолиту из стекла и стали с панорамными окнами, откуда открывались прекрасные виды на Лондон. Ее квартира была поразительной: пентхаус площадью пять тысяч квадратных футов, увешанный замечательными картинами и обставленный изысканной современной мебелью. Элизабет, выросшая в убогом, перенаселенном муниципальном доме в Уолверхэмптоне, жаждала пространства и простоты. В помещении, оборудованном по открытому типу, большая часть обстановки носила отпечаток азиатской темы. Потолки были высокими. Бамбуковая ширма отделяла гигантскую кровать с красными шелковыми простынями от гостиной, которая выглядела скорее как частная галерея, чем частный дом.

После того как, сбросив туфли, осторожно положила Грэма Найта на красный лакированный обеденный стол, Элизабет налила себе бокал идеально охлажденного «Шато д’Икем» и опустилась на диван.

Слишком возбужденная, чтобы смотреть телевизор, она постучала наманикюренным пальчиком по айпаду и закрыла глаза, позволяя успокаивающим звукам Верди проникнуть в душу. И как это было часто, ее мысли обратились к Джефу Стивенсу: «О Джеф, где ты сейчас?»

До нее доходили слухи о том, что на Рождество Джеф планирует большое дело в Нью-Йорке. Она не знала, в чем суть, хотя, если речь шла о Джефе, там наверняка замешаны какие-то неизвестные средневековые манускрипты или предмет этрусской керамики. Элизабет не разделяла его интереса к старым и пыльным реликтам прошлых цивилизаций. Зачем ограничивать рынок перепродаж, если в этом нет необходимости?

Элизабет почти никогда не брала работу по комиссии, предпочитая продавать добычу на черном рынке тому, кто даст больше всего.

Проводя рукой по волосам – они уже отросли и короткая стрижка, которая у нее была в Лос-Анджелесе, потеряла форму, после чего пришлось делать новую прическу, и теперь ее волосы были рыжеватыми и средней длины, – Элизабет размышляла, не стоит ли вернуться в Штаты. Она не собиралась так просто отдавать Джефа Стивенса. Нью-Йорк – прекрасная возможность его совратить. На этот раз она попробует другой подход, менее прямолинейный. Попытается впечатлить его профессионально, прежде чем пустит в ход пушки главного калибра. Если она выкинет нечто эффектное и захватывающее, по крайней мере, завоюет его уважение. И это будет началом.

Ей представлялись различные возможности. В Нью-Йорк на Рождество стекались богатые дураки. Вопрос в том, чтобы выбрать подходящую, сочную, отбившуюся от стада газель. Кроме того, необходимо убедить делового партнера отпустить ее.

– Слишком скоро, – отрезал он, когда Элизабет ему позвонила. – Нам в Америке делать нечего по крайней мере год.

– Какая глупость!

Скандал с иранскими рубинами подорвал уверенность Элизабет в себе и совершенно лишил равновесия ее партнера. После провала ограбления Брукстайнов он нервничал и злился. А главное, слишком осторожничал.

– ФБР у нас на хвосте, – напомнил он.

– У меня, хочешь сказать, – поправила его Элизабет. – И так или иначе, что тут такого? С каких пор мы в страхе бежим от сборища идиотов федералов? Я хочу поехать в Нью-Йорк.

– Нет.

– Там благотворительный бал…

– Я сказал «нет». – И партнер бросил трубку.

Элизабет Кеннеди поняла, что все сильнее устает от него. Чем дольше они работали вместе, тем более странным он становится. К тому же стремился во всем ею управлять. Вначале она была счастлива играть вторую скрипку, молодую мошенницу под руководством опытного наставника. Тем более что он был готов делить прибыль пополам. Но теперь, после каждой успешной работы, она неизменно спрашивала себя, так ли уж нуждается в нем. Они были прекрасной командой и заработали кучу денег. Но рано или поздно все великие союзы распадаются.

«Кто знает, возможно, когда Джеф увидит правду, мы сумеем работать вместе? Нью-Йорк может стать началом новой главы».

Элизабет Кеннеди глотнула вина и позволила себе помечтать.

Стоя в вагоне метро, направлявшегося к станции «Паддингтон», Жан Риццо широко зевал. Он почти не спал ночью и едва держался на ногах. Вагон был переполненным и грязным. От гнусного смрадного дыхания пассажиров и запаха их немытых тел, смешанных с запахом духов и лосьонов после бритья, в желудке все переворачивалось.

«Завтра в это время «Евростар» будет мчать меня домой».

Жан не мог дождаться, когда наконец уедет. Он скучал по детям. По своей квартире, своей жизни. И чувствовал себя обессиленным. Он приехал в Лондон две недели назад, полный волнения и надежды. Предположение Трейси насчет Элизабет Кеннеди оказалось верным. Элизабет вернулась в Лондон после неудачи в Лос-Анджелесе, чтобы собраться с силами и спланировать следующий ход. После долгих сложных поисков Жан разыскал ее и начал утомительную недельную слежку. Он стал свидетелем, как Элизабет обманула Эдвина Грейвза – мультимиллионера-филантропа и коллекционера предметов искусства. Когда-то наделенный природой блестящим умом, в старости Эдвин стал страдать болезнью Альцгеймера, что сделало его добычей для всякого рода авантюристов. Элизабет, подобно акуле, почуявшей запах крови, сыграла на слабости старика, удрав с картиной, стоившей миллионы.

«У нее нет совести. Она продала бы собственное дитя, если бы предложили сходную цену», – сделал вывод Риццо.

Но он здесь не для того, чтобы ловить мисс Кеннеди на мошенничестве или возвращать украденную картину. Он здесь для того, чтобы поймать убийцу.

С той минуты как Элизабет вышла из дома Эдвина Грейвза, Риццо не выпускал ее из виду. Но она не встречалась с сообщниками. Не предпринимала никаких внезапных шагов, не совершала необычных поступков. И что важнее всего, за кражей картины не последовало убийства.

Прошло четыре дня. Библейский Убийца всегда наносил удар через два дня. След был так же холоден, как ноги Жана в промокших носках.

Трейси позвонила ему из Колорадо:

– А вдруг она работает без партнера? Это вполне возможно, Жан.

– Может быть.

– А может, убийства свершаются после краж куда более дорогих вещей? Это такой адреналин! Если так, история с мистером Грейвсом слишком ничтожна.

– Хм…

Трейси, верная своему слову, очень помогла Жану с расследованием. Ее замечания об образе мыслей мошенников были неоценимы. И все же Жан Риццо не мог отделаться от чувства, что пропустил какую-то очень важную деталь.

«Может, я избрал совершенно не тот путь? Может, Милтон Бак все-таки прав и нет никакой связи?»

Жан сумел проследить путь Кеннеди до нескольких городов, где произошли убийства. Но не до всех городов. Что, если он делает из мухи слона? Он нашел Трейси и Элизабет, и этот успех пробудил в нем самодовольство, как у короля, восхищавшегося тонкой золотой парчой, которую, кроме него, никто не видел.

– Вокзал Паддингтон. Следующая остановка – вокзал Паддингтон. Пересадка на поезда до Оксфорда, Дидкота, Бирмингема, Нью-стрит и Ридинга.

Металлический голос диктора вернул его к реальности. Он решил нанести визит Гюнтеру Хартогу, старому наставнику и партнеру по преступлениям Трейси Уитни. Не потому, что ожидал прорыва, просто не знал, что делать.

Если верить Трейси, загородный дом Хартога был сокровищницей предметов искусства, в основном приобретенных нечестным путем.

– Это восьмое чудо света, – утверждала Трейси. – И Гюнтер – личность. Вы не можете покинуть Лондон, не повидавшись с ним.

Гюнтер Хартог лежал, прикрытый кашемировым пледом, который, как саван, окутывал его исхудавшее тело. Рядом, на специальной металлической конструкции, висела кислородная маска, казавшаяся инородным предметом в прекрасной комнате. Оказалось, что все похвалы Трейси не отдавали должного обстановке. С той секунды, как такси Жана остановилось у особняка семнадцатого века, он понял, что ему выпал счастливый случай. Сады были ухожены так же безупречно, как любой парк. Если внешняя часть была восхитительной, интерьер оказался настоящей пещерой Аладдина. На обшитых дубовыми панелями стенах висели бесценные сокровища искусства. Каждый ковер был антикварным персидским, все стекло – венецианским, мебель – из великолепных поместий Европы или исторических дворцов Азии. Гюнтер Хартог обладал не только огромным богатством, но и идеальным вкусом. По опыту Жана Риццо, то и другое редко шло рука об руку.

Но Гюнтер Хартог умирал. Серая пленка смерти застилала запавшие глаза и сковывала скелетоподобное тело, как туман раннего утра. Руки и ноги превратились в сухие прутья, и кожа походила на старый пергамент. Он отпустил сиделку и пригласил Жана сесть рядом.

– Спасибо, что согласились принять меня, – сказал Жан.

– Не за что. Думаю, вы знаете, как много я конфликтовал с огромным числом представителей вашей профессии, инспектор. Но когда вы упомянули имя моей дорогой Трейси… Что ж, верх взяло любопытство.

Голос Гюнтера был слаб, но ум остер, как всегда. Да и глаза по-прежнему дьявольски сверкали.

– Вы ее видели?

– Видел.

– Она здорова?

– Абсолютно, – осторожно ответил Жан. – И посылает вам всю свою любовь.

Гюнтер вздохнул:

– Полагаю, вам запрещено говорить мне, где она и что делала все это время?

Жан кивнул.

– Даже если я умираю и обещаю унести тайну с собой в могилу?

– Мне очень жаль.

– О, не извиняйтесь, – прохрипел Гюнтер. – Вижу, что вы с ней пришли к какому-то соглашению. Очевидно, у нее есть причины оставаться в неизвестности. Но я скучаю по ней.

Его светлые глаза вновь затуманились. Жан понял, что он снова ускользнул в прошлое. В счастливые дни, когда он, Трейси и Джеф умудрялись снова и снова оказаться хитрее представителей власти многих стран. Они помогли друг другу разбогатеть, но Жан понимал, что их связь гораздо крепче.

– Трейси оказывает содействие в ваших расследованиях? – спросил Гюнтер.

– Так оно и есть.

– Смею ли я поинтересоваться, какое гнусное дело вы расследуете, инспектор?

– Убийство.

Игривая улыбка Гюнтера исчезла.

– Если быть более точным, двенадцать убийств.

Он рассказал Гюнтеру Хартогу о жертвах Библейского Убийцы. О связи, обнаруженной между убийствами и рядом ограблений. Объяснил, как разыскал Трейси, подозревая, что она может быть связующим звеном, которое может привести к убийце. Трейси помогла ему найти Элизабет Кеннеди, но на этом след обрывался.

При упоминании имени Элизабет старик оживился.

– Мерзкая особа. Так она все еще работает? Полагаю, я не удивлен, хотя надеялся, что к этому времени она уже гниет в перуанской тюрьме.

– Вы не ее поклонник?

– О, не поймите меня неправильно, инспектор. Она мастер своего дела. Но весьма типичный представитель нынешнего поколения.

– В каком отношении?

– Бессердечна и жадна. Совершенно лишена принципов, не говоря уж о романтике.

– Романтике? – нахмурился Жан.

– О да! – воскликнул Гюнтер. – В прежние времена в нашем бизнесе было немало романтики. Трейси и Джеф не были ворами в привычном понимании. Они были артистами. Каждая работа была спектаклем. Прекрасно поставленным действом, если угодно.

«Для него это игра. Для всех них. Но никто не объяснил Сандре Уитмор или Алиссе Арман и другим девушкам правил. Они каким-то образом были вовлечены в игру и дорого за все заплатили. В их жизни, как и в смерти, не было романтики, прости их боже», – подумал Жан.

Гюнтер, немного помолчав, продолжал:

– Трейси и Джеф отбирали только у недостойных. Они никогда не обманывали старушек. Не то что мисс Кеннеди. Ею движет только жажда денег, и она не остановится ни перед чем, чтобы их получить. Это она разрушила брак Джефа и Трейси. Тогда я сумел узнать, что ей за это заплатили. Кто-то, задумавший отомстить мне или им, нанял Элизабет, чтобы все уничтожить. Можете себе представить? В мое время подобное поведение считалось недопустимым. – Он снова обмяк, устав от долгой речи.

Как только Гюнтер Хартог отдышался, Жан спросил:

– Вы никогда не слышали, что Элизабет работает с партнером, мужчиной?

– Да, несколько лет назад. Но я не следил за карьерой молодой леди. А что?

Жан пожал плечами:

– Библейский Убийца – мужчина. Я ищу мужчину, связанного с Элизабет Кеннеди или Трейси Уитни. Или с обеими. Конечно, есть человек, который идеально подходит под описание.

– Вы, надеюсь, не имеете в виду Джефа? – спросил Гюнтер, нахмурившись.

– Джеф Стивенс был близок с обеими женщинами. Он по-прежнему путешествует по всему миру и крадет антиквариат.

– Что бы ни делал Джеф – это не убийства, – запротестовал Гюнтер.

– Так или иначе, у него много сообщников. Он мог оказаться в одном из перечисленных городов во время убийства.

Гюнтер покачал головой.

– Джеф не имеет с этим ничего общего. Я готов прозакладывать голову.

– Если верить материалам ФБР, он регулярно пользуется услугами проституток. Вы это знали?

– Нет, – честно ответил Гюнтер. – Не знал. Но не сомневаюсь, что Джеф и мухи не обидит, не говоря о женщинах.

– Люди меняются, – заметил Жан. – Может, разрыв с Трейси так на него подействовал. У него могло быть нечто вроде нервного срыва. Такое бывает. – Встретив скептический взгляд Гюнтера, он добавил: – Когда вы в последний раз видели Стивенса?

– Некоторое время назад, – ответил Гюнтер осторожно. – Не помню точно.

– Месяцы? Годы? – настаивал Жан.

– Годы. К сожалению.

– Не можете сказать, где он сейчас?

– Нет. Хотя, даже если бы и знал, все равно бы не сказал.

Гюнтер Хартог позвонил в старомодный медный колокольчик, чтобы позвать сиделку. Его отношение к Жану явно сменилось к худшему.

– Вы именно поэтому приехали, инспектор? Чтобы уговорить меня предать одного из старых друзей?

– Вовсе нет. Я приехал, поскольку Трейси рекомендовала вас как человека с лучшими связями в Англии. И если ходят какие-то слухи об Элизабет Кеннеди, или ее о партнере, или еще о чем-то, что может помочь раскрыть дело, до вас они дошли.

Гюнтер был польщен, но не умиротворен.

– Трейси знает, что в этих убийствах вы подозреваете Джефа?

– Я его не подозреваю. И пока никого не подозреваю. В основном потому, что у меня нет доказательств. Но я не могу исключить Стивенса, чтобы пощадить чувства, ваши или Трейси. Он может ничего не знать. Или может знать что-то. Мне необходимо поговорить с ним. Я в долгу перед этими убитыми женщинами и теми, кто по-прежнему в опасности, мистер Хартог. Это все, что меня волнует.

Вернулась сиделка. Маленькая филиппинка, плохо говорившая по-английски, возмещала недостаток роста свирепо-покровительственной манерой обращения с пациентом. Немедленно почувствовав его неприязнь к гостю, она встала между ними, сложив руки и пронзив Жана яростным взглядом.

– Мистер очень устал, – объявила она. – Вы уходить.

Жан посмотрел на нее, потом на Гюнтера.

– Если знаете хоть что-то и молчите, а еще одна девушка умрет, это будет на вашей совести. Это уже не игра, мистер Хартог.

Когда он был уже у двери, его окликнул Гюнтер:

– Я много слышал о Нью-Йорке. Прекрасный город для воров Нью-Йорк. Чудесные картины, эксклюзивные драгоценности, лучшие музеи и галереи, которые притягивают мошенников. Особенно на Рождество. – Он вздохнул. – Даже одни только мысли об этом снова возвращают меня в молодость.

– Нью-Йорк? – спросил Жан.

– Нью-Йорк. Зимний бал в Ботаническом саду – просто волшебство. Все, кто что-то собой представляет, там будут.

– Дорогу найдете, инспектор? – прошипела сиделка.

Глава 16

Она медленно открыла коробочку, наслаждаясь лощеной мягкостью шелковой ленты под пальцами.

– Надеюсь, тебе понравится.

Джеф наблюдал, как выражение ее лица меняется от предвкушения к удивлению и безумному восторгу, когда она вынимала из футляра золотые с бриллиантами часы. Вероника, с ее высокими славянскими скулами, полными губами и алебастровой кожей, всегда выглядела скорее герцогиней, чем проституткой. Но сейчас заученное высокомерие ее покинуло. Она бросилась Джефу на шею и заплакала от радости.

– О боже! О боже! Поверить не могу, что ты это сделал! Должно быть, они стоят целое состояние!

– Не больше, чем ты заслуживаешь, – улыбнулся Джеф, довольный, что угодил ей. – С Рождеством, Ви.

Они были в квартире Вероники в Уэст-Виллидже. Ничего безвкусного. Все роскошно и элегантно. Вероника работала исключительно в высших эшелонах своей профессии. У нее был маленький список элитарных клиентов, которых она выбирала тщательно и без помощи сутенера. До того как стать высокооплачиваемой проституткой, она работала моделью, а иногда и актрисой, но в конце концов и то и другое ей надоело. Говоря по правде, она наслаждалась тем, что делала, любила секс. Мужчины, платившие ей за него, были интересными, успешными, умными, но лишь немногие были так же щедры, как Джеф Стивенс. Правда, второго такого просто не найти!

Джеф никогда не говорил о своей работе, хотя Вероника знала, что он в городе по делам. Он приезжал в Нью-Йорк раза два в год и всегда звонил ей. Возможно, это казалось странным, но Вероника считала Джефа другом.

– Послушай, – сказала она, – до Рождества осталось несколько дней. Возможно, у тебя свои планы, но если еще ничего не успел придумать, приглашаю тебя. Приедет сестра со своим бойфрендом. Я делаю потрясающие пекановые пироги.

– Очень мило с твоей стороны пригласить меня. – Джеф поцеловал ее в щеку. – Но у меня другие планы.

Он застегнул ремешок своих часов и вдел в манжеты запонки, пока она поправляла макияж в ванной.

Вспомнив, что оставил там галстук, Джеф вошел и увидел, как она втягивает в ноздри только что насыпанную дорожку кокаинового порошка. Он застыл и нахмурился.

Вероника подняла голову и, неверно истолковав выражение его лица, спросила:

– Прости, милый, хочешь нюхнуть? Мне следовало предложить.

Джеф покачал головой:

– Не стоит. У меня дела. Я позвоню тебе, ладно?

– О’кей! И спасибо за подарок. Он просто прелесть.

Город выглядел ожившей волшебной сказкой. За ночь нападало два фута снега, украсившего Центральный парк, как глазурь свадебный торт, и отбрасывавшего блики на каждую улицу, машину и здание. Из всех магазинов неслась рождественская музыка, витрины сияли и переливались многоцветными огнями, отчего Джефу вдруг вновь захотелось стать восьмилетним мальчиком.

«К чему такой красивой девушке, как Вероника, касаться этой гадости?» – подумал он, пытаясь сдержать гнев.

Его не волновало то обстоятельство, что она продается за деньги. По мнению Джефа, проституция была честным занятием: обычная сделка между мужчиной и женщиной, где одна сторона ищет удовольствия, вторая – его обеспечивает. Но наркотики? Это нечто иное. Он видел, что делают с людьми наркотики. Видел, как они лишают людей моральных принципов, превращают их в жалких рабов, готовых сделать все и предать всех во имя своего хозяина.

Это отвратительно.

Трейси никогда не притрагивалась к наркотикам. А они были повсюду. Круг, в котором вращалась она и Джеф, был донельзя развращен. Но Трейси, как и Джеф, держалась твердо. Закрыв глаза, он словно услышал ее голос: «К чему мне экстази, дорогой, когда у меня есть ты?»

Джеф тосковал по Трейси сильнее всего именно на Рождество.

Но сейчас не время для воспоминаний. Джеф любил приезжать в Нью-Йорк, особенно когда поездка сочетала бизнес и удовольствие.

Он остановился в «Грамерси-Парк» под именем Рэндалла Бракмейера III, техасского нефтяника старого закала. Он использовал это имя во многих делах, требующих обольщения женщины. В этом случае целью была роскошная светская львица из России Светлана Дракова, которая приехала вместе со своим бойфрендом в Нью-Йорк на Зимний бал в Ботаническом саду. Помимо карьеры профессиональной тусовщицы и потаскушки, Светлана также числилась среди очень молодых любовниц Олега Гринского, российского олигарха с пристрастием к анальному сексу, садомазо и византийским сокровищам (необязательно в этом порядке). Олег весьма неосторожно подарил расчетливой Светлане бесценную коллекцию монет, отчеканенных в 620 году при императоре Ираклии. Успев хорошо узнать Светлану, Джеф, иначе Рэнди, был убежден, что рано или поздно она расплавит их или превратит в модные серьги. Чуждая хорошему вкусу и обычной человеческой порядочности, Светлана была так же уродлива внутри, как прекрасна снаружи, а это о чем-то говорило. Джефу вовсе не нравилось спать с ней. Поэтому он и пришел сегодня к Веронике. Но он собирался изъять у Светланы монеты по заказу очаровательного испанского коллекционера. Они договорились о гонораре в миллион долларов, что составляло жалкую часть того, что стоили монеты, но вполне достаточно, чтобы удовлетворить Джефа. Главное, чтобы монеты вновь попали в руки ценителя. Чтобы их берегли и хранили, как они того заслуживают. Последнее время Джеф чувствовал более тесную связь с древними предметами, чем с людьми. В отличие от людей они никогда не подводили.

Джеф вышел из такси за квартал до отеля. Рэндалл Бракмейер III всегда останавливался в «Грамерси-Парк». «Ритц», может, и роскошнее, но его отель – единственное место в городе с частным парком и подлинниками Уорхола и Баскии, висевшими на стенах. Здесь вы получали то, за что платили: гламур, элитарность и эксклюзивность.

Перевоплощаться в другого человека было второй натурой для Джефа. Все равно что надевать старый знакомый свитер.

– Добрый день, леди. – Он взял под руку двух чересчур накрашенных женщин в длинных норковых шубах. – Вы никак приехали на Зимний бал?

– Верно.

Одна из женщин кокетливо оглядела красивого техасца, почти ослепив его крупными бриллиантами на шее.

– Откуда вы знаете?

– Угадал. Я, кстати, тоже приглашен.

Рэндалл Бракмейер был приглашен на бал, но идти не собирался. Он запланировал более важные дела на этот вечер. Зато Светлана Дракова будет там вместе со своим омерзительным папиком Олегом, и, будем надеяться, достаточно долго, чтобы позволить Джефу сделать то, что он намеревался сделать. Бал служил идеальным прикрытием не в последнюю очередь потому, что копы, федералы и охранники частных фирм слетятся туда, как мухи на дерьмо. После прошлогодних сенсационных ограблений – кто-то провернул две многомиллионные кражи драгоценностей (у знаменитой голливудской актрисы похитили сапфировый браслет, когда-то принадлежавший Грейс Келли) – правоохранительные органы рисковать не собирались. Несмотря на это, а может, вследствие этого, ходили слухи, что планируется еще одна большая кража. Каждый сколь-нибудь стоящий мошенник в западном мире сейчас был на Манхэттене, гадая, не попытать ли удачи.

«Кроме меня», – подумал Джеф, идя между одетыми в меха леди и увлекая их в роскошный «Розовый бар» отеля.

– Я Рэнди, – протянул он. – Рэнди Бракмейер. Могу я купить вам выпивку, леди?

Жан Риццо лениво рассматривал ремни у прилавка Эрменеджильдо Зенья в «Барниз». Он как раз гадал, кому придет в голову платить тысячу долларов за полоску кожи, когда понял, что его цель уже близко. Пора идти.

Жан следил за Элизабет Кеннеди. Та под именем Марты Лэнгборн прилетела в Нью-Йорк из Лондона три недели назад и поселилась в отеле «Морганс» в Мидтауне.

После встречи с Гюнтером Хартогом Жан почти ожидал отыскать на Манхэттене и Стивенса. Он прозондировал почву, закинул удочки, но пока что не нашел и следа неуловимого бывшего мужа Трейси Уитни. Если это оказалось разочарованием, то и с Элизабет дело обстояло не лучше. Последние двадцать дней она, то есть Марта, изображала богатую туристку. Жан терпеливо сходил за ней на две бродвейские пьесы, посетил многочисленные ужины в дорогих ресторанах (всегда в одиночестве) и все возможные достопримечательности, от катка Рокфеллер-центра до Эмпайр-стейт-билдинг.

Шеф лионского бюро Интерпола не был в восторге.

– Мы не ЦРУ, – ворчал Анри Дюваль. – Нам не выделяют бюджет на это дерьмо.

– Элизабет Кеннеди – мой единственный живой след.

– Она не след. Она всего лишь подозреваемая. У нас на нее ничего нет. И никакой связи с Библейским Убийцей. Возвращайтесь домой.

– Поэтому мне нужно оставаться в Нью-Йорке. По крайней мере, до следующего уик-энда. Она задумала что-то к Зимнему балу в Ботаническом саду. Я в этом уверен. Рано или поздно она свяжется со своим партнером. Он наш убийца, Анри. Наш убийца.

Анри Дюваль давно знал Жана. Он хороший детектив, с обостренной интуицией, но в этом деле его сердце управляет головой. Бегает по всему миру, ищет ветра в поле по сомнительному совету Гюнтера Хартога, умирающего мошенника, который преследует собственные корыстные цели. И ради чего? Ради нескольких убитых шлюх. И это в то время, когда у них полно более важных дел: работорговля, незаконная иммиграция, наркотрафик, сообщества педофилов, – и все это отчаянно нуждается в расследовании дополнительными силами.

– Я не могу санкционировать это, Жан. Простите. С завтрашнего дня вы действуете на свой страх и риск.

Сильвии, бывшей жене Жана, это тоже не слишком понравилось.

– Скоро Рождество. Тебя не было месяц. Как насчет детей? – спросила она.

– Я привезу им что-нибудь удивительное из старейшего магазина игрушек в Нью-Йорке.

– Что-то удивительное? Неужели? И что именно? Отца, который держит слово?

Жану было не по себе из-за Клеманс и Люка. Но он не мог вернуться домой, пока не наметился прогресс. Если еще одна девушка будет убита в Нью-Йорке и он не сможет этому воспрепятствовать, никогда себе не простит.

Наконец вчера его упорство было вознаграждено. Элизабет Кеннеди так и не встретилась со своим неуловимым партнером. Но она стала следить за Бьянкой Беркли.

Телевизионная актриса, сайентолог и жена Буча Беркли, миллиардера, набоба, сколотившего состояние на недвижимости, Бьянка была богатой, красивой и немного не в себе. Репортеры светской хроники обожали ее за припадки ипохондрии в стиле Говарда Хьюза. Про Бьянку постоянно писали, что спит она с кислородной маской, ежедневно пьет собственную мочу, нанимает астролога, чтобы тот назначал ей диету, и все в надежде укрепить иммунитет против целого сонма воображаемых болезней. Буч терпел ее, поскольку она была красива, знаменита и не обращала внимания на то, что муж спит с секретарем или тренером, лишь бы дарил ей драгоценности и самолеты.

Беркли должны были обязательно посетить Зимний бал. Вчера Марта Лэнгборн вышла из отеля после раннего завтрака и проследовала за Бьянкой сначала на пилатес, потом в офис экстрасенса и, наконец, к «Тиффани», где Бьянка целый час совещалась с управляющим магазином Лючио Триволи. Сегодня миссис Б. заехала к «Барниз», где купила сапоги от Лубутена и безделушки для слуг, включая часы «Патек Филип» за сумму из семи цифр и хрустальный браслет, призванный нейтрализовать ионы в ее организме.

Марта таскалась за ней как тень. Становилось ясно: она наметила Бьянку мишенью для очередной кражи.

Жан наблюдал, как женщины переходят из отдела мехов к аксессуарам и затем к галантерее. Миссис Беркли ничего больше не купила, а Марта Лэнгборн побаловала себя перчатками с тонкой шелковой отделкой и кашемировой подкладкой за триста долларов. За перчатки было заплачено безлимитной карточкой «Америкэн экспресс» на то же имя. Очевидно, под ним она приезжала в США, хотя карточка не использовалась больше года. В Лос-Анджелесе она явно платила из другого источника. Мисс Кеннеди и ее партнер были весьма осмотрительны.

Жан наблюдал, как Бьянка Беркли покинула магазин через главный выход и уже хотел было пойти следом, но шестое чувство заставило его задержаться. Как и ожидалось, Элизабет последовала за добычей. Но на этот раз Жан заметил двух молодых людей в джинсах и свитерах, идущих за ней. Один нес на руке шерстяное пальто. Жан не видел их лиц, но что-то в их походке, легком наклоне головы друг к другу сразу подсказало, что они работают вместе.

«Может, Элизабет имеет более одного сообщника? Или работает как часть шайки?»

Жан неспешно поднял мобильник и стал фотографировать, делая вид, что сосредоточен на красочных выставках товаров «Барниз», а не на молодых людях. К его досаде, толпа покупателей почти сразу же рванулась вперед, вынося обоих из магазина на Мэдисон-авеню, в нескольких ярдах от Элизабет.

Жан не знал, успел ли сфотографировать их лица. Мысли беспорядочно теснились в голове: «Слишком много народа. К тому времени, как я выберусь на улицу, они могут просто исчезнуть из виду».

Возможно, это тот контакт, которого он ждет – и вот-вот упустит!

Грубо оттолкнув какую-то толстуху и ее еще более жирного сына, он бросился к ближайшей витрине первого этажа, где располагалась сравнительно скромная выставка ежедневников и блокнотов от Смитсона. Прижавшись лицом к стеклу, он увидел, как Бьянка садится в ожидавшую машину и уезжает. Он не увидел ни Элизабет, ни мужчин.

– Проклятие! – выругался он вслух, заработав несколько недоуменных взглядов проходивших мимо покупателей. Как раз когда он все-таки решил побежать к двери, перед витриной появился один из двух мужчин, буквально в дюймах от того места, где стоял Жан, который тут же инстинктивно подался назад. Мужчина уже надел пальто. Он был темноволосым коротышкой и по-прежнему стоял к нему спиной.

«Повернись, черт тебя побери!»

В какой-то момент незнакомец отклонился назад, так что шерстяное пальто коснулось стекла. Но тут же выпрямился и помахал кому-то на другой стороне улицы. Жан не видел, кому именно. Темноволосый мужчина поднял руку. Подъехало желтое такси.

– Нет! – крикнул Жан и ринулся к выходу, как безумец, путаясь в собственных ногах.

– Осторожнее, болван! – полетел чей-то возглас ему вслед.

На улице в лицо ударил холодный декабрьский воздух. Рождественские покупатели кишели на тротуарах, подобно муравьям. По обе стороны Мэдисон-авеню выстроились желтые такси. Очередь тянулась квартал за кварталом, как желтые кирпичи по дороге в страну Оз. Сердце Жана упало. Один парень исчез. Вряд ли он сумеет узнать другого, даже если увидит.

Он уже собирался отправиться в отель Элизабет в надежде, что вся троица съедется именно туда. Но тут увидел, как она идет к метро.

Жан последовал за ней. Мужчин нигде не было видно, но он был полон решимости не потерять из виду Элизабет. Они сели на поезд, идущий на запад, к Центральному парку. Не выпуская Элизабет из виду и оставаясь поближе к дверям, чтобы успеть выскочить за ней, Жан рассматривал снимки на телефоне. Технические специалисты Интерпола могли творить чудеса с изображением. Но даже Жан понимал, что вряд ли тут выйдет что-то толковое. Две фигуры на расстоянии, в море людском. Черт побери, как он мог все испортить?!

Элизабет вышла из поезда на Сентрал-парк-Уэст. Жан пошел за ней на безопасном расстоянии. Было уже четыре часа. Начинало темнеть, и толпы на улице поредели. Снова пошел снег. Огромные тяжелые хлопья, подобно гусиному пуху, липли к волосам и пальто. Куда она идет?

Элизабет вдруг остановилась. Огляделась, возможно, чтобы убедиться в отсутствии слежки, и села на скамейку, счистив перчаткой только что выпавший снег.

Жан продолжал идти. Добравшись до вершины холма, он спрятался в небольшой рощице. Это был идеальный наблюдательный пункт – и близко, и полностью скрыт от посторонних глаз. Он вынул телефон и приготовился к ожиданию.

Долго ждать не пришлось. Высокий джентльмен в ковбойской шляпе решительно шагал к скамье. Никаких мер предосторожностей, попыток подкрасться. Элизабет встала, широко улыбнулась и протянула руки. Мужчина снял шляпу, чем позволил Жану увидеть его лицо. Жан впервые увидел эти красивые черты в жизни. Но узнал бы всюду.

«Будь я проклят!»

Он поднял выше телефон и стал делать снимки. Щелк-щелк-щелк…

Трейси стояла на верхней ступеньке стремянки, прилаживая потрепанного рождественского ангела к верхушке ели, когда зазвонил телефон.

– Милый, возьми трубку! – крикнула она Николасу.

Они провели чудесный день, украшая дом к Рождеству. Блейк помог установить норвежскую ель.

Трейси любила Рождество. Дом был создан для этого праздника: высокие потолки, ревущий огонь в камине. И очарование охотничьего домика. Блейк каждый год закатывал глаза при виде чрезмерно пышного декора, включая забавных поющих гимн электронных собак и пластикового Санту в человеческий рост, со сверкающими огнями сапогами и шляпой, который говорил «хо-хо-хо», когда кто-то тер ему живот.

– Выглядит так, будто эльфа рвет в гостиной, – бормотал Блейк.

Но Трейси подозревала, что ему втайне все очень нравилось. Особенно когда он видел восторг в глазах Николаса.

– О, привет, Жан.

Веселый голос Николаса послал озноб по телу Трейси.

– Как ты? Хочешь поговорить с мамой?

Трейси спустилась по стремянке с застывшей улыбкой на лице. Николас отдал ей телефон.

– Это твой друг Жан, – пояснил он, устремившись к дереву и большой картонной коробке с елочными игрушками.

Трейси вышла на кухню, подальше от любопытных ушей.

– Я думала, мы договорились, – прошипела она. – Никаких звонков по стационарному телефону! Пока Николас не заснет!

– Это не могло ждать. Я только сейчас видел Джефа Стивенса в Центральном парке.

Трейси стало нехорошо.

– Он встречался с Элизабет Кеннеди. Похоже, они близки, Трейси.

Трейси чувствовала, как подгибаются колени, и прислонилась к кухонному столу, чтобы не упасть.

– Я послал вам снимки. Проверьте входящие сообщения. Они говорили с полчаса и вместе отправились в его отель. Элизабет планирует ограбить Бьянку Беркли. Похоже, Джеф в этом участвует. Сможете открыть снимок?

Молчание.

– Трейси? Вы меня слышите?

– Да! – Голос Трейси звучал и пронзительно, и сдавленно. – Я слушаю. Продолжайте.

Жан рассказал о событиях этого дня. О двух мужчинах в «Барниз», которые следили за Элизабет. О своей уверенности, что Бьянка Беркли была мишенью и что ограбление произойдет на Зимнем балу, как и предсказывал Гюнтер. Еще упомянул о своих растущих подозрениях в отношении Джефа Стивенса.

– Она пробыла в его отеле час. Ушла первая. За ней – он. Я последовал за ним.

– И куда он пошел? – спокойно спросила Трейси.

– В квартал, где торгуют мясом. Там снял проститутку.

Сердце Трейси разрывалось. Она чувствовала себя так, словно душа расстается с телом. Посмотрела на сына, вешавшего стеклянные фигурки оленей на ель. В соседней комнате звучали гимны. Голос Жана Риццо не вписывался в эту картину. И Джеф тоже.

«Я приехала сюда, чтобы сбежать от него, сбежать от той жизни! – Гнев одолел ее. Безумный, нерассуждающий гнев. – Как смеет Джеф работать с Элизабет? Как смеет спать с проститутками? Как смеет до сих пор сохранять способность причинить мне боль, ранить… после стольких лет?!»

И все же в глубине души она злилась на Жана и старалась защитить Джефа.

– Что вы хотите, Жан? – холодно осведомилась она. – Зачем звоните?

– Хочу, чтобы вы приехали в Нью-Йорк.

Трейси с горечью рассмеялась:

– Не мелите вздора! У нас Рождество.

– Вы нужны мне. Потому что знаете Джефа Стивенса лучше, чем кто-либо.

– Это уже давно не так.

– Вы не слушаете меня! – почти взвизгнул Жан. – Здесь что-то происходит! До Зимнего бала остается меньше недели. Элизабет и Джеф задумали что-то грандиозное. В деле могут участвовать и другие, целая шайка, в точности не знаю. Джеф встречается с проститутками. Он возбужден, взвинчен… его адреналин вырвался на свободу. На следующей неделе в это время, если мы ничего не сделаем, еще одна девушка может быть убита.

– Минуту. – Трейси понизила голос. – Я правильно поняла? Вы считаете Джефа Библейским Убийцей?

– Думаю, существует серьезная возможность такого оборота событий.

Трейси покачала головой.

«Это кошмар… Да реален ли этот разговор или я в любую минуту проснусь и рассмеюсь?»

– Вы в своем уме?

– Тогда приезжайте в Нью-Йорк и помогите мне. Помогите Джефу. Докажите, что я ошибаюсь.

– Вы оглохли? Я никуда не поеду. О таком мы не договаривались.

– Трейси, вы сядете в самолет! – заорал Жан. – Слышите? Сядете в самолет, или я скажу вашему сыну правду.

Треси повесила трубку и выключила телефон. Лежащий на стойке мобильник вспыхивал красным светом.

«Фото от Жана. Джеф и Элизабет. Вместе», – мелькнуло у нее в голове.

Она взяла мобильник, выключила и его. Руки дрожали так, словно она разряжала бомбу.

– Ма?! – крикнул Николас. – Ты уже закончила? Иди, помоги мне.

Слезы жгли глаза Трейси.

– Иду, милый.

Была полночь, но Жан был слишком на взводе, чтобы уснуть. И тут зазвонил телефон:

– Вы действительно считаете, что Джеф замешан в этих убийствах?

Голос у Трейси был такой же усталый, как и у него.

– Не знаю. Вы действительно верите, что он невиновен?

Трейси не ответила. По правде говоря, она больше не знала, чему верить. Хотела одного: чтобы этот кошмар закончился.

– Завтра в полдень из Денвера вылетает самолет. Можете взять билет у стойки «Америкэн эрлайнз».

– А вы можете поцеловать меня в задницу. Я уже сказала, что счастлива помочь вам советом. Но у меня своя жизнь. Я не лечу в Нью-Йорк.

– Хм…

– Сейчас Рождество.

– Об этом мне постоянно твердят.

– Я не шучу, Риццо. И не попадусь на удочку. Я не лечу в Нью-Йорк.

Глава 17

– Добро пожаловать в Нью-Йорк. – Жан с сияющей улыбкой встречал Трейси в аэропорту. – Я так рад, что вы решили прилететь.

– Но я ничего не решала. Вы меня шантажировали.

– Ну-ну, давайте не будем препираться. – Жан шутливо подтолкнул ее локтем. – Вам полезно иногда выбираться из Стимбоута. Жизнь в маленьком городке может быть так уныла, не находите?

– Полагаю, вы, как канадец, прекрасно разбираетесь во всем унылом и скучном, – саркастически усмехнулась Трейси.

Они заказали кофе в кафе аэропорта.

– Поговорим об основных правилах, – отчеканила Трейси.

– Это обязательно? – Улыбка не сходила с лица Жана. Он до сих пор не мог поверить, что она здесь.

– Я не собираюсь помогать вам поймать Джефа Стивенса.

– О чем вы?

– Я сказала то, что сказала. Прошлой ночью вы спросили, уверена ли я, что Джеф не имеет ничего общего с этими убийствами. Так вот, знайте: я уверена.

– Но, Трейси…

– Никаких «но». Позвольте мне закончить. Я посмотрела снимки, которые вы мне послали. И согласна, что Джеф каким-то образом в этом замешан.

– Спасибо.

– Но он не убийца. Не может быть убийцей.

Жан Риццо помолчал:

– Ладно. Но кто-то убивает этих девушек.

– Да.

– Каждый раз, когда Элизабет Кеннеди затевает серьезное ограбление.

– Да.

– И в этот раз она собирается сделать это с помощью Стивенса.

– Возможно.

– Пока мы не поймаем их с поличным.

– Поймаем ее с поличным, – поправила Трейси. – Я помогу вам пригвоздить Элизабет. Но с Джефом помогать не стану. Таковы мои условия. Принимайте или нет, но торговаться не будем. Джефу мы позволим уйти спокойно.

«Боже, она все еще любит его», – подумал Жан.

– Хорошо. Сосредоточимся на Элизабет. С чего начнем?

– С жертвы.

Трейси допила кофе и встала.

– Я еду в отель, освежиться и позвонить сыну. Пришлите все, что у вас есть на Бьянку Беркли и этот Зимний бал.

– Не будет проще поговорить? Просмотреть материалы вместе, обменяться идеями. Я хотел бы, чтобы вы…

– Нет. Мне лучше работается одной. Встретимся за ужином в «Джоунз» на Принс-стрит, в восемь. К тому времени у меня будет план.

«Джоунз» был крошечным очаровательным ресторанчиком, втиснутым между двумя более знаменитыми, в самом сердце Сохо. Тут подавали классическую американскую еду: ребрышки, кукурузу, картофельное пюре, чизбургеры и сандвичи с индейкой. Все было восхитительным.

Трейси переоделась в серую водолазку и шерстяные широкие брюки. Щеки раскраснелись от холода. Зеленые глаза сияли, как два осколка криптонита. Она все еще злилась на Жана, но за несколько часов, прошедших после прилета, что-то явно улучшило ее настроение. Говорила она энергично и весело. И Жан вскоре понял, в чем дело.

– Я знаю, что собирается украсть Элизабет.

– Правда?

Трейси кивнула.

– Бьянка Беркли не наденет на бал свои драгоценности. Она взяла напрокат у «Тиффани» изумрудное колье-чокер[4]. Оно стоит два с половиной миллиона. Но застраховано на три.

Жан широко раскрыл глаза:

– Откуда вы знаете?!

– Зашла в магазин и спросила. Думаю, я понравилась продавцу.

«Еще бы не понравилась!»

– Чокер привезут в дом Беркли в три часа, в день бала, – продолжала Трейси. – Его доставят в бронированном фургоне, с двумя охранниками и водителем. Служащий страховой компании тоже будет в доме, чтобы кто-то из хозяев подписал документы. Колье нужно вернуть наутро, в десять. За ним приедет тот же фургон.

Жан молча кивнул.

– Между тремя и шестью вечера, когда водитель Беркли поедет в Бруклин, в доме начнется суматоха. Там будут секретарь, стилист, визажист, парикмахер. А также наставники – сайентологи Бьянки.

– Ее – кто?

– Наставники. Буч – известный спонсор церкви. Вы этого не знали? – Трейси нахмурилась.

– Просто мы никогда об этом не разговаривали.

– А следовало бы. Поверьте, Элизабет уже знает все, что я вам сейчас говорю. Кстати, Марта Лэнгборн тоже сайентолог.

Жан изумленно уставился на нее.

– Это написано в ее паспорте, в графе «вероисповедание», – ответила Трейси на незаданный вопрос. – Так или иначе, дело в том, что колье, возможно, будут переносить из комнаты в комнату и несколько раз передавать из рук в руки. Тогда ей и представится возможность. Особенно если так называемая Марта пустит в ход знания по сайентологии и будет допущена в дом.

– Значит, вы считаете, Элизабет попытается украсть изумруды из дома Беркли от трех до шести часов дня?

– Нет. – Трейси махнула официанту и заказала еще бокал каберне. – Я говорю – это одна возможность. Есть и другие.

– Какие именно?

– В магазине. При перевозке. На балу. На следующее утро. Снова при перевозке.

Жан застонал.

– Ладно, – кивнул он наконец, – что бы выбрали вы на ее месте?

– При перевозке.

– Почему?

– Это чище. Проще. Меньше свидетелей, меньше отпечатков. Больше анонимности. Но нужна инсайдерская помощь. Что-то вроде команды.

– Это у нее есть, – сказал Жан.

– Да. – Трейси с довольным видом пригубила вино.

– Чувствую присутствие «но», – заметил Жан.

Трейси улыбнулась.

«Она явно наслаждается ситуацией, – подумал Жан. – Не хочет этого признать. Но наслаждается вызовом».

– Для успешного вора необходимо одно из двух: мозги или отвага.

– Не уверен, что понимаю.

– Самое громкое ограбление нашего времени совершено несколько лет назад на Каннском кинофестивале. Кража бриллиантов на восемьдесят миллионов долларов – в одну ночь, одним человеком, на мероприятии, где было полно знаменитостей и охраны.

– Я смутно припоминаю, что читал об этом. Как он это сделал?

– Сейчас расскажу, – ухмыльнулась Трейси. – Этот артист криминального жанра забрался днем в открытое окно, сунул столько драгоценностей, сколько мог, в спортивную сумку, размахивая при этом игрушечным пистолетом. Выпрыгнул в окно и сбежал, даже не воспользовавшись машиной. На бегу выронил драгоценностей миллионов на двадцать. Но восемьдесят миллионов так и не нашли. Отвага.

– И как это относится к Элизабет Кеннеди?

– Вопрос не в том, как я бы сделала это. Вопрос в том, как сделает это она. Элизабет умна. Но если именно она стоит за всеми ограблениями, о которых вы мне говорили, я сказала бы, что ее отвага так же велика, как и мозги. – Она села на стул и торжествующе улыбнулась. – Думаю, она собирается сделать это на балу. Ночью. В присутствии тысячи гостей и бог знает скольких копов. И спокойно выйдет оттуда.

Ее уверенность была заразительной.

Жан задал очевидный вопрос:

– И как она собирается это сделать? Сорвать чокер с шеи Бьянки?

Трейси рассмеялась:

– Конечно, нет. Я когда-то проделала такую же штуку в мадридском Прадо. Это довольно просто.

Жан вопросительно вскинул брови.

– Бьянка сама отдаст ей колье.

Зимний бал страны чудес в знаменитом Ботаническом саду Нью-Йорка считался среди манхэттенской элиты балом года. Достаточно гламурный, чтобы заставить модных дизайнеров и миллионеров из хедж-фондов добираться до Бронкса, он привлекал также международную толпу супербогатых гостей. Те, кто хотел других посмотреть и себя показать, летели со всего света к знаменитому зданию из стекла и стали с потрясающим пальмовым куполом, освещенным тысячами простых белых свечей. Снаружи задник из чистого белого снега и темного зимнего неба, усеянного звездами, обеспечивал идеальную декорацию для ослепительных платьев от-кутюр и роскошных драгоценностей.

Здесь собралась и старая, и новая гвардия: Шэрон Стоун в белом от Джамбаттиста Валли и сестры Фаннинг в одинаковых «Шанель»-мини с ярко-розовыми рюшами выглядели шикарно. Здесь были вице-президент и его жена, а также новый министр иностранных дел и глава администрации Белого дома Харви Голден. Тут теснились супермодели, дизайнеры, миллиардеры, генералы, писатели, художники, нефтяные магнаты. Официальной целью бала был сбор денег для бедных детей Нью-Йорка. В реальности, конечно, это была еще одна возможность для богатых детей города насладиться всеми преимуществами своего класса. Воздух был напоен благоуханием тропических цветов и дорогих духов, из кухни доносились ароматы белых трюфелей.

Но все перебивал запах денег. Поэтому Жан Риццо дышал с трудом. Пробившись через толпу фотографов «Вог» и других представителей прессы, он схватил бокал шампанского и смешался с гостями. Бьянка Беркли с мужем уже были тут. Буч громко беседовал с Уорреном Ганцем, титаном с Уолл-стрит, о преимуществах различных частных самолетов (Уоррен высказывался в пользу «Дассолт-Фокон-900» за тридцать три миллиона, в то время как Буч оставался верен «Эмбраер-Легаси-650»). Жан вспомнил о древнем «Вольво-760», который водил с тех времен, как ему исполнилось двадцать лет. Машина сейчас ржавела в Лионе, у дома Жана.

Он улыбнулся. Парни вроде Ганца и Беркли так далеки от народа!

Впрочем, возможно, Бьянка Беркли еще дальше от реальности. Стоя в нескольких шагах от мужа, в компании двух сайентологов на должностях агента по рекламе и помощника, она озирала все вокруг себя с отсутствующим видом. Красивая шея Бьянки была закована в изумрудное колье-чокер. Жан подумал, что оно ей не идет. Поразительно, как украшение может одновременно выглядеть безумно дорогим и потрясающе уродливым.

Но так или иначе, Бьянка надела колье, а это означало, что ограбление еще не состоялось. Счет пока в пользу теории Трейси.

Темные волосы Бьянки были стянуты в строгий узел. Она надела простое прямое платье, предназначенное служить фоном для колье. Эта красивая женщина выглядела такой же застывшей и неловкой, как магазинный манекен.

Элизабет нигде не было видно. Жан проделал три сложных маршрута по оранжерее Ботанического сада, передвигаясь от одной компании богатых тусовщиков к другой. Но так называемых Марты Лэнгборн или Рэндалла Бракмейера не было видно, несмотря на то что оба приняли приглашение. Впервые после ужина с Трейси Жана одолели сомнения. Что, если изумруды Бьянки – не цель грабителей, а просто ловушка, чтобы сбить его со следа? Он высокомерно предположил, что Элизабет – профессионалка и ведет сложную игру. Что, если она знала, что он, Жан, следит за ней? Именно такой игрой наслаждались подобные люди. Элизабет, Джеф Стивенс, даже Трейси. Трейси заявляла, что бросила аферы и грабежи ради сына, но насколько хорошо Жан ее знает? Эта женщина добывала деньги ложью и воровством.

Почему-то вдруг вспомнились слова босса: «Элизабет – это не след… Она всего лишь подозреваемая… Возвращайтесь домой».

Жан допил шампанское и взял еще бокал. Его тренированный глаз уже определил целую орду полицейских, работавших под прикрытием, федеральных агентов и частных охранников, лавирующих среди приглашенных. Может, Элизабет поняла, что слишком рискованно пытаться украсть колье, и в последний момент струсила? Возможно, отвага леди не так велика, как предполагала Трейси?

Неловкость Риццо росла.

«Где Элизабет, черт возьми?»

Агент ФБР поправила бретельку на переливавшемся серебром платье. При других обстоятельствах она распустила бы волосы на такой гламурной вечеринке. Но не сегодня. Здесь она на работе.

Жертвой намечена Бьянка Беркли. Вернее говоря, россыпь аляповатых зеленых камней у нее на шее. Стиснутая между двумя сайентологами, как мясо в сандвиче, Бьянка понятия не имела, в какой она опасности. Неужели эти макаки действительно внушили Бьянке, что с ними ей ничего не грозит?

Агент ФБР покачала головой, подумав: «Смешно, как легко можно довериться не тем людям».

Темный парик, который она надела, был неудобным. Голова под ним чесалась. Она не хотела его надевать, но был некий риск, что кто-то из сегодняшних гостей узнает ее по другой работе. Мир сверхбогатых и сверхпродажных был меньше, чем можно представить. Нечто вроде деревни, полной негодяев. Она узнала ряд других агентов и копов, кишевших здесь и пытавшихся смешаться с толпой. Смешной коротышка-канадец из Интерпола тоже появился. Тот, которого никто не принимает всерьез. Ходили слухи, что даже его коллеги во Франции порвали с ним всякую связь.

Она взглянула на часы. Восемь пятнадцать.

Нужно как можно быстрее подойти к Бьянке, или будет слишком поздно.

Светлана Дракова откинула голову и рассмеялась над шуткой Олега Гринского, думая при этом: «Глупый олух. Жирная уродливая свинья. Я не твоя жена. Иди и надоедай кому-то другому своими занудными баснями».

Она пригубила выдержанное бургундское.

Светлана была в дурном настроении. Последние полгода жизни она потратила на омерзительного Гринского, и ради чего? В прошлом месяце ей исполнилось двадцать два. И что подарила ей эта свинья? Идиотские старые монеты. Она надеялась, что эта поездка в Нью-Йорк включит по крайней мере визиты к Граафу или Картье. Но скупой сукин сын держал бумажник на замке. Если не считать часов и нескольких жалких платьев от Баленсиаги, он не купил ей ничего. Ничего!

Единственным светлым пятном во всей истории было знакомство с Рэнди. Рэндалл Бракмейер был таким, каким не был Гринский. Красив, хорош в постели и щедр. Рэндалл уже обещал Светлане бриллиантовые серьги из магазина Нила Лейна. Теперь оставалась одна проблема: сбежать с корабля, не разозлив Олега. Последней любовнице, посмевшей бросить Гринского, облили лицо кислотой.

Рэнди должен быть сегодня здесь. Поэтому Светлана надела самый сексуальный наряд – облегающее платье от Кавалли, не оставлявшее простора воображению. Но пока что он не явился, поэтому настроение Светланы все ухудшалось.

– О боже! Что вы делаете?!

Какая-то неуклюжая брюнетка толкнула Светлану сзади так сильно, что она пошатнулась. Бокал вылетел из руки, облив стоявшего перед ней мужчину красным вином.

Брюнетка прошла дальше. Светлана, вынув из сумочки платок, безуспешно пыталась промокнуть огромные фиолетовые пятна на фрачной сорочке.

Тот раздраженно оттолкнул ее руку.

– Все в порядке. Я пойду умоюсь в туалетной комнате.

– Что случилось? – спросила, ловко обернувшись, Бьянка Беркли. Человек с пятном на сорочке был ее агентом по рекламе.

Он показал на Светлану.

– Эта девица только сейчас опрокинула на меня бокал красного.

– Как грубо. Я не виновата.

Голоса повышались. В дискуссию вступил Буч Беркли, допрашивая второго сайентолога, пока первый громко спорил со Светланой. Антенна Жана Риццо мгновенно поднялась.

«Вот оно! Что-то начинается»

Он шагнул к собравшимся, но Олег встал перед ним, обняв любовницу и на минуту загородив Жану обзор.

К тому времени как Жан протиснулся мимо русского, Бьянка Беркли уже исчезла из виду.

Все произошло так быстро, что Бьянка сначала подумала, будто не так расслышала. Но брюнетка наклонилась к ее уху и повторила:

– ФБР. Вы в серьезной опасности, мисс Беркли. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Озноб страха, смешанного с возбуждением, прошел по телу Бьянки. Буч вечно издевался над ней, называя теоретиком заговора. Но она всегда знала, что где-то рядом существуют темные силы, пытавшиеся причинить ей зло. Вот оно, доказательство!

Она последовала за женщиной в один из туалетов и заперла дверь.

Жан выбежал на запасную лестницу. Никого.

Его сердце нервно колотилось. Вот оно, происходит сейчас, где-то в этом самом здании, а он все упустит! Кеннеди и Стивенс каким-то образом его перехитрили. Но ведь их здесь даже не было. Совершенно непонятно!

Вернувшись в оранжерею, он остановил официанта.

– Я ищу Бьянку Беркли. Знаете, кто это?

– Нет, сэр. Боюсь, что нет.

– Она в длинном черном платье. Волосы забраны наверх.

– Простите, сэр, здесь полно леди в черных платьях.

– На ней было колье из огромных изумрудов.

– О! Да! – встрепенулся официант. – Я знаю леди. Она вместе с подругой вышла через ту дверь. – Сердце Жана сжалось. – Думаю, они направились в туалет. Это вон там.

Но Жан уже бежал к двери.

– Понимаете, мисс Беркли?

Бьянка кивнула, глядя на женщину широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас. Возбуждение давно растаяло. Это не телевизионная драма. Это реальность.

– «Скорая» уже едет? Вы уверены?

– Мои коллеги успели позвонить. Все будет хорошо, мэм. У вас есть время.

– О боже! – Бьянка заплакала. – Я уже это чувствую. Моя кожа! Она горит!

Агент ФБР сжала ее руку:

– Помощь уже в пути. Попытайтесь оставаться спокойной. Вы понимаете, что мне нужно уйти?

– Конечно. Идите. Идите!!!

Жан Риццо забарабанил в запертую дверь.

– Миссис Беркли! Миссис Беркли, вы там?

– Они уже здесь? – ответил сдавленный голос.

– Кто именно?

– «Скорая».

– Мэм, это полиция. Пожалуйста, откройте дверь!

– Не могу. У меня лучевая болезнь. Вы можете заразиться!

Жан набрал в грудь воздуха. Он знал, какой величины тараканы водятся у Бьянки в голове, но такое даже ему трудно было ожидать.

– Откройте дверь, мэм.

Дверь медленно открылась. Бьянка, истерично рыдая, бросилась на шею Жану.

– Где они? – вскрикнула она. – Агент сказала, что они сейчас будут! У меня почти не осталось времени!

Она судорожно сжимала шею.

Изумрудный чокер исчез.

Элизабет Кеннеди медленно, но решительно вышла из здания. От темного парика голова по-прежнему чесалась, но ей уже было все равно. Она размахивала сумочкой, чувствуя вес чокера от «Тиффани» и улыбаясь.

«Джеф сказал, что это сделать невозможно. Но я сделала. Теперь ему придется признать, что я лучшая».

Она уже видела станцию «Метро Норт» в нескольких ярдах впереди.

Бьянка Беркли потеряла голову и билась в истерике, у Жана ушло несколько минут на то, чтобы услышать описание: «Серебристое платье. Темные волосы. Большая зеленая вечерняя сумочка».

– Именно там у нее лежал прибор. Детектор радиации. Русское изобретение, видите ли. Они раньше использовали такие приемы, потому что радиации боятся все.

Жан выскочил на улицу.

Станция «Метро Норт» оказалась закрыта.

– Что происходит? – спросила Элизабет копа.

– Позвонили, сообщили, что на станции заложена бомба. Скорее всего, пустая угроза, но сегодня вечером здесь поезда не ходят. Вам лучше взять такси.

Он увидел ее по чистой случайности. Его внимание привлек блеск серебра ярдах в пятидесяти от того места, где он стоял. Она переходила улицу перед станцией метро, очевидно в поисках такси.

«Никакого водителя, который ее ожидает. Никакого партнера. Она просто вышла на улицу, спокойно, как ни в чем не бывало. Трейси права: у дамочки отваги хоть отбавляй».

Жан, опустив голову, ускорил шаг. Элизабет была уже в сорока ярдах.

Тридцати.

Десяти.

Подъехало такси. Она нагнулась и что-то сказала водителю.

Жан метнулся вперед. В этот момент из тени на противоположной стороне улицы выскочил мужчина и тоже ринулся к такси. На мужчине были водолазка и шерстяное пальто, и Жан узнал в нем одного из парней, которых видел в «Барниз». Через мгновение появился второй. Тоже из «Барниз». И тоже бежал.

На этот раз Жан вспомнил, где видел его раньше.

Элизабет открыла дверцу и уже собралась сесть, но Жан сжал ее запястье.

– Что вы делаете? Пустите! – потребовала она.

Одновременно открылась вторая дверца машины.

Инспектор Интерпола Жан Риццо и агент ФБР Милтон Бак злобно уставились друг на друга и в один голос воскликнули:

– Элизабет Кеннеди, вы арестованы!

Глава 18

– Допрос возобновлен. Двадцать первое декабря. Четыре пятнадцать утра. Мисс Кеннеди, миссис Беркли заявила, что вы представились ей агентом ФБР. Это так?

Элизабет с уничтожающим презрением взглянула на Бака, но ничего не ответила. Как ничего не ответила ни на один из его вопросов последние пять часов.

– Вы сказали миссис Беркли, что изумруды в чокере, который она носила, облучены. Убедили, что ее жизнь в опасности, что от облученных камней у нее началась лучевая болезнь. К этой уловке вы уже прибегали в нескольких подобных аферах.

Милтон Бак положил на стол предмет из пластика в форме овала. Похожий на устройство, с помощью которого родители определяют, не проснулся ли ребенок. Предмет работал от батарейки и громко потрескивал, мигая красным индикатором, стоило нажать кнопку на обратной стороне.

Элизабет лишь ухмыльнулась.

– Все было именно так, мисс Кеннеди.

Молчание.

– Устройство было найдено в вашей сумочке вместе с изумрудным чокером. У вас есть иное объяснение того, почему эти предметы находились в вашей сумочке, мисс Кеннеди?

Элизабет зевнула и отвела взгляд.

Милтон, потеряв терпение, ударил кулаком по столу:

– Похоже, вы не поняли, в какую беду попали. Только сегодняшнее ограбление тянет на десять лет тюрьмы. Вы это знали?

И на этот вопрос ответа не последовало.

– Далее: въезд в США по поддельному паспорту. Незаконное использование кредитных карт. Попытка выдать себя за агента ФБР. Это еще двадцать лет, а мы даже не начали говорить об ограблениях, которые вы и ваш партнер совершили в Чикаго, Лос-Анджелесе и Атланте. – Бак бешено выкатил глаза. – Помогите мне, Элизабет, и я помогу вам. Будете продолжать вести себя в том же духе, и я лично прослежу, чтобы вы гнили в тюрьме до конца жизни. Понятно?

Элизабет критическим взором осматривала свой французский маникюр.

Бак сосчитал до десяти и сказал:

– Мы знаем, что вы участвовали по крайней мере еще в трех крупных ограблениях на американской земле. Мы также знаем, что вы работаете с партнером.

– Похоже, вы ужасно много знаете, агент Бак. – Это были ее первые слова. У Милтона был удивленный вид. – Как вы умны. Поразительно, что вообще потребовалось задавать мне вопросы. – Тон был веселым. Издевательским.

– Мне нужно имя вашего партнера, мисс Кеннеди.

– Какого партнера, агент Бак?

– Это Джеф Стивенс?

Элизабет запрокинула голову и разразилась смехом. Милтон почувствовал, как к нему возвращается гнев.

– О господи! – Элизабет вытерла выступившие на глазах слезы. – Это лучшее, на что вы способны? Думаю, мне придется вспомнить о праве не давать показаний против себя. Я замолкаю, тем более что пользы из нашей беседы вы все равно не извлечете.

Трясущийся от ярости Бак встал.

– Допрос прерван, – бросил он, прежде чем выскочить из комнаты.

Оказавшись в коридоре, Милтон остановился. Ему никак не удавалось взять себя в руки, тем более что все шло не по плану. То, что должно было стать величайшим триумфом в его карьере, превращалось в фиаско.

Милтон во всем винил Жана Риццо. Раздражающе лицемерный канадец был шипом в боку Милтона, с тех пор как прошлым летом появился в Лос-Анджелесе со своими идиотскими теориями насчет проституток и убийц, а также Трейси-гребаной-Уитни. Теперь, после нескольких месяцев работы по поиску Элизабет Кеннеди, Риццо выскочил неизвестно откуда, как чертик из табакерки, превратив арест Элизабет в фарс и напрочь отказываясь признать власть Бака и отсутствие собственной юрисдикции. Какой позор, что пришлось спорить об этом в такси, в присутствии подозреваемой. Риццо всю дорогу настаивал, что имеет право допросить Элизабет, и отказывался отдать ее в руки Бака, пока тот не позволил ему войти в офис ФБР.

– Не обольщайтесь! – рявкнул Бак, когда Жан налил себе кофе из машины в офисе ФБР на двадцать третьем этаже Федерал-Плаза, 26. – Сможете поговорить с ней, когда я закончу допрос. Ни минутой раньше.

– И долго будет продолжаться допрос?

– Сколько потребуется. Возможно, несколько дней. Так что поезжайте домой и поспите.

– Я никуда не уеду.

Жан был верен своему слову. Милтон всмотрелся в стекло комнаты ожидания и увидел, как Жан ест пиццу из «Домино» с компанией агентов постарше. Пиццу заказывали, только когда предстояло долгое бдение.

– Как дела, Бак? Что-то вы не кажетесь довольным.

Рядом материализовался глава полевого офиса, агент по особым поручениям Барри Золтан. Золтан был всего на несколько лет его старше, и Милтона трясло от зависти при упоминании его имени.

– Она не хочет говорить, сэр.

– Вижу, парень из Интерпола все еще здесь.

– Риццо. Да, сэр. Я просил его уйти, но он…

– Зайдите вместе с ним ко мне.

– В этом нет необходимости, сэр. Интерпол не обладает здесь никакой юрисдикцией. Мы никогда не приглашали их.

– Агент Бак, – перебил Барри Золтан, – вы только что сказали, что подозреваемая молчит. Я бы хотел еще поспать сегодня, в отличие от вас. Давайте выслушаем инспектора Риццо.

Жану, к величайшему раздражению Бака, было что сказать. Барри Золтан внимательно слушал, после чего дал ему двадцать минут на попытку расколоть Элизабет.

– Если я правильно понял, мы добиваемся одного и того же: чтобы задержанная назвала имя своего сообщника, верно?

Агент Бак неохотно кивнул.

– В таком случае не вижу вреда в том, чтобы позволить инспектору Риццо попробовать добиться признания.

– Если она не заговорит, – вставил Жан, – существует реальная возможность, что этот маньяк зверски убьет еще одну молодую женщину. Он всегда убивает в течение двух дней после того, как Элизабет совершает кражу.

– Однако на сей раз кражу она не успела совершить, – напомнил Золтан. – Ее поймали.

– Насколько я понимаю, это обозлит его еще больше.

– Насколько понимаем мы все, вполне вероятно полное отсутствие связи между этим двумя случаями, – выпалил агент Бак, не сумев скрыть раздражения. – При всем уважении, сэр, инспектор Риццо зря тратит наше время.

– Довольно, агент Бак. – Барри Золтан устало поднял руку. – Он допросит ее.

Милтону Баку ни к чему было волноваться – Жану повезло не больше, чем ему. Через полчаса агент по особым поручениям Золтан попросил нескольких старших агентов, а также Бака и Риццо прийти в конференц-зал.

– У меня идея, – обратился к собравшимся Жан. – Позвольте Трейси Уитни прийти сюда. Она, вероятно, сумеет разговорить Элизабет.

Милтон Бак в отчаянии вскинул руки вверх:

– Боже мой! Трейси Уитни?! Вы опять за свое?

– При нашей последней встрече, агент Бак, если помните, вы заверили меня, что мисс Трейси, скорее всего, мертва, а если и жива, то мы ее найдем. Угадайте, что я сделал? Я нашел ее через сорок восемь часов после нашей беседы. Она жива.

– И что? – презрительно фыркнул Бак. – Она в этом деле ни при чем.

Жана так и подмывало выпалить в лицо заносчивому агенту, что это Трейси украла рубины Брукстайнов и что она в этом деле как раз при чем. Но он прикусил язык ради Трейси и ради себя тоже. Пусть Бак гоняется за собственным хвостом.

Золтан поднял руку:

– Постойте! Мы говорим о той Трейси Уитни? О женщине, которая обокрала Джо Орсатти?

– Предположительно, – напомнил Жан.

– О мошеннице?

– Последние десять лет она спокойно живет в Колорадо. И согласилась помочь мне с расследованием, пока я обеспечиваю ей безопасность и иммунитет от преследования полиции.

– Боже, какая наглость! – взорвался Бак. – В какой альтернативной вселенной агент Интерпола может обещать иммунитет американскому гражданину на американской земле?

– Остыньте, Бак. Мисс Уитни помогла вам в расследовании, инспектор Риццо?

– В качестве консультанта она была неоценима. Кроме того, у нее свои счеты с Элизабет Кеннеди. Они обе питали романтические чувства к Джефу Стивенсу.

– Разве он не один из ваших подозреваемых? – спросил Золтан Бака, лицо которого пылало то ли от стыда, то ли от гнева.

– Стивенс представляет интерес не только для меня, но и для агента Бака, – пояснил Риццо. – Трейси Уитни убеждена, что он не имеет ничего общего с убийствами. Но сейчас он в Нью-Йорке и встречался с Элизабет Кеннеди в течение последних суток.

Последовало неловкое молчание,

– Она по-прежнему безумно горячая штучка? – спросил один из старших агентов. – Я имею в виду Трейси Уитни.

– Она привлекательна, – признал Жан.

– Не замужем?

Барри Золтан нахмурился.

– О’кей, Фрэнк. Это не служба знакомств. – Он повернулся к Жану. – Где сейчас мисс Уитни?

– Она здесь. В Нью-Йорке.

– Где именно? – попытался уточнить Бак.

– В безопасном месте.

– Можете убедить ее приехать сюда?

– Попытаюсь. Но вы должны гарантировать, что ее не арестуют.

– Мы ничего не гарантируем, – отрезал Милтон.

– Конечно, гарантируем. По крайней мере, на текущий момент, – заверил специальный агент Золтан. – Главное – заставить мисс Кеннеди говорить. Привозите ее, инспектор Риццо.

Трейси с колотящимся сердцем приблизилась к комнате для допросов. Она тщательно выбрала наряд перед выходом из отеля – черную кашемировую водолазку и облегающие бутылочно-зеленые, заправленные в сапоги на низком каблуке вельветовые брюки. Она надеялась, что излучает небрежную уверенность в себе, но плотоядные ухмылки агентов ФБР заставили ее задуматься, не сделала ли она ошибку.

«Какого черта я нервничаю? Это она пойдет в тюрьму. Не я. У меня все козыри».

В последний раз она виделась с Элизабет в темном переулке за особняком Брукстайнов. Для Трейси тогда был момент триумфа. И эта встреча тоже обернется триумфом. Но почему так потеют ладони?

Возможно, дело в окружении. Нью-йоркское управление ФБР вряд ли может считаться одним из подходящих мест для нее.

– Вы в полной безопасности, – заверил Жан. – Я буду по другую сторону стекла вместе с агентами Золтаном, Баком и Делани.

– В окружении ФБР. Очень успокаивает, – пошутила Трейси. – Мне нужен адвокат, Жан?

– Нет. Ничего сверхнеобычного.

Золтан согласно кивнул:

– Мы благодарны вам за приход, мисс Уитни. Делайте все, что пожелаете, лишь бы Кеннеди заговорила. У вас полный иммунитет, так что вы ничем не рискуете.

Трейси взглянула на стоявшего рядом с Жаном невысокого симпатичного агента. Он выглядел так, словно только что проглотил горсть жгучих перчиков.

Жан похлопал ее по плечу:

– Удачи.

Когда дверь открылась, Элизабет подняла голову. Лицо выражало абсолютную скуку. Но увидев, кто перед ней, она широко улыбнулась и воскликнула, откинувшись на спину стула:

– Трейси! – Если она и нервничала, то прекрасно это скрывала. – Так-так-так. Играем за другую команду, значит? Должна сказать, удивлена. Особенно после нашей последней встречи. Исключительно из любопытства: сколько ты получила за рубины Шейлы?

– Миллион семьсот, – холодно сообщила Трейси.

Милтон Бак, стоявший по другую сторону зеркального стекла, раскрыл рот.

– Так это Уитни обштопала Брукстайнов?

– Тсс, – отмахнулся Жан, не открывая глаз от женщин.

– Я отдала деньги на благотворительность, – продолжала Трейси.

– Ну конечно. – Элизабет презрительно скривила губы. – Ты всегда была святой.

– Об этом мне ничего не известно, – улыбнулась Трейси. – Впрочем, все относительно.

– Вы знали об этом? – прошипел Бак в ухо Риццо. – Знали, что Уитни обделала дельце с Брукстайнами? Какого черта ничего не сказали?

– Скомпрометировать мой источник? С чего бы? Кроме того, нельзя сказать, что вы со всех ног бросились помогать в моем расследовании. Помните?

– Молчать! – приказал спецагент Золтан.

Теперь Трейси сидела лицом к лицу с Элизабет.

– Не твой год, верно? – издевательски спросила она. – Сначала провалила дело Брукстайнов, теперь дошла до того, что тебя арестовали сразу два силовых ведомства. Не слишком впечатляет. Особенно когда все знают, что даже обезьяна может перехитрить Бьянку Беркли.

– Бьянка заглотила наживку вместе с поплавком, – парировала Элизабет. – Я идеально выполнила работу.

– Хм, должно быть, именно поэтому и сидишь здесь.

Уверенность возвращалась к Трейси. Она начинала искренне наслаждаться ситуацией. Элизабет излучала ту же холодную красоту, что и прежде. Черты лица идеальны, но внутри она была мертва, как мраморная статуя. Обведя взглядом ее стройную фигуру, Трейси кивнула:

– В тюрьме тебя будут обожать. Поверь мне. Я там была.

Элизабет с любопытством уставилась на нее:

– Почему ты принимаешь все это так близко к сердцу?

– Возможно, потому, что я личность. Не машина, как ты.

– Машина? – Элизабет уже успела взять себя в руки. – Брось, это несправедливо. Мы одинаковые, Трейси, – ты и я.

Трейси прищурилась:

– Одинаковые? Не думаю.

– Но почему нет? Ты воровка, как и я.

– Я грабила только жадных, алчных людей, которые этого заслуживали.

– По чьей оценке? Твоей? – презрительно фыркнула Элизабет. – Кто назначил тебя судьей и присяжными?

– Именно, – пробормотал Милтон Бак, не понимавший, как Риццо и остальные могут слушать этот вздор.

– Ты охотишься на слабых и старых, – бросила Трейси.

– Иногда, – пожала плечами Элизабет, – старые и слабые тоже могут быть жадными.

– Тебе, кроме денег, ничего не нужно.

– Опять неправда. Мне нужен Джеф. Не находишь, что это нас объединяет?

Трейси подскочила, словно ее ударило током. Атмосфера в комнате неожиданно наэлектризовалась.

– Где твоя женская солидарность? – с издевкой поинтересовалась Элизабет. – Признаюсь, что вначале это был только бизнес. Я соблазнила Джефа отчасти по обязанности. Но сексуальная химия между нами была такой безумной, что это очень скоро стало не просто работой. Для нас обоих, – добавила она беспощадно, как скорпион, вонзающий жало.

Трейси, сжав кулаки под столом, вонзила ногти в ладони так сильно, что оставила кровавые вмятины.

«Не плачь. Не выказывай эмоций. Только не перед ней», – приказала она себе.

– И что это за работа? – спокойно, бесстрастно спросила она. – Мне очень любопытно.

– Меня наняли разлучить вас.

– Зачем? Кто тебя нанял?

– Я не буду никого выдавать, – улыбнулась Элизабет. – Достаточно сказать, что не все окружающие убеждены в твоей святости. Некоторые ясно видят, что ты хищная, коварная, подлая сучонка, заслуживающая справедливого возмездия. И разве ты не получила его, Трейси? – И она безжалостно рассмеялась.

Трейси сохраняла спокойствие.

– Сколько тебе заплатили?

– Двести пятьдесят тысяч. Конечно, теперь ради такой суммы я и пальцем не пошевельну. Но это было десять лет назад. Все, что мне для этого требовалось, – залезть в постель. В постель Джефа. Кстати, это оказалось вовсе не трудно.

Жан поморщился. Он знал, как сильно этот разговор ранит Трейси, и молился, чтобы она не потеряла самообладания. Элизабет же постепенно выходила из себя. Поддавалась эмоциям. И выдавала гораздо больше, чем намеревалась. Если Трейси сможет нажать на нужную кнопку, Элизабет расколется.

– Они считают Джефа соучастником, ты это знаешь?

– Конечно, – рассмеялась Элизабет. – Агент Бак утверждает, что Джефу я обязана карьерой. А этот странный коротышка канадец думает, что именно твой бывший муж руководит мной и душит проституток. Правда, в отличие от канадца в этом я не совсем уверена. Канадец показал мне ужасные фотографии. Не слишком джентльменский поступок.

– Так ты не работаешь с Джефом? – осторожно поинтересовалась Трейси.

«Молодец!» – подумал Риццо.

– Не работаю. И ничего не знаю об убийствах. У меня духа не хватит на подобные вещи.

– Если не работаешь с Джефом, что ты делала в его отеле на прошлой неделе? Вы встречались в парке и вернулись в «Грамерси-Парк» вместе.

– Неужели? – ухмыльнулась Элизабет.

– Что ты делала? – повторила Трейси.

– А что, по-твоему, мы делали? Играли в скраббл? Дорогая, дорогая бедняжка Трейси! Неужели ты так долго была без мужчины? – спросила Элизабет, смеясь. – Я не монахиня, а Джеф уж точно не монах. Наслаждались собой и друг другом. Много лет назад, в Лондоне, ты мне помешала. Так вот, теперь, мы наверстывали потерянное время. Но мы с Джефом не связаны бизнесом. Наши отношения основаны исключительно на наслаждении.

Боль жгла Трейси словно раскаленным железом. И дело было не только в Джефе, хотя мысль о нем в постели с этой холодной, расчетливой, бездушной женщиной ранила сильнее ножа. Дело было в позоре. В стыде. Говоря по правде, она слишком давно не была с мужчиной. После предательства Джефа Николас заполнил пустоту в сердце Трейси. Но ее чувственная сторона, романтическая, страстная жизнь, которая когда-то так много для нее значила, ушли навсегда. Элизабет Кеннеди отняла это у нее. Вот чего Трейси не могла простить. И это делало сегодняшний день победным для Элизабет. Не для нее. Пусть Элизабет пойдет в тюрьму, но именно Трейси отбывает пожизненное заключение без надежды на свободу.

Гигантским усилием воли она сумела взять под контроль эмоции.

– Ты сказала, что неравнодушна к Джефу. Если это правда, ты должна помочь восстановить его доброе имя.

– Не понимаю, – нахмурилась Элизабет.

– Все знают, что ты работаешь с партнером.

– Кто это «все»?

– Вспомни, ты говоришь со мной. По крайней мере три своих дела ты не смогла бы провернуть в одиночку. Я точно знаю.

– И какие это три дела? Гипотетически, конечно. Твои друзья по другую сторону стекла не имеют на меня ничего, кроме того, что узнали сегодня ночью. – Элизабет с издевательским видом помахала в сторону зеркала.

– Давай не будем оскорблять друг друга, притворяясь, что противник глупее. Гонконг, Чикаго и Лима, – упрямо перечислила Трейси.

Элизабет молча кивнула.

– Что, если Риццо прав и это твой партнер убивает девушек?

– Он не прав.

– Уверена? Но кто-то их убивает, Элизабет. После каждого ограбления. Мы предполагаем, что он сейчас где-то здесь. Ищет новую жертву.

Элизабет, похоже, задумалась. Последовала длинная пауза. Жан затаил дыхание.

– Скажем, так: у меня есть партнер, – сообщила наконец Элизабет. – И предположим, я назову его имя. Что получу взамен?

– Ничего не получишь, – отрезала Трейси. – Кроме того, что очистишь Джефа от подозрений и, возможно, спасешь жизнь еще одной несчастной.

Элизабет покачала головой:

– Не пойдет. Я хочу видеть своего адвоката и заключить сделку с правосудием. Я отсижу не больше года за сегодняшнее ограбление. Простите, за попытку ограбления. – Она театрально раскланялась с собравшимися за зеркальным стеклом. – И больше на меня ничего не повесят.

Трейси разразилась смехом:

– Ты спятила? Они никогда на это не согласятся.

– Значит, не узнают имени.

Дверь открылась. Жан Риццо попросил Трейси выйти.

– Вы слышали ее, – сказала она собравшимся агентам. – Я пыталась. Но если вы не заключите с ней сделку, она не станет говорить. Пока, во всяком случае.

Милтон взглянул на босса.

– По-моему, нужно соглашаться.

Трейси широко раскрыла глаза.

– Что?! Нет! Вы с ума сошли? Позволите ей спокойно уйти?

– Она обезьянка. Мне нужен шарманщик.

– Согласен, – тихо, но твердо поддержал Жан. – Простите, Трейси, но Бак прав, Элизабет Кеннеди никого не убивала. Нам нужен ее партнер.

Трейси в отчаянии обратилась к Золтану:

– Вы можете получить и то и другое. Она назовет имя, если будете продолжать давить. Может, предложите обменять его на более короткий срок заключения… Но год? И отказ от всех обвинений? Она манипулирует вами. Все, что нам нужно, – немного времени.

– У нас нет времени, – возразил Жан. – Что, если он сейчас в Нью-Йорке? Через несколько часов он снова может убить.

– Вызовите ее адвоката, – решил Золтан.

Потом все завертелось очень быстро. Трейси была как во сне. Через четверть часа прибыл адвокат Элизабет. Сделка была обговорена и подписана так быстро, что один из младших агентов не успел за это время сварить кофе.

– Мне нужно имя, – потребовал агент Бак. Он сидел в допросной, напротив Элизабет и ее адвоката, поскольку поспешил взять бразды правления в свои руки. Жан Риццо стоял в глубине комнаты в нескольких футах от Трейси. Лицо Трейси застыло как камень. Она не могла заставить себя взглянуть на Жана.

«Он обещал, что Элизабет пойдет в тюрьму. Обещал, что, если я помогу ему найти ее, он упрячет Элизабет за решетку. Я доверилась ему, а он солгал».

– Мне нужна любая информация, которая у вас есть на него. Даты, время, детали. По каждому ограблению. И я хочу знать, где он сейчас.

– Я все расскажу, но не знаю, где он сейчас.

Агент Бак насторожился:

– Вы это серьезно?

– Я не виделась с ним почти три года.

– Лгунья!

Элизабет пожала плечами.

– Мы все лжем, когда приходится, агент Бак. Но это чистая правда. Мы общаемся по электронной почте и иногда по телефону. Это бизнес. Мы не друзья. Будь мы друзьями, я бы с вами не разговаривала. Я способна на верность, видите ли. Что бы там обо мне ни думала святая мисс Уитни.

Трейси отвернулась.

– В любом случае таково мое предложение. Можете принимать или нет.

Жан постепенно накалялся:

– Ради всего святого, Бак! У нас нет времени.

– Прекрасно, – пролаял Милтон. – Назовите имя!

Элизабет бросила взгляд на адвоката. Тот кивнул.

– Мой партнер, кстати, хороший знакомый Трейси. Забавно, как переплелись наши жизни. Не так ли?

Трейси против воли подняла глаза.

– Его имя… – Элизабет помедлила для пущего эффекта, – Дэниел Купер.

Часть 3

Глава 19

Дэниел Купер терпеливо ждал, пока погаснет табло «Пристегнуть ремни». Потом откинул кресло сиденья в эконом-классе насколько мог и отломил квадратик шоколада «Линдт», чтобы отпраздновать. Закрыл глаза, наслаждаясь тающей на языке сладостью.

Всякое удовольствие – грех, разумеется. За эти годы Дэниел Купер научился держать в узде большинство низменных мужских желаний.

«Я сосуд справедливости, чистейший слуга Господа».

И все же он знал, что еще недостоин. Пока нет. Когда он наконец станет достойным, когда полностью понесет наказание за свои грехи, Господь отдаст ему Трейси Уитни. Он чувствовал, что этот день приближается. Трейси, его Трейси, подруга его сердца, наконец идет к нему. Все эти годы он считал ее мертвой. А если не мертвой, то исчезнувшей, пропавшей, навсегда для него потерянной. Но он ошибался. Господь дал ему еще шанс. И Дэниел намеревался схватиться за этот шанс обеими руками.

Прикрывшись пледом, он стал играть с собой.

Бог призвал Дэниела Купера охотиться за нарушителями закона и наказывать их праведным судом. Но общество считало иначе. Когда Дэниел попытался устроиться в полицию Нью-Йорка, ему отказали. Официально ему было заявлено, что у него слишком маленький рост, но на самом деле Дэниел понимал, что просто не понравился тем, кто вел собеседование. Они нашли его неприятным и странным. Когда ФБР тоже отвергло его, но приняло на обучение куда менее квалифицированного кандидата, Дэниел ухитрился прочитать характеристику психолога: «Очень умен. Полное отсутствие сострадания. Лжив».

Кто-то добавил замечание, написанное от руки: «На грани душевного заболевания?»

Поскольку дорога в правоохранительные органы была для него закрыта, Дэниел Купер сначала работал частным детективом, а позже – служащим страховой компании. Искал мошенников. Именно тогда их с Трейси дороги и пересеклись.

Купер был убежден, что может спасти Трейси Уитни. Господь твердил это в его снах, хотя дьявол искушал нечистыми мыслями насчет тела Трейси. Дэниел считал своей личной миссией поймать с поличным Трейси и довести дело до суда. Но в течение своей долгой карьеры мошенницы и аферистки она так и не далась ему в руки. Сначала работала сама, позже – с омерзительным Джефом Стивенсом, и оба беззастенчиво дурачили своих возможных судей. Полицейские силы всего мира были настолько высокомерны, что упорно недооценивали Трейси. Купер пытался предупредить их – в Мадриде, Лондоне, Нью-Йорке, Амстердаме. Но подобно фарисеям, они оставались ослепленными гордостью.

Все изменил Амстердам.

Трейси и Джеф украли бриллиант «Лукулл» и переправили его скупщику с помощью почтового голубя. Недели наблюдения и анализа ситуации ничего не дали. В тот раз болван инспектор ван Дюрен позволил Трейси проскользнуть сквозь сеть, расставленную Дэниелом. Он никогда не забудет аэропорт Схипхол, когда она шла на посадку и, обернувшись, помахала ему рукой. Трейси смотрела ему прямо в глаза и видела его тайны. И в тот момент связь между ними была надежно скреплена

«То, что Господь соединил, человек да не разлучит».

Дэниел смотрел на Трейси в тот судьбоносный день и видел то, чего не мог ни забыть, ни простить: жалость. Трейси Уитни, воровка, богиня, шлюха, посмела жалеть его.

Такое вынести невозможно.

В тот день он получил от Господа послание. Ясно, что он недостаточно каялся в своих грехах. Недостаточно их искупил. Заплатил недостаточно высокую цену. Трейси предназначено стать его спасением, как ему – ее спасением. Но пока что он недостоин ее. Нужно трудиться еще больше.

На следующий день Дэниел Купер уволился из страховой компании. Он решил начать с того, чтобы унизить полицию и власти. Это они из-за глупости и высокомерия допустили, что Трейси раз за разом ускользала от них.

«И гордые унизятся, а униженные возвысятся».

Он провел столько лет, гоняясь за Трейси по всему миру, что знал лучше других, как легко перехитрить местных болванов – представителей закона. А Интерпол? Вся эта организация – просто цирк. Как и Федеральное Бюро Идиотизма! Дэниел будет наслаждаться, переигрывая их раз за разом. Как когда-то поступала Трейси. Только операции, спланированные Дэниелом, будут еще значительнее, еще сенсационнее. И намного лучше выполненными.

Трейси и Джеф показали, как полезна может быть женщина в качестве приманки для слабых похотливых мужчин. Сам Дэниел предпочитал оставаться в тени и поэтому стал искать подходящую партнершу.

Он нашел Элизабет Кеннеди случайно, через свои лондонские контакты. Она была очень молода, лет девятнадцати, сексуально привлекательна и абсолютно аморальна. Когда Купер встретил ее в кафе в Шордиче, понял, что она напрочь лишена человеческих эмоций и женской мягкости. Только что вышедшая из исправительного учреждения для молодых преступников, куда попала за мошенничество с кредитными картами – достаточно изощренное преступление, по мнению Купера, – Элизабет была зрелой, умной и целеустремленной. Мало того, согласилась смириться с властью Купера в обмен на постоянное сотрудничество и половину добычи.

Первые два года все шло безупречно. Дэниел и Элизабет спланировали и осуществили ряд краж драгоценностей и предметов искусства по всему миру, следуя успешной модели Уитни – Стивенса. Но они были лучше. Работали усерднее, метили выше и сделали больше денег. Поразительно, как быстро они разбогатели.

Элизабет покупала бриллианты, машины, путешествовала и вкладывала деньги в недвижимость. Дэниел Купер помещал все до пенни на ряд безопасных, недоступных счетов в швейцарских банках. Он не нуждался в материальных благах, да и, по его мнению, не заслуживал их и предпочитал жить просто. Кроме того, деньги предназначались для него и Трейси. Когда вторая часть Господней работы будет закончена и душа Дэниела очистится от материнской крови, они с Трейси поженятся. Дэниел будет обращаться с Трейси как с королевой, а она станет поклоняться ему и посвятит жизнь тому, чтобы обожать и ублажать его. Каждый день будет твердить, насколько он лучший любовник, чем этот пустой щеголь Джеф Стивенс.

Именно ненависть к Стивенсу заставила его сделать первую ошибку: использовать Элизабет как медовую приманку, чтобы разрушить брак Трейси и Джефа. План сработал. Как все планы Дэниела. Потому что он гений. Но успех дорого ему обошелся. Первым трагическим следствием было исчезновение Трейси. Бесследное. И даже он, Купер, не смог ее найти. Девять долгих лет он был почти уверен, что она мертва. При мысли о том времени его била дрожь.

Вторым следствием было воздействие этого задания на Элизабет. К огромному удивлению Дэниела Купера, оказалось, что бесчувственная мисс Кеннеди все-таки умеет что-то чувствовать. Она влюбилась в Стивенса и подпала под его обаяние. Совсем как Трейси. Дэниел и Элизабет продолжали свое триумфальное криминальное шествие по миру, совершая одно ограбление за другим. Но после устроенной Джефу ловушки и исчезновения Трейси отношения между Купером и Элизабет уже никогда не были прежними. Элизабет не находила себе места и стала уставать от требований партнера. Ее интерес к делу пропал, и она стала допускать ошибки.

Все было окончательно испорчено прошлым летом в Лос-Анджелесе, когда Элизабет провалила дело с Брукстайнами. Но, как теперь понимал Дэниел, все это было частью плана Божьего. Именно вследствие этой истории он услышал о Трейси. Вернувшейся в этот мир.

Снова Дэниел получил послание Божье. И связано оно было с Трейси Уитни.

«Я доволен тобой, сын мой, – поведал Господь. – Годами самопожертвования ты умилостивил гнев мой и искупил свои грехи. Теперь ты завоюешь невесту и достигнешь вечной свободы».

Арест Элизабет в Нью-Йорке оказался для Купера сюрпризом, но не проблемой. Она и без того перестала приносить ему пользу. И Дэниел предпочел умыть руки. Господний план перешел в новую, заключительную фазу.

Теперь речь шла только о Трейси.

Рука под пледом задвигалась быстрее. Дэниел вот-вот достигнет оргазма. Он вцепился себе в пах и с такой силой вонзил ногти в свою плоть, что пошла кровь. От боли слезы заструились по его лицу. Он прикусил язык, чтобы не закричать, когда оргазм его настиг.

– Прости, Господи, умоляю, прости, – прошептал он.

Самолет взмыл в ночь.

Ресторан был недалеко от Бликера, и в нем царила европейская атмосфера. Скатерти были из клетчатой льняной ткани, на старых плетеных стульях лежали подушки в цветастых наволочках, а на столах стоял разномастный фарфор. В кафе негромко звучали рождественские гимны.

В иных обстоятельствах это было бы романтично. Но Трейси и Жан слишком устали.

Прошло три дня после ареста Элизабет Кеннеди и прорыва в расследовании Жана. Три дня постоянных допросов по поводу Дэниела Купера, затмеваемых мучительным беспокойством: Библейский Убийца не нанес удара. По крайней мере, не ударил в ожидаемый временной отрезок. Если это Купер, возможно, он изменил свои планы из-за ареста Элизабет. Или, как Милтон Бак неоднократно и ехидно напоминал Жану и Трейси, у Дэниела есть что делать и без того, чтобы тратить время на убийства шлюх. Возможно, теория Жана Риццо о связи между убийствами и кражами была не более чем фантазией. Воздушным замком.

Жан заказал бутылку бордо и налил Трейси в большой бокал.

– Я все еще сердита на вас, – сказала она. – Вы это знаете?

– Знаю.

– Вы обещали, что Элизабет посадят за решетку.

– Так и будет. Но не на столько лет, как мы надеялись.

– Год! Это просто смешно, Жан. Вы понимаете, что можете никогда не найти Купера? Вы и Бак арестовали Элизабет и променяли ее на что? На имя. На тень.

Жан сделал большой глоток вина.

– Мы найдем его. Просто обязаны найти. – Но голос звучал неубедительно. Даже для него самого.

Трейси смотрела в серые глаза с тяжелыми веками, на седые, цвета соли с перцем, когда-то темные волосы и думала, что он выглядит усталым. Побежденным. Хотя она не признавалась в этом даже себе, ей нравился Жан. Она надеялась, что ради него и убитых девушек Дэниел Купер окажется тем человеком, которого ищут. Но в душе ей было трудно соотнести ее воспоминания о Купере с образом безжалостного садиста-убийцы.

– Вы знали его, – сказал Жан, когда принесли закуски: два салата «Цезарь» и анчоусы. У них с Трейси оказались на удивление одинаковые вкусы. – Конечно, мы допрашивали Элизабет несколько дней. Но каковы ваши впечатления от Купера?

Трейси потерла глаза. Она тоже устала.

– Я на самом деле его не знала. Он был для меня тенью. Всегда следовал за мной в шаге или двух. Никогда не представлял настоящей угрозы. Пролагаю, он был каким-то… – Она поискала нужное слово. – Жалким? Не знаю. Он был умным. Джеф считал, что он влюблен в меня, – добавила она, смеясь.

– Так и было?

– Он никогда не давал мне причин так думать. Фактически провел много лет, делая все, чтобы засадить меня в тюрьму. Так что я скажу: этого не было. Джеф думал, он опасен.

– А вы так не думали?

– Не совсем. Что странно, потому что у меня куда больше, чем у Джефа, причин ненавидеть его.

– Это как? – вскинул брови Риццо.

– Купер знал, что я невиновна в преступлении, за которое меня осудили. Он пришел ко мне в ту адскую дыру в Луизиане и так прямо и сказал.

– Купер приезжал в тюрьму?

Трейси кивнула и невольно вздрогнула. Она никогда не говорила о времени, проведенном в тюрьме. Никогда. Это были самые темные дни ее жизни. Только через десятилетия ей перестали сниться Большая Берта, Эрнестина, Лола и Паулита. Избиения. Кошмар. Безнадежность.

– Его прислала страховая компания. Он сидел там и говорил, что может доказать, что я не брала Ренуара. Что Джо Романо подставил меня ради денег по страховке. Но когда я попросила его о помощи, он отказался и оставил меня гнить в грязной тюрьме.

Жан попытался переварить эту информацию.

– Как по-вашему, почему он это сделал?

– Не знаю, – ответила Трейси, подумав. – Он словно… – Она попыталась перевести впечатления в слова. – У меня такое чувство, что там не было ничего личного. Он был как машина. Полагаю, в этом у него с Элизабет много общего. Я действительно считаю, что ему в голову не пришло вытащить меня оттуда.

– Похоже, вы ему это простили? – заметил Жан.

Трейси пожала плечами:

– Вы спросили о моих впечатлениях от Купера. Я отвечаю. Когда я вышла из тюрьмы, у меня был длинный список людей, которым я намеревалась отомстить. Джо Романо, Энтони Орсатти, Перри Поуп и этот ублюдок – судья Лоренс. Они были так продажны, так порочны и считали себя неприкосновенными.

Зеленые глаза Трейси вспыхнули гневом. Жан не впервые подумал, как она прекрасна, когда ее кровь кипит.

– О Дэниеле Купере можно сказать много всего, но продажным он не был. Скорее наоборот. В нем было что-то от фанатика.

– И все же последние десять лет он провел, воруя предметы искусства и драгоценности, – напомнил Жан. – Разве это не продажность?

– Зависит от того, как на это посмотреть. Сомневаюсь, что он так считает.

– Так вы не удивлены, что Купер стал преступником?

– Честно говоря, последние десять лет я ни разу не подумала о Купере.

– Как по-вашему, это он убивал девушек?

Трейси даже растерялась от столь прямого вопроса.

– Не знаю. – Она увидела, как лицо Жана сдулось, словно бумажный пакет, из которого выдавили воздух. – Понимаю, не такого ответа вы хотели. Желаете, чтобы я воспользовалась интуицией. Но я откровенно говорю, что не знаю. Какой-то частью души я всегда немного его жалела. Теперь, когда мне известна информация из материалов ФБР о его матери, убитой, когда он был ребенком, о том, как он нашел ее тело… – Она осеклась. – Не знаю. Он вроде бы вел одинокую и безрадостную жизнь, и это все.

– Как многие убийцы, – мрачно заметил Жан Риццо.

Его телефон зазвонил. Жан взял трубку, и Трейси увидела, как кровь отлила от его лица. Она поняла, что случилось, еще до того, как Жан что-то сказал.

– Еще одно убийство, верно? Нашли девушку?

Жан Риццо угрюмо кивнул:

– Пойдемте отсюда.

Восемь часов спустя, когда Трейси в номере отеля собирала вещи, в дверь постучали. Он пробыл на месте преступления всю ночь и даже не успел сменить рубашку, в которой был в ресторане. Судя по выражению его лица, он был готов расплакаться.

– Вам нужно поспать, – посоветовала Трейси.

– Это наш убийца, без вопросов. – Жан рухнул на стул. – Девушку звали Лори Хансен, и она была мертва по крайней мере тридцать часов к тому времени, как ее нашли. Изнасилована, подвергнута пыткам, удушена. В квартире ни пылинки. На трупе тоже. И рядом с ним Библия.

Трейси положила руку ему на плечо.

– Вы все равно не могли ничего поделать.

– Конечно, мог! – взорвался Жан. – Я мог бы его остановить! Найти и остановить его вовремя! Это Дэниел Купер. Должен быть Купер! Элизабет сказала Баку, что он вечно донимал ее религиозными сентенциями.

– Признаюсь, теперь это кажется более вероятным.

Трейси закрыла чемодан.

– Она также сказала Баку, что Купер был одержим вами и Стивенсом. Что он в своей работе намеренно копировал ваши приемы. Это Купер заплатил Элизабет за то, чтобы она соблазнила Джефа и разрушила ваш брак.

Трейси вынула из бумажника фото Николаса и посмотрела на него, как на талисман, пытаясь отсечь слова Риццо. Ее сын представлял собой мир, в котором царили доброта и разум. Она жаждала вернуться к нему, почувствовать в объятиях его маленькое сильное тело, ощутить чистый мягкий запах его щек. Она больше не хотела слышать о Дэниеле Купере или о Джефе-гребаном-Стивенсе. Сегодня утром, завтракая, она прочитала в газете статью о коллекции украденных византийских монет. Ограбили какую-то русскую девушку, пока та была на Зимнем балу. Трейси сразу поняла, что вором был Джеф. Статья каким-то образом внезапно сблизила их. Но она тут же рассердилась и почувствовала себя одинокой и брошенной. Нужно уезжать отсюда, из этого города. Подальше от Джефа и всего этого безумия, которого она так старалась избежать.

– Думаю, Джеф Стивенс оказался прав, – продолжал Жан, – и Купер был действительно в вас влюблен. – Трейси подняла чемодан с кровати. – Думаю, он все еще влюблен в вас.

– Вздор.

Трейси направилась к двери. Но Жан вытянул руку, чтобы ее остановить.

– Никакой это не вздор. Я знал, что в центре всего были вы, Трейси. Знал и оказался прав. Рано или поздно он придет за вами.

– Мне нужно ехать.

– Ехать? Нет. Вы не можете. Нужно остаться. Просто необходимо. Мы подошли так близко. Пожалуйста, останьтесь в Нью-Йорке, по крайней мере еще на несколько дней. Купер все еще может быть рядом.

– Или в любой другой точке планеты.

– Трейси, пожалуйста. С вашей помощью у нас есть шанс…

– Жан, – терпеливо, но решительно сказала Трейси, – я не останусь. Ни дня, ни минуты. Можете угрожать, что скажете Николасу правду, пока не посинеете. Кто знает, может, вы даже исполните свою угрозу. Но наступает Рождество. И я еду домой к сыну. – Протиснувшись мимо него, она открыла дверь. – Если понадоблюсь, у вас есть мой номер.

Жан проводил ее взглядом. Он чувствовал себя одиноким и брошенным. И не только из-за расследования. Рядом с Трейси он ощущал надежду, в него вливались новая энергия, новые силы. Без нее его снова ждут отчаяние и пустота. Как, черт возьми, Джеф Стивенс мог упустить такую женщину?!

– Разве у вас нет дома и некуда вернуться? – спросила Трейси, останавливаясь в дверях. – Ведь у вас есть дети, верно?

Жан подумал о Люке и Клеманс. И со стыдом понял, что много дней не вспоминал о них.

– Я позвоню вам, – пообещала Трейси и ушла.

Блейк Картер медленно и тщательно вытирал посуду, как делал все, за что брался. Как научил его отец. Отец Блейка часто повторял пословицу: «Бог создал время, а человек создал спешку». Уильям Картер был хорошим человеком, лучшим в мире. Блейк часто гадал: что бы отец сказал о Трейси Шмидт? Понял бы любовь сына к ней, к ее теплу, доброте, красоте, ее тайнам, грусти и боли? Возможно, нет. Уильям Картер жил в мире моральных абсолютов, добра и зла, черного и белого. Блейк многого не знал о своей хозяйке, женщине, которую любил молча и преданно последние десять лет. Но он знал, что мир, из которого пришла Трейси, был миром серого. В Трейси не было ничего черного и белого. Все было не таким, как им казалось.

Жан Риццо пришел из этого мира. С тех пор как Трейси возила Николаса в Лос-Анджелес, Блейк видел, как возвращается серый мир прошлого, чтобы преследовать ее. Но после появления Риццо все изменилось к худшему. Блейк видел, как Трейси становится напряженной и боязливой, вздрагивает каждый раз, когда звонит телефон. Она вернулась из рождественской поездки по магазинам осунувшаяся и похудевшая, без всяких покупок. Блейк понимал, что должен что-то сказать. Он просто не знал, что именно, когда или как.

В день Рождества, в девять вечера, Трейси устроилась на диване в гостиной вместе с Николасом, который в девятьсот восемьдесят восьмой раз смотрел «Полярный экспресс».

«Вот и еще один парадокс, – заметил Блейк. – Она практична, жестка и в то же время безумно сентиментальна».

Мать Блейка умерла, когда он был маленьким. Это, возможно, одна из причин, почему он так и не женился и приучился полагаться только на себя. Но его очень притягивали материнские качества Трейси.

«Кого я дурачу? Меня притягивает к ней буквально все, каждая ее черточка».

Блейк впервые в жизни был влюблен. И это ему совсем не нравилось.

Трейси поймала его взгляд:

– У вас все в порядке?

– Абсолютно. Почти докончил.

Трейси поправила одеяло из искусственного меха на спящем Николасе и пошла к Блейку на кухню.

– Вам необязательно все это делать.

– Обязательно, – улыбнулся Блейк. – Вы уж точно не собирались мыть посуду.

– Верно. Потому что завтра придет Линда.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – произнес Блейк. – Закройте дверь, пожалуйста.

Он вытер оставшуюся посуду. Трейси закрыла дверь в гостиную и распечатала коробку конфет.

– Хотите?

– Нет, спасибо. Послушайте, Трейси, я давно собирался сказать…

Трейси заметила, как сильно дрожат его руки. Он всегда так спокоен. Странно. Она сама занервничала.

– Вы, случайно, не больны?

– Болен? – нахмурился Блейк. – Нет, я не болен. Я… дело в том… что я люблю вас.

Трейси с нескрываемым изумлением посмотрела на него.

– Я прошу вас подумать и принять предложение стать моей женой.

Трейси долго молчала. А когда все хорошенько обдумала, реакция, можно сказать, была неожиданной.

– Я…

– Знаю, что намного старше. Фактически слишком стар для вас, – мягко продолжал Блейк. – Но, как мне кажется, мы прекрасно ладим. И я люблю мальчика как собственного сына.

– Да, – кивнула Трейси, – Ники тоже вас любит. И я.

Блейк едва не задохнулся от счастья.

– Но я не могу быть вашей женой.

Старый ковбой глубоко вздохнул:

– У вас есть кто-то, Трейси.

Она поколебалась.

– Не в том смысле, в каком вы это представляете. Но в моем сердце – да. Есть.

– Это отец Ники?

В этот момент Трейси почувствовала себя абсолютно несчастной. Потому что ответ на вопрос Блейка Картера, ответ, который она никогда не могла бы произнести вслух, был «да».

Она сказала Жану, что должна уехать из Нью-Йорка, чтобы вернуться к сыну, и до некоторой степени это было правдой. Но была и еще одна необходимость, такая же неотложная, другая сила, толкавшая ее улететь на первом же самолете и ни разу не оглянуться. Пребывание в Нью-Йорке, разговор с Элизабет, известие о краже византийских монет заставили Трейси увидеть правду. Она все еще любит Джефа. Никогда не переставала любить и никогда не перестанет. Она ненавидела себя за это, и плакала, и вопила, и роптала. Но чувства по-прежнему были живы, такие же глубокие и истинные, как в тот день, когда она вышла за него замуж в крохотной бразильской церквушке.

Блейк увидел муку в ее взгляде, и сочувствие перевесило разочарование. Он взял руку Трейси.

– Отец Ника не умер, верно?

– Да.

– Вы можете сказать мне все. Я догадываюсь, что вы не та, за кого себя выдаете. И понимаю, у вас было довольно бурное прошлое. Я не глуп, Трейси.

– Я никогда не считала вас глупым, – яростно бросила Трейси.

– Этот тип, Риццо, да? – В голосе Блейка звучала горечь, которой Трейси никогда раньше не слышала. – Это он втянул вас в то, от чего вы хотели избавиться.

– Жан Риццо – хороший человек, – заверила его Трейси. – Возможно, со стороны так не кажется, но это правда. Он делает то, что должен.

– А как насчет вас? – спросил Блейк. – Что должны делать вы? Ради бога, Трейси, какую власть имеет над вами этот человек?

Трейси не ответила. В кухне повисло тяжелое молчание.

Блейк сумел взять себя в руки и, глядя в глаза Трейси, сказал:

– Мне ни к чему знать, кем вы были раньше, Трейси. Не хотите говорить – ничего страшного. Я люблю вас такой, какой вы стали теперь. Я люблю Трейси Шмидт и хочу, чтобы Трейси Шмидт вернулась.

– Я тоже. – Трейси заплакала. Жаркие слезы катились по щекам и разбивались о конфетную коробку. – Но все не так просто, Блейк.

– Разве? Выходите за меня, Трейси. Выберите эту жизнь, нашу жизнь, не ту, старую. Вы ведь счастливы здесь, в горах, с Ником и со мной.

«Он прав. Я счастлива здесь. По крайней мере, была. Буду ли я когда-нибудь счастлива?» – подумала Трейси.

– Не отказывайтесь сразу, – попросил Блейк. – Обдумайте все хорошенько. Обдумайте, чего хотите от жизни. Какой она должна быть. Жизнь ваша и вашего мальчика.

Он ушел. Фильм закончился.

Трейси поднялась к себе, но уснуть не смогла.

Думала о Джефе, о Купере, о Риццо и Блейке. Все четверо мелькали в ее сознании, как танцоры вокруг майского дерева. Ленты перепутались и сплелись, а музыка все играла и играла.

Глава 20

Профессор Доминго Муньес повертел в руке византийскую монету. Золото блестело так, словно было отчеканено вчера. Искусство гравера было поразительным.

– Прекрасно! – Доминго улыбнулся Джефу. – Воистину прекрасно. Не знаю, как вас благодарить.

– Пожалуйста. Это был труд любви. Теперь эти монеты там, где им было предназначено оказаться. – Джеф поднял бокал выдержанного темпранилло. Отсалютовал престарелому профессору. – Не то чтобы мне не пригодились полмиллиона долларов, – с улыбкой добавил он.

– Что ж, вы заработали его, мальчик мой.

Стоял март. Прошло три месяца после того, как Джеф покинул Нью-Йорк с монетами гераклианской династии, надежно завернутыми в пузырьковую упаковку. Он провел месяц в Англии, приводя в порядок дела и навещая умирающего Гюнтера. Ему трудно было видеть постепенное угасание Гюнтера, но еще труднее – деградацию когда-то острого ума.

Старый друг много говорил о Трейси. Его постоянно преследовала странная фантазия о том, что Трейси живет где-то в горах и работает с ФБР. Джеф старался поддакивать ему, кивая и улыбаясь в нужных местах.

– Тебе следует ее найти, – говорил Гюнтер в редкие моменты просветления. – Она всегда любила тебя.

Каждое слово было клинком, вонзенным в сердце Джефа, и он старался как можно быстрее сменить тему. Гюнтер по-прежнему любил слушать о его приключениях и кражах. Его восхищали рассказы Джефа о Нью-Йорке и похищении бесценной коллекции монет в разгар Зимнего бала.

– Расскажи подробнее о том, как переспал со злюкой Светланой. Долго она сопротивлялась обаянию Рэнди Бракмейера? Знаешь, я всегда любил техасцев. Если хочешь знать, это один из твоих лучших персонажей.

Гюнтеру кража казалась забавой, большой игрой, в которой все они участвуют. И для Джефа когда-то все было точно так же. Но не теперь.

Он решил не говорить Гюнтеру о встрече с Элизабет Кеннеди. Старик снова начнет бредить о Трейси, а Джефу этого не вынести.

Каким-то образом Элизабет обнаружила, что Джеф в городе, и пришла в отель повидаться и якобы для того, чтобы зарыть топор войны. На самом деле оказалось, что она планировала кражу какой-то шикарной драгоценности и считала, что он к ней присоединится. Как странно – встретить ее снова. Джеф ожидал, что прежний гнев вернется, но на самом деле не испытал никаких чувств. Элизабет с ним флиртовала, даже кокетничала, но Джеф ничего к ней не испытывал. Это оказалось одновременно разочарованием и облегчением, что не имело никакого смысла. Но так уж было. Они расстались по-дружески. Только покинув Нью-Йорк, Джеф узнал об аресте Элизабет и неудавшемся ограблении Бьянки Беркли. Слава богу, что он не согласился на ее предложение вступить в дело.

Джефу было стыдно признаться, но он был рад уехать от Гюнтера в Испанию.

Его клиентом был профессор Доминго Муньес. Это он пожелал заполучить коллекцию монет. Но он был также другом и таким же любителем античного мира. Доминго пригласил Джефа в любое время останавливаться в его каса, идиллическом большом сельском доме, угнездившимся в Ла-Кампина – плодородной долине в сельской местности Сьерра-Морена, с зелеными, поросшими дубами холмами и лоскутным одеялом полей пшеницы и оливковых рощ. Сочетание гостеприимства Доминго, прекрасных пейзажей и большого числа предметов искусства и архитектуры в одном жилище оказалось сильнейшим магнитом.

Горничная принесла еще одно огромное блюдо с паэльей. Они обедали на дворе, в беседке, заросшей лавром, и любовались, как солнце истекает кровью на горизонте.

– Я должен скоро уехать, – сообщил Джеф. – Оставить вас в покое.

– Вздор. Живите сколько хотите. Испания полезна для души.

– Но вряд ли полезна для талии. – Джеф погладил живот. – Еще несколько таких ужинов, и мне придется искать новую профессию. Может, петь в опере. Никто не захочет нанять жирного кота-грабителя.

– Ну, вас вряд ли можно назвать таковым, – поправил Доминго, вновь наполняя бокал. – Вы артист.

– И вор.

– Вор-джентльмен. Вы сами сказали, что монеты там, где им положено находиться. Вряд ли вы могли бы оставить их в руках этой алчной мещанки, верно?

Джеф согласился, что не мог.

– Итак, что дальше? – спросил Доминго. Его костлявые пальцы обвились вокруг ножки бокала, как змея, душившая добычу. – Не подумайте, что я стараюсь избавиться от вас.

– Понятия не имею. – Джеф сел прямее. – Впервые за долгое-долгое время у меня нет целого списка работы. Я могу взять отпуск. Поездить по Европе, походить по любимым музеям.

– Вы видели плащаницу в Севилье?

Священная Туринская плащаница на двенадцать недель выставлялась в севильском музее «Антиквариум», расположенном под городом в древней римской крипте. Впервые за много лет реликвию вывезли из Италии, так что выставка привлекла интерес почитателей со всего мира. Многие католики и историки верили, что это то самое льняное полотно, в которое было завернуто тело Христа после снятия с креста. Плащаница была почитаемым в мире религиозным артефактом. Для многих, включая Джефа Стивенса, красота и безмятежность лика мужчины, запечатленного на выцветшей ткани, значили больше, чем все безумные теории относительно ее происхождения. Был ли это отпечаток с лица Иисуса или нет, очень мало значило для Джефа. Плащаница была предметом необычайной красоты, волшебства, изображением страдания и доброты человеческой, превосходящих религию, науку и даже время. Мысль о возможности увидеть ее наполнила его почти детским возбуждением, как у ребенка, которому предстояло впервые войти в мастерскую Санты.

– Еще нет. Приберегал напоследок.

– Не стоит ждать слишком долго. – Профессор допил вино и налил себе еще. – Ходят слухи, что кто-то намеревается ее похитить.

Джеф громко рассмеялся.

– Это абсурдно!

– Разве? Почему?

– Потому что это невозможно. И бессмысленно, поверьте, я лучше знаю. Зачем кому-то пытаться украсть Туринскую плащаницу? Продать ее невозможно. Это самый узнаваемый артефакт в нашем мире. Все равно что стащить «Мону Лизу».

Доминго пожал плечами:

– Я лишь передаю информацию. Слышал об этом из ряда источников. Кроме того, вы сами не раз говорили мне, что ничего невозможного нет, – добавил он. На тонких губах играла насмешливая улыбка.

– Все верно, каюсь, – рассмеялся Джеф невесело. – Какие это были источники?

Доминго ответил взглядом, ясно говорившим: «Вы же знаете, ответить я не могу».

– Но что именно вы слышали?

– Ничего определенного. Слухи, некоторые из них весьма противоречивы. Говорят, что какой-то иранец-фундаменталист, сказочно богатый, хочет получить плащаницу, чтобы ее уничтожить. Сжечь идола еретиков, что-то в этом роде. Вы знаете людей такого типа.

Джеф содрогнулся. Ему было физически плохо.

– Так или иначе, будущий аятолла нанял какого-то умнейшего американца, который взялся составить план похищения плащаницы, – продолжал Доминго. – Полагаю, ему предложили безумные деньги.

– Насколько безумные?

– Я слышал цифру десять миллионов евро. А что? Собираетесь с ним посостязаться? – пошутил Доминго.

– Я бы не украл плащаницу и за сто миллионов, – отрезал Джеф. – Особенно для того типа, который вознамерился ее сжечь. Омерзительно. Преступление против человечества. Всякого, кто будет в этом участвовать, следует пристрелить.

– Силы небесные! Успокойтесь, я просто шутил.

– Кто-нибудь уведомил власти?

– То есть позвонил в полицию? Конечно, нет. Это слухи, Джеф, ничего более. Вы же знаете, как в преступном мире любят сплетничать. Возможно, все это – мыльный пузырь. Вы же сами сказали, что украсть плащаницу невозможно.

– Именно.

– Тем более успокойтесь. И выпейте еще.

Джеф последовал его совету, но расслабиться не смог. В мозгу застряла ужасная сцена: какой-то бородатый иранский псих в традиционном одеянии поливает керосином священную плащаницу.

Наконец он спросил Доминго:

– Вам известны какие-то имена? От ваших источников? Кто-то знает хоть что-нибудь об этом умнейшем американце?

– Собственно говоря, мне известно его имя. Не то чтобы этот человек что-то значил для меня. – Он заглянул в глаза Джефу и с невинным видом спросил: – Слышали о Дэниеле Купере?

«Ты когда-нибудь слышала о Дэниеле Купере?»

На этот раз вопрос задал Джеф. Он внезапно перенесся на четырнадцать лет назад. Он сидел за другим столом. Но тоже в Испании.

Неужели прошло столько времени?

Мадрид. Джеф и Трейси были в городе, чтобы украсть из Прадо «Порт» Гойи, хотя и таили планы друг от друга. Джеф заказал столик в «Джокее» – элегантном ресторане на Амадор де лос Риос. Трейси согласилась поужинать с ним. Он так живо представил, как она сидит напротив, ослепительно неотразимая. Джеф не мог вспомнить, во что она была одета, зато прекрасно помнил вызов, полыхавший в зеленых глазах. Они состязались друг с другом.

«Я люблю ее, – подумал тогда Джеф. – И украду картину у нее из-под носа. А потом на ней женюсь».

– Кто это? – спросила Трейси.

– Дэниел Купер. Работает следователем на страховщиков, очень светлая голова.

– И что из того?

– Будь осторожна. Он опасен. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Не беспокойся.

Джеф накрыл ее руку своей ладонью.

– Ты особенная, любовь моя. Жизнь интереснее, когда ты рядом.

Мадрид стал началом всего. Там они полюбили друг друга. Несмотря на то что Купер, как тень, маячил на заднем плане. По пути в Сеговию Купер следовал за ними в «Рено». В ту ночь Джеф повел Трейси в кабачок, где танцевали фламенко, передавая страсть и желание в безумных ритмах.

Купер тоже там был. Мрачный. Молчаливый.

Джеф действительно опередил Трейси, украв «Порт» первым у нее из-под носа, после того как она проделала всю черновую работу, дорогая бедняжка. Прошло несколько лет, прежде чем она его простила.

Но он перехитрил не только Трейси. После Мадрида Купер следовал за Трейси и Джефом по всей Европе, всегда находясь ровно в шаге от них. Джеф стал бояться его, но Трейси никогда не принимала следователя всерьез.

«Купер с самого начала был третьим в наших отношениях. Он был тенью Трейси», – подумал Джеф.

– Джеф? – Голос Доминго вернул Джефа к реальности. – С вами все в порядке?

– Хм… да, конечно.

– Вы были где-то далеко. Так, насколько я понял, вы знаете Дэниела Купера?

– Можно сказать, некоторым образом. Хотя, когда я его знал, он не был преступником. Скорее наоборот. Он здесь, в Севилье?

– По крайней мере, по слухам.

Джеф нахмурился.

– У вас обеспокоенный вид, – заметил Доминго. – Считаете, Купер способен на такое?

– Понятия не имею, на что он способен, – честно ответил Джеф.

– Думаете, это ему удастся?

Джеф немного подумал.

– Нет, невозможно. – Купер очень умен. Но никто не имеет права украсть плащаницу.

Ночью Джеф принял решение. Завтра он поедет в Севилью. Поживет там несколько дней и сам проверит «Антиквариум». Только чтобы убедиться.

Джеф Стивенс не слишком верил в слухи Доминго. Все это вилами по воде писано. Но если плащаница будет украдена и уничтожена, он никогда себе не простит, что не сделал ничего, чтобы этому помешать.

Глава 21

Музей «Антиквариум» располагается под одним из огромных деревянных зонтиков центра «Метрополь парасоль» – достопримечательности Севильи на знаменитой площади Энкарнасьон – и, по сути, находится в лабиринте римских развалин, возраст которых восходит к первому веку от Рождества Христова. Стоя в очереди за билетами на выставку, Джеф Стивенс любовался мозаикой, изображавшей Вакха, и идеально сохранившимися колоннами древнего строения.

Джеф ожидал, что очередь растянется на квартал. Впервые почти за полвека плащаница покинула свой дом с температурным контролем в королевской часовне туринского собора Святого Иоанна Крестителя. Но возможно, потому, что был март, не сезон для туристов, и к тому же середина недели, только горстка людей пришла посмотреть на льняную ткань с отпечатком лика человека, который, возможно, мог быть самим Иисусом Христом.

– Хотите взять аудиогида? – спросила на безупречном английском улыбающаяся девушка.

– Да. Спасибо.

Джеф надел наушники и вошел в первый зал. Он уже знал почти всю историю плащаницы и напряженные научные и теологические дебаты, связанные с ней. Но никогда не повредит узнать больше, а наушники давали возможность идти медленно, тщательно оценивая глазом эксперта все меры предосторожности: охрану, сигнализацию, запасные выходы и так далее.

Он заметил, что у входа дежурили обычные, невооруженные охранники, но в залах постоянно присутствовали полицейские. И если учесть, что «Антиквариум» был криптой, здесь имелось только два выхода на первый этаж: главный и единственный запасной, ведущий к «Метрополь парасоль». Сама плащаница находилась в конце выставки, в центре большой спирали «фальшивых» комнат, как «яблочко» на доске для дартс или конец викторианского лабиринта. Всякий, кто намеревался ее украсть, должен был вернуться назад к внешнему кольцу круга и там выбрать выход. Поскольку каждая комната была снабжена сигнализацией, современной системой лазерного слежения и вездесущими камерами, Джеф убедился в том, что любая попытка разбить стекло и схватить плащаницу наверняка обречена на провал.

Постепенно он сосредоточился на голосе аудиогида. Текст был крайне интересным:

«Изображение на ткани, такое же отчетливое, как фотографический негатив, показывает человека, пострадавшего от физической травмы, вполне сопоставимой с распятием и пытками. Хотя радиоуглеродный анализ показал, что плащаница была изготовлена между 1260-м и 1390 годом, более поздние научные изыскания поставили под сомнение эти открытия. Химические тесты подтвердили, что по крайней мере части плащаницы могут быть значительно старше».

Джеф переходил из зала в зал, продолжая слушать текст аудиогида. Никогда не выставлявшиеся раньше изображения плащаницы соседствовали с экспонатами раннего христианства и скульптурами, относившимися к культу плащаницы. Несмотря на анализ на радиоактивные углероды и другие тесты, проведенные в семидесятых годах ХХ века и в 1988 году, эксперты так и не смогли определить природу изображения и то, каким образом оно было зафиксировано на ткани. Краска при этом не использовалась. Были найдены следы человеческой крови, проведен анализ ДНК, но ничего конкретного эти исследования не дали. Широко распространенная теория гласила, что в Средние века какого-то беднягу мучили и распяли, чтобы подделать плащаницу. Но и это не объясняло появления четкого вечного изображения на ткани.

К тому времени как Джеф вошел в последний зал и встал перед плащаницей, он был так поглощен тайнами ее происхождения, что почти забыл, зачем пришел. Но потом очнулся и понял, что смотрит в лицо из отдаленного прошлого. Его охватил такой порыв эмоций, что он едва мог дышать.

Это лицо было преисполнено невыносимого человеческого страдания и все же оставалось таким спокойным в смерти. Раны, причиненные этому человеку, были ужасны. Пробитые гвоздями кожа и плоть, кости, раздробленные избиениями, повреждения тела от многочисленных ударов ножом…

«Речь идет не о Боге и человеке, – думал Джеф. – Дело в жестокости и всепрощении, жизни и смерти. В человечности во всей его славе и во всей его грязи, в красоте и уродстве».

В этот момент он понял, что положит жизнь на то, чтобы защитить плащаницу, эту реликвию, даже если она подделка.

Если Купер в Севилье, если какой-то безумец готов платить миллионы, чтобы украсть и уничтожить плащаницу, их нужно остановить.

Джеф Стивенс должен это сделать.

Мужчина в зеленой парке наблюдал, как Джеф Стивенс покидает музей. У него были темные волосы и орлиный нос, который придавал ему сходство с древним римлянином. Девушка, продававшая билеты, заметила это, когда он махнул перед ее носом полицейским удостоверением, и подумала, что он удивительно вписывается в римские развалины. Она почти ожидала, что он заговорит на латинском или, по крайней мере, на итальянском. Но он спросил ее на идеальном испанском:

– Мужчина, который только что ушел, заплатил за билет наличными или кредиткой?

– Наличными.

– Он сделал или сказал что-то необычное, когда вошел?

– Нет. По крайней мере, я не заметила. Он улыбался и казался совершенно спокойным.

Мужчина в зеленой куртке повернулся и ушел.

Отель «Альфонсо» на сто пятьдесят один номер был лучшим в городе. Выстроенный в 1929 году в андалузском стиле, он, однако, имел множество удивительно красивых мавританских деталей. Вестибюль и бары с мраморными колоннами и мозаичными полами, высокими резными потолками и стенами, увешанными изысканно-эклектичными картинами и освещенными тысячами золотых ламп, были просторны, как пещеры Аладдина. До номеров можно было добраться на старомодных лифтах 1930 года с золочеными решетками вместо дверей или по восхитительно величественной и широкой лестнице, которая вилась вокруг центрального двора, засаженного цветами.

В номере Джефа стояла антикварная кровать орехового дерева с четырьмя столбиками. Ванная была просто огромный. Джеф рассудил, что, если уж приходится расстаться с комфортом дома профессора Муньеса, следующее жилище должно быть поистине великолепным. «Альфонсо» вполне отвечал этому требованию. Единственный его недостаток заключался в том, что здесь было полно американских туристов, как обнаружил Джеф, когда спустился в бар.

– Не могли бы мы поговорить в более уединенном месте? – Человек, с которым встретился Джеф, украдкой оглядел обшитую деревянными панелями комнату. Они сидели за угловым столиком и пили граппу. – Я чувствую себя обезьяной в зоопарке.

– Не понимаю почему, – сухо заметил Джеф. – Никто на нас не смотрит. Все отдыхают или напиваются в баре.

В этот момент американские туристы у стойки громко загоготали, хлопая одного из своей компании по плечу.

– Что у вас для меня?

Мужчина вынул из кармана пиджака фотографии и подтолкнул по столу к Джефу. На одной из них человек с курчавыми волосами и орлиным носом о чем-то серьезно беседовал с арабом в традиционной одежде. Похоже, дело происходило в вестибюле отеля. Но не этого. На заднем фоне было слишком много арабов, так что речь вряд ли шла о Севилье. Отель выглядел величественным и роскошным. Может, Дубай?

– Знаете их? – спросил мужчина.

– Нет. Полагаю, это и есть иранец, о котором упоминал Доминго?

– Шариф Ибрахим Рахбар. На шестом месте среди самых богатых людей мира. Крайне редко бывает на людях. Безжалостен. И нечасто смеется. Для этого парня алкоголь, секс, личная свобода любого рода находятся под запретом. Да, и он не самый большой на свете сторонник женских прав.

– Ненавистник женщин? – с любопытством спросил Джеф.

– Я бы не сказал. В его катарском гареме не менее шестнадцати наложниц. Так или иначе, вас интересует другой парень, верно?

– Да. Но теперь не уверен, что это имеет значение. – Джеф долго изучал на снимке незнакомца с орлиным носом. – Это не Дэниел Купер. Должно быть, источник Доминго ошибся.

– Все может быть. Но вот что я скажу: кто бы это ни был, он очень интересуется плащаницей. И вами, мой друг.

Джеф просмотрел другие фото. Тот же мужчина, только на этот раз в Севилье. На некоторых снимках он входил в музей, на других гулял рядом, иногда фотографируя или останавливаясь, чтобы поговорить по телефону. Почти на всех снимках на нем была зеленая парка.

– За последние пять дней он четырнадцать раз был в «Антиквариуме». Называет себя Луисом Коломаром, детективом национальной полиции Испании.

Джеф кивнул.

– Проблема в том, что никто ничего об этом не слышал. Ни в Севилье, ни в Мадриде, ни в одном из городов, в которых я справлялся. Возможно, испанская разведка.

– Разведка?

– Кто знает? Или даже ЦРУ. Его испанский безупречен, но множество американцев хорошо говорят по-испански. Или же это он должен украсть плащаницу по поручению Рахбара. А может, он работает с этим парнем Купером.

– Сомневаюсь, – покачал головой Джеф. – Купер некомандный игрок. Впрочем, представить не могу, что он попытается сделать дело в одиночку. И он любит оставаться в тени. Может, этот Коломар действительно выполняет всю подготовительную работу?

– Может быть. Так или иначе, он снова был сегодня на выставке. Следил за вами. Наверное, считает, что это вы намерены украсть плащаницу.

Джеф покачал головой:

– С чего это вдруг?

– Потому что кто-то явно пытается ее украсть. Вы, Джеф, лучший в профессии, к тому же специалист по антиквариату, вдруг появляетесь в городе и шныряете вокруг выставки. Если этот парень из секретной службы, – он ткнул в снимок пухлым пальцем, – вам лучше быть поосторожнее.

– Он не принадлежит ни к какой секретной организации, – заключил Джеф, снова перебирая фотографии. – Это вор. Я всеми порами это ощущаю. Работает с Шарифом Рахбаром. Возможно, с помощью Дэниела Купера.

– Я тоже так думаю, – согласился собеседник. – И что теперь?

Джеф, немного поразмыслив, сказал:

– Если за ним стоят деньги Рахбара и опыт Купера, он опасен. Они действительно способны исполнить задуманное – украсть и уничтожить плащаницу. – Он дал собеседнику пачку денег, которую тот поспешно сунул в карман. – Спасибо, Карлос. Вы очень помогли.

– Что вы собираетесь делать? – спросил тот.

– Думаю, мне придется нарушить обычай всей жизни. Позвоню в полицию.

Когда зазвонил телефон, комиссар Алессандро Дмитри сидел в своем офисе в новой штаб-квартире севильской полиции на авениде Эмилио Лемос. Известный под прозвищем Грек из-за фамилии и необычайно длинного носа, в реальности комиссар был надутым напыщенным коротышкой-павлином, с эго, которым гордилась бы любая звезда рэпа.

– Да! – рявкнул он в трубку.

– Я звоню, чтобы сообщить о замышляющемся ограблении. Кто-то собирается украсть Туринскую плащаницу.

– В самом деле? – спросил комиссар, расхохотавшись.

– Да. И это произойдет в ближайшие несколько дней, если только вы не сделаете все, чтобы помешать грабителям.

Голос на другом конце линии был мужским, чрезвычайно уверенным, с американским акцентом.

Дмитри мгновенно проникся неприязнью к его обладателю.

– Кто вы?

– Это не важно. Имейте в виду: один из соучастников будущего ограбления невысокого роста, примерно пять футов семь дюймов, с темными курчавыми волосами и крючковатым носом.

– Никто не сможет украсть плащаницу.

– Он часто носит зеленую парку и персоналу выставки известен как полицейский.

Комиссар начал терять терпение:

– У меня нет времени на пустые разговоры. Если не назовете своего имени, я…

– Вам также следует попытаться разыскать мистера Дэниела Купера. Он такого же роста. Карие глаза, маленький рот, выглядит немного женственно. Купер очень умен и опасен. Вам необходимо усилить охрану, комиссар.

– Кто, черт возьми, соединил вас с моим офисом? – разбушевался Дмитри. – Я человек занятой. У меня нет времени на теории заговора. И охрана плащаницы превосходна.

– Вовсе нет. Да, она неплоха, но Купер легко ее обойдет. Черт, да я бы сам спокойно мог ее обойти!

– Я искренне советую вам не пытаться, – отчеканил Дмитри ледяным тоном. – Всякий, кто настолько глуп, чтобы украсть плащаницу, будет немедленно арестован. И его ждет двадцать лет в испанской тюрьме.

– Пожалуйста. Выслушайте меня…

Дмитри повесил трубку.

– Сеньора Прието?

– Да?

Магдалена Прието ответила на английском. Долгая служба в должности куратора музея научила ее различать акценты. Она сразу услышала, что звонивший был американцем, и, не размышляя, переключилась на английский.

– Готовится кража плащаницы.

«Прекрасно. Звонок психа. Только этого мне не хватало!»

Директор самой престижной в Севилье выставки уже вытерпела тяжелый и трудный день. Миром искусства и антиквариата в Испании правили почти исключительно мужчины, и сеньора Прието ежедневно боролась с сексизмом и ханжеством. У многих сильно поубавилось прыти, да и самолюбие было сильно задето, когда Магдалена получила завидное место куратора на первой выставке Туринской плащаницы за пределами Италии. Каждый день был борьбой.

– В деле может участвовать мужчина, называющий себя офицером полиции Луисом Коломаром, который уже известен вашим служащим. Другой участник, Дэниел Купер, возможно, работает с ним. Купер – бывший следователь страхового агентства. Он поразительно умен…

– Сеньор, если вы серьезно кого-то подозреваете в попытке кражи плащаницы, предлагаю позвонить в полицию.

– Я уже звонил. Они не восприняли меня всерьез.

– Могу их понять, – сухо заметила Магдалена. – Уверяю вас, у нас самая современная система охраны.

– Я знаю вашу систему охраны, – пренебрежительно заявил звонивший. – Она хороша. Но Дэниел Купер лучше. Пожалуйста, прикажите служащим быть сверхбдительными.

– Они всегда сверхбдительны. У вас есть доказательства предполагаемого преступного плана?

Звонивший поколебался:

– Ничего конкретного.

– В таком случае я предлагаю перестать тратить мое время, сеньор.

Во второй раз за полтора часа Джефа не захотели слушать и бросили трубку.

Будь все оно проклято!

– Вряд ли стоит удивляться их реакции. – Профессор Доминго Муньес и Джеф ужинали в «Альфонсо». – Вы не называете своего имени, звоните с дикими обвинениями и не представляете доказательств. С чего они должны вас слушать?

– Дмитри – шут гороховый, – проворчал Джеф. – Классическая большая рыба в маленьком пруду. Вряд ли он кого-то вообще слушает. Чванливый осел.

– Сеньора Прието, говорят, очень компетентна. Скрупулезна и принципиальна. Иной быть нельзя, если ты женщина и занимаешь такое положение, особенно в Испании.

– Но в данном случае недостаточно скрупулезна. Не знаю ничего о том парне, но Купер – это отлаженная машина. Вы и не представляете, до чего тщательно он разрабатывает операции, пока не увидите его в действии.

– Но вы же сумели переиграть его. Вы и Трейси. И не один раз. Не может он быть настолько хорош.

Лицо Джефа стало задумчивым.

– Что? – нервно спросил профессор. – О чем вы думаете, Джеф?

– Если полиция и власти музея не желают спасти плащаницу от Купера, нам нужен другой план. Как вы сказали, я и раньше умел переиграть Купера.

Доминго нахмурился:

– Не собираетесь же вы сами ее украсть?

Джеф поднял на него глаза и широко улыбнулся.

– Сеньора Прието, слава богу, вы здесь! Вам нужно это видеть.

Магдалена только что приехала на работу и все еще держала в руке недопитый стакан с кофе. Ее темные волосы были мокрыми от легкого весеннего дождичка, который шел все утро. Но растерянность и слова помощника «Вам нужно это видеть» означали недоброе.

– Что там, Мигель?

– Плащаница. Нарушение сигнализации.

Кровь в жилах Магдалены застыла. Немедленно вспомнился странный телефонный звонок два дня назад, когда неизвестный сообщил, что готовится кража плащаницы.

Почему она не приняла сообщение всерьез? Если что-то случится с плащаницей, отданной под ее надзор, с ее карьерой и репутацией будет покончено.

Магдалина Прието и ее помощник помчались к центральному залу, где находилась плащаница. В ушах издевательски звучали слова американца: «Я знаю вашу систему охраны. Она хороша. Но Дэниел Купер лучше».

Магдалене стало плохо. Но когда она повернула за угол, из груди вырвался вздох облегчения.

«Слава богу, она все еще здесь!»

Плащаница находилась за витриной из бронированного пуленепробиваемого стекла и лежала на невысокой алюминиевой подложке. В точности как в Турине. Ее охраняла инфракрасная синализация, установленная внутри и снаружи витрины, которую можно было открыть, только введя сложную систему кодов. Температура в витрине контролировалась, чтобы защитить тонкую и бесценную ткань. Магдалена проверила циферблаты на контрольной панели. Все казалось в норме. Сигнализация не сработала. Температура, влажность, а также уровни аргона и кислорода поддерживались на нужном уровне. Если бы кто-то взломал витрину, показания были бы самыми беспорядочными.

– Не понимаю, – обратилась Магдалена к помощнику, – в чем проблема?

Он показал рукой. К алюминиевой подложке был небрежно, как рождественская открытка, прислонен белый конверт. На нем было написано: «Сеньоре Прието».

– Вызывайте полицию, – произнесла Магдалена.

– Какое несчастье!

Филипе Агосто, мэр Севильи, с мелодраматичным видом бегал по комнате.

– Если Севилья потеряет плащаницу или позволит, чтобы ее каким-то образом повредили, это навлечет позор на наш город. На всю Испанию!

– Да, но плащаница не была потеряна или повреждена, – возразила Магдалена со спокойствием, которого не было и в помине. Она, мэр Агосто и комиссар Дмитри собрались в офисе Дмитри, чтобы обсудить происшествие на выставке. – Это письмо – предупреждение. Дружеское предупреждение. Не говорю, что мы не должны принимать его всерьез, но…

– Нет ничего дружеского, сеньора, во взломе и создании опасной ситуации для бесценной реликвии, – грубо перебил ее комиссар. – Тот, кто сделал это, настоящий преступник. Его нужно поймать и сурово наказать.

Дмитри очень старался скрыть нервозность. Сеньора Прието сообщила о звонке– предупреждении насчет плащаницы, но Дмитри отрицал, что знает о таинственном американце.

– Странно, – заметила Прието. – Он сказал, что уже звонил в полицию, но никто его не выслушал.

– Ничего странного. Преступники часто лгут, сеньора.

– Дайте мне еще раз посмотреть записку, – велел мэр.

В конверте лежал листок бумаги, сложенный вдвое. На нем была всего одна фраза: «Если я смог сделать это, значит, сможет и Дэниел Купер».

– Как по-вашему, этот Дэниел Купер вообще существует?

– Полагаю, нет, – категорично заявил Дмитри. – Меня больше беспокоит этот конкретный взлом, чем воображаемый супервор, предположительно скрывающийся в городе. Должно быть, этот тип все придумал, чтобы сбить нас со следа.

– Сомневаюсь, – возразила Прието. – Тот, второй, человек, называющий себя копом, определенно знаком моему персоналу. Нам, по крайней мере, нужно проверить, находится ли этот Купер в городе. Вы связались с Интерполом, комиссар?

Алессандро Дмитри взглянул на женщину с уничтожающим презрением. Не хватало еще, чтобы на его территории хозяйничало сборище международных любителей совать нос в чужие дела!

«Чертова баба! Каким образом она получила должность директора «Антиквариума»? Ей бы дома сидеть, суп варить, а не устраивать людям неприятности и учить профессионалов вроде меня, как выполнять нашу работу!»

– Мне ни к чему помощь Интерпола, сеньора. Если мистер Купер существует и если он в Севилье, мои люди и я его найдем. А вы? Связались с властями в Турине, дали знать, что произошло в вашем музее, под вашим руководством?

Магдалена побелела:

– Нет. Как я сказала, ничего не было повреждено или украдено. Так что не о чем говорить.

– Что же, я ожидаю, что и впредь вы оба будете молчать. – Мэр обвиняюще ткнул пальцем в сторону комиссара и директора музея. – Пока что все остается в четырех стенах. Но я хочу, чтобы полицейские посты были удвоены и в музее, и на окружающей территории, а также чтобы служащие дежурили на выставке двадцать четыре часа в сутки. Я ясно выразился?

– Ясно, – кивнула Прието.

– Ясно, – буркнул комиссар Дмитри. – Пока мэрия готова за это платить.

Шли дни, но ничего не происходило.

Джеф Стивенс начал волноваться.

Возможно, Купера вообще нет в Севилье? Никто из людей Джефа не смог его разыскать, как, впрочем, и полиция. Возможно, тип, похожий на римлянина и выдававший себя за копа, вовсе не был сообщником Купера, но действовал в одиночку по поручению иранского шейха? После маленькой проделки Джефа с письмом (плевое дельце – блокировка основного предохранителя, которая отключила всю сигнализацию, оставив датчики температуры работавшими) полиция заполнила площадь Энкарнасьон. Может, римлянин передумал и покинул город? Джеф надеялся на это, но убежденности не было.

Было слишком опасно самому возвращаться на выставку. Кто-нибудь может признать в нем того электрика, который приходил что-то ремонтировать в день взлома сигнализации. На самом деле следовало бы покинуть Севилью, но пока не будет уверенности, что плащаница в безопасности, он не мог устраниться. И потому медлил в роскошном люксе отеля, ходил по магазинам, осматривал достопримечательности и безуспешно пытался расслабиться.

Прошло шесть дней после истории с письмом для сеньоры Прието, когда он сам получил послание. Его принес официант за завтраком в «Альфонсо». Распечатав его, Джеф едва не подавился круассаном:

– Где вы это взяли? Кто дал вам это?

Пожилой официант был шокирован паникой, прозвучавшей в голосе Джефа.

– Какой-то сеньор оставил на ресепшн.

– Когда?

– Несколько минут назад. Он ничем не дал понять, что письмо срочное…

Но Джеф уже устремился к выходу. Оказавшись на крыльце, он сбежал по ступенькам и помчался по замощенной брусчаткой дорожке. Улицы были почти пусты, Купера нигде не было видно.

Пять минут спустя запыхавшийся Джеф вернулся за столик и с колотящимся сердцем перечитал письмо.

Дорогой мистер Стивенс,

меня впечатлили Ваши усилия в «Антиквариуме» на прошлой неделе. Вижу, что Вы узнали о моих планах, касавшихся определенного предмета, хотя, боюсь, Вас решительно дезинформировали насчет моих намерений. Я с удовольствием все объясню и, возможно, стану работать с Вами над этим дельцем. Деньги за успешное приобретение объекта будут весьма значительными. Я готов разделить их пополам, если сделаете мне честь, став моим партнером.

Значит, Купер считает его алчным и решил, что Джеф хочет украсть плащаницу. Значит, не так уж он проницательно судит о людях.

Но по-настоящему Джефа взволновал последний абзац письма:

Предлагаю встретиться. На другом берегу реки есть маленькая церквушка Святого Бонавентуры. Надеюсь, Вы не станете извещать полицию, а встретитесь со мной и выслушаете меня. Вы не пожалеете. Я буду там в среду в одиннадцать ночи. Естественно, если попытаетесь связаться с властями, меня там не будет и Вы больше ничего обо мне не услышите.

С уважением Д. К.

Мысли Джефа метались. Он был заинтригован заявлением Купера насчет непонимания его намерений. Неужели иранец тут ни при чем? Неужели Купер пытается надуть его или каким-то образом с ним конкурировать? Так или иначе, трудно представить достойную причину, по которой кто-то может возжелать украсть плащаницу. Украсть ради денег – лучше, чем сжечь, но все равно это возмутительно и в корне неправильно.

Говорить с полицией смысла не было. Джеф не сомневался, что если попробует что-то сделать, Купер в два счета это обнаружит. Он слишком хорошо знал Купера, чтобы предположить иное. Кроме того, обращение к идиоту Дмитри или к умной, но инертной сеньоре Прието пока что ничего ему не дало.

«Возможно, если я встречусь с Купером, то сумею его отговорить. Или одурачу его. Сделаю вид, что заинтересован в его деньгах, и каким-то образом сумею нарушить его планы. Идти или не идти?»

Это был единственный реальный выбор, который предстояло сделать Джефу.

Глава 22

Жан Риццо снял сумку с багажного конвейера, вышел на улицу и устало огляделся в поисках такси.

Ему следовало бы ощущать подъем духа или, по крайней мере, волнение. Звонок от Магдалены Прието, директора музея «Антиквариум» в Севилье, был первым прорывом за месяцы поиска Дэниела Купера.

Арест Элизабет Кеннеди в Нью-Йорке в то время казался победой. Но Элизабет много обещала и мало давала. Как все, кто работал с Купером, она почти ничего не знала об этом человеке. Мотивы, порывы, поступки и личная жизнь были закрытой книгой. После убийства Лори Хансен след полностью остыл. Теперь даже Трейси не могла помочь Жану. Прошедшие месяцы стали для него тяжким испытанием. Бывшая жена Сильвия, которую он до сих пор горячо любил, встретила другого мужчину. И очевидно, это было серьезно.

– Клод – хороший человек, Жан.

– Уверен, так и есть.

Через неделю после Рождества они с детьми пошли погулять в парке. Жан пропустил праздник, не в силах уехать из Нью-Йорка после убийства Лори Хансен, и теперь пытался загладить свою вину. Клеманс и Люк простили его сразу же, как все дети. Сильвии это было сложнее. Ей часто приходилось находить причины нарушенных обещаний Жана, еще когда они были женаты. Но теперь это было невыносимо.

– Он учитель, – продолжала Сильвия. – Надежен и заботлив.

Жан нахмурился. Кажется, последние слова – камень в его огород?

– Дети его обожают.

– Прекрасно.

Жан пытался быть великодушным и благородным и скрыть то, что каждое слово Сильвии было для него ударом.

– Надеюсь когда-нибудь с ним познакомиться.

– Как насчет четверга? Я подумала, что неплохо бы нам пообедать вместе.

Совместный обед разочаровал Жана сильнее, чем он преполагал. Ублюдок Клод оказался одним из прекраснейших людей, которых он когда-либо встречал: культурный, общительный, добрый и, очевидно, влюбленный в Сильвию по уши.

«И это я открыл ему дверь. Я его впустил, – тоскливо думал Жан. – Если бы я не пренебрегал ею, если бы не был так одержим работой, мы по-прежнему были бы вместе».

Возможно, он бы почувствовал себя лучше, если бы его работа к чему-то привела, если бы Лори Хансен осталась жива. Или Алисса Арман, или Сандра Уитмор, или любая другая из жертв Купера. Но они мертвы. А Купер до сих пор на свободе. Жан потерпел неудачу в работе, как потерпел неудачу в браке.

Он жаждал облегчить душу, поговорив с Трейси. Сам не зная почему, он ощущал, что она поняла бы. Она сама многое испытала в жизни. Потеряла любовь, видела, как разрушается ее семья, не один раз, а дважды. Но в отличие от Жана продолжала идти вперед. Смотреть вперед. Не оглядываясь.

К несчастью, Трейси перестала отвечать на звонки в тот день, когда улетела из Нью-Йорка. Молчание не казалось враждебным, но смысл его был вполне ясен: «Я сделала все, что могла. Рассказала все, что знала. Выполнила свою часть сделки. Теперь выполни свою и оставь меня в покое».

Как бы это ни раздражало, Жан восхищался Трейси, вернувшейся к новой жизни в горах и остававшейся верной своему новому «я», Трейси Шмидт, филантропу и матери, незаметному частному лицу. Надоедало ли ей это? Вероятно, иногда. Но скука – весьма малая цена за душевный покой.

Повесив сумку на плечо, Жан сел в такси.

– Авенида Эмилио Лемос, пожалуйста.

– Комиссариат?

– Да.

У Жана не было времени даже заехать в отель и переодеться перед встречей, но ничего страшного. Если он обнаружит Купера здесь, если сеньора Прието права, все будет не зря.

– Вы не найдете Дэниела Купера в Севилье, инспектор.

Комиссар Алессандро Дмитри был зол. Жан слишком хорошо понимал выражение лица испанского полицейского: сочетание гнева, неприязни и высокомерия. Агенты Интерпола часто с этим сталкивались, особенно при встречах с раздосадованными шефами местной полиции.

– Сеньора Прието, похоже, убеждена, что…

– Сеньору Прието не так информировали. Она не имела права связываться с вашей организацией напрямую. Боюсь, она заставила вас – как там говорят англичане? – искать ветра в поле.

Жан Риццо подошел к окну. Из окон нового полицейского управления Севильи открывался великолепный вид на город. Но сегодня все казалось унылым и серым. Машины медленно ползли по кольцевой дороге.

«Совсем как я, – подумал Жан, – тоже хожу кругами».

– Сеньора Прието упомянула о письме, которое нашла в витрине с плащаницей. Вы знали об этом?

– Конечно! – фыркнул Дмитри.

– Она сказала, что за два дня до этого ей позвонили…

– Да, да, да, – грубо перебил Жана Дмитри, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. – Мне тоже звонили. Тот же человек, американец. Плел какую-то чушь насчет того, что плащаницу собираются украсть.

– И вы не доложили о звонке?

– Доложил? Кому? – Дмитри рассердился еще сильнее. – Это я – шеф полиции в Севилье. Я посчитал этот звонок абсурдным, и, как оказалось, был прав. Никто не пытался украсть плащаницу. Боюсь, сеньора Прието наделена чисто женской чувствительностью и склонна к драме и вере в теорию заговора. Предпочитаю придерживаться фактов.

– Я тоже, – кивнул Жан. – Позвольте привести несколько фактов о Дэниеле Купере.

Он коротко ввел Дмитри в суть дела. История Купера как детектива страхового агентства, его одержимость мошенниками Трейси Уитни и Джефом Стивенсом, а также последующее участие в ряде краж предметов искусства и драгоценностей по всему миру. Наконец Жан рассказал Дмитри о делах Библейского Убийцы.

– Дэниел Купер – наш главный подозреваемый. На этом этапе он только подозреваемый. Не могу достаточно сильно выразить, как важно, чтобы мы его нашли. Купер – блестящий, но извращенный и опасный ум.

Комиссар зевнул:

– Могу сказать, что желаю вам удачи. Обычно факт остается фактом: Купера нет в Севилье.

– Откуда вы знаете?

Дмитри самодовольно ухмыльнулся:

– Потому что, будь он здесь, мои люди нашли бы его.

Встреча Жана в «Антиквариуме» была более продуктивной. Магдалена Прието оказалась здравомыслящей, умной и вежливой – приятный контраст с отвратительным Дмитри.

– Он действительно такой тупой подонок? – спросил Жан. Он сидел в офисе Магдалены, где пил жизненно необходимый эспрессо, который любезно принесла ее секретарь.

– Да, – вздохнула Магдалена. – К тому же взбешен, потому что я позвонила в Интерпол. Думает, это подрывает его авторитет, и каким-то образом прав. Но я считаю своим долгом сделать все, чтобы защитить плащаницу. Не могу передать, как я была потрясена, найдя это письмо.

– Представляю.

– Тот, кто принес это письмо, мог повредить плащаницу или даже уничтожить ее. Подумать страшно!

– Но ее не уничтожили, – заметил Жан.

– Нет.

– Он не попытался и украсть. Или потребовать денег.

– Совершенно верно. Я действительно верю, что человек, оставивший письмо и звонивший, пытался предупредить меня. Думаю, он был искренен. Более того, был хорошо информирован. Мой персонал подтверждает, что они видели человека, о котором шла речь. Того, кто представился полицейским. Вы видели записи с камер?

Жан кивнул. Темноволосый мужчина в парке не был ему знаком. Если это новый сообщник Купера, то, вероятно, не имеет отношения к Элизабет Кеннеди, бывшего его партнера по преступлениям.

– Cудя по тому, как этот тип вломился… – восхищенно продолжала сеньора Прието. – Дело не в том, что он обошел нашу сигнализацию и камеру. Стекло пуленепробиваемое, и ключевые коды, предполагается, взломать невозможно. Но он точно знал, что делать. Даже позаботился о том, чтобы соблюдался атмосферный баланс аргона и кислорода. Кто способен на такое?

– Значит, он понимал необходимость сохранить плащаницу?

– Да. И как это сделать. Не знай я наверняка, могла бы посчитать, что это сам куратор. Или археолог.

Жан Риццо улыбнулся, подумав: «Американский эксперт по антиквариату, который может взламывать коды и обходить сигнализацию, со склонностью к театральности».

Магдалена с любопытством взглянула на него:

– Я что-то упустила?

– Мужчину, оставившего вам эту записку, зовут Джеф Стивенс. И нет, сеньора, вы ничего не упустили. В отличие от меня. И от комиссара Дмитри.

Магдалена явно ждала подробностей.

– Если Джеф Стивенс считает, что Дэниел Купер приехал в Севилью, чтобы украсть плащаницу, выходит, Дэниел Купер приехал в Севилью, чтобы украсть плащаницу. И вы ни при каких обстоятельствах не должны снижать бдительность.

– Хорошо. Так и будет, – пролепетала побледневшая Магдалена.

– И пришлите имейлом приметы второго мужчины.

– Сегодня же сделаю. Как по-вашему, инспектор, вы его найдете? Потому что, честно говоря, не думаю, что комиссар Дмитри хотя бы попытается.

– Найду, – мрачно пообещал Жан. – Придется. На карте стоит не только существование вашей плащаницы.

Жан вернулся в отель через парк Марии-Луизы. После дождя зелень выглядела свежей и зеленой. Ярко-розовые цветы лавра ослепляли красотой на весеннем солнышке. Как это контрастировало с его мрачным, унылым настроением!

Он думал о Стивенсе. О мастерстве и искусстве последней проделки, сопровождавшейся письмом Магдалене Прието. Мужчина должен обладать невероятным обаянием и харизмой, чтобы привлечь женщину вроде Трейси Уитни, и, очевидно, того и другого у Стивенса было в избытке.

Но было ясно также, что под внешностью и манерами супергероя скрывалось почти ощутимое одиночество.

Как и Жан, Джеф когда-то глубоко любил и потерял единственную в жизни любовь. Джеф заглушал боль с проститутками. Жану недоставало характера последовать его примеру. По-своему он об этом жалел. Но оба с головой ушли в работу, увлеклись каждый своими страстями как способом пережить потерю.

Интересно, срабатывает ли подобная стратегия у Стивенса лучше, чем у него, Жана? У него, по крайней мере, есть дети. Он действительно не знал бы, как выжить без Клеманс и Люка. Но у Стивенса есть сын, прекрасный сын, о существовании которого тот не подозревает. И эта мысль невыразимо печалила Жана.

После встречи с Магдаленой Прието он отправился к витрине с плащаницей, слушая ту же запись аудиогида, что и таинственный сообщник Дэниела Купера. Интересно, но жутко. Мысль о том, что кто-то замучил до смерти невинного, чтобы подделать погребальное облачение Иисуса, что кто-то озаботился, чтобы найти человека, отрекшегося от мира, избить его и распять, представлялась невероятной. Тот факт, что это, возможно, было сделало ради денег, только усугублял ситуацию.

Жан Риццо подумал: «Неужели я трачу время зря? Предположим, узнаю, что Купер – это действительно Библейский Убийца, найду его, остановлю и отдам в руки правосудия. Так ли уж это важно с точки зрения времен? Не появится ли после него очередной серийный убийца, а потом еще и еще? Разве человечество не охвачено болезнью врожденной необратимой жестокости?»

И сам ответил на свой вопрос: «Нет. Мир полон доброты. Это извращенцы вроде Купера насилуют и зверски убивают женщин. И то, что подобные извращенцы в Средневековье с наслаждением пытали и убивали, чтобы воспроизвести библейскую сцену, еще не означает…» Он остановился. В голове начала зарождаться мысль, вернее, теория: «Дэниел Купер. Пытка и убийство. Библия. Туринская плащаница – не просто священная реликвия. Это свидетельство преступления. Убийства. Убийства, окруженного тайной».

Жан Риццо добежал до отеля. Перескакивая через ступеньку, поднялся в номер, включил ноутбук и нетерпеливо пристукивал ногой, пока открывался его почтовый ящик.

«Ну же. Будь там, будь там, будь там».

И оно было. Самый последний имейл. Магдалена, должно быть, отослала его, как только он ушел из музея. Жан кликнул на приложение, всматриваясь в лицо человека. Широкий лоб. Крючковатый римский нос. Темные упругие завитки волос, стоявшие дыбом, как пружины, вырвавшиеся из старого матраца.

Он увеличил изображение. И еще увеличил.

Только на третий раз он разглядел стык лба с париком. И крошечные бугорки на латексе, в местах, где был приклеен искусственный нос. Даже его тренированный глаз не сразу это заметил. Но как только Жан увидел, все понял – никакого сообщника не было.

Мужчина в зеленой парке вернулся в отель. «Касас де ла Жудерия» представлял собой странное смешение комнат и двориков, соединенных подземными коридорами, в старом еврейском квартале Севильи. Вклинившийся между двумя церквями в глубине красивой, но темной, вымощенной булыжником улицы, он казался напоминанием о былой, в основном навеки потерянной Испании.

Интерьеры были мрачными, покрытыми плесенью. Преобладали темно-коричневые, постоянно сдвинутые шторы и тяжелая мебель красного дерева. Запах воскового полироля смешивался с ароматами древесного дыма и благовоний из соседней церкви. Обстановка была простой, комнаты – маленькими. Прекрасные резные ворота отделяли отель от улицы. Здесь не было ни телевизоров, ни других признаков современной цивилизации. Закутанные в пледы старики целыми днями просиживали во дворах, курили трубки, пили кофе и читали романы Игнасио Альдекоа. Вдова в черной мантилье с бахромой, замершая во времени, перебирала четки у незажженного камина в салоне.

Вернувшись к себе, мужчина в зеленой парке запер дверь. Снял куртку, носки и туфли и сел в изножье кровати. Он старался не думать о бесчисленных поколениях евреев, спавших в этой комнате до него. Мужчина не любил евреев. Евреи распяли Господа нашего.

Этот отель был выбран потому, что он располагался в центре, был уединенным и не слишком дорогим. Мужчина прекрасно сознавал иронию в том, что спит в бывшем еврейском гетто. Ощущая себя грязным и переполненным грехом, он разделся и приготовил обжигающе горячую ванну. Процесс снятия фальшивого носа и латекса, который делал его лоб более широким и выпуклым, был болезненным и отнимающим много времени, но он вынес все без жалоб и стонов. Он заслуживал боли. Даже наслаждался ею.

Он ступил в тесную ванну. Вода обожгла кожу, ошпарила пах, но он сел и полностью погрузил ноги в воду. И вздохнул от удовольствия.

Первое убийство Дэниел Купер совершил в двенадцать лет.

Жертвой была его мать,

Дэниел зарезал Элинор Купер в припадке ярости, из-за ее романа с соседом Фредом Циммером. Циммер был осужден за преступление, которого не совершал, а потом и казнен, и все из-за трогательных показаний Дэниела, от которых плакали присяжные. Дэниела взяла к себе тетка, которая часто слышала, как мальчик кричит во сне. Дэниел любил мать.

Но мать Дэниела была шлюхой.

Дэниел верил в существование ада. Он знал, что единственная надежда на спасение – искупить прошлые грехи. Вину в смерти матери и Циммера. Искупление – вот чему он посвятил большую часть взрослой жизни, пытаясь осуществить его тем или иным способом.

Наконец-то здесь, в Севилье, все становится на свои места.

Теперь Трейси придет к нему. С Джефом Стивенсом в качестве наживки она прилетит к нему, как мотылек на огонь.

Вдохновленный священной плащаницей, как многие пилигримы до него, он, Дэниел, наконец сумеет закончить труд своей жизни, понести наказание, предназначенное для него Господом. И этой последней жертвой он заплатит за смерть матери. А потом спасет душу Трейси Уитни и свою собственую святыми узами брака.

Его любимая мать умерла в ванной.

Опустив руку под воду, Дэниел начал мастурбировать.

Скоро нужно будет уходить.

Церковь Святого Бонавентуры была укрытым от мира сокровищем. Затерянная в узком переулке церквушка с виду была совсем неприметна. Но за простыми деревянными дверями открывалось ослепительное великолепие. Сейчас, ночью, церковь и переулок опустели. Но над алтарем постоянно горела лампада – сверкающий слиток золота, который был бы уместен даже во дворце римского императора.

Джеф Стивенс ахнул. В этой крошечной церквушке шедевров на миллионы долларов, а ведь она – одна из десятков, разбросанных по городу. Искусная резьба по слоновой кости и мрамору состязалась по красочности с золотыми статуями и поразительными средневековыми фресками, привлекающими внимание прихожан, хотя истинной целью было прославление Господа.

Джеф подумал, что в таком месте он легко мог бы стать верующим. Вдыхая вечные запахи благовоний воска и полироля, он вспомнил суровые пресвитерианские церкви своего детства в Мэрионе, штат Огайо, времен семидесятых: беленые стены, простые кресты и грязное, вонючее оранжевое ковровое покрытие. Неудивительно, что он стал атеистом.

– Привет! – Его голос эхом отозвался в пустой церкви. Здесь было так холодно, что дыхание паром выходило изо рта. – Купер! – позвал он. – Я пришел один.

Нет ответа.

Джеф посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Дэниел Купер, которого он знал, – фанат пунктуальности. Ну не мог же он уйти? Нет. Это просто не имеет смысла. Сам Купер попросил о встрече, Купер, который считал, что ему есть что сказать. Который хотел заключить сделку.

Джеф опустился на колени в одном из приделов, запрокинул голову и стал смотреть в потолок, впитывая красоту и величие этого места. Всю дорогу сюда он нервничал, представляя встречу с Купером после стольких лет. Теперь, оставшись в одиночестве, он испытывал ни с чем не сравнимое чувство покоя.

Он повернулся, чтобы полюбоваться статуей святого Петра. И тут его настиг удар. Такой внезапный, такой неожиданный, что Джеф даже не запомнил боли. Холодный металл врезался в череп с треском, как от разбившейся яичной скорлупы. Джеф обмяк и упал лицом вниз, на мгновение поняв, что по шее течет что-то теплое и липкое.

А потом – темнота.

Когда Жан Риццо пытался разыскать в Лос-Анджелесе Трейси Уитни, пришлось ездить от отеля к отелю. Но теперь времени для этого не было Вместо этого, как только Жан узнал Дэниела Купера в человеке на фотографии из музея, он стал рассылать снимки имейлами и факсом по всей Севилье.

В городе было свыше сотни отелей, не считая бесчисленных пансионов. Жан знал, что и Купер, и Элизабет Кеннеди были практичны и не любили бросаться деньгами. Это означало, что Купер, возможно, предпочел остановиться недалеко от музея, но без всякой роскоши и пыли в глаза. «Альфонсо» можно было вычеркнуть сразу, как и мотели с пансионатами в городских предместьях. Воспользовавшись гуглом и туристической картой центра города, взятой в своем отеле, Жан сузил список до десяти заведений. Он решил сначала попытать счастья в них. А потом обыскать улицу за улицей, милю за милей.

Он найдет Купера!

Иного пути нет.

Жан не ожидал так скоро выиграть джекпот. Но всего на третьем звонке в маленький отель в еврейском квартале девушка-портье услужливо ответила:

– О да! Конечно, я его знаю. Это сеньор Эрнандес. Он живет у нас почти месяц.

Месяц!!!

– Он еще не съехал?

– По-моему, нет. Позвольте мне свериться с компьютером.

Ожидание было пыткой. Жан едва выносил напряжение.

Наконец в трубке послышался голос девушки:

– Да, он все еще живет у нас. Хотите, я проверю его комнату, посмотрю, в отеле ли он сейчас?

– Нет! – почти завопил Жан. – То есть нет, спасибо, в этом нет необходимости.

Отель был совсем недалеко. Нужно было только пройти через парк.

– Дело крайне деликатное. Я сам приду. Буду минут через пять.

Быстро шагая по подземному коридору, ведущему к номеру 66, Жан Риццо чувствовал странное спокойствие. Надежная тяжесть пистолета, прижатого к ребрам под голубой ветровкой, конечно, была аргументом в его пользу. И не важно, выиграет он или проиграет, выживет или умрет, – эта сага будет закончена.

Тринадцать женщин.

Одиннадцать городов.

Девять лет.

И все кончится здесь.

Сегодня ночью.

Обитателю номера 66 Хуану Эрнандесу, он же детектив Луис Коломар, он же Дэниел Купер, бежать некуда. Через несколько мгновений он будет либо пойман, либо убит. Прибыв в отель, Риццо позвонил комиссару Дмитри, объяснил ситуацию и, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Если Куперу каким-то образом удастся пристрелить Жана и сбежать, Дмитри со своими людьми будет поджидать его. Конечно, будет крайне неприятно отдать победу над Купером одиозному испанскому полицейскому, но что поделать?

Жан думал об этом, пересекая дворик, окруженный высокой каменной оградой. Плюсом во всей этой ситуации будет то, что Жан погибнет и уже ничего не узнает. В каждой неприятности есть своя светлая сторона.

На дальнем конце двора четыре каменные ступеньки вели к другому подземному коридору, который кончился почти сразу же, как начался.

Жан очутился в тупике перед номером 66.

Выхватив пистолет, он дважды стукнул в дверь. Сильно.

– Сеньор Эрнандес!

Никто не ответил.

– Сеньор Эрнандес, вы здесь? У меня для вас важное письмо.

Вынув ключ, взятый у девушки на ресепшн, Жан стал вставлять его в скважину. Дверь со скрипом открылась сама. Жан ворвался в комнату с поднятым пистолетом.

– Дэниел Купер, это Интерпол. Вы арестованы!

«Черт бы все это побрал!!»

Постель застелена. Никаких чемоданов. Все чисто, ни соринки, сверкает, как новое. У кровати на тумбочке лежит Библия, открытая на Евангелии от Иоанна, глава 19, стих 16.

Подчеркнутая цитата гласила: «Тогда наконец он предал его им на распятие. И взяли Иисуса и повели».

Жан Риццо ощутил, как в желудке все перевернулось. Так он был прав! Дэниел Купер и есть Библейский Убийца. Теперь никаких сомнений не осталось. Номер 66 напоминал все остальные сцены преступления, с одним разительным исключением: здесь не было тела. Пока.

Только тогда Жан Риццо заметил конверт, белоснежный и чистый. Совсем как тот, что нашла сеньора Прието в витрине плащаницы. Он был прислонен к подушкам. На конверте всего одна фраза, написанная аккуратным почерком: «Трейси Уитни или инспектору Жану Риццо».

Жан вскрыл конверт и стал читать.

Глава 23

Джеф был в доме на Итон-сквер. Лежал голый в постели, а рядом лежала Трейси. Только когда он наклонился, чтобы ее поцеловать, оказалось, что это не Трейси. Другая женщина. Незнакомая.

Трейси стояла в дверях и кричала на него:

– Как ты мог?!

Джефа затошнило. Он метнулся к двери, но когда добрался туда, Трейси исчезла. Вместо нее появилась Линда, его мать. И повторила те же слова:

– Как ты мог?

Но это был уже другой дом, другое время, и она кричала на отца Джефа. Линда Стивенс поймала отца на очередной измене.

Все ее деньги, полученные по наследству, были пущены по ветру ради очередного плана быстрого обогащения Дэйва Стивенса.

– Отцепись от меня, сука!

Прячась за дверьми спальни, Джеф услышал треск ломавшейся под кулаком отца челюсти матери.

– Не надо, Дэйв! Пожалуйста! – завопила мать.

Но избиение продолжалось: шмяк-шмяк-шмяк.

Шмяк, шмяк, шмяк.

Что-то тяжелое и холодное снова било Джефа по спине.

Он лежал на полу, металлическом полу, по которому его швыряло, как картофелину в мешке.

«Меня куда-то тащут? Где я? – Он услышал рев двигателей и почувствовал тряску. – Самолет? Грузовой самолет?»

Но тут его сильно ударило об пол. Тьма вернулась.

Постель была теплой и мягкой, но Джефу нужно было встать. Мачеха не оставит его в покое.

– Обними меня, Джефи! Когда еще вернется твой па!

У нее груди как подушки, мягкие и огромные. И душат его. Валики гладкой женской плоти давили на него. Он не мог шевельнуться.

Его охватила паника.

Джеф подбежал к окну и голый выпрыгнул на снег.

Его затрясло. Так холодно. Так смертельно холодно! Инстинкт подсказывал: «Не спи. Если заснешь – умрешь. Проснись, Джеф! Проснись!»

– Проснись!

Голос был вполне реальным. И холод тоже. Джеф больше не двигался, но по-прежнему лежал на спине. Камень под ним был как ледяная глыба.

– Я сказал – проснись!

Резкий пинок в ребра заставил Джефа вскрикнуть и содрогнуться от боли.

Голос был определенно мужской и все же странно высокий, с явной ноткой истерии. Джеф сразу же узнал его, и тут же нахлынули воспоминания.

Севилья.

Церковь.

Он пришел на встречу с Дэниелом Купером…

Купер пытался цитировать Библию и, судя по голосу, был не в себе. Обезумел?

– Или ты все еще спишь? – сказал Господь. – Час настал, когда предадут меня в руки грешников! Проснись!

– Я проснулся, – простонал Джеф.

Ребра болели после пинка тяжелым ботинком Купера, но это было чепухой по сравнению с разрывавшей голову болью, словно мозг распух до таких катастрофических размеров, что вот-вот разорвет череп. Он инстинктивно попытался коснуться раны и только сейчас понял, что руки связаны. Руки и ноги.

Он был одет, но не в свою одежду. Во что-то тонкое и свободное вроде больничной сорочки. На глазах была повязка из более толстой и грубой ткани. Возможно, из бинта.

– Мне нужен доктор, – прохрипел Джеф. – Где мы?

Еще пинок, на этот раз в ключицу. Боль была мучительной. Джеф не понял, почему не потерял сознания.

– Я задал вопрос! – заносчиво взвизгнул Купер. – Господь исцелит твою боль. Только Господь может помочь тебе сейчас!

Если только Господь олицетворяет собой экстренную черепно-мозговую хирургию или обладает способностью убедить спятившего психопата освободить несчастного пленника и пойти в ближайшую психушку.

Он вспомнил пословицу, которую любил повторять дядя Уилли: «Господь помогает тем, кто помогает себе сам».

Наконец-то включились его инстинкты выживания.

Сначала предстояло понять, где он находится. Судя по гулкости голоса Купера, они в каком-то очень большом здании с высокими потолками, где гуляют сквозняки. Церковь? Нет. В церквях обычно стоит запах, которого здесь нет.

Сарай? Более вероятно. Когда Купер не распространялся о Боге и не пинал своего пленника, как собаку, тишина была абсолютной. Ни звуков уличного движения, ни постороннего шума. Ни даже пения птиц. Только окутывающее одеяло беззвучного покоя.

Итак, они в сарае, где-то в сельской местности.

Очень холодно: значит, сейчас ночь. Возможно, они находятся не дальше юга Испании. Но тут он вспомнил самолет. Они куда-то летели. И что-то еще. Машина?!

Сколько он провалялся без сознания? Часы? Дни?

Они могут быть где угодно.

Джеф попытался мыслить логически. Последнее, что он помнило, это… Но боль в голове и теле не давала сосредоточиться больше чем на несколько секунд. Мысли и образы были хаотическими. Он помнил церковь в Севилье. Запах благовоний, прекрасный алтарь.

Что потом?

Самолет. Холодный металл. Трейси. Его мать.

Было так трудно отделить действительность от воображения.

Мать Джефа мертва вот уже двадцать пять лет, но ее голос, ее вопли казались такими реальными. Он ощутил подступавшие к глазам слезы.

– Знаешь, Стивенс, почему ты здесь?

Голос Купера действовал на него так же, как стрекало действует на быка.

– Нет.

Каждое слово давалось с неимоверным трудом. Каждое слово изматывало.

– Почему?

– Потому что ты агнец. Третий и последний завет.

«Супер. Спасибо за то, что прояснил», – подумал Джеф, и слабая улыбка заиграла в углах его разбитых губ.

– Думаешь, это смешно? – ощерился Купер.

Джеф приготовился к очередному удару, которого не последовало.

«Чего он ждет?»

Он попытался поставить себя на место Купера, понять ход его мыслей – нелегкая задача, если перед тобой псих.

«Он говорит со мной. Это означает, что он хочет участвовать в диалоге. Он уже сто раз мог убить меня. Но он этого не сделал. Почему? Чего он хочет? Что ему нужно такое, что есть у меня?»

Но никакие спасительные мысли не посетили Джефа. Правда, он знал, что нужно что-то делать. Что-то сказать. Занять Купера.

Повинуясь интуиции, Джеф бросил:

– Я скажу тебе, что думаю. Думаю, все это не имеет ничего общего с Господом. Зато имеет много общего с Трейси.

– Не смей произносить ее имя! – взорвался Купер.

«В точку», – подумал Джеф.

– Почему я не должен произносить ее имя? Что ни говори, а она моя жена.

Купер издал жуткий вой, словно умирающее животное, и выкрикнул:

– Нет! Нет, нет, нет! Она не твоя жена!

– Почему же? Мы ведь так и не развелись.

– Это не важно. Ты осквернил ее. Отнял то, что принадлежит мне. Отнял нечто прекрасное, нечто совершенное и запачкал! Сделал таким же грязным, как ты сам!

Джеф услышал шаги. Его перевернули на живот и порвали на спине тонкое одеяние.

– Ты искупишь вину! – дико взвизгнул Купер и с размаха ударил Джефа чем-то вроде импровизированного кнута. Похоже, он был сделан из электрокабеля, с острыми металлическими кончиками, как бритвой разрезавшими плоть.

Джеф закричал.

– Ты искупишь вину!

Кнут снова опустился на спину Джефа.

И снова.

Боль была изощреннее всего, что когда-либо испытывал Джеф. Он продолжал кричать, но теперь собственный голос доносился словно издалека. Душа же закрылась в ожидании забвения, сознавая, что скоро оно наступит.

Последнее, что запомнил Джеф, – затрудненное дыхание Купера, методично избивавшего его. Удары продолжали сыпаться.

Но тут тишина, как любовница, примчалась, чтобы приветствовать его.

– Ты играешь в шахматы?

Джеф открыл глаза, но не увидел ничего, кроме черноты. На секунду он запаниковал: «Я слеп! Ублюдок ослепил меня!»

Но он тут же вспомнил про повязку на глазах и с облегчением вздохнул. Он ожидал, что, когда воздух наполнит легкие, придет боль. Или голова вновь начнет раскалываться, или вернется боль в истерзанной спине. Но он абсолютно ничего не чувствовал. Просто чудо! Великолепно!

Но вскоре нашлось простое объяснение: Купер, должно быть, вколол ему наркотик.

Однако Джефа это не волновало. Ему было тепло, словно изнутри на волю рвались удовлетворение и радость жизни. Он понятия не имел, сколько прошло времени с тех пор, как он в последний раз приходил в себя после побоев, но то, что дал ему Купер, имело поистине чудодейственный эффект. Странно, что мозги Джефа не были затянуты туманной паутиной, как при употреблении морфия или других болеутоляющих с опиумной основой. Тело, должно быть, внушило ему ложное чувство безопасности. Но ум был ясен. Может, это адреналин заставляет его сосредоточиться? Очевидно, опасность еще не миновала. И если не считать реакции на упоминание о Трейси, он не представлял, почему находится здесь и что Купер от него хочет.

– Шахматы, – повторил Купер. – Играешь? О, не важно, вопрос чисто риторический. Я и так знаю, что играешь.

Прежний гнев, казалось, рассеялся, и сейчас голос звучал жизнерадостно:

– Сыграем? Я буду белыми, поэтому начинаю.

Джеф услышал скрип раскладываемой доски и тихое постукивание фигур о квадраты. Он едва умел играть в шахматы и не брал их в руки еще со времен отрочества. Но чувствовал, что сейчас неподходящий момент, чтобы признаваться в этом. Что-то подсказывало ему, что Купер вряд ли согласится заменить шахматы на партию в покер или «Монополию».

– Ничего не забыл? – спросил Джеф.

– Конечно, нет. Я никогда ничего не забываю.

– Я ничего не вижу. И не могу двинуть рукой. Как я должен играть в шахматы, если не вижу доски и не способен коснуться фигуры?

Купера этот вопрос, похоже, развеселил:

– С твоим умом, Стивенс? Я буду называть свои ходы, а ты мне – свои. Потом я буду передвигать наши фигуры. Совсем как на «Королеве Елизавете II». Помните, как вы обманом организовали партию между Мельниковым и Негулеску?

Джеф никогда этого не забудет. Первое дельце, которое они с Трейси провернули вместе и которое прошло как по маслу. Двое гроссмейстеров сидели в своих каютах и, сами того не подозревая, играли друг с другом. Джеф организовал прием ставок среди пассажиров и единственный оказался в выигрыше. Вопрос в том, каким образом Купер об этом узнал.

– Чисто из интереса: сколько вы сделали на той афере?

– Около ста тысяч долларов, – хрипло ответил Джеф.

– На двоих?

– На каждого.

– Твоя идея или Трейси?

– Моя. Но я ничего бы не смог сделать без нее. Она была великолепна. Трейси всегда великолепна.

Купер ничего не ответил, но Джеф ощутил, что ненависть между ними подобна злобному хищному существу, парящему ястребу, готовому ударить. С одной стороны, было безумием провоцировать человека, который явно спятил и желал ему смерти. С другой – Трейси единственная слабость Купера. Если Джеф заставит его сообщить больше о себе и о том, как он одержим Трейси, может, он сумеет использовать эту информацию, чтобы выбраться отсюда.

Попытаться стоит.

– С4 на С5. – Купер передвинул фигуры. – Твой ход.

Джеф колебался. Каковы правила? Горизонтальные ряды обозначаются числами, а вертикальные – буквами? Или наоборот?

– Я сказал – твой ход! – завопил Купер.

– О’кей, о’кей. Я хочу пойти конем. Это N? Верно? Nd5.

– Хм, – скучающе протянул Купер. – Предсказуемо.

– Прости, что разочаровал.

– Не нужно извиняться. Нужно играть лучше. Возможно, это ваша последняя игра. Ты же хочешь произвести хорошее впечатление, не так ли?

Джеф проигнорировал угрозу и сосредоточился на том, чтобы как можно дольше занимать Купера разговорами.

– Полагаю, никто не может обвинить тебя в предсказуемости, верно, Дэниел?

– Не смей называть меня по имени.

– Почему?

– Потому что я так сказал!

– Тебе не нравится твое имя?

– Он называл меня так, – пробормотал Купер себе под нос. – Циммер.

Джеф отметил нескрываемую ненависть в его голосе.

– Циммер?

– Фред Циммер. Мерзкий ублюдок. Пиявка вроде тебя, Стивенс. Вxd5. Попрощайся со своим конем.

Снова перестук фигур. Джеф попытался представить расстановку сил на доске, но было трудно сосредоточиться.

– С5 на Е5.

Он снова попытался вовлечь Купера в беседу:

– Откуда ты его знал?

– Он был нашим соседом. Приходил к нам в дом и осквернял мою мать.

«Осквернял». Ему нравится это слово».

– Фред Циммер и твоя мать были любовниками?

– Это было омерзительно. Потом он проходил мимо меня в коридоре, словно ничего не случилось. «Эй, Дэниел, как дела? Хочешь пойти на игру, Дэниел?» Циммер превратил мою мать в шлюху. Но я навлек на него месть Господа. На них обоих.

– Что ты сделал?

– Исполнил Господню волю. Пролил кровь агнца. Таков первый завет. Ra5.

– Ты убил Циммера? Как?

– Ты глухой? Я сказал «агнца». Агнца! Циммер не был агнцем. Он был волком. Твой ход.

Пытаться ориентироваться в искаженной логике безумца – все равно что плыть сквозь патоку со связанными руками. Если сосед был волком…

– Твоя мать. Она была агнцем?

– Я так любил ее! – Купер заплакал. – Но как Авраам должен был принести в жертву любимого сына Исаака, так и я по призыву Господа должен был принести на алтарь агнца.

– Господь не имеет с этим ничего общего, – без обиняков заявил Джеф. – Ты убил свою мать, Дэниел. Неудивительно, что лишился разума.

– Я уже сказал: не смей называть меня «Дэниел»!

– Ты ревновал ее к любовнику, поэтому убил ее, а потом – что? Избавился и от него тоже, полагаю?

Купер продолжал тихо плакать.

– Иисусе, – выдохнул Джеф. Он не знал, чего ожидать, но уж точно не этого. Значит, безумие Купера началось давным-давно.

– Я орудие Божье.

– Черта с два. Ты психопат!

– Я сосуд… – Купер явно впадал в истерику. – Кровь агнца прольется ради тебя и ради всех людей, чтобы множество грехов было прощено. Так сказал Господь, чтобы грехи были прощены: «Сделай это в память обо мне».

– Что именно? «Убей свою мать»?

– Ты не понимаешь. Мать должна была искупить грех. Принести себя в жертву. Мне пришлось принести жертву, чтобы заслужить любовь Трейси. Если бы Трейси с самого начала пришла ко мне, как следовало, всего этого можно было избежать.

– Так теперь ты винишь Трейси? Не слишком галантно, Дэниел.

Партия в шахматы, очевидно, была закончена. Но у Джефа было сильное ощущение того, что играл он на свою жизнь. Провоцировать Купера – рискованная стратегия, но сейчас никаких других способов у него не было.

– Сейчас ты сам сказал, что Циммер и твоя мать превратили тебя в убийцу. Так кого в этом винить?

– Нет! Замолчи! Моя мать была идеалом!

– Мне показалось, ты назвал ее шлюхой?

– Это Трейси – шлюха, – мрачно пробормотал Купер. – Трейси искушала меня, как Ева в райском саду. Из-за ее и моих грехов много агнцев было принесено в жертву. Но теперь цена заплачена. Вернее, почти заплачена. Время для нового завета. Последней жертвы.

«Много агнцев»? Означает ли это «много убийств»? Если Купер действительно убил мать, если это не его больная фантазия – на что еще он может быть способен?

Купер продолжал бредить:

– Я исполнил волю Господню. Я подчинился, но это было ужасно. Ужасно. Столько крови! Как с моей матерью! Ты не знаешь, через что я прошел! Но в этих женщинах было столько греха!

– В каких женщинах? – тихо спросил Джеф.

Купер, казалось, не услышал вопроса.

– Столько греха, и им все пришлось искупить. Я думал, что это будет продолжаться вечно. Но Господь в милосердии своем имел другие планы. Он вернул мне Трейси, понятно?

Он помедлил и через несколько секунд, казалось, обрел душевное равновесие, потому что очень спокойно сказал:

– Поэтому мы здесь, мистер Стивенс, ты и я. Играем нашу последнюю партию. Время настало. Господь потребовал нового завета. Новый агнец должен готовиться к смерти на кресте. Только тогда рай будет открыт для всех.

«Новый агнец? Новый завет? Смерть на кресте?»

На какую-то секунду Джеф посчитал, что сумел приручить Купера эмоционально. Но тот ускользнул.

– Как только будет принесен новый завет, Трейси и я сможем пожениться. Наши грехи будут прощены. И мы пойдем рука об руку, чистые и просветленные.

– Ты хочешь жениться на Трейси?

– Естественно. После принесения жертвы.

«Жертва. Смерть на кресте».

У Джефа перехватило дыхание. Постепенно до него стал доходить замысел безумца.

– После принесения жертвы Трейси придет к месту упокоения, как Мария Магдалина. – Теперь Купер казался жизнерадостным. – Но, как и Мария, найдет место пустым. Если не считать савана. Она прижмет новый саван к глазам и заплачет. И тогда наконец уверует. Увидит Мессию лицом к лицу и поймет.

Джеф ощутил, как волоски на руках встали дыбом и к горлу подступила желчь.

«Новый саван».

Дэниел Купер планировал украсть Туринскую плащаницу. Приехал в Севилью, чтобы узнать, как это сделать. Несколько минут назад он сказал:

– Знаешь, Стивенс, почему ты здесь? Потому что ты агнец.

Тогда Джеф отмахнулся от его слов, как от бреда безумца. Но теперь понял, что они означают. Паника охватила его, словно вокруг сердца сжался ледяной кулак.

– Твой ход.

Джеф не мог дышать

«Иисусе Христе! Дэниел Купер решил меня распять!»

Глава 24

Трейси читала лежа на диване, когда зазвонил телефон.

– Умеете разгадывать головоломки?

Голос Жана Риццо во мгновение ока развеял атмосферу спокойствия, как пуля, прошившая оконное стекло.

– Абсолютно не умею. Ненавижу головоломки.

– Возможно, вы захотите улучшить свое искусство в этом направлении. И очень быстро.

– Да? А вы? Не хотите пропасть и больше не появляться? Я уже сказала, Жан, оставьте меня в покое. – Трейси повесила трубку.

Через двадцать секунд телефон зазвонил снова. Трейси не ответила бы, но Ник был внизу на кухне и мог подойти, если она этого не сделает.

– Что? – рявкнула она в трубку.

– Мне нужна ваша помощь.

– Нет. Ни за что. У вас была моя помощь, и это не помогло, помните? Пожалуйста, Жан.

– Купер захватил Джефа Стивенса. – Молчание на другом конце линии было оглушающим. – Трейси! Вы слушаете?

– То есть как это «Купер захватил Джефа Стивенса»?

– Похитил. Украл. Может, что хуже, не знаю. Купер оставил письмо, адресованное вам.

– Не может быть! – Трейси подавила рыдание. – Почему?

– Этого я не знаю. Я открыл письмо. Там головоломка, и я уверен, что если вы не поможете мне решить ее, Джеф Стивенс – покойник.

Снова молчание.

– Мне очень жаль, Трейси.

После длившейся целую вечность тишины голос Трейси вновь донесся до него сковзь треск статических разрядов:

– Прочитайте мне его.

Жан выдохнул.

– Хорошо, вот оно: «Моя дражайшая Трейси…»

– Он написал «дражайшая»?

– Да.

– Ладно, продолжайте.

– «Моя дражайшая Трейси, я взял мистера Стивенса в заложники. Надеюсь, ради мистера Стивенса и себя самой Вы выполните инструкции, содержащиеся в этом письме. То, что я напишу дальше, имеет смысл для Вас одной. Делайте, как я прошу, и ни Вы, ни Стивенс не пострадаете. И приходите одна. Вечно Ваш Д. К.». Он раньше присылал вам подобные послания? – спросил Жан.

– Нет. Никаких посланий. Никогда. Я бы сказала вам, если бы такое было. Что еще он написал?

– Ничего. Только головоломку. Готовы?

Трейси закрыла глаза:

– Валяйте.

– О’кей, там четыре части.

«Четыре? Иисусе».

– Слушаю.

Жан откашлялся и стал читать вслух с мягким канадским акцентом:

Двадцать рыцарей в три раза по три

Ждали прихода королевы.

Ее любовник, муж, судьба

под звездами и Господним оком.

Это первая часть. Она что-то говорит вам?

– Нет, ничего, – вздохнула Трейси. – Рыцари и королева… Может, это имеет какое-то отношение к карточной игре?[5] – Она осознала, что хватается за соломинку. – Давайте дальше. Может, в целом это будет иметь больше смысла.

– Слушайте, что он еще написал:

Тринадцать агнцев зарезаны у алтаря.

Четырнадцатый днем и ночью терпит муки.

Скоро конец, грехи сотрутся,

Старый саван будет заменен.

Еще одно:

Танцуй танец в черном и белом,

Где мастера встречаются, когда настанет время.

Шесть холмов, один потерян.

Здесь грешники узнают цену.

И последняя часть:

Двадцать рыцарей в три раза по три

На сцене истории.

Наконец моя любовь придет ко мне.

И будет так, как потребует Господь.

Это все.

– Это все, – словно эхо, повторила Трейси. – Ничего больше?

– Ничего.

Снова воцарилось молчание. Жан прервал его первым:

– Знаете, что это означает?

– Нет.

– Совсем никаких идей?

– Мне нужно время, Жан. Не думайте, что можно вот так, ни с того ни с сего, позвонить мне, прочитать какую-то безумную чушь и ждать, что я решу это дело одним щелчком пальцев. Вот так! – Она рассерженно щелкнула пальцами. – Дэниел Купер безумен. Разве я могу знать, как работает его извращенный разум?

– Вполне справедливо. Простите. Дело в том, что у нас не так много…

– Времени. Знаю.

В голосе Жана Риццо слышалось нескрываемое разочарование. Но правда заключалась в том, что у нее появилась идея, как решить загадку. Не совсем сформировавшаяся, не совсем ясная, которая может и не стать решением. Она не была готова поделиться этой мыслью с Риццо.

– Я перешлю копию по электронной почте, – пообещал Жан. – Утром мне нужно лететь во Францию, но вы знаете, как меня найти. Сообщите, если что-то вас осенит? Любая идея или мысль, пусть самая невероятная.

– Конечно. Обязательно.

– Вы ключ ко всему этому, Трейси. Я знал это раньше, но теперь Купер подтвердил прямо. Он пытается что-то сказать вам, и это личное.

– Уверены, что Джеф у него? – спросила Трейси. – Откуда вы знаете, что он не блефует? Не использует Джефа как приманку, чтобы завлечь меня в сети?

– Я ни в чем не уверен, – искренне ответил Жан. – Но вы действительно хотите расценить это как блеф? Если ошибаетесь…

Он мог и не договаривать фразу.

«Знаю. Если я ошибаюсь, Джеф умрет».

Трейси потерла глаза. Ладони вспотели, во рту пересохло.

«Я боюсь. Боюсь за Джефа и за себя».

Однажды Джеф спас Трейси жизнь. Теперь ее очередь вернуть долг. Да вот только все, что она сказала Жану Риццо, – правда. Она ненавидела головоломки. И совершенно не умела их решать. А эта вообще была составлена безумцем.

– Дайте мне двадцать четыре часа, – попросила она. – Мне нужно подумать.

– У нас нет двадцати четырех… – начал было Жан.

Но она уже повесила трубку.

Наутро Трейси завезла Николаса в школу, но вместо того чтобы вернуться домой, свернула на шоссе 40 и направилась в крохотный городок Грэнби.

Шахматный клуб Грэнби работал четыре дня в неделю в маленьком помещении над универмагом. Членами были в основном пенсионеры. Некоторые местные, некоторые призжали из Боулдера или даже из Денвера. Для крохотного местного клуба у этого была весьма уважаемая репутация.

– Мне нужно знать все о шахматных ходах.

Трейси сидела за пластиковым столиком напротив человека лет семидесяти по имени Боб. Лицо лысого коротышки было сморщенным, как грецкий орех. Крохотные, широко посаженные глазки сверкали умом и интересом к собеседнице.

– Это очень широкая тема. Не можете ли быть немного конкретнее?

Трейси вручила Бобу листок с головоломкой Купера.

– Это загадка. Ответом должно быть название места, конкретное географическое название. Может также указывать на время. Сначала я подумала, что автор имеет в виду карточную игру, с валетами и королевами. Но потом посмотрела на третью часть. Перечитала фразы «Танцуй танец в черном и белом» и «Где мастера встречаются». И поняла, что это не карты. Это шахматы.

Старик кивнул:

– Понимаю, что танец – это аллегория. Ссылка на шахматы. Но здесь нет ссылок на ходы.

– Двадцать рыцарей в три раза по три ждут королеву? – с надеждой спросила Трейси.

– На шахматной доске всего четыре коня[6], дорогая. Я думал, вы знаете. Два белых, два черных. Нет никаких ходов с двадцатью конями. Если только у вас нет пяти досок. Пять досок – сеанс одновременной игры.

Трейси записала его фразу в блокнот.

– И не забывайте о числах, – сказала она Бобу. – Можете назвать ходы, где игрок использует коня, чтобы поставить шах королеве противника?

Лицо старика просветлело. Теперь Трейси говорила на его языке.

– Я сделаю лучше, дорогая. Покажу вам.

Два часа спустя, возвращаясь в Стимбоут-Спрингс, Трейси знала о шахматных ходах гораздо больше. Но по-прежнему не представляла, что хотел ей сказать Дэниел Купер.

Она пыталась думать последовательно.

«Шахматы. Мы с Джефом провернули дело на «Королеве Елизавете II», где обставили двух гроссмейстеров: Петра Негулеску и Бориса Мельникова. Купер знает об этом? Может, корабль – место, где встречаются мастера?

Предположим, я – королева этого танца черного и белого.

Но кто те двадцать рыцарей, которые меня ждут?»

Пять досок, двадцать коней…

Тени ответов плясали у нее перед глазами. Но ничто не было реальным, не за что было ухватиться.

Библиотека Стимбоута была практически пуста. Несколько молодых матерей собрались в кружок в детском зале, слушая сказку вместе со своими малышами. Трейси вспомнила, как приходила сюда с Ником, когда тот был маленьким, и ощутила моментальный укол ностальгии.

– Чем могу помочь? – улыбнулась библиотекарь. – Миссис Шмидт, не так ли?

– У вас есть исторический раздел? – спросила Трейси.

– Конечно. Я помогу вам.

– Спасибо. Кроме того, мне нужен код, чтобы войти в компьютер.

Библиотекарь кивнула:

– Я могу дать вам временный читательский билет, по которому вы войдете в компьютер.

В эту ночь, когда Николас заснул, Трейси читала свои заметки, пока глаза не заслезились, а цифры плавали в голове, как фрагменты сложного пазла.

«Двадцать рыцарей. Пять досок. Тринадцать агнцев. Шесть холмов. Один потерян».

В библиотеке она искала в книгах и Интернете ссылки на шесть холмов и места с шестью холмами.

Результаты не были обнадеживающими. Шесть холмов были в Альфаретте, штат Джорджия. Были tepeta – шесть сиенитовых холмов в болгарском Пловдиве, знаменитый ряд длинных римских курганов в английском Хартфордшире, тоже известный как шесть холмов. И знаменитые семь холмов Иерусалима. Семь минус один потерянный равняется шесть!

Все безнадежно. Джеф мог быть повсюду – от Иерусалима до Джорджии. Она пыталась не думать о том, что может происходить с ним в этот момент. Какие пытки мог изобрести безумец вроде Дэниела Купера. Но паника овладевала ею все сильнее с каждым моментом, с каждым часом. Она нужна Джефу! Она – его единственная надежда. Если Купер играет с ней в шахматы, он выигрывает.

Она снова прочитала письмо. Единственной частью, совершенно лишенной для нее смысла, была третья, о саване и агнцах. Четырнадцатый агнец днем и ночью терпит муки. Какое значение имеет число «четырнадцать»? Никакого. Все, о чем могла думать Трейси, – несчастливая чертова дюжина, а это ни к чему ее не приведет. Она была уверена, что шахматы – ключ к головоломке, но поездка в Грэнби еще больше сбила ее с толку.

Кто-то будет ждать королеву – королева – это она? – под звездами. Означает ли это, что Купер назначил встречу под открытым небом?

И тут ей на память пришла строчка из последней части, где говорилось о сцене истории. Вероятно, эта сцена должна быть на открытом воздухе. В месте, имеющем историческое значение.

Вбежав в кабинет, она включила компьютер. Первой мыслью были Лондон и театр «Глобус». Тщательно восстановленная сцена, где пьесы Шекспира сначала игрались под открытым небом. Под звездами. Но как связать это с шестью холмами? Или шахматами?

А как насчет других театров под открытым небом? Греческих или римских амфитеатров?

Купер знал об интересе Джефа к археологии. Может, это ниточка? Как насчет шести холмов в Англии? Шести римских курганов? Там, кажется, поблизости есть амфитеатр.

Трейси чувствовала, что подбирается ближе. Но время шло: одиннадцать, двенадцать, час ночи, а ответ по-прежнему ускользал. Она легла в постель, и ей приснились жуткие кошмары о пытках и смерти, о том, как Джефа Стивенса вырывают из ее объятий и бросают в холодное черное бесконечное море.

Трейси проснулась как от толчка. Утро. На часах шесть минут шестого.

Пять досок.

Шесть холмов.

И внезапно она поняла. Не ответ. Вопрос.

«Я знаю, какой вопрос хочет задать Купер. Я знаю, где найти Джефа».

Жан Риццо в полной депрессии бродил по своей лионской квартире. Сегодня он забрал детей из школы и повел обедать в пиццерию. Все вежливо беседовали. Жан чувствовал себя чужаком.

– Тут нет ничего такого, – уверяла Сильвия. – Тебе просто нужно видеть их почаще.

Жан нагрубил ей, сознавая собственную вину и ее правоту. И уехал домой, чувствуя себя еще хуже.

Проверив телефон и электронную почту, он не нашел сообщения от Трейси. Только два от босса с требованием приехать на совещание в офис прямо с утра.

Это могло означать только одно: Анри Дюваль поручит ему расследование другого дела.

Жану не за что было осуждать босса. Анри и так дал ему больше свободы, чем любому другому детективу, из уважения к их дружбе. Но над Анри стояли свои начальники, да и бюджет постоянно урезали. Дело Библейского Убийцы так и не сдвинулось с места. Расследование Жана оказалось дорого обошедшимся провалом.

Налив себе большой стакан виски, Жан набрал номер Трейси.

– Есть прогресс?

– Не совсем.

Трейси рассказала ему о разговоре с шахматным игроком и попытке разгадать название места с шестью холмами, а также о римских развалинах. Жан сам не знал, почему ее слова заставили его насторожиться. Возможно, тот факт, что она казалась такой спокойной. Стивенс, человек, за которого она вышла замуж и, очевидно, которого все еще любила, по всей вероятности, находился в лапах известного убийцы. И все же Трейси рассуждала о тупиках и ложных следах так, словно они играли в игру.

– Чего вы недоговариваете? – без обиняков спросил он.

– Ничего. Почему вы так недоверчивы?

– Я детектив. А вы мошенница.

– В прошлом, – напомнила Трейси.

– Не совсем, – парировал Жан. – Вы знаете, где они, верно?

– Понятия не имею.

– Почему не хотите сказать? Хотите поехать одна? Потому что он просил вас об этом? Надеюсь, вы понимаете, что ни о чем подобном не может быть и речи?

– Я не знаю, где они. Ясно? Не знаю, и это чистая правда.

– Но предполагаете?

Ее мгновенное колебание это подтвердило.

Голос Жана стал настойчивым. Встревоженным.

– Ради всего святого, Трейси, не ездите туда одна. Это безумие. Если хоть что-то знаете, скажите мне. Купер убьет вас, что бы он ни пообещал в письме. Убьет обоих не моргнув глазом.

– Не думаю, что Купер меня убьет, – возразила Трейси. В трубке смутно слышался голос Ника. – Мне нужно ехать.

– Трейси!

– Если найду что-то конкретное, скажу вам. Обещаю.

– Трейси! Послушайте меня!

Трейси повесила трубку. Второй раз за неделю.

– Будь все проклято! – воскликнул Жан. Трейси Уитни – самая несносная женщина из всех, кого он знает.

Если с ней что-то случится, он никогда себе не простит.

Глава 25

Блейк Картер наблюдал, как Трейси и Николас скачут по холму ему навстречу. Волосы Трейси немного отросли и почти достигали плеч. Сейчас они развевались по ветру за ее спиной, как хвост воздушного змея, пока она галопировала, стараясь обогнать своего мальчика. Она казалась одним целым с лошадью, настолько слаженно двигалась ее стройная фигура с ритмом и движениями животного. Трейси была прирожденной всадницей. Такому искусству нельзя научить. Так же, как невозможно подделать природную красоту, сиявшую, как солнечный свет.

«Я люблю ее так давно, что теперь почти не замечаю всего этого. Не хочу, чтобы она уезжала».

Вчера Трейси ни с того ни с сего заявила, что летит в Европу на неделю. Якобы ей пришло в голову записаться на какие-то шикарные кулинарные курсы в Италии. Но Блейк Картер не был глуп. Он чувствовал, что дело нечисто и касается вовсе не буйабеса.

Ник тоже расстроился.

– Я выиграл, – пропыхтел он, останавливая пони под дубом, где ждал Блейк, и торжествующе улыбаясь матери. – Это означает, что я могу требовать штраф. И я говорю, что ты не поедешь в Италию.

– Прости, – рассмеялась Трейси. Она тоже тяжело дышала. Быстрая скачка на июньском солнце утомила обоих. – Так не пойдет! Кроме того, меня не будет всего неделю.

Трейси улыбнулась Блейку, но тот ответил суровым взглядом.

– В Денвере тоже есть кулинарные курсы, – возразил Ник. – Почему ты не можешь записаться на них?

– Совершенно верно, – мрачно пробормотал Блейк.

– Могу, – согласилась Трейси. – Но Денвер вряд ли можно считать кулинарной столицей мира. Кроме того, я хочу в Италию. Какой шум из-за небольшого отпуска! Вы двое вполне способны неделю позаботиться о себе.

Ник поскакал к нижним полям, где Блейк установил для него препятствия, через которые можно прыгать. Оставшись наедине с Блейком, Трейси стала неловко переминаться под неодобрительным взглядом.

– Почему вы так смотрите на меня?

– Потому что я не дурак. Не знаю, какую игру вы ведете, Трейси, но эта поездка опасна.

Трейси открыла рот, чтобы ответить, но Блейк рассерженно отмахнулся:

– Не смейте повторять эту чушь насчет кулинарных курсов! Не смейте!

Трейси так и уставилась на него с открытым ртом. Она впервые слышала, как Блейк повысил голос, тем более на нее.

И, как ни странно, глаза ее наполнились слезами.

– Вы долго лгали мне, – продолжал Блейк. – О том, кто вы. О своем прошлом. И я ничего не говорил, потому что на самом деле мне все равно, кто вы. Мне важно то, что вы есть. Я люблю вас и Ника. И не хочу, чтобы вы уезжали.

Трейси перегнулась в седле и коснулась его руки, такой же твердой и неподатливой, как древесная ветка.

«Как тот, кому она принадлежит. Я провела свою жизнь, прогибаясь, подлаживаясь, идя на компромисс. Но Блейк живет в мире черного и белого, правильного и неправильного. Для него ничего не меняется».

– Мне нужно, – тихо сказала она. – Однажды один человек спас мне жизнь. Тот, кого я страстно любила. Теперь у меня появился шанс спасти жизнь ему. Больше я ничего не могу сказать. Хотела бы, но не могу.

– В этом замешан тот канадец, Риццо? – Блейк выплюнул имя, как случайно откушенный кусок гнилого фрукта.

– Нет. Жан ничего об этом не знает, – сказала Трейси полуправду.

– Что, если с вами что-то случится? – Теперь уже Блейк сдерживал слезы. – Неужели человек, ради которого вы летите на другой конец света, для вас важнее Николаса?

– Конечно, нет. Нет никого важнее Ника.

– Тогда останьтесь. Потому что, если с вами что-то случится, у этого мальчика никого не останется.

– Вздор! У него есть вы! – свирепо прошипела Трейси, поворачивая кобылу в сторону ранчо. – И со мной ничего не случится. Я вернусь через неделю, как обещала. А если вы не будете так ужасно себя вести со мной, смогу даже угостить вас пирогом. Как только научусь их печь.

Сейчас бы Блейку улыбнуться, чтобы ослабить напряжение, но он просто не мог заставить себя сделать это. И с каменным лицом наблюдал, как Трейси снова скачет по холму и скрывается из виду.

Дэниел Купер прижал руки к вискам. Жуткая боль грызла голову.

Всему виной были вопли Джефа Стивенса.

«Дорога к праведности вымощена страданием, – напомнил он себе, прибавляя напряжение в электрическом устройстве, подающем удары тока на запястья и щиколотки Стивенса. – Думай о Господе нашем в Гефсимане. Он чувствовал себя покинутым».

Трейси должна скоро быть здесь.

«Где она? Не получила моего послания?»

Так трудно сохранять веру. Но Дэниел Купер был непреклонен.

Блейк Картер как раз уложил Ника в постель и уже собирался приготовить себе ужин, когда зазвонил телефон. Трейси улетела в Европу сегодня утром, и Блейк с Ником были в доме одни.

– Дом Шмидтов.

– Блейк! Как вы? – Жан Риццо был последним человеком на земле, которого хотел бы слышать Блейк. – Я Жан Риццо. Боюсь, дело срочное.

– Вы не сможете с ней поговорить.

– Простите?

И тут старый ковбой дал волю гневу:

– Почему бы вам просто не заползти обратно? Туда, откуда вы выползли? И оставить Трейси в покое, черт побери!

– Вы не понимаете…

– Нет, мистер! Это вы не понимаете. Ее здесь нет. Сегодня утром она вылетела в Европу. Почему бы вам не объяснить, что у нее за дела в Европе? Когда здесь у нее другая жизнь и сын? Во всем вы виноваты, Риццо! Если с этой женщиной что-то случится, клянусь богом…

– Куда она полетела, Блейк? – перебил Риццо.

Картер не ответил.

Жан с усилием сдержал яростную отповедь:

– Поверьте, жизненно важно, чтобы вы рассказали мне все, что знаете.

Блейк расслышал панические нотки в голосе Риццо и постарался оставаться спокойным, но был встревожен не меньше Жана.

«Значит, я был прав. Трейси действительно в опасности. Если она не поделилась с Риццо, значит, это серьезно».

– В Италию. Это то, что она мне сказала. Но не знаю, правда ли это. Последнее время она много лгала. Знаю точно, что она взяла такси до денверского аэропорта.

– Она сказала что-то еще? Хоть что-то?

– Сказала, что пытается помочь другу. Тому, кто когда-то спас ей жизнь. И добавила, что вернется через неделю. Это все. Теперь вы скажете, что происходит?

– Хотелось бы самому это знать, – бросил Жан и отключил связь.

Застыв, он почти минуту простоял с трубкой в руке. Слова Блейка жгли, словно в лицо плеснули кислотой. Он боялся, что Трейси попытается сама справиться с Дэниелом Купером, если посчитает, что от этого зависит жизнь Джефа Стивенса.

Было ли в письме Купера, в самой головоломке нечто, убедившее ее, что это именно так? Жан надеялся, что инстинкт самосохранения и беспокойство за сына уберегут Трейси от опасности.

Ничего подобного. Трейси всегда была импульсивной. Очевидно, горбатого могила исправит.

Он должен найти Трейси, пока она не нашла Купера.

Если с ней что-то случится, Блейку незачем будет убивать его. Жан сам не сможет жить с сознанием вины. Он уже подвел сестру, жену, детей и этих несчастных, зверски убитых женщин. Если он и Трейси потеряет…

Он стал набирать номер.

Джеф то выплывал из беспамятства, то вновь терял сознание.

Теперь уже недолго. Тело дольше не выдержит. Боль закончится. Должна закончиться. Альтернатива просто немыслима.

Он ощутил, как что-то мягкое и влажное прижалось к его губам.

Губка? Стал слабо сосать, потому что пить хотелось отчаянно, но жидкость не была водой. Она была горькой. Наркотик. Но он все равно пил, стараясь отсечь ужасы того, что ждало впереди.

Агнец. Смерть на кресте.

Боль прекратилась. У Джефа остались силы только на то, чтобы предположить, придет ли кто-нибудь ему на помощь. Ищут ли его? Полиция? Интерпол? ФБР? Купер одержим Трейси. Но Трейси не придет. Как она может прийти, если ничего об этом не знает?

Кроме того, Трейси больше его не любит. Трейси давно его не любит.

Горькая жидкость сотворила волшебство. Джеф заснул.

Жану хотелось плакать от досады.

– Должно же быть что-то! Вы проверили списки пассажиров на всех авиалиниях?

Его коллега вздохнул:

– Вчерашних из Денвера? Проверили. Ни Трейси Шмидт, ни Трейси Уитни.

– Как насчет внутренних рейсов? Может, она решила сделать пересадку в другом городе?

– Если и так, она воспользовалась другим удостоверением личности. Она ведь мошенница, верно?

«Бывшая», – подумал Жан.

– Возможно, у нее несколько паспортов. Вы разослали ее снимок?

Жан что-то проворчал. Он давал фотографию Трейси, имевшуюся в Интерполе, служащим денверского аэропорта и разослал во все правоохранительные агентства по США и большим европейским городам вместе с фото Джефа Стивенса. Проблема в том, что фотографиям было около пятнадцати лет.

«Почему, черт возьми, я не сфотографировал Трейси в Нью-Йорке? У меня было столько времени!»

Он мог бы попросить у Блейка более позднее изображение Трейси, но знал, что в этом случае старик окончательно запаникует. Еще не хватало, чтобы об исчезновении Трейси узнали все!

– Позвоните, как только что-нибудь услышите.

Пока он напрасно ждал звонка, решил в очередной раз попробовать разгадать головоломку Купера. Он сильно подозревал, что Джеф Стивенс уже мертв. От других жертв, несчастных женщин, Купер отделывался быстро и беспощадно. Но Трейси – дело другое. Куда бы она ни уехала, все равно следовала указаниям Купера. Жан не сомневался, что она попадет прямо в ловушку убийцы. Но если она смогла расшифровать послание Купера, значит, сможет и он. И если Стивенс жив, след приведет и к нему.

Прежде всего Жан пошел к Томасу Боуэрсу. Боуэрс, как и Жан, тоже был чужаком в Лионе. Лондонец по рождению, Томас преподавал международные отношения в университете. Они с Жаном подружились много лет назад, когда Томас был консультантом в деле, которое расследовал Жан. С тех пор он много работал с Интерполом, и они оставались друзьями.

– Не знаю, чем могу помочь.

Томас налил Жану чашку кофе, такого густого, что теоретически он уже не мог считаться жидкостью, и выключил Вагнера, тихо звучавшего на заднем фоне. Жан вкратце рассказал Томасу историю Библейского Убийцы и Дэниела Купера. Объяснил, что Купер взял в заложники человека и жизнь этого человека зависит от того, расшифрует ли Жан письмо, которое Купер написал Трейси.

– Ты же помешан на кроссвордах, – напомнил Жан.

– Это не кроссворд.

– Загадка. Кроссворды – тоже загадки.

– В общем да, – нерешительно ответил Томас.

– Разгадывай его как кроссворд и говори обо всем, что приходит на ум. Мне нужно время и место.

Жан наблюдал, как друг молча читает письмо Купера.

Примерно через минуту Томас жизнерадостно объявил:

– У меня есть несколько идей.

– Супер!

– Это всего лишь идеи. Я не психиатр и не знаю, о чем думает твой серийный убийца.

– Понятно. Продолжай.

– Хорошо. Начнем сначала. Если бы это был кроссворд – не забывай, что это не так, – тогда «двадцать рыцарей» значили бы «двадцать ночей»[7]. Составители кроссвордов нередко используют этот вид гомофонной игры слов. «Три раза по три» – это девять. Итак, этот тип будет ждать кого-то, королеву, двадцать ночей в девять вечера.

– Поразительно! – ахнул Жан.

– Помни, все может оказаться полным абсурдом. Это всего лишь мои мысли, – напомнил Томас.

Жан попытался вычислить, сколько времени прошло с тех пор, как Купер написал письмо. Предположим, что двадцать ночей начинаются на другой день после того, как он его написал. Это означает, что у них осталось семь или восемь дней на то, чтобы спасти Джефа Стивенса. Если он еще до сих пор жив.

– Двигаемся дальше. Строчка за строчкой. – Томас явно увлекся задачей. – «Под звездами» означает то, что означает: под открытым небом. Значит, встреча произойдет вне закрытого помещения. Но тут имеются ссылки на алтари, и это предполагает наличие места поклонения. Значит, это может быть церковь, с нарисованными на потолке звездами, например. Куча вариантов. – Жан лихорадочно царапал ручкой по листу в блокноте. – Тринадцать убитых агнцев – должно быть, упомянутые тобой тринадцать жертв. Полагаю, четырнадцатый – это заложник.

Ну конечно! Это так очевидно – когда Томас все объяснил!

– Если он терпит ежедневную боль, которая скоро кончится… – Томас помедлил. – По мне, это звучит угрозой смерти. Пытки и смерть. Особенно если учесть ссылки на саван – одеяние покойника.

Жан вздрогнул.

– Следующие две части наиболее важные. «…Танец в черном и белом» – явно имеет отношение к шахматам, особенно со всеми твоими рыцарями и королевами.

– Я тоже так подумал, – кивнул Жан.

– Далее место, «где встречаются мастера». Там, где играют шахматисты. Возможно, на открытом воздухе? Я знаю, что в России играют в парках. Или речь идет о каком-то шахматном чемпионате. «Шесть холмов, один потерян» – это еще одна ссылка на место, причем очень определенное. Но не спрашивай, что это означает, потому что я понятия не имею. Подозреваю, что «на сцене истории» – тоже определенное место. Вся географическая информация – в этой части. Нужно ее разгадать.

– Хорошо, – кивнул Жан. – Это все?

– Все.

Жан закрыл блокнот и встал.

– Спасибо.

– Боюсь, это не слишком много, – вздохнул Томас, подавая Жану куртку. – Будь я на твоем месте, поискал бы шесть холмов и шахматные игры на свежем воздухе. Или психов, слоняющихся около этих мест в девять вечера три недели подряд.

Жан вбежал к себе в офис, налил кофе из машины в коридоре и только уселся за стол, чтобы проверить идеи Томаса, как в комнату ворвался коллега:

– Прогресс. Трейси Уитни прилетела в лондонский Хитроу из Денвера авиакомпанией «Дельта». В два пятнадцать. Кто-то в ресторане аэропорта узнал ее по фотографии.

Антуан Клери был молодым и амбициозным, с жилистым телом, бледной, покрытой оспинами кожей и постоянным выражением энтузиазма на тощей физиономии.

«Будь у него хвост, – подумал Жан, – наверняка бы им вилял».

Но в этом случае Жан разделял возбуждение Клери.

– Она вылетела из Лондона?

– Нет. Не в этот день. Она прошла таможню.

– Под каким именем?

Антуан взглянул на бумагу в руках.

– Сара Грейнджер. Она воспользовалась британским паспортом.

– Потрясающая работа. Предупредите британскую полицию.

– Я уже поговорил с нашим офисом в Лондоне.

– Не только в Хитроу. Я хочу, чтобы ее фото разослали по всем аэропортам, в администрацию «Евростар» и порты, откуда ходят международные паромы. Дувр, Фолкстон – словом, во все. Я не верю, что Купер в Лондоне. Есть шансы, что она уже покинула Англию, и я хочу знать, куда и когда она отправилась дальше.

Антуан кивнул и вышел.

Настроение Риццо улучшилось. Первые хорошие новости, которые он услышал за неделю!

«Я найду тебя, Трейси! Найду тебя и Джефа Стивенса. И Дэниела Купера.

А потом покончу со всем ужасом раз и навсегда».

Прошло три дня. Ничего не случилось.

Подъем духа уступил место сначала беспокойству, потом отчаянию. Трейси приехала в Лондон и испарилась. Ничего не было известно ни о ней, ни о Саре Грейн-джер, ни о других ее альтер эго.

Служащие лондонского отделения Интерпола едва успевали обороняться от Жана Риццо:

– Знаете, сколько пассажиров проходит через Хитроу каждый день? Почти двести тысяч. И вы ожидаете, что люди запомнят лицо одной женщины? Она могла лететь под любым именем. Хитроу используют восемьдесят четыре авиалинии, самолеты которых летят в ста восьмидесяти четырех направлениях. И это если предположить, что она летела из Хитроу. Забудьте про иголку в стоге сена. Она пылинка в Альберт-холле.

Пока он с нараставшим отчаянием ожидал новостей от Трейси, пришлось удвоить усилия, чтобы решить загадку Дэниела Купера. Трейси ведь сумела это сделать. Но, может, Трейси знала то, чего не знал он? Какой-то секрет, который известен только ей, Куперу и, возможно, Джефу Стивенсу?

Версия с шахматами пока никуда не привела. Он говорил с шахматистами в шахматных клубах, а также с издателем журнала «Нью ин чесс» – наиболее читаемым и уважаемым изданием в этой области.

– Мест на открытом воздухе для проведения шахматных матчей так же много, как звезд на небе или песчинок на берегу, – сказал издатель. – Все, что для этого необходимо, – шахматная доска. А официальные чемпионаты всегда проходят в закрытых помещениях. Самый престижный, конечно, – это чемпионат мира по шахматам. Но фраза «где встречаются мастера» может относиться к любым соревнованиям или матчам.

Жан сосредоточился на «шести холмах». Связался с местной полицией в Хартфордшире и попросил показать людям, живущим вблизи римских курганов, фото Дэниела Купера и Трейси. Никто их не видел. Никто не заметил ничего подозрительного. Никаких значительных шахматных событий там не происходило последние десять лет.

Полиция в Сикс-Хиллз, штат Джорджия, посчитала всю эту историю шуткой.

– Загадка? Звучит как что-то из фильмов про Бэтмена. Здесь не так много ситуаций с заложниками. Но если увидим вашего парня, точно дадим знать. Хотите, чтобы мы поискали и Пингвина?

Жан разозлился, но не стал на этом зацикливаться. Купер почти определенно в Европе. Хотя, конечно, может появиться в США, везя за собой заложника, но зачем ему настолько усложнять себе жизнь?

Ему позвонила Сильвия:

– Завтра день рождения Клеманс. Ей исполняется семь.

Жан поморщился:

– Прости, совершенно забыл.

– Знаю. Поэтому и звоню. Я купила и завернула подарок от тебя. Это камера.

– Спасибо. Прости.

– Завтра днем в четыре ты везешь ее и Люка в кино.

Жан медлил. У него осталось меньше четырех дней, чтобы найти Купера, а след почти остыл.

– Сильвия. Я не могу. Мне нужно работать. Я…

– Я уже заказала билеты. Это ее день рождения, Жан. Она хочет видеть тебя. Приезжай.

Клеманс и Люк были в состоянии крайнего возбуждения.

– Хочу «Айси»![8]

– А мы можем купить «Пик-н-Микс»?

– Поскольку сегодня день рождения Клем, купи «Пик-н-Микс» и попкорн!

– А можно мы посмотрим фильм в 3D?

Жан испытал знакомое ощущение счастья, смешанного с угрызениями совести, как всегда в детской компании.

«Они такие чудесные. Я должен чаще их видеть».

Невзирая на строгие инструкции их матери, он купил детям огромный пакет сладостей и уселся между ними в темном кинотеатре. Фильм оказался небрежно нарисованным мультиком с дурацкими остротами и героиней невероятных, граничивших с неприличными пропорций.

Но Жан думал о Трейси. О том, что из нее бы вышла чудесная героиня. Упрямая и храбрая. Умная, но импульсивная.

Жан снова вернулся мыслями к делу. Он провел утро за просмотром записей видеокамер, предоставленных лондонской транспортной полицией. На записях Трейси проходит через таможню и направляется в терминал для вновь прибывших. Это было четыре дня назад. На голове шарф, на глазах очки, скрывавшие большую часть лица. Манеры небрежные и спокойные. Она не спешила, но и не медлила и ни разу не оглянулась, пока шла к терминалу.

Жан просматривал эту запись много раз в поисках следа, подсказки, чего-то, что могло бы подстегнуть его память.

«Может, Купер в Лондоне? Или в другом месте Англии?»

Интуиция подсказывала, что Купера в Англии нет, но Жан твердил себе, что интуиция может обманывать. Как раз перед тем, как ехать в кино, он прочитал, что в Национальной галерее на Трафальгар-сквер есть картина с названием «Шесть холмов». Он отослал сообщение в лондонское отделение Интерпола, чтобы связаться с дирекцией галереи, но много бы дал, чтобы самому поговорить с ними по телефону.

Жан вытащил из кармана мобильник и включил, игнорируя неодобрительные взгляды других родителей. Поставил мобильник на виброзвонок. Мобильник сразу зажужжал, как рассерженная пчела.

Девять пропущенных звонков. Девять! Должно быть, что-то случилось.

Он открыл сообщения и стал читать.

Сильвия Риццо удобно устроилась на диване, читая роман и наслаждаясь заслуженным покоем, когда открылась входная дверь и в комнату ворвались плачущие дети. Понурый отец маячил позади.

– Прости, – произнес он. – Мне нужно успеть на самолет.

– Прямо сейчас?

– Мы и до половины не досмотрели, – простонала Клеманс.

– Па не позволил нам остаться. Я даже не допил мой «Айси», – всхлипывая, пожаловался Люк.

– Ты купил им газировку? – Сильвия угрожающе свела брови. – Я же говорила тебе, что от нее Люку плохо становится!

– Мне нужно работать.

– Ради бога, Жан! – рявкнула Сильвия. – Если это будет продолжаться, я пойду в суд! Нельзя, чтобы ты и дальше так с ними обращался. Сегодня день рождения Клеманс!

В этот момент Люка вырвало. Фонтаном. Голубая сладкая жидкость залила ковер гостиной.

Жан, не оглядываясь, выскочил из дома и бросился к машине.

Трейси видели в Хитроу. Она нарастила волосы, взяла новое имя и вылетела в Софию. Запись была сделана два дня назад, но оказалась вполне отчетливой.

Жан попросил Антуана Клери посмотреть на дату и место события.

– Матч начался вчера. Это в Пловдиве. Провинциальном городе. В конференц-центре, примыкающем к отелю.

Жан набрал в гугле «Пловдив», пока ехал из кино к дому Сильвии, стараясь не обращать внимания на плач и вопли «Так несправедливо!», доносившиеся с заднего сиденья.

«Пловдив часто называют в Болгарии «Городом семи холмов». В городе есть шесть сиенитовых холмов, называемых «tepeta».

Жан Риццо прибавил скорости.

Глава 26

Пловдив, второй по величине город в Болгарии и место проведения последнего мирового чемпионата по шахматам, расположен на берегах реки Марицы примерно в ста милях к юго-востоку от столицы страны Софии. Город, насчитывающий свыше шести тысяч лет истории, стал истинной сокровищницей археологических чудес. Некоторые места сохранились со времен Античности, включая два древних амфитеатра, находящихся возле турецких бань и мечетей и развалин средневековых башен.

Трейси поселилась в отеле в старом квартале, красочном лабиринте узких, мощенных булыжником улиц, по обе стороны которых стояли старые церкви и дома, относящиеся к периоду, который назывался Национальным возрождением. Отель «Британия» был небольшим – всего несколько комнат, убогий вестибюль и столовая, в которой подавали на завтрак только фрукты, хлеб и кофе. Трейси все прекрасно подходило. Из окна спальни она видела вершины гор Средна-Гора, поднимавшиеся к северо-западу над равниной с аллювиальными почвами, на которой гордо стоял Пловдив за четыре тысячи лет до Рождества Христова.

Прошло десять лет с тех пор, как она была в Европе. При других обстоятельствах она впитывала бы культуру и красоту окружающего, как путник, наткнувшийся на колодец после многих лет, проведенных в пустыне. Но сейчас едва слышала и ощущала звон церковных колоколов и запахи Старого Света.

Она здесь не для того, чтобы любоваться достопримечательностями. Много, слишком много времени ушло на то, чтобы понять смысл первой строки загадки Дэниела Купера.

Трейси приехала в отель «Британия», изнемогая от жары и нервной тошноты, мучаясь сотнями вопросов. Что, если все это извращенная шутка безумца? Что, если Джефа здесь нет? Он уже мертв, а Купер заманил ее сюда, чтобы тоже убить? Что, если Блейк Картер прав и она совершает ужасную, смертельную ошибку?

Сегодня ночью она должна встретиться с Купером. Трейси по горькому опыту знала, что тот не терпит опозданий и не изменит установленного срока даже ради нее. Проблема в том, что она не уверена, какой из театров под открытым небом он имел в виду в словах «под звездами». Самым знаменитым был Античный театр, построенный императором Траяном во втором веке. Он также был расположен между двумя из шести пловдивских холмов. Возможно, это он и есть. Но Древний стадион, выстроенный сто лет спустя императором Адрианом, тоже имел все права претендовать на место в истории, а кроме того, обладал дополнительным преимуществом, поскольку сейчас был закрыт для публики из-за реставрации.

Больше идти было некуда. Трейси решила, что Купер выберет заброшенный стадион, чтобы увидеть ее.

Она бросила чемодан на кровать, приняла душ, переоделась и села в кафе на другой стороне улицы, где заставила себя съесть сандвич «Принцесса», традиционную болгарскую закуску из брынзы и яйца, и выпить чашку крепкого кофе. Почувствовав себя немного лучше, по крайней мере физически, она сверилась с часами. Шесть вечера. Осталось три часа. Если, конечно, она права насчет того, что «три раза по три» означает девять. Из туристической карты, которую взяла на ресепшн, Трейси знала, что стадион расположен на севере города, не более чем в двадцати минутах езды на такси. Она решила приехать туда пораньше. Перед тем как идти в бой, имело смысл провести рекогносцировку. Особенно когда поле битвы выбрал враг. Купер остановился на этом месте по какой-то причине.

«Мне нужно понять, по какой именно».

Трейси потянулась к сумочке за бумажником, но пальцы наткнулись сначала на мобильник, потом на крошечный пистолет, сделанный на заказ, – «Кар-РМ9-микро» девятого калибра, который можно было разобрать на детали, выглядевшие тюбиками помады и другими предметами, разрешенными к провозу, при прохождении через сканеры аэропорта. Джеф рассмеялся бы и назвал его женским оружием. Но эти пули могли убить, как любые другие.

За все годы воровской жизни Трейси никогда не ходила на дело вооруженной. Особенно после той роковой ночи в доме Джо Романо в Новом Орлеане. Ночи, которая закончилась тюрьмой и навсегда необратимо изменила ее жизнь. Трейси не любила оружие. В ее бизнесе людей не убивают.

Но сейчас совсем иное. Купер – психопат. Безумец. Убийца.

И Джеф попал к нему в лапы.

Трейси заплатила по счету и вышла на улицу.

Центральная автобусная станция в Софии находилась рядом с вокзалом. Поезд Жана Риццо прибыл, как раз когда уходил автобус на Пловдив. Узнав, что следующего придется ждать полчаса, Жан воскликнул:

– Будь все проклято!

Было уже пять вечера. Как ни абсурдно это звучало, множество людей подтвердили, что самый быстрый и надежный способ добраться до Пловдива из Софии – автобус. Водители такси старались ехать самой дальней дорогой, чтобы содрать с пассажира побольше, поезда часто отменяли. Арендовать машину было сложно и пришлось бы справляться с навигатором, что никогда не было сильной стороной Жана. В иных обстоятельствах он обратился бы в местную полицию и попросил провезти его эти девяносто миль, но пока будет объяснять насчет Дэниела Купера, Трейси Уитни, библейских убийств и расшифровки загадок, еще больше ценного времени будет потеряно.

Наконец прибыл очередной автобус, и Жан, заплатив одиннадцать левов, сел. Влажность казалась невыносимой. Его немилосердно трясло в переполненном автобусе, сотовой связи почти не было, но это вряд ли что-то значило: главное, что он продвигался к Пловдиву. После трех звонков в офис Жану удалось расслышать, что они ничего не знают о том, где остановилась Трейси. Ничего не известно было также о Купере и Стивенсе. Всю местную полицию отправили охранять шахматный чемпионат, «где встречаются мастера», который проводился под открытым небом. Всеобщее внимание было приковано к напряженной партии между русским гроссмейстером Александром Макаровым и его украинским соперником Леонидом Савчуком в отеле «Пловдив-ройял». По крайней мере, был шанс, что Купер предпочтет встретиться с Трейси там или каким-то образом проговорится о своем местонахождении, поскольку почувствует себя в безопасности в анонимности толпы.

Что касается Джефа Стивенса… Жан Риццо в душе считал, что тот уже мертв. Долго удерживать заложника – дело сложное, связанное с большим риском. Перевозить через границу – еще опаснее. По опыту Жана, убийцы вроде Дэниела Купера методов не меняют. Тринадцать женщин были убиты одним способом. Впрочем, если кто-то и может заставить Купера изменить повадки, выйти из зоны комфорта, – так это Трейси Уитни.

«Джеф Стивенс был прав насчет Дэниела Купера – тот влюблен в Трейси. И в своем больном воображении всегда был влюблен».

Автобус, дребезжа всеми деталями, продолжал путь.

Джеф Стивенс снова звал мать. Дэниел слышал, как многие делали то же самое. Весьма примитивный инстинкт на пороге смерти. Примитивная связь с чревом, выносившим нас, существовала во всех культурах. Любовь, которая держит нас до самого конца.

«Я тоже любил свою мать. Но она предала меня».

Кровь – все, что помнил Дэниел о смерти матери. Кровь, бьющая из запястий и шеи, кровь, заполнившая ванну и льющаяся на пол, пятнавшая линолеум ярко-красным.

Джеф тоже истекал кровью, особенно когда Дэниел прибил его ладони к кресту. К злобе и досаде Дэниела, кровь брызнула на его безупречно белую рубашку. Он хотел выглядеть идеально, когда Трейси наконец придет к нему. Сегодня последняя ночь. Он уже чувствовал ее присутствие. Ее близость витала в воздухе, как запах жасмина.

Сегодня ночью.

Жан Риццо вышел из автобуса в Пловдиве у отеля «Интерконтитенталь».

Пять минут восьмого.

«Менее двух часов. Если Трейси здесь, у меня менее двух часов, чтобы ее найти».

Он стоял на красивой, вымощенной брусчаткой площади, заполненной туристами, и гадал, куда теперь идти. Но прежде чем успел решить, зазвонил телефон.

– Где вы? – Голос Милтона Бака был привычно требовательным и резким.

Жан несколько месяцев ничего не слышал о ФБР. Федералы точно знают, как выбрать нужный момент!

– У меня нет времени это обсуждать, – резко ответил Жан.

– Я знаю, что вы в Болгарии. Уже добрались до Пловдива?

Жан насторожился: «Какого черта? Откуда Бак знает, где я?»

– Собственно говоря, да. Не думаю, что это вас ка…

– Не допрашивайте Купера без меня. Понятно? Мы с командой будем в городе ближе к ночи.

– Это слишком поздно, – отрезал Жан.

– Послушайте меня, Риццо, – в голосе Бака прозвучали угрожающие нотки. – Мы несколько месяцев пытались разыскать Купера. Теперь у нас есть конкретное доказательство его участия в чикагском и нью-йоркском ограблениях. Важно, чтобы вы не спугнули его своим появлением, прежде чем мы получим возможность допросить его. Это ясно?

– Поцелуй меня в зад, Бак, – бросил Жан и отключил звонок. И немедленно позвонил своей команде: – Есть новости?

– Нет, сэр. Пока никаких.

«Значит, теперь я остался один. У меня меньше двух часов, чтобы понять, где находится место встречи Трейси и Купера. Думай, Риццо! Думай!»

Трейси приехала на стадион, когда начали сгущаться сумерки. Воздух по-прежнему был теплым и влажным, и она чувствовала, как пот бежит по спине под белой футболкой. Она оделась как можно проще: джинсы, кроссовки и легкая ветровка. Последняя означала, что можно cпрятать пистолет, но беда в том, что ей было слишком жарко. Неприятно жарко. Оставалось надеяться, что к девяти температура сильно опустится.

Местность вокруг стадиона была почти безлюдна. Трейси увидела множество закрытых киосков, из тех, в которых продают туристам всякую дрянь во всех широко посещаемых местах Европы. Очевидно, реставрационные работы будут вестись месяцы, если не годы. Некоторые прохожие пересекали площадь рядом с главным входом, но все проходили мимо, спеша домой после работы. Никто не обращал внимания ни на Трейси, ни на стадион. Никто не фотографировал и не выглядел как турист, кроме Трейси, конечно.

На стенах древнего сооружения пестрели таблички «Закрыто», и между покосившимися деревянными столбами была криво натянута желтая строительная лента. Но никаких усилий, чтобы воспрепятствовать проходу любопытных, не прилагалось.

«Как это отличается от Штатов, – подумала Трейси. – Такое место должно быть недоступно для посторонних и снабжено сигнализацией, чтобы никто не мог проникнуть туда».

Она обошла сооружение по периметру, выглядывая камеры видеонаблюдения. Но ничего не нашла. Это место встреч было и живописным, и уединенным. Трейси все больше убеждалась, что именно там ее будет ждать Купер.

По правде говоря, Трейси было нехорошо, ее немного трясло. И все от нервов. И это была не ознобная дрожь, которую она привыкла испытывать перед работой, не благословение – необходимый прилив адреналина, который только укрепляет решимость и обостряет реакцию. Сейчас она боялась лишиться сил.

Жизнь Джефа может зависеть от того, что произойдет сегодня. От того, как она справится с Купером. А сама она не знает, чего ожидать. Если верить Жану Риццо, Купер – садист и безжалостный убийца. Но она не могла отделаться от своего представления о нем как о человеке слабом и жалком. Она никогда не забудет тот день, когда Купер пришел к ней в луизианскую тюрьму. Вялый подбородок, дергающийся нос и широко поставленные бегающие глазки придавали ему вид полевки или другого мелкого грызуна. Она вспоминала маленькие женственные руки и с трудом представляла, как они душат взрослую женщину или могут одолеть Джефа.

И все же теперь она знала, что Купер сделал и то и другое. Ее страх вернулся.

В тот день, в тюрьме, Трейси его недооценила. Неверно поняла его намерения и огромную власть, которую он имел над ее жизнью и будущим. Сегодня ночью она не совершит такой ошибки.

К половине девятого площадь совершенно опустела. Редкие фонари светили тускло, а прожектора на стадионе были отключены. Осторожно пробираясь в полумраке, Трейси огляделась, прежде чем скользнуть под строительную ленту и подойти к главному входу.

Здесь было довольно красиво. Каменные колонны по обе стороны входа были украшены изысканными мраморными барельефами. Два бюста Гермеса на пилястрах были увенчаны вазами, изображениями пальмовых ветвей и еще чем-то, что, на взгляд Трейси, казалось булавой или крайне неприятно выглядевшим оружием с шипами. Создавалось впечатление, что все было высечено только вчера. Она не представляла, каким образом все это так хорошо сохранилось без соответствующей защиты и посреди оживленного города.

Неожиданно земля словно ушла из-под ног, и Трейси очутилась в гигантском сооружении.

Она обошла его по периметру. Скамьи из цельного мрамора, некоторые с ножками в форме львиных лап, располагались в четырнадцать рядов по кругу. Спускаясь между пустыми белыми рядами, Трейси испытала неприятное чувство, словно оказалась в каком-то сверхъестественном, полном призраков месте. Она, казалось, была полностью отрезана от внешнего мира. Очутилась в другом измерении, застывшем пространстве и времени.

В центре арены Трейси остановилась и замерла, давая глазам полностью привыкнуть к полумраку. Купера здесь нет. И никого нет.

Но она сказала себе, что еще рано. Ей была невыносима мысль, что она выбрала не тот амфитеатр. Что Джеф находится в другом месте, надеясь против всех надежд, молясь о спасении. Ожидая ее.

Она уже хотела крикнуть в темноту, но передумала.

«Купер хочет встретиться со мной. Просил прийти. Если он здесь, сам найдет меня».

И тут прямо перед собой она увидела отверстие. До этого она его не замечала, потому что оно было скрыто в тени. Но теперь разинуло уродливую пасть поджидавшего монстра. Нечто вроде туннеля или пещеры шло под ярусами скамей.

Подвал? Ход, выводящий наружу? Или ведущий в подземелье?

Ладони разом вспотели. Во рту пересохло. Она сунула руку в карман, сжала пистолет. И вошла в туннель.

Здесь было темно, хоть глаз выколи. Туннель оказался у́же, чем на первый взгляд, – если раскинуть руки, можно коснуться стен.

Медленно, как слепая, она стала продвигаться вперед, ощупывая ногами все неровности и ямки.

«Если туннель разветвляется, куда идти?»

Мысль о том, что она может заблудиться, застрять здесь, в темноте, наполнила ее почти безумным страхом. И тут Трейси вспомнила о телефоне. Как она могла о нем забыть?!

Она остановилась, достала мобильник и включила. В тот момент, когда экран ожил, Трейси ослепил его свет, и она сразу увидела, что туннель очень короткий и нужно пройти всего несколько футов. Потом он переходил в длинный коридор, из которого можно было пройти и налево, и направо. Бросив взгляд направо, она увидела брошенное оборудование, в том числе небольшую цементомешалку и пару пневматических перфораторов.

«Должно быть, реставрируют именно эту часть. Удивительно, что они не запирают все это или не забирают на ночь домой. Всякий может проникнуть сюда и их украсть».

– Здравствуй, любовь моя.

Она повернулась на голос.

Дэниел Купер с омерзительной улыбкой, освещавшей его бледное лицо, стоял всего в нескольких дюймах от нее. Трейси хотела закричать, однако Купер оказался проворнее и, зажав ей рот рукой, притиснул ее к стене. Трейси попыталась потянуться за пистолетом. Но Купер с ужасающей ловкостью вывернул ей руку, отнял оружие и прижал дуло к ее виску:

– Не сопротивляйся, дорогая. – Обдавая ее шею и ухо горячим дыханием, он сунул руку под ее майку, сильно сжал грудь и ущипнул сосок. – Ты ждала этого так же долго, как и я.

Телефон Трейси со стуком упал на пол. Свет погас.

Жан Риццо поселился в пансионе в центре города, с видом на городские стены, и схватил телефон при первом звонке:

– Что-нибудь новое о Трейси?

– Нет, сэр. Пока нет. Но местной полиции доложили о каких-то беспорядках за городскими стенами, в небольшой деревушке.

– Что за беспорядки?

– Кто-то кричал, сэр. Туда послали двух человек.

– И?

– Ничего не нашли. Возможно, убили дикого зверя. Кто-то испугался.

Жану не терпелось поехать и посмотреть самому. У него не было других следов, а так, по крайней мере, хоть какое-то дело. Но если Трейси встречается с Купером в Пловдиве, а он пустится искать ветра в поле…

– Ладно. Дайте мне знать, если случится что-то еще.

Он отключился, но телефон почти сразу же зазвонил.

– По-моему, мы нашли ее, – прерывисто дыша, сообщил Антуан Клери.

– Здесь? В Пловдиве?

– Да, сэр. Она остановилась в отеле «Британия». Две ночи назад. – Клери выпалил адрес.

– Уже бегу!

Трейси отбивалась и лягалась изо всех сил, пустив в ход зубы и ногти, подстегиваемая страхом и яростью. Но для такого коротышки Купер был на удивление силен. Уже через несколько секунд он пригвоздил ее к земле. Не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, Трейси была абсолютно бессильна, как бабочка, приколотая к доске. Темнота была абсолютна, как смерть. Она ощутила, как Купер расстегнул пуговицу и молнию ее джинсов и грубым рывком стянул их до колен. Потные руки скользнули под резинку трусиков, коснулись ее.

– Моя жена, – вздохнул он. – Мой ангел.

К горлу Трейси подступила тошнота. Пальцы Купера вторгались в нее, проникали глубже, зловонное дыхание вызывало омерзение…

Он не торопился, наслаждаясь тем, что делает. И каждые несколько секунд издавал легкий визг возбуждения.

«Нет! Этого не может быть! Только не снова!» – пронеслось в мозгу Трейси, и она принялась вырываться.

Она в Новом Орлеане. В доме Джо Романо. Ей двадцать два года. Беременная ребенком Чарлза Стенхоупа, она пришла отомстить за смерть матери. Вынудить Романо признать правду. Это он и его дружки-мафиози довели Дорис Уитни до убийства. Но все пошло не так. Джо легко одолел Трейси и, толкнув на пол, разорвал ее блузку и стал щипать соски.

«Сопротивляйся, крошка, я это люблю… Готов поспорить, тебя ни разу не трахал настоящий мужик!»

Тогда Трейси достала пистолет и выстрелила в Романо. И оставила, посчитав мертвым. Но сейчас пистолет у нее отобрали. Она бессильна. Дэниел лежал на ней, хрюкая, как свинья. Трейси услышала, как он расстегнул молнию ширинки. Ужас охватил ее.

«Я не смогу этого сделать. Не смогу его одолеть!»

Она заставила себя сосредоточиться. Должен быть какой-то способ его остановить.

«Что я знаю о нем? Каковы его слабые места? Его страхи? Он Библейский Убийца. Ненавидит проституток».

Купер задышал быстрее.

«Ненавидит аморальных женщин. Считает, что выполняет божественную миссию».

Купер разорвал на ней футболку. Его мокрые губы прижимались к грудям Трейси, словно он был ребенком, сосущим материнское молоко. Трейси всхлипывала, пытаясь увернуться, но понимала, что сопротивление только усиливает его возбуждение. Он сорвал с нее джинсы и трусики и оседлал Трейси, стараясь пошире раздвинуть ее ноги. Его член, крошечный, но твердый, как камень, прижимался к животу Трейси.

«Ради всего святого, Трейси! Придумай что-нибудь! Останови его!»

И тут до нее дошло.

– Мы должны остановиться, – сказала она твердо, как учитель, выговаривающий ученику. – Дэниел! Нужно остановиться. Сейчас!

Ее тон заставил Купера на секунду замереть.

– Мы еще не женаты.

Купер застыл на ней, как статуя.

– Что?

– Я сказала, мы не женаты. Это против заповедей Господних, и ты все прекрасно знаешь. Мы не женаты и не можем пожениться, пока Джеф Стивенс жив!

Купер неохотно соскользнул с Трейси и встал на колени. Но она по-прежнему была прижата к полу, а пистолет был по-прежнему прижат к ее виску.

– Почему ты считаешь, что Стивенс до сих пор жив? – хмуро спросил Купер.

– Но ведь он жив, не так ли?

Трейси, как могла, пыталась скрыть страх. Старалась, чтобы голос звучал спокойно, хотя ноги тряслись.

«Пожалуйста, не дай ему умереть. Пожалуйста, не дай, чтобы все это было зря!»

– Не знаю.

Такого ответа Трейси не ожидала. Она поняла, что нужно думать быстро.

– Ты знаешь, где он, верно, Дэниел?

– Конечно, – подтвердил Купер и визгливо засмеялся. Трейси прекрасно помнила этот мерзкий смех. – Агнец на Голгофе, дорогая. Жертва принесена. И тебе не о чем беспокоиться.

«Голгофа. Место распятия».

Мысли Трейси метались. Разве Голгофа не на холме? Или, возможно, Купер говорит метафорически?

– Я просил Господа пощадить его, пока ты не придешь. Хотел, чтобы ты все видела. Но ты так долго не шла, Трейси. К этому времени он может быть мертв.

– Тогда отведи меня к нему! – выпалила Трейси.

– Я не думаю, что это правильно.

– Но ты должен! – Она услышала отчаяние в собственном голосе. – Позволь мне увидеть его, пока не стало слишком поздно. Разве ты не этого хотел? Не этого хотел Бог?

– Нет. Больше он этого не хочет.

– Он мой муж, Дэниел. В Библии говорится, что мы не можем…

– Я сказал – нет!

Холодный металл дула врезался в щеку Трейси. Удар был таким неожиданным, что она почувствовала скорее шок, чем боль.

– Я – твой муж! Я тот, кого Господь выбрал для твоего спасения. Твоя похоть к Стивенсу ослепляла тебя! Но сейчас это в прошлом.

Он начал снова ее насиловать, и на этот раз остановить его не удалось.

Трейси знала, что сейчас произойдет, и осознание этого уничтожило страх. Его руки терзали ее, причиняя боль, но то были не его руки. На этот раз руки принадлежали Лоле, Паулите и Эрнестине Литтлчеп. Трейси лежала на бетонном полу камеры в тюрьме штата Луизиана, и женщины били и насиловали ее, несмотря на слезы и мольбы. Она слышала эти голоса: «Врежь этой суке!»

Потом прозвучал голос тюремного доктора:

– Она потеряла ребенка.

Но это был ребенок Чарлза. В тот день Трейси изменилась навсегда. «Если наступит завтра, – обещала она себе, – я отомщу».

Позже она снова забеременела. От Джефа. Но и этого ребенка потеряла. А потом родился Николас.

«Мой дорогой мальчик. Моя жизнь».

Николас спас ее. Неужели она любила его так сильно, потому что потеряла двух других?

И Трейси неожиданно обуяла дикая ярость. Безумное, первобытное бешенство вытеснило страх. Дэниел не украдет у нее сына! Не лишит дорогого Николаса матери. Не осуществит свои больные фантазии относительно Джефа, любви всей ее жизни! Она, Трейси, не допустит, чтобы это случилось, пока еще дышит, пока существует.

Трейси с яростным криком закинула руки за голову. Она чувствовала, как член Купера прижимается к ней, как его бедра давят свинцовой тяжестью. Беспорядочно шаря в пыли, она наткнулась на камень. Не особенно большой и тяжелый, но должен сойти. С силой, о существовании которой она не подозревала, Трейси ударила Купера по голове. Послышался пронзительный визг. Его тело обмякло, но сознания он не потерял.

– Сука! – прошипел он, стиснув ее шею.

Она бешено отталкивалась в темноте, едва дыша, полностью дезориентированная. Он, похоже, уронил пистолет, но если схватит ее за горло обеими руками, может легко задушить, как других несчастных женщин.

Случайный пинок попал ему в пах, вызвав еще один животный вопль. На секунду ей удалось оттолкнуть его, и пальцы, сжимавшие шею Трейси, разжались.

Она воспользовалась шансом, зная, что он будет последним, и, по-бычьи наклонив голову, ударила его всем телом. Дальше все происходило как в замедленной съемке. Она ощущала, как скользят ноги в пыли. Потом раздался треск, словно кто-то разбил яйцо о край миски.

Трейси ждала, замершая в темной, тревожной тишине.

Потом последовал приглушенный стук, когда тело Купера мешком свалилось на землю.

Портье в отеле «Британия» была тощей и бледной. Ручки как палочки, покрытые татушками, и длинные, обвисшие крашеные черные волосы. Интересно, сколько она уже сидит на наркотиках? Впрочем, Жана это не слишком интересовало.

– Говорите по-английски?

– Немного, – кивнула она.

– Я ищу эту женщину. Трейси Шмидт. – Он протянул ей помятый снимок Трейси и удостоверение сотрудника Интерпола. Увидев удостоверение, девушка нахмурилась.

– В каком она номере?

– Вы ждите. Пожалуйста.

Она исчезла в маленькой задней комнате и не вернулась. Вместо нее появился невероятно жирный мужчина в скверно сидевшем пиджаке.

– Я управляющий. Какая-то проблема?

– Никаких. Мне нужно найти одну из ваших постоялиц. Срочно.

– Мисс Шмидт. Да, Рита мне сказала.

– Мне нужен номер комнаты и ключ.

– Разумеется.

Управляющий нервно улыбнулся. Интересно, что именно он пытается скрыть?

– Мисс Шмидт сейчас в отеле нет. Она ушла сегодня часов в пять и еще не вернулась.

Жан почувствовал острую боль в груди.

«Я опоздал».

– Она сказала, куда идет?

– Боюсь, что нет. Но она интересовалась шахматным чемпионатом, который проводится здесь, в Пловдиве. Вчера она была на игре. Сегодня финал. Виктор Гринский играет против Василия Кармонова. Не удивлюсь, если она отправилась туда.

«Семь ночей в три раза по три». Девять часов.

Жан взглянул на часы. Десять минут десятого. Встреча с Купером проходит сейчас, если Трейси его нашла. Есть еще надежда на то, что она бродит в темноте, пытаясь собрать воедино все звенья головоломки. Как это делает он сейчас.

Жан схватил листок бумаги и написал несколько цифр.

– Это мой телефон. Я буду на чемпионате. Если она вернется, немедленно позвоните мне и ни при каких обстоятельствах не выпускайте из отеля. Понятно?

– Конечно. Могу я сказать ей, что полиция…

– Нет! – завопил Жан, не оборачиваясь. Он уже был в дверях. – Ничего не говорите. Просто удержите ее здесь.

Трейси вытащила обмякшее тело Купера в амфитеатр, до которого было всего несколько ярдов, а казалось – много миль. Купер весил тонну. Он такой тощий, но ноги словно были налиты свинцом. К тому времени, как доволокла его до места, она была вся мокрой от пота.

Он дышал, но едва-едва. Кровь струилась из раны на его голове, подобно магме из трещины в земной коре. Вся левая сторона смялась, как детский мяч, из которого выкачали воздух.

– Где Джеф? Где он?

Купер застонал. Уродливое клокотанье зародилось где-то глубоко в горле.

– Скажи, где он? – потребовала Трейси, борясь с угрожающей волной истерики. – Что ты с ним сделал?

Купер то и дело терял сознание. Ясно было, что он может отключиться в любой момент!

Трейси вынудила себя успокоиться. И попробовала зайти с другой стороны:

– Ты умираешь, Дэниел. И должен исповедаться. Покайся перед Богом в последний раз. Ты хочешь милосердия Божьего, Дэниел?

Купер застонал. Губы шевелились, но с них не слетело ни звука.

– Джеф Стивенс, – подсказала Трейси, нагнувшись так, что почти прижалась ухом к его рту.

– Голгофа, – прохрипел Купер. – Агнец. Принесен в жертву, как остальные.

– Кто эти остальные? Те женщины, которых ты убил? Проститутки?

Улыбка заиграла в уголках губ Купера.

– Я убил их ради тебя, Трейси. Для тебя. – И снова раздался этот жуткий клекот. – Ты была моим спасением. Моей наградой…

Трейси не могла позволить кошмару сказанного поселиться в мозгу. Несчастные женщины мертвы, но есть шанс, что Джеф все еще жив. Она должна его спасти. Должна попытаться.

– Где Голгофа, Дэниел? Где Джеф?

– Место смерти… на кресте.

– Он здесь? В Пловдиве?

– Пловдив… на холме… – Купер бредил. Голос становился все слабее. Он стал со стонами звать мать. Продолжал твердить о крови. И скоро потерял сознание.

Она побежала назад, в туннель. Мобильник лежал на земле, почти у входа, где Купер напал на нее. Экран треснул, но телефон все еще работал. Она включила его и набрала знакомый номер.

Жан, похоже, был вне себя от паники:

– Трейси! Трейси, это вы? Вы в порядке?

– В порядке. Простите, что исчезла. Я в Болгарии.

– Знаю. В Пловдиве.

Трейси немного растерялась.

– Я тоже здесь, – пояснил Жан.

– Здесь? Слава богу! Вы нашли Джефа? – Впервые за все время ее голос дрогнул.

– Нет. Пока нет. Где вы, Трейси?

– В амфитеатре.

«Амфитеатр. Сцена истории. Конечно».

– Вы одна?

– Теперь да.

– Но Дэниел Купер был там.

– Был. Он пытался… – Трейси, не совладав с собой, заплакала. – Я ударила его. Думаю, он мертв, Жан.

– Иисусе! Ладно, оставайтесь на месте. Я еду.

– Нет! – завопила она с такой яростью, что Жан вздрогнул. – Забудьте про меня! Я в порядке! Нужно найти Джефа. Времени почти нет.

– О’кей, о’кей, успокойтесь.

– Нет, Жан. Вы не понимаете. Купер что-то сделал с ним. Ранил или покалечил. Я пыталась заставить его сказать, где Джеф, но не смогла. Джеф где-то здесь, один, может, умирает. Мы должны его найти.

Жан перевел дыхание:

– Что сказал Купер? Приведите точные слова.

– Ничего осмысленного. Религиозный бред. Он был в полусознании.

– Но что-то же он сказал?

– Он сказал: Голгофа, агнец, место смерти на кресте. – Трейси закрыла глаза, пытаясь вспомнить. – Он говорил о распятии. Сказал, что Джеф принесен в жертву за мои грехи, как и убитые женщины. Убил ради меня. И во всем виновата я.

– Вы ни в чем не виноваты, Трейси.

– Смерть на кресте, смерть на холме… что-то об агнце…

– Погодите, – перебил Жан. – Я вспомнил! Сегодня кое-что произошло. Кто-то сообщил, что слышал вопли в деревушке на холмах за границей города. Местная полиция все проверила, но там никого не обнаружили, кроме овец.

Мозг Трейси ожил.

«Овцы. Агнцы. Холм».

– Как называется деревушка, Жан?

– Не помню. Орешак или Орешенк, что-то в этом роде. Я узнаю. Оставайтесь на месте, Трейси, хорошо? Я пошлю кого-нибудь за вами. Вызвать «Скорую»?

– Вы с ума сошли? Я здесь не останусь! И не нужна мне «Скорая». Далеко это место, Жан?

Но Жан уже нажал отбой.

Глава 27

Джеф Стивенс огляделся. Крошечная церковь была прекрасна. Стены покрыты фресками, солнце струится сквозь витражи, отбрасывая на алтарь радуги, как цветное конфетти.

«До чего же уместно… конфетти в день моей свадьбы», – подумал Джеф.

Вошла Трейси. Солнечные лучи образовали за ее головой причудливый нимб. Она обманула Пьерпонта, а сейчас станет его женой. Ее каштановые волосы падали на плечи свободными волнами, зеленые глаза светились радостью. Она плыла к нему по проходу. Волна счастья захлестнула Джефа.

«Я люблю тебя, Трейси. Я так тебя люблю…»

Он смотрит видео. Трейси покидает отель после свидания с доктором Аланом Макбрайдом. У Макбрайда почти белые волосы, и он всегда улыбается. И Трейси тоже ему улыбается.

Джеф ненавидел его.

Ненависть ворочалась в груди, сжимала сердце. Боль становилась все острее, невыносимее. Ненависть убивала, словно кто-то разрывал его надвое. Как листок бумаги. Без труда раздирал все внутренние органы.

Джеф вскрикнул. И услышал женский смех.

«Элизабет Кеннеди? Или Луиза, моя первая жена?» Все это сбивало его с толку. Но все не важно, потому что боль закончится и он умрет.

Его мать мертва.

И ребенок тоже.

Странно, что мать и ребенок играли в шахматы.

– Твой ход, – улыбнулась ребенку мать Джефа и стала ждать.

Ребенок был девочкой. Слишком маленькой, чтобы играть в шахматы. Джеф хотел поднять ее, но она, словно призрак, проскользнула сквозь пальцы. Взяла фигуру, черного коня, и стала колотить ею по доске. У Джефа разболелась голова.

– Почему ты умерла? – спросил Джеф. – Трейси так хотела тебя. Мы оба хотели. Почему ты не выжила?

Малышка проигнорировала его и продолжала колотить по доске.

Бум, бум, бум..

Мать Джефа заплакала.

Бум, бум, бум.

Джеф тоже плакал. Шум был кошмарным.

«Прекрати! Пожалуйста, прекрати!»

– Прекратите!

Жан схватил Трейси за плечи, когда та рвалась в сарай. Он увидел, как прибыла патрульная машина, и, в ужасе подняв глаза, наблюдал, как Трейси выпрыгнула с заднего сиденья и метнулась к нему по залитому лунным светом полю. Она прихрамывала и держалась на чистой решимости.

– Вы не должны здесь находиться, Трейси. Вам нужен доктор.

– Отпустите меня!

Трейси больно стукнула ногой по его голени.

Жан поморщился, но не выпустил ее.

– Я не шучу. Вам туда нельзя!

Бум, бум, бум.

Трейси слышала стук кувалд за спиной Жана, в сарае, словно его люди пытались свалить стену.

– Он там? Вы нашли Джефа?

– Мы не знаем, Трейси. Есть признаки того, что он был здесь, но… Похоже, Купер выстроил фальшивую стену. Возможно, чтобы спрятать тело.

Трейси тонко, жалобно вскрикнула и обмякла в руках Жана.

– Что случилось? – прошипел тот болгарскому полицейскому, который сидел за рулем патрульной машины. – Я велел вам везти ее прямо в больницу.

Полицейский пожал плечами:

– Она отказалась. «Скорая» увезла подозреваемого, но дама отказалась.

– Подозреваемого? Хотите сказать, что Купер жив?

– Был жив. Сейчас неизвестно. Может, уже умер. Выглядел он хуже некуда.

Риццо попытался осознать услышанное. Если Купер действительно жив, это хорошие новости. Будет суд, а может, и исповедь. Все-таки некоторое утешение для семей, а Милтон Бак, возможно, сумеет вернуть свои украденные драгоценности и картины. Впрочем, плевать ему, Жану, на ФБР.

– Инспектор Риццо! – крикнули из сарая. Грохот прекратился. – Вам лучше зайти сюда!

Жан неохотно отпустил Трейси и вбежал внутрь. Трейси упорно последовала за ним.

В сарае, сложенном из камня, раньше был загон для скота. Внутри было темно, но люди Жана установили несколько фонарей на батареях. В одном углу лежали сельскохозяйственные инструменты, как груда сломанных костей. Внимание Трейси приковала соседняя стена, покрытая кровью, словно какой-то жестокий ребенок чертил на ней беспорядочные каракули. В щели между камнями были ввинчены цепи, а орудия пытки, в том числе электропровода, кнут и ножовка по металлу, были аккуратно прислонены к деревяному стулу. Трейси зажала рукой рот, чтобы сдержать крик.

– Сэр!

На вершине груды мусора стоял молодой полицейский, который выглядел так, словно сам вот-вот согнется в приступе тошноты. В нескольких футах от стены была возведена еще одна, фальшивая, в которой люди Риццо проделали четырехфутовую дыру, достаточно большую, чтобы в нее мог протиснуться человек.

Полицейский бросил Жану карманный фонарик.

Жан повернулся, чтобы поговорить с Трейси, но было поздно. Она уже нырнула мимо него в отверстие.

Крест был огромным, не менее десяти футов высотой. Первое, что увидела Трейси, был громадный железный гвоздь, пронзивший ступни Джефа.

– О боже! – Она разразилась рыданиями. – Джеф! Ты слышишь меня? Джеф!

Послышался стон.

– Иисусе, он жив!

Жан посмотрел на своих людей:

– Ради бога, не стойте! Снимите его. И вызовите «Скорую».

Понадобилось двадцать пять минут на то, чтобы уложить Джефа на носилки. Он так и не пришел в сознание и не кричал, когда из рук и ног вытаскивали гвозди. Несколько ребер были сломаны, торс сильно обожжен. Но он словно не чувствовал боли.

Трейси ни на секунду не прекращала говорить с ним:

– Все хорошо, Джеф, с тобой все будет хорошо. Я здесь. Все хорошо. Тебя отвезут в больницу и вылечат.

В какой-то момент он очень широко открыл глаза и спросил:

– Трейси?

– Да, дорогой. – Трейси наклонилась и поцеловала его. – Это я. О, Джеф, я люблю тебя. Я так тебя люблю. Пожалуйста, держись!

Джеф улыбнулся и закрыл глаза. На лице сияло выражение бесконечного покоя.

Трейси поехала с ним в «Скорой». Парамедики присоединили его сразу к нескольким приборам. В венах торчали иглы, на груди топорщились электроды, рядом пищал экран, на котором струились зеленые линии. У Трейси был миллион вопросов, но она слишком боялась их задавать. Поэтому постоянно обводила взглядом лица докторов, выискивая признаки надежды или отчаяния. Но так ничего и не увидела и поэтому начала молиться: «Пожалуйста, Боже, позволь ему жить. Пожалуйста, дай мне шанс все исправить. Сказать, что я люблю его. Пожалуйста».

Длинный долгий писк испугал ее.

– Джеф! – Она в панике огляделась. – Что происходит?

Сильные руки оттолкнули ее. Джефа заслонила стена спин в зеленых куртках Кто-то приложил к груди Джефа какую-то штуку. Трейси в немом ужасе наблюдала, как исхудавшее тело Джефа подскочило и снова упало на носилки, безвольное и безжизненное.

– Давай!

Еще один разряд тока.

– Давай!

И еще один…

Непрерывный долгий писк не утихал.

После этого все стало расплываться перед глазами. Кто-то светил фонариком в глаза Джефа. Трейси увидела, как врач поднял глаза и покачал головой.

«Не качай головой! Не сдавайся! Попробуй снова!» – мысленно взмолилась она.

Кто-то посмотрел на часы:

– Заканчиваем?

«Заканчиваем? Что именно?»

Трейси захотела подобраться ближе. Она может помочь Джефу. Она может его спасти. Если бы он знал, как сильно она его любит, если бы знал, ради чего ему стоит жить, – стал бы бороться.

Но когда она попробовала пошевелить ногами или протянуть руки, выяснилось, что они оцепенели. Черный туман спускался все быстрее. Она теряет равновесие, скользит, падает.

– Время смерти…

Нет. Нет!!!

Сильные руки подхватили ее под мышки. Но это были не те руки, которые нужны Трейси. Не руки Джефа. Все это жуткий кошмар, и она вот-вот проснется. Сейчас…

Голос, звучавший в голове, был спокойным, настойчивым и походил на голос Блейка Картера.

Дорогой Блейк! Он здесь? Почему он твердит одно и то же?

– Отпусти, Трейси. Не держись.

Трейси доверяла Блейку и сделала, как он просил. Потом закрыла глаза и упала в туман. Навзничь.

Глава 28

Колорадо

Три месяца спустя

Трейси стояла у окна своей кухни и резала морковь для супа. Ранчо за окном выглядело еще прекраснее, чем всегда. Осень окутала Колорадо теплым янтарным сиянием. Листья на деревьях переливались всеми оттенками коричневого, золотистого и красного, удивительно контрастируя с ярко-зелеными пастбищами и белыми деревянными заборами, на совесть отремонтированными Блейком.

Трейси вернулась из Болгарии эмоционально истощенная и физически слабая и не заметила, что за эти мучительные две недели похудела на пятнадцать фунтов и была вся в синяках и ссадинах после встречи с Дэниелом Купером.

Блейк взял на себя заботу обо всем. Отвозил Николаса в школу, пока Трейси спала. Готовил и следил, чтобы Трейси ела. Стирал, гладил, вызывал доктора и сохранял ритм жизни на ранчо. Потому что сама Трейси ни на что не была способна. Обнимал ее, когда она плакала, сотрясаемая всхлипами, что ужасно его конфузило. Блейк не видел, что ее слезы только отчасти были вызваны скорбью. Но были и следствием некоего глубинного очищения, необходимой реакцией на посттравматический стресс, как у солдата, вернувшегося с боя. Важнее всего для Трейси было то, что Блейк не задал ей ни одного вопроса о том, что случилось во время ее «кулинарной поездки» в Европу. Он просто посчитал, что она скажет ему, когда будет готова. А возможно, никогда не будет готова. Блейк мог признать любое развитие событий при условии, что она остается дома, в безопасности, и никуда не тронется с места.

– Мама, ты ведь больше не уедешь? – спросил Николас в ее первую ночь дома. Тон был беспечным, но Трейси услышала в нем нотки беспокойства. Она объяснила свои синяки и ссадины последствиями небольшой автомобильной аварии, но внешность матери явно его испугала. Взглянув на нее, он едва не заплакал.

– Нет, дорогой. Не уеду.

– Хорошо. Ты очень похудела. Неужели еда в Европе такая отвратительная?

– Да, мерзкая, – усмехнулась Трейси.

– Не мешает нам завтра пойти в «Макдоналдс».

– Не мешает.

Это было три месяца назад. Сейчас Трейси чувствовала себя другим человеком. Не прежней. Новой. Довольной жизнью. Живущей в мире с собой. Родившейся во второй раз. К жизни ее вернул Николас даже больше, чем доброта Блейка.

Она увидела, как они с Блейком идут к дому на обед. Последнее время эти двое стали неразлучны, и Трейси заметила, что Ник стал все больше и больше перенимать манеры Блейка. Мысль об этом наполняла ее счастьем.

– Пахнет чудесно.

Сильные мужские руки обхватили ее талию. Трейси повернулась, не в силах сдержать осветившую лицо широкую улыбку.

Джеф Стивенс улыбнулся в ответ.

– Когда ленч? Я проголодался.

Глава 29

– Знаете, нечасто человек умирает на кресте, а потом каким-то чудом возвращается к жизни.

Доктор Елена Драгова, хирург Джефа, привлекательная женщина лет под пятьдесят, умиленно смотрела на пациента. Еще бы! Дело Человека-на-Кресте обошло все СМИ Болгарии. Воскрешение Джефа было провозглашено современным чудом. И доктор Драгова сделала себе имя вместе с остальным персоналом самой большой и престижной пловдивской больницы Святого Георгия.

– Да, я слышал, – улыбнулся Джеф. – Каждую пару тысяч лет или примерно так. Если я вздумаю основать собственную религию, присоединитесь ко мне?

– Я не верю в Бога.

– Я тоже. Только в прекрасных женщин.

Доктор Драгова рассмеялась. Она не знала, что думать о Джефе Стивенсе или о странной, поразительно красивой женщине, которая привезла его в больницу, настаивая на том, что разглядела признаки жизни, пока ехала в «Скорой», и потребовала, чтобы персонал приемного покоя снова попытался реанимировать пациента. Против всех ожиданий, им удалось запустить сердце Джефа Стивенса. Последовавшая затем операция длилась восемь мучительных часов. Состояние больного было таким тяжелым, что его ввели в искусственную, медикаментозно-индуцированную кому. И пока длилась кома, женщина сидела у его постели, почти не ела и не спала. Только смотрела, как он дышит. И отказывалась отходить даже на два шага. Ее с трудом уговаривали позволить медсестрам перевязать раны больного или переодеть его в чистую одежду. Она сказала, что ее зовут Трейси, и больше ничего не сообщила.

Полицейские приходили и уходили. Кроме мистера Стивенса, в больнице лежал еще один тяжелораненый американец – Дэниел Купер, которого считали маньяком и который пытался распять Стивенса в холмах. Купера нашли в амфитеатре с разбитым черепом в ту ночь, когда удалось спасти мистера Стивенса. Ходили слухи, что он серийный убийца и насильник, а также что женщина, сидевшая у постели Джефа Стивенса, едва избежала участи стать его очередной жертвой. Но никто не знал правды, Трейси же рта не открывала.

Но потом она исчезла, никого не предупредив. Этот день доктор Драгова никогда не забудет. По многим причинам.

Часов в семь утра прибыла еще одна группа американцев, представители ФБР, и происходящее на ресепшн больницы быстро превратилось в фарс.

Крайне грубый агент по имени Милтон Бак ворвался в вестибюль так, словно владел этим местом. И громко и настойчиво потребовал возможности допросить Дэниела Купера.

– У нас международный ордер на арест, – шипел агент Бак. – Этот человек разыскивается в связи с рядом краж драгоценностей и предметов искусства на миллионы долларов. И я поговорю с ним!

Сорвав злость на хирургической команде Купера, наотрез отказавшейся пустить его к пациенту, Бак, кроме этого, излил свой гнев на Жана Риццо.

Если не считать короткой поездки в отель, чтобы принять душ и переодеться, Риццо почти не уходил из больницы с той ночи, когда привезли Стивенса. Он приехал, чтобы официально предъявить обвинение Куперу, следить за состоянием Джефа и заглядывать к Трейси, которую старался не выпускать из виду.

– Вы говорили с Купером! – обвиняюще выпалил Милтон, злобно взирая на Жана.

– Да, вчера вечером. Он ненадолго пришел в сознание и был достаточно откровенен относительно библейских убийств, – улыбнулся Жан. – Правда, это было до второго удара.

– Почему мне не сообщили? Я услышал об аресте Купера в новостях проклятого болгарского радио. Мое расследование…

– Никому не нужно, – докончил Риццо. – По сравнению с тем, что происходит здесь. По сравнению с тринадцатью потерянными жизнями. Кроме того, у вас есть Элизабет Кеннеди. Не так ли?

– Элизабет брала только половину денег. Вторая половина была у Купера. Если мы не вернем украденное…

– И что? Не получите повышения? – Жан покровительственно похлопал Бака по плечу. – Сожалею, старина!

– Дело не закрыто! – взбесился Бак. – Если Дэниел Купер не поможет мне найти пропавшего Писарро из частного дома Макменеми или драгоценности, украденные в чикагском магазине Нила Лейна, значит, все пробелы заполнит ваша маленькая подружка Трейси Уитни.

Риццо зловеще прищурился:

– Оставьте Трейси в покое. Она ничего не знает.

– Она знает ход мыслей этой швали.

– Вы заключили сделку, когда Трейси преподнесла вам Элизабет Кеннеди на блюдечке. У нее был иммунитет. Помните?

– Боюсь, ключевое слово здесь «был». Не думаете же вы, что правительство страны готово помахать ручкой краденым вещам на сотни миллионов долларов только ради доброго отзыва разыскиваемой мошенницы?

Жан негодующе уставился на Бака, но ничего не ответил.

– Кстати, о Трейси. Где она? – улыбнулся Бак. – Возможно, вы согласитесь пойти и сказать вашей маленькой подружке, что я хотел бы поговорить с ней? Пока только поговорить. Это не слишком большое беспокойство?

– Она уехала.

Улыбка на губах Бака мгновенно умерла.

– То есть как это – «уехала»?

– Покинула больницу вчера вечером и выключила телефон. С тех пор я о ней ничего не слышал. Утром поехал в ее отель, но мне сказали, что она съехала.

– Я вам не верю. Даже вы не можете быть настолько некомпетентны, чтобы позволить главной ценности вроде Уитни проскользнуть между пальцами.

Жан пожал плечами.

– Плевать мне на то, кому вы верите, а кому нет, агент Бак. И запомните, Трейси – не ценность. Она мой друг. Если бы не она, Стивенс уже был бы мертв, а Купер по-прежнему расхаживал на свободе и продолжал убивать женщин. Позвоните в отель «Британия», если не верите.

– Я знаю, где она остановилась, кретин! Я уже несколько месяцев веду за ней наблюдение.

– Жаль, что вы не арестовали ее раньше, верно? – бросил Жан и отошел, предоставив агенту ФБР плеваться ядом.

Через несколько минут Жан постучал в дверь палаты Джефа Стивенса и, не получив ответа, вошел.

Стивенса накололи транквилизаторами, поэтому он спал как младенец. По утверждениям докторов, пациент был вне опасности и они ожидали полного выздоровления. Но пока что пациент приходил в сознание не больше чем на несколько секунд.

Трейси спала, сидя на стуле рядом с кроватью Джефа, и выглядела такой спокойной, что Жану не хотелось ее будить, но пришлось… к сожалению.

Он осторожно тряхнул ее за плечо и рассказал о ссоре с агентом Баком.

– Вам нужно уехать. Как можно скорее. Чтобы сегодня вас в Болгарии не было.

Трейси растерянно посмотрела на него:

– А Джеф? Он еще не очнулся по-настоящему. Даже не знает, что я здесь.

– Я скажу ему, – пообещал Жан. – Когда он придет в себя. Скажу все.

Трейси задумалась. Ей нужно было так много сказать Джефу. Так много… хотя она понятия не имела, с чего начать.

– Если я напишу записку, передадите ему? – спросила она.

– Конечно. Но вам нужно спешить. Бак не шутит. Если найдет вас здесь, арестует.

Трейси кивнула. Она уже начала писать.

– Куда вы поедете?

Трейси удивленно уставилась на него:

– Домой, конечно. К Николасу.

– Но вы не можете там оставаться! – встревоженно сказал Жан. – Бак вас найдет и заставит работать на него. Вам нужно будет забрать сына и уехать. Начать где-нибудь заново. Подальше от Америки.

Трейси покачала головой:

– Я не могу так поступить. Колорадо – дом Ника. Я не могу растить сына, находясь в бегах.

– Но, Трейси…

Она улыбнулась и поцеловала Жана в щеку:

– Рискну. Знаете, вы слишком много тревожитесь.

Три часа спустя Трейси уже сидела в самолете.

Три дня спустя Джеф очнулся и прочитал письмо Трейси.

Три месяца спустя Джеф молча наблюдал, как доктор Елена Драгова подписывает документы на выписку.

– Мы будем скучать, – сказала она.

– Я тоже. Особенно по сестре Кате. Передадите ей, что я ее люблю?

Хирург рассмеялась:

– Вы неисправимы. Куда вы поедете? Надеюсь, есть кто-то, кто готов о вас заботиться? Или, по крайней мере, терпеть?

– Поживу у друга. Оказалось, у нас есть незаконченное дельце.

Глава 30

– Нам нужно поговорить, Трейси.

Джеф осторожно взял из рук Трейси разделочную доску и отложил в сторону.

– Мне нечего сказать, – вздохнула она.

– О, конечно, есть. Нам обоим есть что сказать, но мы были слишком напуганы, только и всего.

Он был прав. Джеф прожил на ранчо уже пять дней. Пять невероятных, драгоценных, волшебных дней. Трейси представила его Нику как старого друга по колледжу. И пообещала дорогому, терпеливому Блейку, что все объяснит позже. Как это чудесно – быть рядом с Джефом, но еще чудеснее наблюдать, как хорошо он ладит с Ником. Ник восхищался и уважал Блейка Картера. Более того, любил. Но он обладал чувством юмора, унаследованным от Джефа, не говоря уже об очевидно мятежной жилке. Оба немедленно подружились и хихикали над совершенно не подходящими для детей мультиками вроде «Гриффинов», как парочка озорных ребятишек.

Проблема в том, что иметь «дядю Джефа» в качестве гостя было почти слишком легко. Им было так хорошо и уютно, что ни Трейси, ни Джеф не смели открыто говорить о прошлом и тем более о чувствах. Или, хуже того, – о будущем. Вместо этого они погрузились в радость настоящего. Никто не находил в себе сил решиться разорвать чары.

Джеф проследил за взглядом Трейси. За окном Ник прыгнул на спину Блейка, пытаясь сбить с него ковбойскую шляпу. Темные волосы мальчика разлетались на ветру, глаза превратились в узкие щелочки, потому что рот был до ушей растянут в улыбке.

– Он мой, верно? – тихо спросил Джеф.

Трейси кивнула.

– Конечно, твой. У меня никого больше не было.

– А Блейк?

Она лишь покачала головой.

– Он любит тебя, Трейси.

– Я тоже его люблю. Но, к сожалению, недостаточно.

Джеф сжал ее лицо ладонями, вынудив взглянуть на себя.

– Трейси, я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить. Неужели мы не можем снова попытаться?

– Пожалуйста, Джеф, не надо, – попросила она со слезами.

– Но почему? Я знаю, ты все еще меня любишь.

– Разумеется, люблю.

– Так почему…

– Ты знаешь почему, – пробормотала Трейси, вырываясь. – Потому что одной любви недостаточно. Взгляни на него. – Она показала на Николаса. – Взгляни, как он счастлив. Как уверен в себе и будущем. Я это сделала. Я сумела. Построила для него жизнь. Здесь, Джеф. Жизнь для нас обоих. Вдали от всего безумия, всего хаоса.

– Да. Построила. И это поразительно. Но какой ценой, Трейси?

Джеф протянул руку и погладил ее по щеке. Трейси закрыла глаза, вдыхая запах его кожи и переживая одновременно муку и экстаз.

– Как насчет тебя? Кто ты? Чего хочешь? – продолжал Джеф. – Ради всего святого, ты не можешь быть домашней хозяйкой. Ты пыталась, когда жила со мной, и ненавидела каждую минуту такого существования. Умирала от тоски. Медленной смертью. Разве ты не умираешь понемногу каждый день, живя здесь?

– Иногда, – ответила Трейси, к собственному удивлению. – В глубине души я тоскую по старой жизни. Но Николас для меня на первом месте. Он самое хорошее, что у меня было и есть, Джеф. Единственное, что я не провалила окончательно. Что не имею права провалить. Моя мать пожертвовала всем для меня. Она была прекрасной женщиной.

– Должно быть, ведь она родила идеальную дочь, – кивнул Джеф.

– О нет, – рассмеялась Трейси. – Далеко не идеальную.

– Идеальную, – повторил Джеф и, притянув Трейси к себе, поцеловал, медленно и с бесконечной нежностью. Поцелуй, который они будут помнить до конца жизни. И так не хотелось, чтобы он заканчивался. – Что, если я скажу, что отдам все ради тебя? – взмолился Джеф, когда Трейси наконец отстранилась. – Ради нас? Что, если поклянусь оставить в прошлом прежнюю жизнь? Навсегда. Я сделал это однажды, могу сделать снова.

Трейси печально покачала головой:

– Возможно, и сумеешь. Но тогда часть твоей души умрет. А я не хочу быть ответственной за это, Джеф. Не стану причиной.

– Но, Трейси, дорогая, ты и есть причина.

Трейси прижала палец к его губам.

– Я люблю тебя, Джеф. И всегда буду любить. Но у нас был шанс на счастье. Очень давно. Теперь наш сын тоже имеет право на такой шанс. Шанс на нормальную, счастливую жизнь. Не отнимай у него этот шанс.

Джеф молчал. Права ли она? Неужели их время попросту прошло? Он не знал. Знал только, что ему бесконечно грустно и жалко. Наконец он спросил Трейси:

– Ты скажешь ему правду? Обо мне?

Трейси глубоко вздохнула:

– Нет. Я не могу помешать тебе рассказать все. Если считаешь это необходимым. Но Блейк был ему прекрасным отцом с того дня, как он родился.

– Я вижу, – кивнул Джеф.

– Не хочу, чтобы он это потерял.

– Верно. Я тоже не хочу. – Джеф с трудом сглотнул.

В этот момент задняя дверь открылась и в комнату влетел Ник.

– Очень есть хочется! Что на обед? О, привет, дядя Джеф! Хотите поиграть со мной в «Сьюпер смэш брос» после ленча? Блейк ненавидит компьютерные игры.

– Еще бы, – проворчал Блейк, вешая потрепанную шляпу. – От них мозги гниют.

– А ма считает, что они бесполезны.

– Эй! – запротестовала Трейси, выдавив улыбку. – Мне это не нравится.

– Я не против побить тебя в «Смэш брос» после ленча. Только потом не плачь, – заявил Джеф.

– Ха! – фыркнул Николас. – Еще посмотрим, кто заплачет.

– Но это будет наша последняя игра, парень. Утром я уезжаю.

Трейси, Блейк и Николас застыли. Николас, похоже, был готов заплакать.

– Уезжаете? Почему? Я думал, вы останетесь по крайней мере до Хеллоуина.

– Внезапные дела, – пояснил Джеф так небрежно, как только мог. – Боюсь, ничего не поделаешь.

– Что за дела?

– Работа. Я здорово провел время, но все каникулы когда-нибудь заканчиваются.

– Хм… – Подобная логика, очевидно, не произвела большого впечатления на Николаса. – А где вы работаете, дядя Джеф? Что делаете?

– Э… – Джеф растерянно взглянул на Трейси. – Я, видишь ли…

– Дядя Джеф работает в антикварном бизнесе, – сказала Трейси, не задумываясь. – А теперь пойди умойся перед обедом.

Наутро Трейси проснулась задолго до рассвета. Всю ночь ей снились кошмары: она тонула, уходила на дно, судорожно пытаясь втянуть в себя воздух, но огромные волны разбивались над головой. А мощное течение тянуло все сильнее в темные ледяные глубины. Она слышала крик Джефа: «Трейси! Я здесь! Я здесь! Хватайся за руку!» Но когда она потянулась к нему, он исчез.

Она сварила кофе и села на кухне одна, ожидая восхода солнца. Когда-то она чувствовала здесь такой покой, такое умиротворение. В этой кухне, в этом доме, в этом маленьком горном городке. Только она, ее сын и Блейк. Она похоронила прошлое. Не только Джефа Стивенса, но и себя тоже, личность, какой когда-то была. Похоронила, оплакала все это и пошла дальше. По крайней мере, именно это она твердила себе все годы: «Какой дурой я была!»

Теперь Трейси знала, что прошлое нельзя хоронить. Оно – часть ее, так же как кожа, глаза, сердце. Джеф – тоже часть ее. И не только благодаря Нику.

Испытает ли она когда-нибудь умиротворение? Или ей больше никогда не жить полной жизнью? Выбирать одну свою ипостась и вечно жертвовать остальными?

Джеф уехал после завтрака. Спустился вниз с вещами, улыбающийся, делающий вид, что ему очень весело, ради Николаса, конечно. Долгих прощаний не было. Они с Трейси решили это вчера вечером. Вместо этого они поцеловались и обнялись, как старые друзья, какими и были.

– Береги его, – проворчал Джеф. – И себя тоже.

Он уселся во взятый напрокат микроавтобус и завел двигатель.

Николас стоял на крыльце рука об руку с матерью, провожая взглядом машину, пока она не скрылась из виду.

– Я люблю дядю Джефа, – вздохнул он. – Он такой здоровский. Мы увидим его снова, правда, ма?

Трейси крепко стиснула ладонь сына.

– Думаю, что да, дорогой. Никогда не знаешь, что может принести новый день.

Примечания

1

Женщина, помогающая при родах, необязательно с акушерским образованием. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Rock – камень (англ.).

3

Игрушка, набитая мелкими пластиковыми «бобами»-шариками, придающими гибкость и подвижность.

4

Колье-чокер (англ. сhoker – душитель, удавка) – вид ожерелья, плотно прилегающего к шее.

5

Knight – рыцарь валет в карточной игре. (англ.).

6

В английской шахматной терминологии knight – это конь.

7

Английские слова «knight» – рыцарь и «night»– ночь звучат одинаково.

8

«Айси» – газированный напиток одноименной фирмы.

Content

Тилли Бэгшоу
Сидни Шелдон. Если наступит завтра – 2

Часть 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 3

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания