Джон Доминик Кроссан

Библия. Ужас и надежда главных тем священной книги

Посвящается Анне и Алану Перри

John Dominic Crossan

HOW TO READ THE BIBLE AND STILL BE A CHRISTIAN:

Struggling with Divine Violence from Genesis Through Revelation

Перевод с английского Глеба Ястребова

Часть первая

Вызов

Глава 1

Концовка: гимн жестокому Богу?

Мы сами сочиняли небылицы

И соблазняли слабые сердца.

Но как мы так могли ожесточиться,

Начав с любви?…

(Уильям Батлер Йейтс, «Гнездо скворца под моим окном», 1922)[1]

Название оригинального издания книги (How to Read the Bible and Still Be a Christian, «Как читать Библию – и остаться христианином») подразумевает, что нелегко читать Библию честно – и сохранить верность христианству. Но как, когда и где я заметил эту проблему, влияет на то, как, когда и где я впервые увидел решение. Начну с автобиографических деталей, чтобы читатель лучше разобрался, почему я далее пишу те или иные вещи.

Взять хотя бы имя на обложке. «Джон Кроссан» – так я именуюсь в водительских правах, паспорте и протоколах экспресс-проверки в аэропорту. Однако в 1950 году, когда мне было лет шестнадцать, я был принят в католический монастырь XIII века и стал «братом Домиником». Предполагалось, что жизнь начинается с чистого листа. Таков подтекст нового имени и в библейской, и в монашеской традиции.

Через девятнадцать лет я понял, что радости целибата перехвалили, и оставил и монастырь, и священство, чтобы жениться. Но даже если бы правила были иными и священникам разрешали заключать браки, я бы все равно ушел за штат в 1969 году.

Почему?

В свое время монашеские наставники решили, что моим пяти годам греческих и латинских штудий в ирландском интернате нечего пропадать втуне, а потому после рукоположения (это было в 1957 году) надо преподавать библеистику. Собственно, моего мнения и не спрашивали. Обет послушания! Но признаться, я только сказал спасибо.

В католической традиции полагалось (не без оснований), что сначала надо получить степень в области теологии, и уже затем – степень в области библеистики. Поэтому меня сначала послали в Ирландию защитить докторскую диссертацию по теологии, потом на два года в Папский библейский институт в Риме, и наконец, еще на два года во Французскую библейскую и археологическую школу в Иерусалиме. Скажем откровенно: образование превосходное.

Получается, я был христианином еще до занятий наукой, и теологом – до занятий историей. Все это, вместе взятое, окрашивает мое понимание Библии, причем я могу менять ракурс в зависимости от ситуации и аудитории. Но я никогда не считал, что само наличие этих разных подходов тревожно или неприятно, поскольку уже давно решил для себя: разум и откровение, или история и теология, или наука и вера – как ни назови – не могут противоречить друг другу, если мы чего-то не напутали.

Сам не знаю, почему я столь благодушно настроен. Но так сложилось с самого начала. На занятиях по теологии мы глубоко вникали в «Сумму теологии» святого Фомы Аквинского (еще один подарок из XIII века, помимо имени «Доминик»!) С помощью Аквината преподаватели хотели научить нас, что надо думать. Однако мне интереснее было учиться иному: как думать. Если святой Фома утром читал язычника Аристотеля, а днем писал трактаты по христианской теологии, не отравляя себе обед и сиесту никаким конфликтом между разумом и откровением, то разум и откровение (и прочие подобные пары) не находятся в конфликте. Во всяком случае, к такому выводу я пришел раз и навсегда.

Мой отход от монастыря и священства не имел ни малейшего отношения к истории и Библии. Дело было в теологии и римском папе. Осенью 1968 года я высказал мнение на телеканале PBS, что энциклика Humanae Vitae неправильно трактует тему контроля за рождаемостью. За это мне влетело от кардинала-архиепи-скопа Чикаго. А когда через полгода все успокоилось, кардинал Коуди все еще был архиепископом, но отец Доминик уже не был ни монахом, ни священником.

Когда осенью 1969 года я перебрался из семинарии в университет, в центре моих научных интересов уже был исторический Иисус, настоящий и живой еврей I века, которого некоторые его современники считали Мессией/Христом и Сыном Божьим, а некоторые распяли как мятежника (римская власть усмотрела у него притязание на титул «царь Иудейский»). Эти мои интересы восходят к сентябрю 1960 года, когда меня сделали капелланом при группе американских католиков, совершавших паломничество по Европе. Мы побывали в Кастель-Гандольфо (где Иоанн XXIII), Фатиму и Лурд (где Дева Мария), Лизье (где святая Тереза) и Монако (где благодать – как думали; кроме шуток!) Поскольку на дворе стоял 1960 год, мы день провели в Обергаммергау у подножия Баварских Альп, где каждые десять лет играется спектакль «Страсти Христовы».

В 1634 году жители этой деревни впервые исполнили обет: в благодарность за избавление от чумы весь день играть спектакль, посвященный Страстям. Действо повторялось затем каждое десятилетие. А со мной что-то случилось, когда я впервые увидел в виде драмы сюжет, знакомый мне в виде текста. Появились новые вопросы. Почему толпа радовалась Иисусу утром Вербного воскресенья, а в Страстную пятницу она же стала требовать его распятия? Чего-то, думал я, здесь недостает. Между радостью и осуждением не хватает связующего элемента.

В 1960 году я видел ту же пьесу, которую Адольф Гитлер смотрел в 1930 и (юбилейном) 1934 году: перед тем и после того, как стал рейхсканцлером Германии. Вот его отзыв: «Еврейская угроза никогда не была изображена так убедительно, как здесь, в описании случившегося во времена римлян. В Понтии Пилате виден римлянин, который в расовом и интеллектуальном смысле настолько велик, что представляет собой твердую и чистую скалу среди грязи и болота еврейства».

Мой глубокий интерес к истории жизни Иисуса возник именно в тот день в Обергаммергау. Однако в данном случае занятия историей переплелись с богословием, и я никогда не мог реконструировать исторического Иисуса с тем же беспристрастием, с каким взялся бы, скажем, за Александра Македонского. Между тем лишь добротное, честное и точное историческое исследование может спасти христианскую веру от богословского антииудаизма, который поныне подпитывает расовый антисемитизм. Вот почему после возвращения в Чикаго в 1961 году я вместе с рабби Шаалманом поучаствовал в воскресной утренней телепередаче под названием (если память не изменяет) «Богоубийство или геноцид?» А моя первая научная статья называлась «Антисемитизм и Евангелия».[2]

Начиная с книги «Притчи: вызов исторического Иисуса» (1973) и в ходе последующих двадцати лет преподавания в Университете Де Поля (Чикаго) этот подзаголовок оставался в центре моих научных исследований и профессиональной жизни. Я делал упор на историю, а не на богословие, а вопросы личной веры выносил за скобки как неуместные в научном дискурсе. Однако сам всегда понимал, что эти вопросы существуют. И все начало меняться в 1991 году.

В тот год я опубликовал большое исследование по Иисусу, которое понемножку готовил два десятка лет. Называлось оно «Исторический Иисус: жизнь средиземноморского еврейского крестьянина». Я хотел увлечь коллег новым подходом к источникам и методологии. Этого не случилось, а случилось нечто иное и, в итоге, более важное.

23 декабря 1991 года газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала рождественскую передовицу Питера Стейнфелса под названием «Взглянуть за пределы веры на исторического Иисуса». Она была посвящена двум книгам об историческом Иисусе, которые увидели свет той осенью: моей и Джона Мейера («Маргинальный иудей»). Стейнфелс отмечал, что обе написаны католиками, некогда учившимися в Папском библейском институте в Риме, но Мейер так и остался священником, а я нет. Его статью перепечатали многие газеты и в США, и за рубежом.

Дальнейшее стало для меня полной неожиданностью. Казалось бы, меня будут приглашать для выступлений семинарии и университеты. Вместо этого на меня посыпались приглашения от церквей! Скажем, за два выходных дня прочесть три или четыре лекции, а на воскресной службе – проповедь. Исторический Иисус явно становился темой не только исторических и богословских исследований, но и христианской веры и церковной жизни.

Конечно, выступать в церкви и на научной конференции – разные вещи. Я везде говорил примерно одно и то же, но после лекций в церкви мне задавали много вопросов по богословию и интересовались христианской жизнью (особенно моей собственной). Как исторические исследования повлияли на мою христианскую веру? Как я отношусь к Библии после всех этих многолетних штудий? Книга, которую читатель держит в руках, созрела именно в ходе этих церковных лекций, а не научных дискуссий.

«Бич из веревок»

На церковных лекциях я подчеркивал, что деятельность Иисуса хорошо вписывается в тогдашнюю ситуацию в Иудее, с ее особенностями (как бы «матрицей») вооруженного и ненасильственного сопротивления римской власти и имперскому угнетению. Когда будете читать последующие главы, не забывайте это слово – «матрица». Для меня оно означает контекст, который нельзя не учитывать и нельзя миновать. Скажем, мы не поймем Махатму Ганди, если не будем знать об английском империализме, или Мартина Лютера Кинга – если не будем знать об американском расизме.

Поэтому я снова и снова говорил о ненасильственном сопротивлении Иисуса как римской имперской оккупации, так и коллаборационизму еврейских первосвященников. Однако всякий раз после лекций я слышал вежливые, но убежденные возражения против такого понимания Иисуса.

Возражение первое: как быть с инцидентом в Иерусалимском храме? Разве Иисус не изгнал торговцев с помощью бича?

Ответ напрашивался сам. Действия Иисуса были пророческой демонстрацией: Иисус показывал, что храмовым богослужением первосвященники оправдывают беззаконие. И не только оправдывают, но и усиливают, коль скоро идут на уступки римской имперской власти. Вот почему Иисус процитировал слова Иеремии о «вертепе разбойников» (Иер 7:11, Мк 11:17). (Кстати, не надо думать, что некий «разбой» совершался в самом Храме. Речь идет о месте, где «разбойники» нашли логово, приют.) Во исполнение грозного предостережения в Иер 7:14 Иисус символически «разрушил» Храм, низвергнув его основу, связанную с финансами и жертвоприношениями.

Однако лишь Ин 2:14–15 упоминает и менял, и животных. Вчитаемся:

И нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул.[3]

Стало быть, только Евангелие от Иоанна упоминает «бич из веревок». И бичом изгнаны не менялы, а овцы и волы. Это религиозно-политическая демонстрация или ненасильственное сопротивление. Иисус не использует бич против людей.

Более того, говорил я, даже Пилат признавал, что сопротивление Иисуса римскому владычеству было ненасильственным. Пилат казнил Иисуса, но спутники его даже не были арестованы. Наместник понимал: движение Царства носит ненасильственный характер. Если бы Иисус возглавлял группу революционеров, готовивших восстание, Пилат распял бы их всех. Евангелие от Марка акцентирует это решение Пилата своим притчевым противопоставлением мирного Иисуса Варнаве (Мк 15:6–9), а Евангелие от Иоанна – притчевым противопоставлением мирного Царства Божьего и жестокой Римской империи (18:36).

Однако у церковной аудитории затем возникал гораздо более сложный вопрос: как быть с Иоанновым Апокалипсисом (Откровением) и вторым пришествием Иисуса Христа? Даже если галилейская проповедь была глубоко мирной, – но разве Второе пришествие не будет связано с насилием? Разве не станет оно войной, которая положит конец войнам?

Проще говоря, казалось, что мирная проповедь Иисуса в Нагорной проповеди дезавуируется образом Иисуса в новозаветном Апокалипсисе. И мы сейчас рассмотрим этот намного более серьезный довод против того, что Бог и Иисус не прибегают к насилию.

«Великое точило гнева Божия»

Христианская Библия заканчивается славным образом небесного брака: свадьбой человека и Божества. Перед нами предстает преображенный мир: не только

Земля возносится на небо, но и Небо нисходит на землю. Мир обновляется и возрождается. (Можно сказать: «Божественная уборка». Или: «Экстремальная перестройка».) Эти образы продолжают и развивают пророчества ветхозаветной Книги Исайи.

Вот о чем говорил пророк Исайя Иерусалимский в конце VIII века до н. э.

И сделает Господь воинств на горе сей для всех народов

трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин,

из тука костей и самых чистых вин;

и уничтожит на горе сей

покрывало, покрывающее все народы,

покрывало, лежащее на всех племенах.

Поглощена будет смерть навеки,

и отрет Господь Бог слезы со всех лиц,

и снимет поношение с народа Своего по всей земле;

ибо так говорит Господь.

(Ис 25:6–8)

Финалом мировой истории не станет ни взрыв, ни плач; ни гибель, ни уничтожение; ни эвакуация на небеса, ни эмиграция в ад, – но дивный пир «для всех народов». Бог уже не Господь воинств, но Господь свободных и мирных людей.

В 90-е годы н. э. христианский духовидец по имени Иоанн взял у Исайи эту визионерскую надежду, но возвестил не просто великий пир, а великий брачный пир:

И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий:

«Се, скиния Бога с человеками,

и Он будет обитать с ними;

они будут Его народом,

и Сам Бог с ними будет Богом их.

И отрет Бог всякую слезу с очей их,

и смерти не будет уже;

ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет,

ибо прежнее прошло».

И сказал Сидящий на престоле: «Се, творю все новое…»

(Откр 21:2-5а)

Более величественную концовку даже и представить сложно. Как и в большинстве комедий и мелодрам, все заканчивается свадьбой. И какой! И все же, все же, все же…

Первое «все же» связано с тем, что по сценарию путь к свадьбе лежит через море крови. Я не преувеличиваю. Конечно, перед нами метафоры и символы, но это метафоры убийства и символы насилия. Скажем, Земля описана как виноградник, в котором гроздья уже созрели. Но рекой польется не вино, а кровь:

И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий.

(Откр 14:19–20)

Вспомним «Боевой гимн Республики», популярный во времена гражданской войны в США, где Бог топчет гроздья гнева… Но сколько же нужно мертвых, чтобы кровь поднялась до конской узды и разлилась при этом «на тысячу шестьсот стадий» (т. е. триста с лишним километров)! Пожалуй, и полумиллиона недостаточно.

Второе «все же» касается образа Иисуса Христа. С одной стороны, он есть «закланный Агнец» (Откр 5:6, 12), мученик, отказавшийся взять в руки оружие и павший жертвой имперской власти. И именно его вечеря есть брачная вечеря Агнца (Откр 19:7, 9; 21:9). С другой стороны, Агнец же посылает страшных всадников: всадник на белом коне есть Христос-победитель (Откр 6:2; ср. 19:11); всадник на рыжем коне – губительная война (Откр 6:4); всадник на вороном коне – голод и манипуляция ценами (Откр 6:5–6), а всадник на бледном коне – Смерть (Откр 6:8). Да, это опять метафоры и символы, однако говорят они об ужасах, которые посылаются свыше пораженному жутким страхом человечеству. И посылаются – Иисусом.

Третье «все же» касается решающей битвы. Ибо текст предрекает великую последнюю битву между Царством Божьим и Римской империей, причем последняя проходит под кодовым названием «Вавилон» (Откр 14:8; 16:19; 17:5; и особенно – 18:2, 10, 21). Почему именно Вавилон? Потому что Римская империя разрушила Второй иерусалимский храм (70 год н. э.), как Вавилонская империя разрушила Первый храм (586 год до н. э.).

Рим есть «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр 17:5). В нем «бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя» (Откр 16:14). Однако он сделается лишь «жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице» (Откр 18:2). Вот как описана великая последняя битва:

И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие».

И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый. Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. На одежде и на бедре Его написано имя: «Царь царей и Господь господствующих».

(Откр 19:11–16)

Как мы уже видели, всадник на белом коне есть Христос-победитель, из уст которого выходит острый меч (Откр 1:16; 2:12, 16). Однако мне кажется, что новозаветный Апокалипсис глубоко неправ относительно участи Рима. Он ошибается и насчет времен и сроков, и насчет роли Христа.

Во-первых, гибель Рима должна была произойти «скоро», то есть при жизни автора или, во всяком случае, его поколения. Слово «скоро» звучит как похоронный звон от начала и до конца Апокалипсиса. Взять хотя бы начало: «…показать… чему надлежит быть вскоре». Это слово появляется затем в 2:16, 3:11, 11:14 и 22:6–7. И наконец, Христос возвещает: «Ей, гряду скоро!» (Откр 22:20). Однако Западная Римская империя просуществовала до конца V века, а Восточная – до середины XV века.

Во-вторых, Римская империя не была уничтожена Христом, а – к добру или худу – обратилась ко Христу при Константине и его преемниках в IV веке. На такой поворот событий в новозаветном Апокалипсисе нет ни малейшего намека. Гибель – да; обращение – нет. (Лишь автор Луки-Деяний угадал правильно: будущее – за римским христианством.)

В-третьих, согласно новозаветному Апокалипсису скорая гибель Рима знаменует конец мировой истории, явление нового неба и новой земли, брачную вечерю Бога и человека (Откр 21:1–5). Однако и поныне благочестивые люди ждут этого финала. И поныне он очень далек от близкого исполнения.

В-четвертых, как мы уже сказали, Исайя ждал, что установление окончательного мира на Земле ознаменуется великим пиром. Такой пир описан и в новозаветном Апокалипсисе, но это – пир для стервятников.

И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим по средине неба: «Летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих». И увидел я зверя (могущественную Римскую империю. – Д. К.) и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне (Христом. – Д. К.) и с воинством Его (ангелами. – Д. К.). И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами.

(Откр 19:17–21)

Вопросы и сомнения, касающиеся образа Христа в новозаветном Апокалипсисе, усиливались в ходе моих церковных лекций двумя современными факторами.

«Что бы с вами ни случилось, не забывайте вытирать свой меч»

Первый фактор: между 1995 и 2007 годом Тим ЛаХэй и Джерри Дженкинс опубликовали серию романов в цикле «Оставленные». Эти книги, а также основанные на них фильмы и игры, связали многочисленные и разрозненные библейские образы Конца в более или менее последовательный сценарий. По сравнению даже с новозаветным Апокалипсисом насилия значительно прибавилось: в великой последней битве участвуют не только Христос и ангелы, но и люди.

Возьмем лишь один пример из предпоследней книги под названием «Славное пришествие: конец дней». Главный человеческий герой – Монтгомери Клеберн Маккаллам (а попросту Мак), который раньше работал летчиком на «Мировое сообщество» (МС) верховного потентата Николая Карпати (т. е. Антихриста), а потом обратился во «Христу» и стал «главным пилотом Отряда скорби на задании в Петре». У Дамасских ворот в Иерусалиме произошел следующий инцидент:

«Господи, прости», – выдохнул он, нажимая на курок «Узи». Десяток с лишним человек из МС остались лежать. Угрызений совести он не испытывал. Все по-честному… И вполне естественно, что команда дьявола одета в черное. Мечом живешь – мечом погибнешь».[4]

Отметим, как здесь обыгрывается и искажается предостережение Иисуса: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф 26:52). Подчеркнем: именно «все». Однако у Мака нет ни тени самокритики. Не ощущает он даже печального парадокса.

И второй фактор: в 2005 году на экраны вышел фильм «Хроники Нарнии: Лев, Колдунья и платяной шкаф», поставленный по одноименному роману Клайва Льюиса, с которого в 1950 году и началась серия книг о Нарнии.

Как и в «Оставленных», люди участвуют в великой последней битве добра со злом. Дело происходит в Нарнии, и добро предстает в виде мужского персонажа, а зло – в виде женского: Христос, «лев от колена Иудина» (Откр 5:5), становится великим львом Асланом, а вавилонская блудница (Откр 17:1, 15–16; 19:2) – Белой Колдуньей.

Более того, раньше чем Аслан (Христос) убивает Белую Колдунью, Питер (старший из четырех детей, которые участвуют в апокалиптический битве) убивает чудовищного Волка. Потом Аслан (Христос) напоминает ему: «Ты забыл вытереть меч… Что бы с вами ни случилось, не забывайте вытирать свой меч».[5] Но снова вспомним слова Иисуса, сказанные им Петру: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф 26:52).

И книги о Нарнии, и цикл «Оставленные» идут дальше новозаветного Апокалипсиса: в обоих случаях в апокалиптической чистке участвуют люди (в первом случае – дети, во втором – взрослые). Эти произведения породили у моих слушателей вопросы в связи с тем, что я говорил на лекциях о ненасильственном сопротивлении Иисуса римскому владычеству на его еврейской родине. Что ж, при такой моей позиции вполне естественно было спросить об Апокалипсисе с его божественным насилием, которому в романах еще и сопутствует человеческое насилие.

Нравилось мне это или не нравилось, приходилось заниматься не только евангелиями, но и Апокалипсисом; не только Иисусом историческим, но и Иисусом апокалиптическим. Приходилось думать, как к этому вопросу подходит весь Новый Завет (да и не только Новый Завет, но и вся Библия). И думать о самом характере библейского Бога.

Учение о двойственном Боге

В своих церковных лекциях об Иисусе я говорил, что его ненасильственное сопротивление насилию основано на идее, что Бог к насилию не склонен. Иными словами, Иисус возвещал ненасильственное Царство ненасильственного Бога. Вспомним Нагорную проповедь: мы должны любить врагов, ибо Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Когда мы не склоняемся к насилию в своей борьбе с насилием, мы становимся «детьми» Отца Небесного, который и сам так поступает (Мф 5:43–48; Лк 6:27–36).

Однако даже независимо от Апокалипсиса и отрывка про изгнание торговцев, вопросы и возражения насчет библейского Бога множились и множились. Разве библейский Бог не столь же двойствен в своем отношении к насилию и ненасилию, сколь и библейский Иисус? Иногда дилемму с неоднозначностью Бога пытались решить следующим образом: в Ветхом Завете

Бог мстит и наказывает, а в Новом Завете – милует и прощает.

Впрочем, последний христианский стереотип почти не находил отклика у моих церковных слушателей. Ведь к этому моменту дискуссии мы уже успевали поговорить об Апокалипсисе, и мои вопрошатели знали: он предвещает такое великое насилие, какому в Ветхом Завете и аналога нет. Идея, что в Ветхом Завете Бог – «хороший полицейский», а в Новом Завете Бог – «плохой полицейский», была убедительна лишь для тех, кто христианскую Библию толком не читал.

Впрочем, было ясно, что так или иначе, библейский «скорый поезд» двигался по двум параллельным рельсам: божественного насилия и божественного ненасилия.

Чтобы лучше разобраться с характером библейского Бога, я подробно обсуждал одну очень важную концепцию: концепцию правосудия. Ведь библейский Бог «суда и правды» (Иер 9:24) требует «суда и правды» от людей (Иер 22:3). Однако здесь нужны некоторые филологические пояснения.

В повседневной речи мы чаще называем «правосудием» (англ. justice) правосудие карающее, которое взыскивает и наказывает (как в органах правосудия). Каждому преступлению соответствует определенное наказание. Однако правосудие бывает не только карающим, но и дистрибутивным. Это различие чрезвычайно важно и для Библии, и сейчас для нашей дискуссии. Я даже пойду на шаг дальше и скажу, что основное правосудие – дистрибутивное, и только потом уже – карающее.

Допустим, какого-то судью заподозрили в расовых предрассудках. Прокуратура заинтересовалась следующим фактом: в случае с сотней идентичных преступлений, совершенных при одинаковых обстоятельствах, для афроамериканцев судья устанавливал суммы залога и налагал наказания в два-три раза более жесткие, чем для белых. Стало быть, честной и беспристрастной дистрибуции карающего правосудия не было.

Иными словами, для меня (и для Библии) дистрибутивное правосудие – основное, а карающее – вторичное и второстепенное. Это можно сформулировать и следующим образом: правосудие имеет место, когда нечто распределяется справедливо. В Библии это справедливое обращение с благами Божьими. Когда Библия вопиет о правосудии, неужели имеется в виду возмездие?

Давайте суд бедному и сироте;

угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

избавляйте бедного и нищего;

исторгайте его из руки нечестивых.

(Пс 81:3–4)

Суть небесного правосудия состоит в том, чтобы бедняки и сироты также получили блага, который позволят им жить, причем жить достойно. А карающее правосудие требуется лишь, когда этого не происходит.

Стало быть, парадокс, касающийся божественной природы, можно выразить так: библейский Бог есть Бог ненасильственного дистрибутивного правосудия и Бог насильственного карающего правосудия. Но как это понять? И как совместить одно с другим? Об этом мы поразмышляем в следующей части книги.

Где мы? И что дальше?

Эти вопросы («где мы?» и «что дальше?») нас будут занимать в течение всей книги. Начнем с двух понятий, которые важны и для данной главы, и для последующей дискуссии.

Первое понятие – «христианская Библия». Оно не носит ни апологетический, ни полемический характер, а просто описывает канон священных текстов от Бытия до Апокалипсиса. Самой своей концепцией, большей частью содержания, а отчасти и последовательностью книг христианская Библия обязана еврейской Библии, которая предшествовала ей. Более того, если бы первые христиане не были христианскими (то есть мессианскими) евреями, это использование стало бы идеологической кражей, текстуальным плагиатом и культурным грабежом.

Между тем раввинистический иудаизм и раннее христианство естественно и закономерно выросли из общей матрицы, которой была библейская традиция иудаизма Второго храма. Это близняшки-дочери одной матери, рожденные в тяжелейших муках I века н. э. (Кстати, слова «мать» и «матрица» происходят от одних и тех же греческих и латинских корней.)

Второе (и парадоксальное) понятие – «дистрибутивное правосудие». Как в библейском Израиле и Иудее его стали применять к Богу? Для Древнего мира оно было ничуть не более естественным, чем для нас. Оно не обусловлено ни воображаемой возможностью, ни абстрактной теорией гражданских прав (или демократических прав, или прав человека). Оно возникло из конкретной и ощутимой реальности семейных прав. Нормальный крестьянский дом, с его ролями, правами, и обязанностями, был в библейской традиции метафорой того, как должен управляться мир в целом и страна в частности.

Вот почему Бог творит «суд и правду на земле» (Иер 9:24), и царь должен «производить суд и правду на земле» (Иер 23:5; 33:15). И в доме, и в стране, и на земле в целом должны торжествовать дистрибутивное правосудие и восстанавливающая справедливость. Соответственно, библейская традиция говорит, что иногда (скажем, при исходе из Египта) допустима крайняя бедность, но никогда не допустимо – крайнее неравенство. Можно ли помыслить, что мы войдем в крестьянский дом и увидим, что одни дети голодают, а другие бесятся с жиру? Это было бы чудовищно. Стало быть, Бог требует справедливости для всех.

(Кстати, в рамках стандартной патриархальности хозяином дома считался «Отец». Но поскольку в I веке каждый третий ребенок к пятнадцати годам оставался без отца, это может быть не только патриархальностью, но и ностальгией. Как бы то ни было, отметим, что официальная христианская молитва обращается к «Отцу нашему» (Хозяину дома), и лишь потом упоминает о Царстве.)

А теперь обратимся к нашим вопросам («где мы?» и «что дальше?») применительно к данной главе. Я попытался показать, что христианская Библия повествует не только о Боге ненасильственного дистрибутивного правосудия, но и о Боге насильственного карающего правосудия. И Христос в ней – не только Христос мирной Нагорной проповеди, но и Христос жестокого Апокалипсиса. Однако люди созданы по «образу и подобию» Божьему (Быт 1:26а, 27), и христиане призваны быть «сонаследниками» Христу (Рим 8:17) ради заботы и попечения обо всякой твари (Быт 1:28; Рим 8:19). Как же мы должны отвечать на несправедливость и насилие: насильственным или ненасильственным путем?

Таков ключевой вопрос, стоящий за заголовком нашей книги: «Как читать Библию – и остаться христианином»? Следует ли остановиться лишь на одной из вышеназванных возможностей? Но ведь в Библии обе представлены как часть божественной природы. И если один христианин сочтет, что Бог не склонен к насилию, другой не без оснований заключит, что Бог к насилию склонен. Соответственно, на вопрос «как читать Библию?» возможен незатейливый ответ: «Как хотите, это ваше личное дело». Еще вариант: в зависимости от личных вкусов и конфессиональных традиций состряпать трансцендентный коктейль из идей насилия и ненасилия.

В следующей главе я попытаюсь предложить иной способ «читать Библию – и остаться христианином». Более того (и особенно важно), она опирается не только на мое частное мнение, но и на саму христианскую Библию.

При этом я буду рассматривать, в русле христианской теологии, христианскую Библию как единое и непротиворечивое целое. Исследователи могут усмотреть в ней антологию разнородных текстов, написанных людьми с разной биографией, разными взглядами и разными целями. Но Церковь должна читать Библию как целое, как откровение и руководство для жизни. Поэтому я собираюсь разбирать христианскую Библию, словно мне никто и никогда не говорил, что она делится на такие разные части, как Ветхий Завет и Новый Завет. Эти разграничения мы выносим за скобки и изучаем корпус от Бытия до Апокалипсиса как целое.

В главе 2 нас будет занимать следующий вопрос: «что говорит христианская Библия о своем образе Бога, если мы читаем ее как единое целое». Можно ли считать, что насилие и ненасилие лишь сосуществуют в ней параллельно?

Глава 2

Вопрос о центре: «истина – посередине»?

Лишь с цивилизацией «дикость» становится мучительной частью человеческой жизни. Когда возникает цивилизация, основа человеческого существования приобретает неземной оттенок красного.

(Эндрю Бард Шмуклер, «Притча о племенах»)

Определяется ли смысл рассказа концовкой? Определяются ли концовкой его начало и середина? Если бы христианская Библия была случайным набором книг, можно было бы противопоставлять одну книгу другой или оказывать одной книге предпочтение перед другой. Однако если перед нами цельный и последовательный рассказ, не должна ли последняя книга – Апокалипсис Иоанна Патмосского – определять цель и смысл всего? Не следует ли рассматривать прочие библейские ракурсы в свете того подхода к Иисусу и Богу, который содержится в последней книге Библии?

Обычно мы полагаем, что смысл повествования полностью раскрывается лишь в конце. Представьте свою реакцию, если вы внимательно следите за фильмом, и вдруг экран гаснет за шесть минут до финала; или читаете увлекательный роман и выясняете, что последних пятидесяти страниц недостает. Если потерялся какой-то кусок в середине, о его содержании можно догадаться по последующим событиям. Но если нет концовки, ситуацию не поправить.

Однако вспомним Аристотеля. В 350 году до н. э. он писал, что рассказ должен быть «законченным и целым», а «целое есть то, что имеет начало, середину и конец» (Поэтика, 7).[6] Иными словами, концовка не важнее начала и середины; чтобы рассказ был «целым», должны присутствовать все ключевые элементы. Так может ли смысл рассказа полностью открыться в начале или середине? Или он всегда открывается только в конце?

Ответ короток и ясен: нет, не всегда. И это ясно из самой же Библии. Далее мы рассмотрим два библейских примера, на которых увидим, почему такой подход некорректен. В Библии есть и другая динамика, проливающая свет на вещи.

Всем этим я хочу не только ответить на вопрос, обозначенный в названии книги («Как читать Библию – и остаться христианином»), но и показать, что ответ можно дать на основании самой христианской Библии.

Два примера

Первый пример взят из Книги Левит, содержащей удивительные слова Бога: «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев 25:23). Иными словами, поскольку земля есть сама жизнь, люди – лишь управляющие и распорядители, а подлинный хозяин – Бог. Они лишь арендаторы на земле, которая принадлежит не им. Они пришельцы в чужой стране. (Как если бы в наши дни Бог сказал: столица принадлежит мне, а все вы – сомнительные кредиторы и безнадежные должники.)

Чем обусловлен данный устав, понятно. Предполагалось, что некогда Бог справедливым и равным образом распределил землю среди племен, кланов и семей Израилевых. И это дистрибутивное правосудие не должно попираться. Остальная часть Лев 25 подробно объясняет, как быть, если землю нужно временно (не насовсем!) продать.

Каждый пятидесятый год считается Юбилейным. Это год освобождения, избавления и восстановления. В Юбилейный год вся земельная собственность, которую пришлось по необходимости продать, возвращалась к первоначальным владельцам:

И освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям ее: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя… В юбилейный год возвратитесь каждый во владение свое.

(Лев 25:10, 13)

Более того, покупатель отчужденной земельной собственности становился владельцем не земли как таковой, но лишь ее плодов – до ближайшего Юбилея. Для покупателя есть следующая заповедь: «Если много остается лет, умножь цену; а если мало лет остается, уменьши цену, ибо известное число лет жатв он продает тебе» (Лев 25:16).

Любопытно, кстати, что Юбилейный год отсчитывался от Дня Искупления (Лев 25:9). Словно сама необходимость в Юбилейном годе указывала на некий грех, нуждающийся в прощении… Как бы то ни было, учение понятно: землю можно продать не навсегда, а только временно. Но как это замечательное дистрибутивное правосудие работало на практике? Возьмем один случай пренебрежения им: случай вопиющий, но, возможно, показательный в плане того, что было и много менее крайних инцидентов.

Ахав, царь Северного (Израильского) царства, сделал следующее предложение Навуфею: «Отдай мне свой виноградник; из него будет у меня овощной сад, ибо он близко к моему дому; а вместо него я дам тебе виноградник лучше этого, или, если угодно тебе, дам тебе серебра, сколько он стоит» (3 Цар 21:2). Звучит по-честному. С простолюдином царь мог бы поступить и иначе: «Этот участок мне нужен. Есть возражения?»

Однако Навуфей знает Тору и отвечает: «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!» (3 Цар 21:3). Затем жена Ахава устраивает казнь Навуфея по сфабрикованному обвинению, а виноградник отдает мужу (3 Цар 21:4-16). И между прочим, нет необходимости демонизировать царицу Иезавель: это ханаанейская княжна, которая верит в экономическую теологию открытого рынка и свободной торговли. Она решила, что Навуфей ни с того ни с сего оскорбил ее супруга, и отреагировала соответственно (3 Цар 21:15).

Повторюсь: случай с виноградником Навуфея – крайний случай, а не обычный порядок вещей. Однако мы знаем, что чужая земля приобреталась в постоянное пользование если не через покупку, то, к примеру, через отказ в выкупе вследствие просрочки. Неслучайно же Исайя сетует: «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (Ис 5:8).

Более того, ученые нередко спрашивали: если Юбилейный год соблюдался исправно, почему более поздние тексты о нем практически не упоминают? А если он не соблюдался (что весьма вероятно), то сердцевина Священнической традиции (к которой принадлежит Книга Левит) превращается из закона в благое пожелание.

Как бы то ни было, стоит на секунду задуматься о динамике «да» и «нет», принятия и отвержения в этой попытке сохранить дистрибутивное правосудие, когда Бог – Хозяин земли. С одной стороны, есть радикальный идеал, установленный свыше (Лев 25:23). Я называю его радикальностью Бога. С другой стороны, есть стандартные схемы насилия, которыми оперирует общество (Ис 5:8). Я называю их нормальным ходом цивилизации.

Не будем забывать об этой противоречивой динамике, переходя от Ветхого Завета к Новому и от одного конца христианской Библии к другому. Отсюда я взял свой второй пример.

Из двадцати семи текстов Нового Завета тринадцать приписываются апостолу Павлу. Однако ученые делят эти тринадцать посланий на три группы.

• Семь посланий, которые точно написаны Павлом: Первое послание Фессалоникийцам, Послание Галатам, Первое и Второе послания Коринфянам, послания Филиппийцам, Филимону, Римлянам.

• Три послания, которые, возможно, написаны не Павлом: 2 Фессалоникийцам, Колоссянам, Ефесянам.

• Три послания, которые точно написаны не Павлом: 1 и 2 Тимофею, Титу.

(Курсивом выделены слова, которые отражают широкий научный консенсус. Это не догматические постулаты и не доктринальные принципы.)

А сейчас возьмем пример из первых двух групп посланий, особенно из посланий к Филимону и Колоссянам. Посмотрим, что происходит на «Павловой» траектории в отношении к рабству.

Начнем с Послания к Филимону. Реальный исторический Павел написал Филимону письмо в начале 50-х годов н. э. (видимо, из эфесской тюрьмы). Он был скован цепью, но христианам разрешалось оказывать ему помощь и поддержку. Павлово краткое письмо (всего одна глава) было связано с очень конкретной ситуацией и не являлось философским сочинением о рабстве.

У Филимона был раб по имени Онисим (его имя по-гречески означает «полезный»). У Онисима возникла некая проблема в отношениях с хозяином, и он бежал к Павлу просить о заступничестве. (Бегство к другу (amicus) хозяина при таких обстоятельствах разрешалось римским правом.) Но пока они были вместе, Павел обратил Онисима в христианство: «Прошу тебя (Филимона. – Д.К.) о сыне моем Онисиме, которого родил я в узах моих…» (стих 10).

Однако Павел не просит Филимона лишь простить раба. Он просит, чтобы Филимон освободил Онисима. Онисима должно принять «не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного, особенно мне, а тем больше тебе, и по плоти и в Господе» (стих 16). Более того, манумиссия (освобождение раба на волю) есть христианский долг Филимона: Павел имеет «великое во Христе дерзновение приказывать» Филимону и надеется на его «послушание» (стихи 8, 21). Но как в рамках рабовладельческой экономики Римской империи может Павел выдвигать Филимону столь удивительное требование, да еще и требовать его исполнения?

С точки зрения Павла, Христос погиб отруки Рима, но жив с Богом. Через крещение – оно мыслится не только как омовение, но и как метафора погребения (см. главу 13) – христиане умерли для Рима, чтобы жить для Бога: «Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть… мы соединены с Ним подобием смерти Его» (Рим 6:3–5)

Эти слова обращены к живым христианам. Получается, что в крещении они умерли для Рима и живы для Бога. Умерли для основных римских ценностей (победа и иерархия) и вытекающих из них ценностей (патриархальность и рабство). Вспомним, что именно эта римская идея превосходства свободного человека над рабом, которая в обществе считалась самоочевидной, напрямую отрицается «крещением во Христа» и в Гал 3:28 («нет раба, ни свободного»), и в 1 Кор 12:13 («рабы или свободные»).

Павел прямым текстом заявляет, что христианский домовладелец не должен иметь раба-христианина: люди не могут одновременно быть равными и неравными во Христе. Христианское крещение говорит «нет» великой римской иерархии, когда раб ставился ниже свободного человека. Но как эта дивная теория работала на практике? Что случилось с дерзновенной мечтой исторического Павла в посланиях, написанных от его имени, но после его смерти?

Переходим к Посланию к Колоссянам. С одной стороны, оно обращается и к рабам, и к хозяевам: обязанности лежат не только на первых, но и на последних, причем такие, которые могли бы прийтись не по душе римскому домовладельцу. С другой стороны, Послание принимает по умолчанию, что христианин может иметь рабом христианина:

Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти, не в глазах только служа им, как человекоугодники, но в простоте сердца, боясь Бога. И все, что делаете, делайте от души, как для Господа, а не для человеков, зная, что в воздаяние от Господа получите наследие, ибо вы служите Господу Христу. А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде, у Него нет лицеприятия. Господа, оказывайте рабам должное и справедливое, зная, что и вы имеете Господа на небесах.

(Кол 3:22-4:1)

Получается следующее. Постпаулинистская, псевдопау-линистская и особенно антипаулинистская концепция идет вразрез с учением исторического Павла. И делается это от имени самого Павла. Иными словами, его учение о радикальности Бога уступает место обычному ходу римской цивилизации.

Об этих двух примерах мы еще поговорим далее, а пока подведем некоторые итоги. И в Ветхом Завете, и в Новом Завете, и в Торе, и в Павловых посланиях, налицо один и тот же ритм: утверждение и отрицание. Сначала выдвигается учение о радикальности Бога. Затем оно адаптируется и приспосабливается к обычному ходу цивилизации. В итоге все остается на своих местах. А ведь в первом случае мы имеем дело со словами Божьими, а во втором – со словами самого апостола Павла…

Конечно, мы ограничились лишь двумя традициями: Священнической (в Ветхом Завете) и Павловой (в Новом Завете). Однако эти традиции занимают не последнее место в Библии. Их объединяет динамика «да» и «нет», утверждения и ниспровержения, заявления и отрицания, создания и отмены. Далее мы более ясно увидим, как она работает.

Ритм: как идеи утверждаются и ниспровергаются

Уже в главе 1, в разговоре о ненасилии и насилии (Бога и Иисуса), мы подчеркнули, что перед нами две разные концепции, два разных идеала. Одна концепция отражает дистрибутивное правосудие, другая – жестокое карающее правосудие. Сейчас мы пойдем дальше и рассмотрим, как одна динамика (радикальность и повседневность) работает в сочетании с другой динамикой (утверждение и ниспровержение).

Как мы уже сказали, даже при поверхностном чтении христианской Библии заметно, что Бог и Христос то склонны к насилию, то не склонны. Это не раздвоение личности, но подчас выглядит противоречиво: как если бы библейский «скорый поезд» мчался по рельсам параллельным, но совершенно разным по устройству.

Однако уже выше, в анализе двух примеров, быть может, стала зарождаться мысль, что вдумчивое изучение христианской Библии подсказывает иную метафору. Отношения между «рельсами» оказываются, если копнуть глубже, весьма непростыми. Динамике взаимоотношений между двумя библейскими концепциями – Божьим ненасильственным дистрибутивным правосудием и карающим правосудием – присущ определенный ритм. И более точной метафорой здесь будет не поезд, а биение сердца.

На всем протяжении библейского рассказа, от Бытия до Апокалипсиса, каждый радикальный зов библейского Бога и утверждается, и смягчается общинами: сначала древнеизраильскими, затем христианскими. Этот ритм – сначала «да», потом «нет»; сначала расширение, потом сжатие – подобен систолическому и диастолическому циклу человеческого сердца.

Иными словами, сердцебиение христианской Библии есть непрестанный сердечный цикл, при котором радикальность ненасильственного дистрибутивного правосудия Божьего подрывается естественным ходом цивилизации с ее карающим правосудием. И самый глубокий подрыв состоит в том, что обе линии приписываются одному и тому же Богу, одному и тому же Христу.

Возьмем такой пример. В Библии пророки – это люди, через которых говорит Бог. Но с одной стороны, пророки Исайя и Михей возвещают следующее: «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис 2:4; также Мих 4:3). С другой стороны, пророк Иоиль сулит нечто противоположное: «Перекуйте орала ваши на мечи и серпы ваши на копья; слабый пусть говорит: «Я силен»» (3:10). Что это: лишь противоречие между пророками или между радикальностью Бога и естественным ходом цивилизации?

Пожалуй, так можно понять, почему, как мы заметили в главе 1, в Нагорной проповеди Христос заповедует любить врагов и молиться за гонителей, а в Апокалипсисе убивает врагов и льет кровь гонителей. Дело не в том, что Христос изменил свои взгляды, а в том, что перед нами стандартная библейская динамика утверждения и ниспровержения: христианство изменило своего Иисуса.

Однако это означает следующее.

• Откровение о радикальности Бога (врагов надо любить) идет через исторического Иисуса: ибо все исследователи согласны, что эти ключевые высказывания в евангелиях имеют очень раннее происхождение и, по-видимому, более точно отражают, чему учил исторический Иисус.

• Естественный ход цивилизации говорит через апокалиптического Иисуса (врагов ждет смерть). Этот образ Иисуса укоренился, когда христианские общины в большей степени вписались в окружающее общество.

Или возьмем аналогичную дихотомию. В конце 330-х годов до н. э. Александр Македонский завоевывал левантийское побережье Восточного Средиземноморья и после жестоких осад въезжал в разбитые ворота Тира и Газа на своем знаменитом коне Буцефале. А вот как пророк Захария, сознательно создавая контраст с такими военными победами, описывает вход Мессии в ворота Иерусалима:

Ликуй от радости, дщерь Сиона,

торжествуй, дщерь Иерусалима:

се Царь твой грядет к тебе,

праведный и спасающий,

кроткий, сидящий на ослице

и на молодом осле, сыне подъяремной.

Тогда истреблю колесницы у Ефрема

и боевых коней в Иерусалиме,

и сокрушен будет бранный лук;

и Он возвестит мир народам,

и владычество Его будет от моря до моря

и от Реки до концов земли.

(Зах 9:9-10)

Мирный осел противопоставляется боевому коню. И видно, что осел Мессии – это настоящий осел, а не помесь осла с кобылой, именуемая мулом. Мессия едет на животном, которое не имеет ничего общего с боевым конем.

Когда Иисус вступает в Иерусалим Вербным воскресеньем, то, согласно Евангелию от Марка, избирает для этой цели мирного осла. (Представьте: Иисус въезжает в Иерусалим на осле из Вифании на востоке, а Пилат – на боевом коне из Кесарии на западе.) Матфей даже усиливает этот момент (и сатиру): Иисус едет на ослице, а рядом трусит ее маленький осленок: «Иисус послал двух учеников, сказав им: «Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко Мне»… привели ослицу и молодого осла и положили на них одежды свои, и Он сел поверх их» (Мф 21:1–2, 7).

Такова весть исторического Иисуса с его библейским мирным ослом. Однако мы уже видели, что с ней произошло в Апокалипсис, – Иисус едет на белом коне, а стервятникам уготовил пир на телах: «А прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами» (Откр 19:21). В итоге получается:

Радикальность Бога:

Исторический Иисус на мирном осле

(Мф 21:1-11)

Естественный ход цивилизации:

Апокалиптический Иисус на боевом коне

(Откр 19:11–21)

Эта библейская закономерность объясняет, почему подлинным Иисусом я считаю не жестокого Иисуса Апокалипсиса, а мирного Иисуса Боговоплощения. Коротко говоря, ненасильственный Иисус есть библейское утверждение радикальности Бога, а более жесткий Иисус – отказ от нее в пользу естественного хода цивилизации.

Интерес и ценность, честность и достоинство христианской Библии кроются в этой диалектике «да» и «нет», утверждения и отказа. Она означает, что иудаизм и христианство отнеслись к радикальным требованиям Бога серьезно. (Скажем, если бы мы, американцы, восприняли всерьез собственные представления о «свободе и справедливости для всех», это повлекло бы за собой многочисленные оговорки к нашей Клятве верности американскому флагу.)

Если бы Библия возвещала лишь добродушного Бога – «хорошего полицейского», – она была бы бегством от действительности и утопической фантазией. Если бы она предлагала лишь Бога-мстителя – «плохого полицейского», – мы легко бы оправдали, скажем, последнее столетие нашей истории. Однако она констатирует и удивительную волю Божью о нашем мире, и весьма успешную попытку нашего мира заменить божественную волю человеческим кошмаром.

Подчеркиваю: библейская проблема состоит не в том, что свою волю Бог возвестил негодяям, а в том, что он возвестил ее обычным людям. Здесь сталкиваются не полярности добра и зла, а удивительная небесная мечта (справедливое и мирное распределение даров земли) и обычные житейские правила («кто первее, тот правее», «держи копеечку, чтоб не укатилась»). И дело не в том, что Книга – хорошая, а мир за ее пределами – плохой, а в том, что Книга – хорошая, но плохой мир – тоже в Книге…

«Неземной оттенок красного»

Мое выражение «радикальность Бога» легко понять, если задуматься о библейских манифестах против земельной жадности в Книге Левит, против насилия – в Евангелиях, и против рабства – у Павла. Но почему я противопоставляю им «естественный ход цивилизации»? Разве «цивилизация» – не символ всего хорошего, позитивного и многообещающего в окружающем мире? Разве не является оскорблением назвать кого-либо (отдельных людей, группы или страны) «нецивилизованными»? И почему тогда эпиграф к данной главе столь негативно высказывается о цивилизации? Почему получается, что человеческая культура в целом возникла раньше человеческой цивилизации в частности?

Для начала вспомним, что «колыбелью цивилизации» считают Междуречье (область между Тигром и Евфратом). Там, в землях нынешнего Ирака, зародилась, возникла и стала развиваться цивилизация. Почему именно тогда? Почему именно там? И как это случилось? Что ж, милости просим в «плодородный полумесяц», в этой и в следующих главах.

Горы с заснеженными вершинами окружают пустыни дугой от Израиля до Ирана. Между горами и пустынями, от побережья Леванта до Персидского залива, лежат предгорья и равнины, точно и красноречиво именуемые «плодородным полумесяцем». Именно там люди впервые изобрели ту форму культуры, которая именуется цивилизацией. Это произошло в ходе неолитической революции (неолитизации). Хотя, может быть, лучше говорить не о революции, а об эволюции: она заняла время приблизительно от 12 000 лет до н. э. до 4 000 лет до н. э., принеся первые серьезные плоды между Тигром и Евфратом.

Эти удивительные перемены включали эволюционный переход от собирательства и охоты к животноводству, земледелию и оседлому образу жизни. Однако их кульминацией стало изобретение и усовершенствование системы орошения в пойме Междуречья, где паводок с Таврских гор устремлялся к югу, оставляя наносы ила и грязи.

Неолитическая революция / эволюция включала в себя установление контроля над зерном, животными и даже людьми. Взять хотя бы организованный труд, необходимый для того, чтобы создать и содержать плотины, каналы и запруды в аллювиальных долинах. Ил – и дар, и проклятие. Контроль над трудом начинался как добровольное сотрудничество во имя большего блага многих, но в итоге стал принуждением во имя еще большего блага единиц. Поэтому не стоит считать естественный ход цивилизации неизбежным следствием человеческой натуры: человеческая натура обходилась без цивилизации миллионы лет.

Возьмем один стоп-кадр: Южное Междуречье, приблизительно 2 350 год до н. э. Урукагина, царь шумерского города Лагаша, поклонявшийся богу Нингирсу, составил кодекс дистрибутивного правосудия.[7] Сначала он долго перечисляет социальные беды, которые имели место «в стародавние времена, со дня, когда появилось семя человека». Например: «Человек, поставленный над корабелами, захватил судно. Главный пастух захватил ослов… Человек, отвечающий за рыбу, захватил рыбу…» Затем объясняет, как он исправил ситуацию. В частности: «Урукагина поклялся Нингирсу, что человек, находящийся у власти, не должен допускать несправедливости по отношению к сироте и вдове». (О понятии договора, которое здесь отражено, мы поговорим в третьей части данной книги.)

Ситуация, вызвавшая необходимость в реформах Урукагины, отражает «прогресс» шумерской цивилизации к середине третьего тысячелетия до н. э. Имела место борьба за власть между, с одной стороны, храмом и простыми людьми, а с другой стороны, дворцом и аристократами. Положение последних усилилось, ибо после 2 500 года до н. э. династия Ур-Нанше в Лагаше вела войны, в ходе которых был завоеван весь Шумер. Война развязывала руки дворцу, и «от границ Нингирсу до моря был сборщик налогов». Однако реформы в кодексе Урукагины во многом вернули власть храму: «От границ Нингирсу до моря не было сборщиков налогов».

Колыбель цивилизации качали две няньки: насилие и империя. Скот можно перегнать на новое место, но поле ведь не передвинешь. Возросшее плодородие заставляло земледельцев расширяться, а легкость добычи соблазняла кочевников захватывать эти пространства. Земледельцам нужно было защищать себя, а поскольку они уже имели опыт кооперации (для орошения полей), то легко могли сплотиться и для обороны, а точнее сказать, для той вечно расширяющейся защиты, которая именуется империей и была изобретена Саргоном и аккадцами в Междуречье к концу третьего тысячелетия до н. э.

Конечно, не цивилизация выдумала принуждение и насилие. Просто по мере того, как люди все лучше и лучше делали самые разные вещи, им все лучше и лучше удавалось принуждать и совершать насилие. И снова и снова человечество слышало унылую мантру: насилием мы защитим вас от насилия.

Придуманная мной диалектика (радикальность Бога vs. естественный ход цивилизации) есть и в самой христианской Библии.

• С одной стороны: «…так возлюбил Бог мир…» (Ин 3:16).

• С другой стороны: «Всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1 Ин 2:16).

Понятие «мир» неоднозначно: мир как творение (радикальность Бога) и мир как цивилизация (естественный ход цивилизации).

Норма христианской Библии

Мы иногда говорим, образно и упрощенно, что Библия есть слово Божье. Можно выразиться точнее: Библия содержит слово Божье. Однако и это не вполне точно. Нельзя считать христианскую Библию лишь божественной вестью, полученной и переданной людьми. Почему? Потому что в данном случае люди не только принимают, но зачастую и отвергают Божий зов. Более того, свое противление они нередко приписывают тоже Богу.

Первый и фундаментальный вопрос нашей книги состоит в следующем: как нам, христианам, узнать, какой Бог истинный – действующий путем насилия (Он описан в Библии) или не действующий путем насилия (Он тоже описан в Библии)? Ответ очевиден. Норма и критерий христианской Библии – библейский Христос. В свете Христа мы смотрим на все остальное в Библии. А поскольку, согласно христианскому учению, Христос есть образ и откровение Божье, то мы посчитаем Бога склонным к насилию, если Христос склонен к насилию, и не склонным к насилию, если Христос не склонен к насилию.

В конце концов мы называемся христианами, а не библейцами. Стало быть, в самом нашем названии заложено, что Христос важнее Библии. Однако это лишь подводит нас к следующему вопросу: какого именно Христа мы имеем в виду? Мирного Христа на мирном осле в Евангелии или воинственного Христа на белом боевом коне в Апокалипсисе? Иными словами, нужен второй нормативный критерий.

Если для христиан библейский Христос есть критерий библейского Бога, то исторический Иисус есть критерий библейского Христа. Опять-таки это тоже очевидно. Христианство возникло, когда родился исторический Иисус. Рождество есть точка отсчета и рубеж. Неслучайно некоторые христиане, находясь перед сложной жизненной дилеммой, спрашивают себя не «что говорит на сей счет Библия?», а «как поступил бы Иисус?»

Мой тезис: норма и критерий христианской Библии – одна и та же личность, которую ученые изучают как исторического Иисуса и в которую христиане верят как во Христа. Иными словами, смысл библейской истории – в ее середине: жизни Иисуса, описанной в евангелиях и подлинных посланиях апостола Павла.

Венец библейского повествования – в его центре. И мирный характер этого центра показывает смысл/ бессмыслицу жестокой концовки.

При всем уважении к исламской традиции мы не «люди Книги». Мы – «люди с Книгой». И, что еще важнее, мы – «люди Личности». Вот почему одно из любимых христианских мест в Евангелии от Иоанна гласит: «…так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» (Ин 3:16), а не «…отдал Книгу свою единственную».

Особый дар христианства – в личности, а не в книге. И эта личность – исторический Иисус, «слава Христа, который есть образ Бога невидимого» (2 Кор 4:4). Коротко говоря, для христиан Боговоплощение важнее Апокалипсиса.

Где мы? И что дальше?

Несмотря на то что моя книга посвящена тому, «как читать Библию – и остаться христианином», я не собираюсь лишь предложить собственный ответ на данный вопрос. Мне хотелось бы, исследовав христианскую Библию, найти такой ответ, который вскрыл бы проблему во всей глубине.

Поясню. Есть проблема поверхностная: библейский образ Бога раздваивается. Бог то склонен к насилию, то не склонен. Мы видим то мирную ретрибуцию, то жестокую ретрибуцию. Аналогичное противоречие есть и в библейском образе Христа: он то на мирном осле, то на боевом коне. Описывая эту диалектику, я использовал образ поезда, который катится по двум параллельным рельсам.

Однако есть проблема и более глубокая. В этой неоднозначности (Бога и Христа) просматривается определенная закономерность. Ненасилие и насилие – не только параллельные, но и интерактивные библейские процессы. Сначала Бог утверждает нечто радикальное – мирное дистрибутивное правосудие, – затем естественный ход цивилизации, со своим жестоким карающим правосудием, снова и снова говорит «нет» этому замыслу. Поэтому образ поезда можно заменить на образ ритмичного сердцебиения.

Здесь-то и начинает проглядывать ответ на вопрос, как читать Библию – и остаться христианином. Моя идея заключается в следующем:

Норма и критерий христианской Библии —

библейский Христос,

но

норма и критерий библейского Христа —

исторический Иисус.

Мы не только должны смотреть на христианскую Библию в свете Христа, но и смотреть на библейского Христа в свете Иисуса. Скажем, когда исторический Иисус в евангелиях едет на мирном осле, это важнее, чем апокалиптический Иисус на боевом коне в Апокалипсисе. Надо хотя бы попытаться принять сторону Бога с его радикальностью, а не сторону цивилизации с ее законами.

Кстати, это не старый спор о том, кто кого важнее, «Иисус истории» или «Христос веры». Речь идет о другом: считаем ли мы «Иисуса истории» и / или «Христа веры» склонным или не склонным к насилию. Это действительно новая проблема взамен надоевшей и устаревшей.

Христианская Библия по сути представляет собой маленькую библиотеку под видом единой книги и единого повествования. Если бы смысл повествования определялся концом (и апокалиптическим Иисусом Христом), можно было бы не трудиться читать остальное. Но если он определяется серединой, следует тщательно разобраться: что предшествует этой середине и что идет после нее? Таким образом, мы должны вглядеться в глубинные структуры христианской Библии, а не прочесть ее лишь поверхностно. И только так мы ответим на вопрос «как читать Библию – и остаться христианином».

Эти первые две главы – увертюра к книге. И как таковые делают попытку охватить взглядом Библию в целом. Сейчас, определившись с «Вызовом» (Часть первая), мы будем проверять наш тезис, исследуя Библию традиция за традицией. Начнем с самого начала – дивного сада в Быт 2–3 – а закончим улицами великого города в Откр 22.

В предвосхищении следующей главы напомню о слове «матрица» из главы 1. Мы, христиане, привыкли осмысливать Быт 2–3 с помощью матрицы христианской традиции, доктрины и образности. В рамках этой стандартной интерпретации Бог Эдемского сада действительно выступает в Быт 2 как Бог мирного дистрибутивного правосудия, а в Быт 3 – как Бог карающего правосудия.

Не говорит ли наша традиция, что в Эдеме человек не послушался Бога и навлек на себя наказание свыше? Нас учат, что речь здесь идет не только о «грехопадении» Адама и Евы, но и о проклятии всех их потомков. И не доказывает ли это, что Бог сразу описывается как Бог воздающий и наказывающий, Бог карающего правосудия? Однако на Быт 2–3 можно взглянуть не только в свете более поздних христианских учений, но и в свете более древнего еврейского и месопотамского мировоззрения.

Что же получится, если читать главы Быт 2–3 в первоначальном контексте «плодородного полумесяца»? Какие образы и призраки второго и третьего тысячелетий вторгаются в этот рассказ, записанный в первом тысячелетии до н. э.? Внимание к первоначальной матрице рассказа и уважение к его замыслу в том мире, в котором он был создан, позволит древним голосам зазвучать в полную силу, – прежде чем мы поспешно сделаем вывод о том, что даже не расслышали и уж тем более – не уразумели.

Пытаясь понять, как читать Библию – и остаться христианином, мы пускаемся в путь. Этот путь начинается в Эдемском саду. Вступая в него, мы должны снять христианскую обувь и надеть месопотамские сандалии…

Часть вторая

Цивилизация

Глава 3

Совесть

О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим.

3 Ездр 7:48 (конец I века н. э.)

Адам не причина, разве только для самого себя, но каждый из нас стал своим собственным Адамом.

2 Вар 54:19 (начало II века н. э.)

О том, сколько лет миру, долго спорили. Свою романтическую и пасторальную комедию «Как вам это понравится» Уильям Шекспир закончил между 1598 и 1600 годом. В первой сцене четвертого акта Розалинда говорит Орландо, что люди умирали от многих причин, но только не от любви, хотя (мимоходом замечает она) «этот жалкий мир существует около шести тысяч лет».[8] Тогда на Западе считали, что мир был создан около 4 000 года до н. э. Эта дата получается, если сложить хронологические указания в Библии.

В 1642–1644 годы, после того как парламент казнил Карла I и убедился, что цареубийство не решило всех проблем, Джон Лайтфут (англиканский священник и глава колледжа святой Екатерины в Кембридже, а впоследствии вице-канцлер университета) опубликовал книгу с пышным названием «Некоторые новые наблюдения о Книге Бытие: большей частью несомненные, в остальном вероятные, но неизменно безвредные, диковинные и неслыханные доселе». По мнению Лайтфута, мир начался в субботние сумерки 12 сентября 3929 года до н. э.

Несколько лет спустя, в 1650–1654 годы, Джеймс Асшер (клирик из Церкви Ирландии, вице-канцлер колледжа Троицы в Дублине, архиепископ Армы и примат всей Ирландии) опубликовал книгу с еще более торжественным названием: «Анналы Ветхого Завета, расчисленные от Сотворения мира, хроники азиатские и египетские от начала исторического времени до начала Маккавеев». По мнению Асшера, мир начался в субботние сумерки 23 октября 4004 года до н. э.

Нынешние представления иные: мир возник с большого взрыва примерно 14 миллиардов лет назад, Земля образовалась примерно 4,5 миллиардов лет назад, а наш вид появился примерно 200 тысяч лет назад. Поэтому нашим современникам легко высмеивать благочестивых людей XVII века и / или библейские хронологии и генеалогии. Однако можно задать следующие вопросы.

С одной стороны, есть вопрос незатейливый: почему Библия исчисляет историю вселенной несколькими тысячелетиями, когда ей миллиарды лет? С другой стороны, есть вопрос более глубокий: почему, изобретая генеалогии и хронологии, библейские авторы датировали создание мира именно 4000 годом до н. э.? Почему так поздно? Для сравнения: еще в конце третьего тысячелетия до н. э. один шумерский писец перечислил восемь царей, которые правили «до потопа» в общей сложности 241 тысячу лет. Если люди могли вообразить столь далекое прошлое, почему они указали дату в 4000 до н. э., а, скажем, не в 400 000 лет до н. э.?

Запомним этот вопрос, а пока отметим еще и место событий. Оно указано гораздо более прямо, чем время: «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке… из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки… Фисон… Гихон… Тигр… Евфрат» (Быт 2:8, 10–14).

Творение началось с Сада «на востоке» (Быт 2:8), то есть востоке по отношению к древним библейским ученым в Израиле. Сад превосходно и чудесно орошался не названной по имени могучей рекой, которая текла через него, а после выхода разветвлялась на четыре рукава.

Евфрат и Тигр хорошо известны. Как мы уже говорили, само понятие Междуречья подразумевает область между этими двумя реками (на территории нынешнего Ирака). Они берут начало километрах в двадцати друг от друга, в горах Восточной Турции, а затем текут к югу, к Персидскому заливу.

Как называются ныне Фисон и Гихон, ученые спорят. Но как бы они ни назывались, не существует сверхреки, которая разделяется на Евфрат, Тигр, Фисон и Гихон. Судя по всему, автор Книги Бытие считал, что некая мифическая область в северном Междуречье была истоком этих четырех рек – без сомнения, Евфрата и Тигра, а возможно, также Галиса и Аракса.

Эдем описывается как сверхсад, орошаемый сверхрекой и, видимо, расположенный в Северном Междуречье. Кстати, вполне возможно, именно поэтому ковчег после потопа остановился «на горах Араратских» (Быт 8:4). Воссоздание мира (Быт 8–9) началось там, где он был создан (Быт 2–3).

Что получится, если соединить время (4000 год до н. э.) и место (Междуречье)? После главы 2 мы уже знаем ответ. Это вершина неолитической революции и заря цивилизации – как раз в могучей равнине Междуречья. Израиль отсчитывал историю от того момента, как в Шумере зародилась цивилизация. В буквальном смысле это, конечно, неверно, но в образном – очень точно. Как бы то ни было, если исходить из Быт 2–3, около 4000 года до н. э. Бог вручил сей мир как дар человеку: Сад, созданный Им.

Пора войти в этот Сад. Однако войдем мы через ворота (и матрицу) шумерской фантазии третьего тысячелетия до н. э.

Вынесем пока за скобки более позднюю христианскую матрицу и интерпретацию, доктрину и догму, катехизис и стереотип относительно «первородного греха». (Тем более, что в Быт 2–3 вообще нет таких слов, как «грех», «непослушание», «наказание» и «грехопадение».) И рассмотрим более раннюю пару по имени Гильгамеш и Энкиду.

«Так же, как он, и я не лягу ль, чтоб не встать во веки веков?»

Гильгамеш был реальным историческим лицом (около 2700 года до н. э.): жрецом и царем города Урука, первого известного нам крупного города в человеческой истории, который в Быт 10:10 носит название Эрех, а в современном Ираке – Варка. Гильгамеш строил его десятикилометровые стены, водил воинов в битвы и освободил от подчинения северошумерскому городу Кишу. Впоследствии, когда вымысел заслонил историческую фактуру, Гильгамеш стал божественным супергероем месопотамских преданий и главным действующим лицом первого великого эпоса всемирной литературы.

Аллювиальные почвы Шумера стали рассадником, откуда легенды о Гильгамеше распространились по всему «плодородному полумесяцу», от устных версий к письменным, от месопотамской равнины к Анатолийскому плоскогорью и Средиземному морю; от Шумера и Аккада к Вавилонии и Ассирии, в Угарит и Израиль. (В Мегиддо нашли фрагмент эпоса о Гильгамеше, относящийся к 1300-м годам до н. э.)

Начнем с одного из пяти шумерских сказаний о Гильгамеше. Он описывает «Смерть Гильгамеша» (ET CSL 1.8.1.3).[9] Особое внимание мы уделим двум мотивам: сну и плачу.

В разделе о сне ночное видение Гильгамеша осмысливается так, что высший Бог «Энлиль, Великая Гора, отец богов, сделал твоей судьбой царство, но не вечную жизнь». Затем говорится о скорой смерти Гильгамеша, причем подчеркивается ее человеческая неизбежность:

Тебе ведь говорили, что это проклятье

человека.

Тебе ведь говорили, что раз пуповина отрезана,

этого не миновать.

Темнейший день людей ожидает тебя сейчас.

Неодолимая волна потопа ожидает тебя сейчас.

Неизбежная битва ожидает тебя сейчас.

Неравная борьба ожидает тебя сейчас.

Неминуемая схватка ожидает тебя сейчас.

Хотя боги советуются, вспоминают его героические подвиги и думают, не сделать ли для него исключение, ничто не может спасти Гильгамеша. Бессмертие получает лишь Зиусудра (шумерский Ной), герой рассказа о потопе, ибо на своем корабле он спас жизнь на Земле. Других исключений быть не может, даже для Гильгамеша.

В разделе о плаче все это повторяется, но с акцентом на противоположность между жизнью, даже самой выдающейся, и смертью, даже самой заурядной.

Великий бык возлег и больше не встанет.

Господин Гильгамеш возлег и больше не встанет.

Кто был несравненен в… возлег

и больше не встанет.

Герой с перевязью возлег и больше не встанет.

Несравненный в силе возлег и больше не встанет.

Уменьшивший нечестие возлег и больше не встанет.

Говоривший мудро возлег и больше не встанет.

Расхититель (?) многих стран возлег

и больше не встанет.

Знавший, как взбираться на горы,

возлег и больше не встанет.

Владыка Кулабы возлег и больше не встанет.

Возлег на смертное ложе и больше не встанет.

Возлег на одр вздохов и больше не встанет.

Эти мотивы сна и плача уже содержат ключевую проблему более позднего эпоса о Гильгамеше: человеческая смертность, особенно смерть героя, который прожил удивительную жизнь, а умирает самой обычной смертью – как все.

Кстати, возможно, что эти шумерские легенды были объединены в эпос, лишь когда несемитский шумерский язык уступил место семитскому аккадскому языку и его диалектам (вавилонскому и ассирийскому).

Как бы то ни было, я перейду теперь к эпосу о Гильгамеше (или, точнее сказать, эпосу о Гильгамеше и Энкиду). Этот великий эпос, основной текст для развлечения и образования от Персидского залива до побережья Леванта, и есть моя матрица в данной главе для правильного понимания Быт 2–3.

Он дошел до нас в двух основных версиях.

• Старовавилонская версия. Создана около 2000 года до н. э. и содержится в четырех таблицах, которые хранятся в различных музеях земного шара.

• Ниневийская версия. Создана около 700 года до н. э. и найдена при раскопках библиотеки Ашшурбанапала, «царя мира, царя Ассирии». Она содержится на двенадцати таблицах, которые хранятся в Британской библиотеке.[10]

В обеих версиях Гильгамеш – архетипическая модель трагического факта человеческой смертности (как и в вышеописанных шумерских плачах), но также и образец бесплодного поиска человеческого бессмертия. Для ясности и удобства я разделю содержание эпоса на три акта, но подчеркну важное различие между версиями в акте III.

Главные герои акта I – два героя (литературный архетип героя и его друга). Но Гильгамеш – полубог, а Энкиду – человек дикий, пришедший из животного мира. Они решают обрести бессмертие, стяжав вечную славу великими подвигами в дальних землях.

Поначалу все идет хорошо, но в акте II случается трагедия: Энкиду умирает. Хуже того, он не погибает в славном подвиге или в ходе героической битвы, а просто заболевает, хиреет и заканчивает свои дни самой обычной смертью.

Гильгамеш безутешно скорбит по дорогому другу, но плачет и о себе:

И я не так ли умру, как Энкиду?

Тоска в утробу мою проникла.

Далее он так и скорбит: и об Энкиду, и о себе.

Друг мой, которого так любил я,

С которым мы все труды делили,

Энкиду, друг мой, которого так любил я,

С которым мы все труды делили, —

Его постигла судьба человека!

Шесть дней миновало, семь ночей миновало,

Пока в его нос не проникли черви.

Устрашился я смерти, не найти мне жизни:

Мысль о герое не дает мне покоя!

Дальней дорогой бегу в пустыне…

Так же, как он, и я не лягу ль,

Чтоб не встать во веки веков?

Этот плач воспроизводится трижды в одной таблице. Честно и достойно эпос о Гильгамеше смотрит в лицо истине: что смертному до своей бессмертной славы? Гильгамешу нужна вечная жизнь, а не только вечная слава.

В акте III Гильгамеш, как и первоначально Энкиду, скитается по пустыне. В своих бесплодных поисках он оплакивает безутешное горе. Но быть может, где-нибудь, пока еще не слишком поздно, он еще найдет тайну вечной жизни? Здесь мы видим очень важное отличие старовавилонской версии от ниневийской. Важно рассмотреть обе, ибо первая проясняет вторую.

Начну с более древней версии и с двух увещеваний, которые отсутствуют в более поздней версии. Бог Солнца Шамаш адресует Гильгамешу следующее неприятное замечание:

Гильгамеш! Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Кроме того, Гильгамеш встречает Сидури, хозяйку божественной корчмы, богиню вина и мудрости. Поначалу он надеется обосноваться у нее и обрести бессмертие через эти отношения:

Теперь же, хозяйка, тебя я встретил —

Смерти, что страшусь я, пусть не увижу!

Однако богиня тут же разочаровывает его:

Гильгамеш? Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Боги, когда создавали человека,

Смерть они определили человеку,

Жизнь в своих руках удержали.

Впрочем, она не заканчивает на печальной ноте, а пытается ободрить:

Ты ж, Гильгамеш, насыщай желудок,

Днем и ночью да будешь ты весел,

Праздник справляй ежедневно,

Днем и ночью играй и пляши ты!

Светлы да будут твои одежды,

Волосы чисты, водой омывайся,

Гляди, как дитя твою руку держит,

Своими объятьями радуй супругу…

Отметим два момента. Во-первых, в последних двух стихах сначала упомянуто «дитя», и лишь потом – «супруга»: сначала потомство, и затем – брак. И это брак не с бессмертной богиней, а со смертной женщиной, которая рождает ребенка. Ребенок становится венцом жизненных радостей и единственным бессмертием, доступным для смертных. Во-вторых, есть библейская параллель этому совету. Она широко известна:

Иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женой, которую любишь…

(Еккл 9:7-9а).

Это очень близкая параллель, но ребенок в ней не упомянут, что привлекает внимание к наличию ребенка в старовавилонской версии эпоса о Гильгамеше. Если человеческое бессмертие невозможно, можно хоть как-то сохранить себя в детях.

Возможно, этот разговор завершал какую-то версию эпоса, прежде чем она была включена в версию более позднюю и более пространную. Получился бы изящный диптих. Он начинался с Энкиду, дикого человека, которого сексом с проституткой соблазнили вести цивилизованную жизнь. И заканчивался одичавшим Гильгамешем, которого соблазняют вести цивилизованную жизнь рассказами о сексе с женой и рождении ребенка. (Интересно, два шага к мужской зрелости здесь способны усмотреть только современные люди, или так думали и некоторые жители Междуречья?)

Переходим к более поздней версии, где Сидури играет малую и второстепенную роль. В ней Гильгамеш отправляется в поисках Зиусудры (Утнапишти), который спас животную и человеческую жизнь во время потопа. В свое время Утнапишти послушался веления богов:

Снеси жилище, построй корабль,

Покинь изобилье, заботься о жизни,

Богатство презри, спасай свою душу!

За это спасительное послушание Боги даровали бессмертие Утнапишти и его жене. Без сомнения, думает Гильгамеш, Утнапишти откроет ему тайну вечной жизни: ведь только он с женой ее и обрел.

Под давлением жены Утнапишти рассказывает Гильгамешу «тайну богов». Нужно найти цветок:

Этот цветок – как тёрн на дне моря,

Шипы его, как у розы, твою руку уколют.

Если этот цветок твоя рука достанет, —

Будешь всегда ты молод.

Но чтобы достать цветок, Гильгамеш должен привязать к ногам тяжелые камни и нырнуть глубоко в Апсу, обширные подземные воды.

Гильгамеш следует этому совету и все-таки добывает цветок, после чего отправляется домой в «Урук огражденный»:

Накормлю народ мой, цветок испытаю;

Если старый от него человек молодеет,

Я поем от него – возвратится моя юность.

Возникает очевидный вопрос: зачем откладывать? Почему не съесть цветок немедленно? Да потому, что это цветок вечной жизни как вечного омоложения. Что толку человеку от вечной жизни, если он – хромой инвалид или согбенный старец? А это – цветок жизни, с помощью которого старец может снова и снова молодеть.

Но на пути домой случается беда.

Увидал Гильгамеш водоем, где холодны воды,

Спустился в него, окунулся в воду.

Змея, цветочный учуяв запах,

Из норы поднялась, цветок утащила,

Назад возвращаясь, сбросила кожу.

И тем самым стала единственным животным, которое способно обрести бессмертие, омолодившись. Гильгамеш же вернулся в Урук, чтобы записать свою историю. И как мы уже видели, в конце концов он и умер – смертный герой бессмертной истории.

Раздел об эпосе о Гильгамеше мы завершим следующим: позднюю версию (с тайной Утнапишти) следует читать в свете более ранней версии (с советом Сидури). Жителям «плодородного месяца» было предельно ясно, о чем здесь идет речь: не «если бы только», а «никогда». Они не думали: если бы Гильгамешу не пришло в голову купаться, он стал бы бессмертным (или: если бы змея не украла цветок, Гильгамеш достиг бы вечного омоложения).

Слова Сидури и действия змеи – разные способы открыть одну и ту же истину: людям бесполезно искать бессмертия. Когда говорится, что человек получил бессмертие, но сразу утратил его, по сути это означает, что бессмертен он и не был. По всему «плодородному полумесяцу» слушатели и читатели отлично понимали смысл этих рассказов: в животном мире лишь змея, а в человеческом мире лишь герои потопа получили бессмертие от Богов. Гильгамеш предельно ясно уяснил: вы люди смертные – смиритесь же с этим; вы не бессмертны – примите это.

Теперь перейдем от Гильгамеша и Энкиду к Адаму и Еве. Повторю свой вопрос: если мы возьмем эпос о Гильгамеше в качестве матрицы, увидим ли мы вторую и третью главы Бытия в ином и правильном свете? Для начала отметим несколько фундаментальных параллелей как ключей к матрице.

Первое. В более древней месопотамской традиции главными действующими лицами являются двое героев-мужчин, а в более поздней библейской традиции – мужчина и женщина, муж и жена. (Это архетипические модели для всемирной литературной классики: где вы видели первую человеческую пару в виде двух женщин?)

Второе. Как Гильгамеш и Энкиду, так и Адам и Ева, составляют единое целое. Как мы уже сказали, в эпосе о Гильгамеше, создание Гильгамеша идет как бы из божественной сферы вниз, а создание Энкиду – из животного царства вверх. Им вдвоем лучше, чем поодиночке. Аналогичным образом в Книге Бытие Ева – от Адама, но затем Адам возвращается к Еве в Быт 2:23–24. (Интересно, что первоначально муж перебирался в дом жены, а не наоборот. Какой вариант вы бы предпочли на месте невесты?)

Третье. В месопотамской легенде фигурирует цветок жизни-как-омоложения, а в библейском повествовании – древо жизни-как-омоложения.

Четвертое. В обоих случаях змея похищает у человека дар бессмертия.

Древо жизни

Быт 2–3 – рассказ о двух деревьях в райском Саду. Одно из них – древо вечной жизни (т. е., как мы уже видели, вечного омоложения). Другое – древо познания добра и зла. Оба пребывают во владении Божьем. Человек получает первое древо, пытается сорвать плод со второго (запретного), в результате чего теряет и первое. «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (Быт 3:22).

Представьте, что видите этот рассказ впервые. Иными словами, попытайтесь услышать его так, как услышали бы жители древнего «плодородного полумесяца», а не люди, собаку съевшие на последнем христианском катехизисе. Отметим, в частности, как странно эти деревья описаны при первом упоминании:

И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.

(Быт 2:9)

Синтаксис в еврейском оригинале выглядит несколько неуклюже и, коль скоро в нем речь идет о «середине» Сада, возникает вопрос: как расположены деревья? Проблема усиливается словами, которые Ева обращает к змею: «Только плодов дерева, которое в середине рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть» (Быт 3:3). На сей раз в середине находится второе дерево, а первое не упоминается.

Почему бы просто не сказать, что и древо жизни, и древо познания добра и зла находятся в середине Сада? Второе древо выглядит как бы дополнением к первому. Судя по всему, так оно и есть: древнеизраильские ученые творчески адаптировали сюжет, работая над Быт 2–3 в рамках общей интеллектуальной матрицы «плодородного полумесяца».

Еще со времен Шумера месопотамская традиция гласила, что божество бессмертно, а человек смертен – четкое, ясное и постоянное различие. Из людей лишь герой потопа (вместе с женой) был удостоен божественного статуса, а значит, и вечной жизни. Однако это – уникальная привилегия за уникальную спасательную акцию по сохранению жизни на Земле. Это исключение, доказывающее правило. Загробный мир под названием Кур (месопотамский аналог еврейского Шеола и греческого Аида) был обителью теней и призраков. Вспомним слова привратника в «Сошествии Инанны в подземное царство»: «Зачем ты пришла в землю, откуда нет возврата? Как решилась отправиться в путь, из которого ни один путник не возвращается?» (ETCSL 1.4.1).

Древо вечной жизни в Быт 2–3 хорошо перекликается с традициями Междуречья. Адам и Ева напоминают о героях Гильгамеше и Энкиду, древо жизни – о цветке жизни, а змей, который все испортил в Саду, – о змее, который совершил пакость в водоеме.

Подобно всему «плодородному полумесяцу», Израиль знал, что эпос о Гильгамеше повествует вовсе не о реальной упущенной возможности (мол, перебори Гильгамеш желание искупаться, жил бы вечно). Оба рассказа – метафоры о трансцендентных иллюзиях, связанных с человеческим бессмертием. Это притчи, возвещающие, что смерть – наша общая человеческая участь.

Было бы глубокой ошибкой думать, будто эпос о Гильгамеше или рассказ об Адаме и Еве возвещают о том, как люди сначала обрели, а затем быстро утратили вечную жизнь. В этом «было и ушло» звучит ясный подтекст: бессмертие – вообще не для людей. Если человек и получит вечную жизнь, он обязательно ее лишится из-за трансцендентного плутовства тех – богов, людей или животных – чьей уникальной привилегией она является. Человек остается у разбитого корыта, словно ничего и не было. Да по сути, и не было.

В вопросе о вечной жизни Израиль придерживался честного и сурового реализма. До Египта было рукой подать, но интеллектуальный подход был ближе к месопотамскому. Вплоть до II века до н. э. и величие Торы, и слава пророчества, и красота Псалмов, и глубины мудрости – все это обходилось без веры в вечную жизнь. Израиль покинул Египет, но не Междуречье.

Древо познания добра и зла

А сейчас перейдем от древа вечной жизни к древу познания добра и зла. И подчеркнем: именно оно ярче всего показывает переосмысление Израилем ближневосточного наследия. Сюжет мог бы пойти в глубоко месопотамском ключе: Господь Бог дает Адаму и Еве изобильный сад со всяческими плодами в пищу, запрещая лишь вкушать от древа вечной жизни «в середине» Сада; коснуться его, значит, умереть; Змей уверяет, что все будет иначе; они едят и изгоняются из Сада к обычной человеческой жизни.

При таком раскладе адаптация месопотамских традиций была бы минимальной. Вместо этого Книга Бытие вводит второе древо:

И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла…

«…а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь».

«…но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло».

…И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.

(Быт 2:9, 17; 3:5, 22, курсив мой)

Только здесь в Библии упоминается познание добра и зла. Перед нами не просто всеохватные противоположности, как если бы речь шла о познании всего на свете или знании обо всем на свете. В этом случае древо жизни было бы очень легко уравновесить с древом познания.

Важно понять: Адам и Ева вкусили не просто от древа познания, а от древа познания добра и зла, то есть от древа этического сознания, древа нравственного достоинства или, говоря коротко, древа совести. Согласно Книге Бытие, люди выделяются не наличием у них бессмертия (как раз это невозможно), а наличием у них морали и ответственности. Из всех животных мы не только наделены способностью контролировать себя, но и совестью. Это все, что мы знаем на Земле, и все, что нам нужно знать.

И наконец, показательны поэтические слова, которые Бог обращает к каждому из трех действующих лиц перед тем, как закрыть для них Сад навсегда. Змей уже не единственное бессмертное животное, а лишь единственное животное, которое ест прах (Быт 3:14–15). Еве суждены муки родов и подчинение мужу (Быт 3: 16). Адам будет трудиться в поте лица на неподатливой земле (Быт 3:17–19). В одном стихе сказано о Еве, в двух – о змее, и в трех – об Адаме.

Традиционно думают, что главы Быт 2–3 повествуют о послушании и непослушании, человеческом грехе и возмездии свыше, а также «грехопадении» человека. Однако ни одного из этих слов в тексте нет. Человечество предпочло жить с проблемой совести, а не с иллюзией бессмертия. Иными словами, речь не идет о наказании. Условия человеческой жизни – не кара небесная.

Рассказы о древе вечной жизни в Эдеме и о цветке вечной юности у Гильгамеша не были трагическими переживаниями об утерянном рае. Они были лишь притчами о невозможности. Вечная жизнь и счастливое посмертие – не для людей. Одним словом, Междуречье не Египет. Но почему, кстати, Междуречье столь сильно отличалось от Египта в плане представлений о загробной жизни?

Быть может, жители Междуречья острее ощущали бренность жизни – со своими-то кирпичными зиккуратами против египетских храмов, сложенных из огромных камней. Быть может, они жили в большей неуверенности – при двух-то непредсказуемых ежегодных половодьях Тигра и Евфрата против одного предсказуемого половодья Нила. Быть может, у них было меньше чувства безопасности – на огромном перепутье Европы и Азии, – тогда как египтяне обитали в северо-восточном углу Африки. Как бы то ни было, Междуречье (а за ним Израиль) никогда не поддавалось великому египетскому самообману: считать, что людей после смерти ожидает вечная жизнь.

Представьте Быт 2–3 как божественный вызов или эволюционное пари. Лишь один вид на свете защищен от истребления себя и / или своего мира не автоматическим инстинктом, а сознательной совестью. И что же его ждет в таком случае?

Где мы? И что дальше?

В этой книге мы пытаемся понять, как согласовать два образа Бога: мирного Даятеля и жестокого Судии. Ведь оба эти образа встречаются на всем протяжении христианской Библии. И как примирить евангельского мирного Иисуса на мирном осле с воинственным Христом Апокалипсиса на боевом коне. Здесь, в главе 3, мы начали путешествие по Библии с Эдемского сада. Казалось бы, в Быт 2 мы видим Бога мирного и благого, а в Быт 3 – Бога, жестоко наказывающего не только Адама и Еву, но и все человечество. И не сталкиваемся ли мы поэтому с проблемой «Как читать Библию – и остаться христианином» с первых же страниц Библии?

Однако в данной главе мы прочли библейский рассказ об Адаме, Еве, пакостнике-змее и древе вечной жизни в свете более ранних месопотамских легенд о Гильгамеше, Энкиду, пакостнике-змее и цветке вечной жизни. Мы вынесли за скобки более поздние христианские толкования, усматривающие в Быт 3 тему грехопадения и первородного греха.

Если читать эти рассказы вместе и в контексте «плодородного полумесяца», становится ясной их общая весть: смертность – участь человеческая. История о том, как человек получил бессмертие, но тут же утратил его, иносказательно указывает на то, что бессмертие вообще не для человека. Гильгамешево купание (и потерянный цветок) и Адамов обед (и потерянное дерево) были не трагедией, а неизбежностью.

Мы также видели в этой главе нечто очень важное для христианской Библии и нашей книги. Человечество выбрало – я не оговорился – свой путь: есть от второго древа и жить вторым древом, то есть древом познания добра и зла, древом совести. Так в Быт 2–3 Израиль творчески адаптировал и переработал месопотамские мотивы.

В главе 4 мы поговорим о четвертой главе Книги Бытие и некоторых очевидных вопросах. Если Быт 2–3 не говорят о божественном возмездии, возможно, оно, наконец, появляется в Быт 4? Что происходит, когда человек выходит за пределы Сада, а в руководителях у него – одна лишь совесть? Какое место здесь занимает, если занимает, Бог жестокого воздаяния?

Еще один важный вопрос: кто и в каком контексте впервые использует слово «грех»? Предшествуют ли ему божественные угрозы («только попробуй…»)? И следуют ли за ним божественные наказания? Если «первородный грех» отсутствует в Быт 2–3, может быть, он случается позже, когда возникает цивилизация? И каков смысл первородного греха в Быт 4?

Глава 4

Насилие

От первого обтесанного камня до первого расплавленного железа прошло почти три миллиона лет, а от первого железа до водородной бомбы – лишь три тысячи лет.

(Рональд Райт, «Краткая история прогресса»)

Покойный Сэмюэл Крамер, профессор факультета востоковедения Пенсильванского университета, дал своей книге «История начинается в Шумере» подзаголовок «Тридцать девять начал в документированной истории». Одним из таких начал была «логомахия»: «первые литературные споры». Греческое слово «логомахия» означает «войну слов» или «диспуты». Впрочем, нам с нашими перепалками обычно далеко до шумерских «войн слов», которые имели поэтический характер и отличались новизной мысли. Но мысли о чем?

В этих шумерских литературных диспутах выведены противники, каждый из которых возвышает себя и пытается доказать, что он главнее. Это диспуты «Мотыги против Плуга», «Зерна против Овец», «Зимы против

Лета», «Птицы против Рыбы», «Меди против Серебра» и «Финиковой Пальмы против Тамариска». Общая закономерность хорошо прослеживается в первых пяти из них и отчасти даже в шестом, который сохранился лишь фрагментарно. Последовательность такая: вступительная ситуация, интерактивный диспут, вердикт о победителе. Свыше объявлено, что победу одержали, соответственно, Мотыга, Зерно, Зима, Птица, Медь и, видимо, Финиковая Пальма.

Однако больше всего шумеры размышляли о составных частях неолитической революции и о том «даре» цивилизации, которую она принесла в Южное Междуречье. А поскольку у них уже существовала письменность, то не только размышляли, но и оставили нам письменные свидетельства своей рефлексии. В этих диспутах шумерские интеллектуалы сделали попытку понять культурные плюсы и минусы, достоинства и недостатки, приоритеты и преференции, которые дает цивилизация.

«Земледелец, чем же он лучше меня?»

Однако есть еще один образец такого произведения, более сложный по формату. Оно включает спор внутри рассказа, а потому может быть названо как рассказом, так и спором.

Крамер называет данный рассказ «Инанна выбирает мужа» и отмечает: «По форме он отличается от других произведений этого жанра (диспутов. – Д.К.). Это скорее маленькая пьеса с несколькими действующими лицами». В науке встречаются и другие названия: «Думузи и Энкимду» (или, если более полно, «Думузи и Энкимду: диспут между богом пастухов и богом земледельцев)».[11]

С учетом нашей темы обратим внимание на последнее название, поскольку именно шумерский диспут между божественными братьями, богом пастухов и богом земледельцев, я беру в качестве матрицы для библейского конфликта между человеческими братьями в Быт 4, пастухом Авелем и земледельцем Каином. Оба случая включают конфликт – мирный или жестокий – и в обоих случаях участвует божество (Богиня или Бог).

В шумерской драме четыре действующих лица: Уту, бог Солнца и (дистрибутивного!) правосудия; его сестра Инанна, богиня плодородия и войны; Думузи, бог пастухов; и его брат Энкимду, бог земледельцев (ETCSL 4.08.33). Действие начинается с того, что Уту советует Инанне выйти замуж за Думузи. Она отказывается: «Пастух на мне не женится… На мне женится земледелец». Это приводит к спору между потенциальными супругами.

Сначала пастух Думузи требует ответа: чем земледелец лучше него? Он сравнивает плоды своей деятельности с плодами деятельности Энкимду, «человека каналов и плотин». Спор идет не в обычном формате, когда пастух превозносит собственные продукты и принижает продукты земледельца, после чего земледелец отвечает тем же. В данном случае пастух Думузи лишь настаивает, что его продукты ничем не хуже, чем продукты земледельца Энкимду. А раз так, почему Инанна отвергает его? Заканчивается его речь вопросом, с которого началась: «Земледелец, чем же он лучше меня?»

Потом пастух Думузи пытается обострить конфликт: «Пастух на… равнине, Думузи на… равнине затевает ссору» с пастухом Энкимду. Однако последний настроен миролюбиво:

С тобой, пастух, с тобой, пастух, с тобой

Из-за чего мне тягаться?

Пусть твои овцы щиплют траву на берегу реки,

Пусть твои овцы бродят среди моих возделанных

земель.

В итоге Инанна решает выйти замуж за пастуха Думузи. Последний решает ответить любезностью на любезность и приглашает земледельца Энкимду на свадьбу:

Я же, пастух, приглашаю тебя на свадьбу,

Приходи, земледелец, как друг,

Земледелец Энкимду, как друг, земледелец,

как мой друг,

Да будешь ты на моей свадьбе, как друг!

В Библии божественные братья, пастух Думузи и земледелец Энкимду, становятся человеческими братьями, пастухом Авелем и земледельцем Каином: Ева «зачала и родила Каина… И еще родила брата его Авеля. И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец» (Быт 4:1–2). Однако, когда каждый приносит Богу свои неолитические дары – соответственно зерно и овец – Бог предпочитает младшего Авеля старшему Каину (Быт 4:3–5).

Конечно, это типичный для Библии контркультурный вызов патриархальному миру, в котором наследником всегда был сын-первенец. Скажем, Бог избирает младшего Исаака (Быт 17:19), а не старшего Измаила (Быт 16:11); младшего Иакова (Быт 25:26), а не старшего Исава (Быт 25:25). Это идет вразрез с социальными устоями: получается, что старший служит младшему (Быт 25:23). Предпочтение Авеля Каину в Быт 4:4б-5а – первый случай в данном ряду. Но оно провоцирует трагические события. Как поступит Каин с Авелем в ответ на немилость со стороны Бога?

Далее в Быт 4 мы видим предельно лаконичное изложение шумерских достижений: развитие ирригационного земледелия в аллювиальной пойме Южного Междуречья; появление таких городов, как Эриду и Ларса, Киш и Урук, Ниппур и Ур; создание рассказов и диспутов, поэм и пословиц, в которых осмысливаются эти удивительные события. Однако в своем пересказе месопотамских свершений Книга Бытие добавляет важный элемент. Знаком цивилизации становится знак Каина.

«Грех таится, но ты будешь господствовать над ним»

В рассказе о Каине и Авеле есть две маленькие поэмы со схожей композицией: в начале (Быт 4:6–7) и в конце (Быт 4:23) главы. Первая содержит предупреждение Бога Каину, а вторая – похвальбу человека, слова Ламеха своим женам. Если читать их вместе, они подчеркивают библейский вызов. Быт 4 развивает и переосмысливает неолитический спор шумерского бога земледельцев с богом пастухов.

Я воспользуюсь переводом этих двух поэм Роберта Альтера, профессора гебраистики и сравнительного литературоведения Калифорнийского университета в Беркли.[12] В первом случае Бог говорит Каину:

Отчего ты разгневался?

И отчего поникло лицо твое?

Ибо приносишь ли ты хорошо,

или не приносишь хорошо,

у дверей грех таится,

и к тебе влеком,

но ты будешь господствовать над ним.

(Быт 4:6–7)

Слова удивительные и очень важные для Библии (и для нашей книги). Отметим, к примеру, что Бог не говорит: «Ты можешь (или должен) господствовать над ним». Он говорит иначе: «Ты будешь господствовать».

Прежде всего, Быт 4:6–7 содержит первое в Библии упоминание о грехе. Как видим, о «грехе» сказано в единственном числе, а не во множественном.

Далее, грех не мыслится как некая внутренняя и неодолимая сила, характерная для человечества в целом или для Каина в частности. Бог скорее уподобляет ее дикой кошке, которая затаилась у дверей шатра и готова напасть.

И наконец, Каин может и должен победить грех, как он побеждает любого другого дикого зверя. Самая важная строка в поэме, к которой подводят предыдущие две, – «ты будешь господствовать над ним». К несчастью, получилось (да и ныне у всего человечества получается) иначе: не «ты будешь…», а «ты можешь…» (но не сделаешь).

Вместо этого грех одолевает Каина. Каин убивает своего брата Авеля «в поле» (Быт 4:8), то есть в своей собственной области (ибо он земледелец). Затем происходит следующее:

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле.

(Быт 4:9-12)

Земля (по-еврейски «адам…») осудила Каина, ибо он запятнал ее кровью брата. Чрезвычайно важно, что Бог не наказывает Каина. Последнего изгоняет сама земля, лишая его плодов неолитической революции. Как мы бы сказали, Каин откатывается назад по эволюционной шкале: из земледельца превращается в лучшем случае в охотника и собирателя. Последствия своего поступка, которые несет человек, не представлены как наказание свыше. Однако Каин реагирует так, слово его карает Бог, а не земля:

Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня.

(Быт 4:14)

Бог отвечает: «За то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро» (Быт 4:15а). Последнюю фразу необходимо внимательно обдумать.

Кем именно «отмстится всемеро»: Богом? Привело ли человеческое насилие к угрозе насилия еще большего, божественного? Неужели Каин убил одного человека, а Бог, в случае чего, угрожает убить еще семерых? Не спровоцировал ли Каин Бога на эскалацию ответного насилия? Прежде чем отвечать на эти вопросы, читаем дальше:

И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха. И построил он город; и назвал город по имени сына своего: Енох.

(Быт 4:17)

Здесь, в Быт 4, мы видим первый лаконичный рассказ о возникновении цивилизации в результате неолитической революции: земледелец убивает пастуха и строит первый город.

Теперь вернемся к вопросам о семикратном воздаянии в Быт 4:13–15. Бог вовсе не угрожает еще большим ответным насилием против всякого, кто убьет Каина. Это становится ясно из второй поэмы в Быт 4:23, которая, по замечанию Роберта Альтера, содержит «предельно четкий параллелизм».[13] (Кстати, библейский поэтический параллелизм также восходит к Шумеру.) Прочтем медленно:

Ада и Цилла, слушайте, жены мои!

Вы, жены Ламеховы, внемлите моей речи!

Ибо мужа я убил за рану мою,

Мальчика – за удар.

Ибо всемеро за Каина отмщается,

и за Ламеха – в семьдесят семь раз.

(Быт 4:23–24)

Первые два двустишия содержат синонимический параллелизм. «Ада и Цилла» и «слушайте» первой строки перекликаются с «женами Ламеховыми» и «внемлите» второй строки. Аналогичным образом, «муж» и «рана» из третьей строки перекликаются с «мальчиком» и «ударом» из четвертой строки. Но как быть с третьим двустишием?

С одной стороны, в плане формы последние два стиха также содержат типичную библейскую поэзию. Перед нами обратный параллелизм: слова «всемеро» и «за Каина» из пятой строки перекликаются со словами «за Ламеха» и «в семьдесят семь раз» из шестой строки. И последовательность «7-77» принадлежит к числу стандартных поэтических приемов (возрастанию чисел). Например, мы встречаем ее у Иисуса, но в словах о прощении, а не о насилии: «Не говорю тебе: до семи, но до семидесяти семи раз» (Мф 18:22).

С другой стороны, в плане содержания эскалация до «77» напоминает о Каиновой печати, призванной предотвратить его убийство, и о потенциальном семикратном отмщении. Иными словами, если первые два двустишия содержат древнюю похвальбу Ламеха, третье связывает Ламеха, через пять поколений, с Каином. При этом важно, что вектор направлен назад. Все это имеет значение для понимания Быт 4:15 в частности и Быт 4 в целом.

Библейский «грех» как эскалация насилия

Четвертая глава Книги Бытие повествует не только о первом братоубийстве. Она говорит об эскалации насилия почти как о соблазнительной неизбежности. Однако есть в ней и иное: слова Бога о том, что такое насилие не было неизбежным и может быть преодолено («будешь господствовать над ним»). Иными словами, естественный ход человеческой цивилизации не вытекает

фатальным образом из человеческой природы. (Кстати, это сквозная мысль нашей книги.)

Мы, люди, не прирожденные убийцы (иначе откуда посттравматический стресс после битвы?) Каинова печать лежит на человеческой цивилизации, а не на человеческой природе. Эскалация насилия – немезида, а не природа. Это решение, которого можно было избежать, а не неизбежная участь. Да, это наш «первородный грех». Но его можно было (да и доныне реально) преодолеть.

Эскалация насилия в Быт 4 происходит между пустынными племенами, а не национальными государствами (которые еще не существовали). Описаны не войны, а насилие родовой вражды, отношения чести и бесчестья, когда небольшие группы сталкиваются между собой в отсутствие ясных юридических норм и компетентного, адекватного общинного руководства. (Впрочем, иначе ли обстоит дело с национальными государствами без всемирного правительства?)

Быт 4 говорит не только о первом случае братоубийственного насилия, но и о том, откуда пошел грех (или даже Грех) эскалации насилия. Авель убит – это одна жертва. Если Каина убьют, его семья потребует семикратного отмщения. Но пять поколений спустя, если убьют Ламеха, семья потребует отмщения в семьдесят семь крат.

К слову сказать, именно как меру против такой эскалации Книга Левит заповедует: «Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать» (Лев 24:20). Воздаяние должно соответствовать преступлению: нельзя делать в семь раз хуже и уж тем более в семьдесят семь раз хуже.

Иными словами, Быт 4 содержит библейскую версию рассказа о том, как неолитическая революция/ эволюция увенчалась возникновением цивилизации в землях «плодородного полумесяца» и особенно в Междуречье. К несчастью, эта версия еще и исторически более точная, чем шумерская легенда о пастухе Думузи и земледельце Энкимду с ее счастливой концовкой. В Быт 4 земледелец убивает пастуха, строит первый город, и насилие возрастает по экспоненте.

В принципе, сознательное насилие похоже на любое другое проявление человеческой активности: мы улучшаем наш образ жизни. Налицо прогресс: от палеолитических пещер в Западной Франции к неолитическим домам в Восточной Турции; от пастушества с овцами и козами к земледелию со скотом и лошадьми; от письма палочкой по глине к письму тростинкой по папирусу и (в наши дни) письму через прикосновение ладони к экрану.

Не то, чтобы мы становились все злее и греховнее, но мы становимся все более компетентными и умелыми в своих занятиях – включая грех как сознательное насилие. Поэтому, как предупреждает Быт 4, мы постепенно (и даже по экспоненте) стали все более и более эффективными в насилии. Теперь эта наша способность угрожает уже не только семье и племени, но и всей планете.

Из всего этого я делаю четыре вывода касательно «первородного греха» в Библии.

• Первое. «Грех» впервые появляется не в Саду Божьем (Быт 2–3), а в человеческом поле (Быт 4).

• Второе. «Грех» в Быт 4 – изъян не в творении, а в цивилизации; дефект не в природе, а в культуре.

• Третье. Первородный грех связан не с индивидами и сексом, а с сообществами и насилием. Речь идет о склонности человека к эскалации насилия как к своего рода наркотику.

• Четвертое. Грех не неизбежен, и ему можно сопротивляться. В Быт 4:7 Бог взывает к человеческой совести: «Ты будешь господствовать над ним».

Далее я хочу увязать Каина и Авеля в Быт 4 с Ноем и потопом Быт 6–9, показав эскалацию человеческого (а теперь и божественного) насилия. Отметим, однако, что доселе в Библии мы не встречали насилия, связанного с божественным карающим правосудием. А ведь прошло уже пять глав! Но теперь, собираясь прочесть рассказ о потопе, не будем забывать, что Израиль воспринял этот рассказ из месопотамской традиции (и переосмыслил его). Израиль не выдумал его и не создал его, исходя из потребностей своей собственной души.

«Земля наполнилась злодеяниями»

Как мы уже упоминали в главе 3, когда божество решило уничтожить человечество, оно спасло героя и спасителя, который по-шумерски именовался Зиусудрой, по-аккадски – Атрахасисом или Утнапишти, а в Быт 6–9 – Ноем. Нигде, надо сказать, культурное преемство между Шумером и Книгой Бытие не заметно в такой степени, как в рассказе Быт 6–9 о потопе. Но мы опять сделаем основной упор на то, как библейская традиция усвоила и адаптировала, осмыслила и переосмыслила это культурное наследие.

Шумерский рассказ о потопе сохранился далеко не полностью, и непонятно, почему именно потоп был ниспослан на землю. Сказано лишь: «Было вынесено решение, что семя человеческое должно быть уничтожено. Этот вердикт, слово собрания богов, непреложен. Веление (богов. – Д.К.) Ана и Энлиля не может быть отменено» (ETCSL 1.7.4, фрагмент C).

С другой стороны, аккадское сказание об Атрахасисе" указывает конкретную причину потопа и повторяет ее несколько раз. Фоном служит конфликт между шумерскими богами Энлилем и Энки (именуемых по-аккадски Эллилем и Эа). Это соответственно старший и младший сыновья небесного бога Ана и богини земли Ки. Вот почему человечество должно быть уничтожено:

Страна разрослась, расплодились люди.

Как дикий бык, ревут земли, [14]

Бог встревожен громким шумом.

Энлиль слышит людской гомон,

Богам великим молвит слово.

Энлиль собрал средь богов собранье,

Так говорит богам, сынам своим:

«Шум человека меня донимает.

Людей не меньше, их стало больше.

Гомон их меня беспокоит,

Спать невозможно в таком гаме.

В общем, от людей слишком много «шума». Поэтому Боги решают наслать на человечество потоп. Однако Энки/Эа возражает против общего решения:

Положу ли я руку на моих человеков?

Потоп, что вы мне повелели…

Мне ли давать рожденье потопу?

Воистину, это дело Энлиля.

В итоге Атрахасис получает следующее повеление:

Разрушь свой дом, корабль выстрой!

Презри богатство, спасай душу!

Таким образом, будущее человечества обеспечено.

А сейчас перейдем от месопотамских легенд к библейскому рассказу в Быт 6–9, уделив основное внимание причине, по которой наслан потоп.

Однако прежде чем рассматривать его, необходимо вводное замечание. Я следую широкому научному консенсусу, согласно которому, в Пятикнижии (Книгах

Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие) переплетены четыре основные традиции. Ученые дали им следующие названия:

• традиция Яхвиста (около 950 года до н. э.);

• традиция Элогиста (около 850 года до н. э.);

• девтерономическая традиция (около 850 года до н. э.);

• священническая традиция (около 500 года до н. э.).

Датировки носят гипотетический характер и не должны заслонять главного: более ранние источники переплетены с более поздними, и к тому же все они окончательно отредактированы последним редактором.

Библейский рассказ о потопе включает материал двух из этих четырех источников. Именно этим объясняется, к примеру, разное число животных в Быт 7:2–3 (традиция Яхвиста) и Быт 7:8–9 (Священническая традиция). Однако меня интересует то, как каждая традиция объясняет действия Бога (кстати, отметим разные имена Бога[15]).

Яхвист высказывается несколько абстрактно: людские помышления были дурными. Священническая традиция дает более конкретную информацию: не просто «растление», а «злодеяния», насилие.

Традиция Яхвиста

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время…

(Быт 6:5)

Священническая традиция

Но земля растлилась пред лицом Божиим, и наполнилась земля злодеяниями. И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот,

Я истреблю их с земли.

(Быт 6:11–13)

Более того, согласно последнему источнику, беда не только в том, что «всякая плоть» склонилась к насилию, но и в том, что оскверненной стала Земля, как и после пролитой крови Авеля (ср. Быт 4:10–11). Таким образом, в Библии Бог насылает потоп не потому, что от людей слишком много «шума», а потому, что от них слишком много насилия.

«Не буду больше проклинать землю за человека»

Очевидно, что человеческое насилие все умножалось и умножалось: во времена Ламеха его больше, чем во времена Каина (Быт 4), а впоследствии оно распространяется на всю «землю» (Быт 6:11, 13). Это само по себе печально, но есть фактор, который делает насилие еще более губительным.

В отличие от Быт 2–3 и Быт 4, в Быт 6 сам Бог вовлечен в эскалацию насилия. Трансцендентным ответом на человеческое насилие становится глобальное божественное контрнасилие: «Истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их» (Быт 6:7). Это решение затем повторяется несколько раз (Быт 6:17; 7:4, 21–23).

Уничтожается не только человечество, но и все творение (возможно, за вычетом обитателей моря), чтобы Земля могла начать все заново, произведя потомство от спасшихся в ковчеге. Такова эскалация насилия. Началось с того, что Каин убил Авеля, а закончилось тем, что Бог уничтожил Землю. Однако надежда остается: если не для нас, то для библейского Бога, как показывает матрица Быт 1-11.

В сказаниях об Атрахасисе и о Гильгамеше, а также в Быт 8:20 по окончании потопа за пределами ковчега приносится жертва. И во всех трех случаях божеству приятно это «благоухание». Однако лишь о библейском Боге сказано:

И сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал:

впредь во все дни земли

сеяние и жатва, холод и зной,

лето и зима, день и ночь

не прекратятся.

(Быт 8:21–22)

Впоследствии это решение выливается в торжественный «завет» между Богом и «всякой душою живою»: никогда больше Бог не будет уничтожать жизнь на Земле, и радуга будет «знаком» этого завета между Богом и «всякой плотью, которая на земле» (Быт 9:917; отметим повторы). Бог не раскаивается в насилии потопа, но во всяком случае обещает, что оно не повторится.

Где мы? И что дальше?

Мы закончили вторую часть на необычном культурном феномене, который именуется цивилизацией и возник на равнинах Междуречья в результате неолитической революции / эволюции. Удивительные притчи об Адаме и Еве, Каине и Авеле, Ное и потопе мы осмыслили в этом месопотамском контексте возникновения цивилизации.

Помогло ли это нам лучше понять «Как читать Библию – и остаться христианином?» Быт 2–3 повествует не о Боге карающего правосудия и возмездия всему человечеству, а о том, что человечество отказалось от иллюзии бессмертия и взяло на себя ответственность, связанную с совестью. Аналогичным (и даже еще более очевидным) образом Быт 4 говорит не о том, что Бог наказал Каина, а о том, что Каина отвергла оскверненная земля, и насилие (все более жестокое) стало для людей своего рода наркотиком. Однако все это изменилось в Быт 6–9.

Даже если учесть, что Израиль не создал рассказ о потопе с нуля, а воспринял его из месопотамской матрицы и что Бог обещал больше не заниматься божественным терроризмом, необходимо констатировать: не успели мы освоить и полдюжины глав Библии, как нашли Бога, чье карающее правосудие действует по принципу «лес рубят – щепки летят». (Чем, скажем, провинились животные?) Стало быть, проблема, обозначенная в заголовке, весьма актуальна: как нам, христианам, читать Библию, если в ней столько всего говорится о Боге, который не лучше самого хорошего в нас, а хуже самого плохого в нас?

Чтобы приблизиться к решению, мы сейчас вернемся от Быт 9 к Быт 1. Этот шаг оправдан, поскольку обе главы восходят к Священнической традиции и поскольку рассказ о воссоздании мира в Быт 9 напрямую отсылает к рассказу о создании мира в Быт 1.

Начав с Быт 1, мы снова взглянем на Быт 9. Вот некоторые интересные вопросы. Почему в Быт 1, в связи с творением мира, нет темы завета, а в Быт 9, в связи с темой воссоздания мира, она есть? (Завет семь раз упоминается в Быт 9:8-17.) Да и что, собственно, такое «завет»? Это понятие столь значимо, что я взял его в качестве заголовка для третьей части.

Почему «завет» выражает отношения не только между Богом и Израилем, но и между Богом и миром в целом? На какую особенность общения Бога с человеком указывает данное слово? Что собой представляют отношения в рамках завета и с какими обязанностями связаны? О чем, к примеру, идет речь при возвещении «нового завета» Иеремией (Иер 31:31), апостолом Павлом (1 Кор 11:25; 2 Кор 3:6) и Посланием к Евреям (Евр 8:8, 13; 9:15; 12:24)?

Если люди хотят познать отношения с божеством, то должны работать с метафорой, моделью и матрицей. Так бывает у всех, везде и всегда. Но индивидуальная специфика во многом определяется тем, какие избираются метафоры и модели и какие доступны матрицы. Поэтому мы поговорим о том, что произошло в библейской истории после Быт 6–9, но лишь после того, как вернемся к Быт 1.

Часть третья

Завет

Глава 5

Творение и Завет

Этот священный седьмой день… облегчение и отдых от трудов… не только для свободных людей, но и для рабов и даже для вьючных животных… даже каждого вида растения и дерева; ибо в тот день не дозволяется срезать ни побега, ни ветви, ни даже листа… но все в тот день пребывает в свободе и безопасности, наслаждаясь совершенной свободой.

(Филон, Жизнь Моисея 2.4.21–22)

Первая глава Книги Бытие начинает христианскую Библию, но ее значимость далеко не ограничивается этим. Почему? Потому что она была составлена Священнической традицией Израиля в качестве увертюры ко всему Пятикнижию (и даже ко всей Еврейской Библии), и в качестве вводного манифеста Пятикнижия и Еврейской Библии. Прочтите Быт 1 очень, очень внимательно, говорит Священническая традиция, ибо об этом – вся библейская история.

Более того, когда мы читаем (именно читаем!) Быт 1, становится ясно: авторы знали, что ничего не знают о деталях и логистике создания мира, но полагали, что понимают его смысл и замысел Божий о нем. Это ясно, ибо очень уж о многом говорит само построение главы и сама искусственность описания. Вот как я читаю ее, находя в композиции указание на авторскую интенцию, литературный замысел и текстуальный смысл.

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему»

Сразу бросаются в глаза две композиционные особенности. Во-первых, Бог мыслится как великий Архитектор (а не как Гончар в Быт 2:7). Его работа делится на две стадии: подготовительную (1:3-13) и завершающую (1:14–31). Во-вторых, постоянно повторяются выражения: «И сказал Бог… да будет… и стало… И увидел Бог, что это хорошо… И был вечер, и было утро». Ключевым элементом в этой композиции является вводное выражение: «И сказал Бог».

Взирая на окружающий мир с его месопотамским наследием, священнические авторы усматривали в нем восемь больших составных частей, которые некогда, при сотворении, были упорядочены Богом. Однако эти восемь частей они распределили не по восьми дням, а по шести:

День 1 (1:3–5): И сказал Бог…

День 2 (1:6–8): И сказал Бог…

День 3 (1:9-13): И сказал Бог… И сказал Бог…

День 4 (1:14–19): И сказал Бог…

День 5 (1:20–23): И сказал Бог…

День 6 (1:24–31): И сказал Бог… И сказал Бог…

Можно ли высказаться яснее? Даже если составных элементов – восемь, их приходится втиснуть в шесть дней, ибо все творение должно увенчаться Субботой в седьмой день.

Проще говоря, даже Бог Творец не может игнорировать Субботу. А если не столь грубо (и более точно), сотворение мира должно увенчаться Субботой. (Венец творения – вовсе не человечество. Нас создали под конец пятницы. А может ли быть качественной работа под конец пятницы?)

Конец Быт 1 возвещает об Образе, Владычестве и Субботе.

• Образ. Человечество создано по образу и подобию Божьему (Быт 1:26а, 27).

• Владычество. Смысл образа Божьего: человеку дано владычествовать над всей землей (Быт 1:26б, 28).

• Суббота. Бог, чей образ мы несем в себе, есть Бог субботнего покоя. Мы должны владычествовать над землей для Бога Субботы, с Богом Субботы и в Боге Субботы. И это не только лишь заповедь Божья, но и наше человеческое предназначение, наша судьба.

Прежде чем говорить о том, каков характер Бога, увенчавший сотворение мира субботним покоем, необходимо сделать три замечания.

Первое. Первый дар Бога человеку – образ и подобие Божье – показывает, что Бог есть Бог дистрибутивного правосудия. Можно ли вообразить дар более великий и милостивый, чем наделить каждого человека образом и подобием Творца?

Второе. В этом величественном описании нет ни малейшего намека на угрозы, санкции, возможные наказания и кары. А коль скоро речь идет не только о заповеди, данной извне, но и о нашей судьбе и предназначении, проступки и ошибки влекут за собой не наказания, а последствия. (Разница: последствия вытекают естественным образом из поступка, а наказания налагаются извне. Например, если пьяный водитель врезается в дерево и погибает, это последствие; если он врезается в дерево и получает штраф от полиции, это наказание.)

Третье. В утопическом совершенстве творения никакая кровь не орошает землю. И животные, и люди – все вегетарианцы и питаются лишь «зеленью травной» (Быт 1:29–30). Это мирное Царство сродни описанному в Ис 11:6.

К этому пониманию Быт 1 мы еще вернемся, а пока рассмотрим, каков Он – Бог Субботы, создавший человечество по своему образу и подобию.

«Чтобы отдохнул вол твой и осел твой»

Начнем с Субботнего дня. В разделе, который ученые именуют Книгой Завета (Исх 20:22–23:19), содержится заповедь о Субботнем дне, которая четко проговаривает цель и смысл Субботы:

Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся, чтобы отдохнул вол твой и осел твой и успокоился сын рабы твоей и пришлец.

(Исх 23:12)

Эта заповедь (вместе со «чтобы») затем повторяется и расширяется: «Не делай в оный никакого дела, ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя… ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который у тебя» (Втор 5:14).

Быть может, нам сейчас и в голову не приходит, что равный отдых для всех – это вопрос базового дистрибутивного правосудия (хотя могли бы задуматься, даже если лично не сталкивались, о таких видах работы – скажем, на фабриках или в магазинах, – где недостаток отдыха доводит людей до края). Цель, причина и смысл Субботнего дня состоит в том, чтобы дать всем без исключения – главам семей, детям, рабам, животным, иммигрантам – один и тот же отдых каждую неделю. Это не отдых для почитания Бога, но отдых как почитание Бога.

Иными словами, Субботний день как покой в Быт 1 составляет часть и знак чего-то более глубокого, чем он сам. Получается, что венец творения и миссия человека – дистрибутивное правосудие в мире, который человеку не принадлежит. Субботний день сделал дистрибутивное правосудие, при котором каждый получает равную и справедливую долю Божьих даров, ритмом времени и метрономом истории. Это вытекает из дистрибутивного правосудия, связанного с дарением человечеству образа и подобия Божьего – без малейшего намека на дискриминацию.

Подчеркнем, что в библейской традиции мирное дистрибутивное правосудие – не заповедь Бога, а характер Бога. Вот почему Бог начинает с того, что дает человечеству свой образ и подобие, тем самым давая нам разумно управлять и распоряжаться его миром. Можно сказать и иначе: вектор вселенной с ее эволюцией направлен к дистрибутивному правосудию.

Теперь перейдем к Субботнему году. Библейская традиция точно и честно констатирует противление человека воле Божьей, и каждый седьмой год делалась попытка преодолеть это противление. Здесь было три аспекта.

1. Освобождались рабы: «Если купишь раба Еврея, пусть он работает шесть лет, а в седьмой пусть выйдет на волю даром» (Исх 21:2).

2. Аннулировались долги: «В седьмой год делай прощение. Прощение же состоит в том, чтобы всякий заимодавец… простил долг и не взыскивал с ближнего своего…» (Втор 15:1–2).

3. Земля пребывала в покое: «А в седьмой год да будет суббота покоя земли… поля твоего не засевай и виноградника твоего не обрезывай» (Лев 25:4).

В последнем случае дело не только в умелом земледелии (землю полезно оставить «под паром»), но и в редистрибутивном правосудии и живительной справедливости. «И будет это в продолжение субботы земли всем вам в пищу, тебе и рабу твоему, и рабе твоей, и наемнику твоему, и поселенцу твоему, поселившемуся у тебя; и скоту твоему и зверям, которые на земле твоей, да будут все произведения ее в пищу» (Лев 25:67). Быть может, хотя бы каждый седьмой год человеческое «нет» Торе может быть отчасти исправлено на «да».

И наконец, есть Субботний юбилей. Если каждый Субботний год не сможет воплотить в жизнь божественную мечту о дистрибутивном правосудии, быть может, ситуацию исправит каждый пятидесятый год (по истечении семи Субботних лет).

И насчитай себе семь субботних лет, семь раз по семи лет, чтоб было у тебя в семи субботних годах сорок девять лет; и воструби трубою в седьмой месяц, в десятый день месяца, в день очищения вострубите трубою по всей земле вашей; и освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям ее: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя.

(Лев 25:8-10)

Продавать землю запрещалось (вспомним историю с виноградником Навуфея; см. главу 2), но человек мог потерять ее как заложенное имущество. Каждый пятидесятый год все отчужденные земли должны были возвращаться первоначальным владельцам. О причине Бог говорит следующее: «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев 25:23).

Священническая традиция в Лев 25 перекликается с Быт 1. Вот почему Субботний юбилей всегда начинался в День Искупления: сама необходимость в Субботнем юбилее означала, что Субботний день и Субботний год не были должным образом соблюдены. Вспомним слова Исайи:

Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле.

(Ис 5:8)

Далее я хочу снова вернуться к той концовке рассказа о потопе, которую он имел в Священнической традиции – помните, Бог обещал, что такое не повторится? – но рассмотреть ее в связи с Быт 1. Почему рассказ о создании мира (Быт 1) не упоминает завет, а рассказ о воссоздании мира (Быт 9) – упоминает и даже подчеркивает, но несколько странно истолковывает?

«Завет вечный между Богом и между всякою душою живою»

Прежде всего, священнический рассказ о создании мира (Быт 1) как бы повторяется в Быт 9:1–7. Вот первый из этих рассказов. Отметим четыре основных элемента: образ Божий, потомство человека, владычество над землей и пища.

И сказал Бог: «Сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле».

И сотворил Бог человека по образу Своему,

по образу Божию сотворил его;

мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Бог, и сказал им Бог: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». И сказал Бог: «Вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу».

(Быт 1:26–30)

Как мы уже сказали, наличие в нас образа Божьего состоит именно в том, что мы поставлены разумно распоряжаться миром – миром, который не является нашей собственностью. Через нас Бог осуществляет дистрибутивное правосудие и живительную справедливость.

Эти четыре основных элемента – образ Божий, потомство человека, владычество над землей и пища повторяются в Быт 9, но с очень существенными оговорками и добавлениями по четвертому пункту (ниже выделены курсивом):

И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю; да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную (в Быт 1:29–30. – Д. К.) даю вам все; только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте; Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его.

Кто прольет кровь человеческую,

человеком кровь того прольется:

ибо человек создан по образу Божию;

вы же плодитесь и размножайтесь, и распространяйтесь

по земле, и умножайтесь на ней».

(Быт 9:1–7)

Отныне людям разрешено мясоедение, но это – именно божественное позволение, а не человеческое право, ибо жизнь-как-кровь принадлежит Богу.

Далее, как и в Быт 4, напрямую упоминается убийство. Приведем еще раз эти слова с их обратным параллелизмом: «Кто прольет кровь человеческую,/ человеком кровь того прольется» (Быт 9:6). Бог не устанавливает кару за убийство. И говорит Он здесь не о санкциях, а о последствиях.

В той же Священнической традиции Быт 9:1–7 говорит о воссоздании творения (что перекликается с

Быт 1:26–29), но подчеркивает тему завета, тогда как Быт 1 о завете вовсе не упоминает.

И сказал Бог Ною и сынам его с ним: «Вот, Я поставляю завет Мой с вами и с потомством вашим после вас, и со всякою душою живою, которая с вами, с птицами и со скотами, и со всеми зверями земными, которые у вас, со всеми вышедшими из ковчега, со всеми животными земными; поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли. И сказал Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душою живою, которая с вами, в роды навсегда: Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею. И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душою живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти. И будет радуга в облаке, и Я увижу ее, и вспомню завет вечный между Богом и между всякою душою живою во всякой плоти, которая на земле. И сказал Бог Ною: вот знамение завета, который Я поставил между Мною и между всякою плотью, которая на земле».

(Быт 9:8-17)

Снова и снова, в общей сложности семь раз, повторяется слово «завет». Однако отметим, что в данном случае «завет» представляет собой одностороннее и безусловное обещание Бога всему миру, всему творению. Нигде нет ни намека на какие-либо санкции в случае непослушания и на какие-либо наказания в случае противления. По сути, Бог говорит: «Больше никогда…», а не «…больше никогда, если только…»

Вы можете спросить: таков ли смысл завета в библейской традиции? Идет ли речь об одностороннем и безусловном обещании Божьем, которое не предполагает возможных санкций? Иными словами, каковы метафора, модель и матрица для библейского понятия завета на Древнем Ближнем Востоке? Отвечая на эти вопросы, мы должны ненадолго обратиться от Междуречья к Анатолии, от 2000-х годов до н. э. к 1000-м годам до н. э., и от шумеров к хеттам.

«Это слова великого царя»

Хеттская империя существовала с XVIII по XII век до н. э., а расцвета своего достигла в середине XIV века до н. э., когда простиралась от столицы Хаттус в центральной Анатолии (около современной деревни Богаз-кале в 145 км к востоку от Анкары) до Междуречья.

В качестве сюзерена великий царь Хатти связывал своих вассалов священными договорами (заветами), причем стороны клялись перед богами, и вассалы призывали на себя проклятья свыше в случае неверности, а также благословения в случае верности. В последующие века форма и композиция этих договоров – в хеттском стиле – широко распространилась на Древнем Ближнем Востоке.

Этот тип альянса также сделался метафорой, моделью и матрицей, через которые библейский завет стал основным образом взаимоотношений между Богом и человечеством (макрокосм), Богом и Израилем (микрокосм). (Израиль был «избран» для божественного экспериментального проекта, поскольку, если даже один народ не сможет жить дистрибутивным правосудием, какой шанс на это имеют все народы?) Представьте, что божество – это сюзерен, а человечество – вассал; или Бог – сюзерен, а Израиль – вассал.

Типичный пример из хеттской истории – священный договор между Мурсили II, великим царем Хатти, и его вассалом Дуппи-Тессубом, царем аморреев в Северном Леванте.[16] Он включает пять элементов: Преамбулу, Историю, Закон, Свидетельства и Санкции (далее я буду писать эти термины с заглавной буквы и курсивом, чтобы подчеркнуть их специальный смысл, связанный с заветом).

Преамбула (четыре строки). Показывает, что это отношения неравных: один стоит выше, а другой ниже: «Это слова Солнца Мурсили, великого царя, царя земли Хатти, доблестного, любимца бога бури». Вассал здесь даже не упоминается. Вспомним Нав 24:2а: «Так говорит Господь Бог Израилев».

• История (пятьдесят пять строк). Вспоминаются прошлые отношения между сюзереном и вассалом, причем подчеркивается, что сюзерен сделал для вассала (возможно, сделал его тем, что он есть). Как говорит Мурсили Дуппи-Тессубу: «Я искал тебя… больного». Для сравнения: благодеяния Бога для Израиля подробно перечисляются в Нав 24:2б-13 перед обновлением «завета» в Нав 24:25а. И не будем забывать, что История в Библии началась при создании мира.

• Закон (девяносто строк). Перечисляются основные условия и обязанности, требования и повеления. Это составляет сердцевину завета, ибо определяет взаимоотношения между сюзереном и вассалом. Вспомним «постановления и закон» в Нав 24:25 и заповеди «кодекса завета» в Исх 20: 19–23:33.

• Свидетельства (тридцать шесть строк). Приводится длинный список божественных сущностей и космических сил, которые выступают в качестве свидетелей и гарантов. Наряду с многочисленными поименованными богами обеих сторон, Мурсили упоминает «горы, реки, Тигр и Евфрат, небо и землю, ветры и облака». Разумеется, библейский завет не допускает такие политеистические свидетельства, но космические силы упомянуты. Во Второзаконии, в связи с «заветом», Моисей говорит: «Во свидетели призываю небо и землю» (Втор 4:26; 30:19; 31:28).

• Санкции (одиннадцать строк). Перечисляются проклятья и благословения (именно в такой последовательности), которыми боги воздадут вассалу соответственно за неверность или верность завету.

Помимо этих пяти главных разделов, могут присутствовать и другие элементы.

• Мемориал. Иногда воздвигался камень или стела в качестве копии и/или в память о заключенном союзе (ср. Нав 24:266-27).

• Повторение. Иногда практиковали регулярное публичное чтение договора (ср. Втор 31:10–13).

• Место. Текст с договором клали у стоп богов в храмах обеих сторон. (Соответственно, сердцевина израильского закона – скрижали с десятью заповедями – хранились в ковчеге завета у стоп Божьих: незримый Бог мыслился воцарившимся над ними.)

Сердцевиной этих договоров между вассалами и сюзеренами был Закон, который предписывал или запрещал определенные действия. Соблюдать его вассалы обязывались клятвой. Перед Законом и после Закона указывалась мотивировка: соответственно прошлая История и потенциальные Санкции. Хеттская модель в качестве мотива предпочитала Историю Санкциям: апеллировали не столько к угрозам, сколько к тому, что сюзерен сделал для вассала. (Отметим число строк, которые занимают данные разделы.)

Далее, в хеттском договоре Санкции равномерно распределены между проклятьями и благословениями, которые даны именно в такой последовательности. Но хотя хеттский сюзерен обещал хранить «верность» вассалу, на него не призывались ни проклятья за неверность, ни благословения за верность. Раздел Санкции содержал лишь указания в отношении «слов договора и клятвы, написанной на скрижали»:

Если Дуппи-Тессуб не почтит эти слова договора и клятвы, пусть боги клятвы погубят Дуппи-Тессуба вместе с его… женой, его сыном, его внуком, его домом, его землей и всем, чем он владеет.

Но если Дуппи-Тессуб почтит эти слова договора и клятвы, пусть боги клятвы защитят его вместе с его… женой, его сыном, его внуком, его домом и его страной.

Я полностью разделяю научный консенсус, сложившийся в последние полвека, согласно которому вассальные договора хеттского типа стали метафорой, моделью и матрицей для божественного завета в библейской традиции. (Напомним, что эти договоры всегда были сакральными, а не секулярными.) Таким образом, завет в библейской традиции представляет собой религиозно-политическое, религиозно-социальное и религиозно-экономическое соглашение между Богом и миром (макрокосм), Богом и Израилем (экспериментальный микрокосм).

Где мы? И что дальше?

Фундаментальная проблема («Как читать Библию – и остаться христианином») довольно очевидна, коль скоро уже в Быт 6–9 ответом на эскалацию человеческого насилия в мире становится божественная сверхэскалация насилия, направленная против мира. Но будем справедливы: библейская традиция делала, что могла, обрабатывая старую легенду: она заимствовала ее из Междуречья и приспособила к своему Богу, дав ей начало и концовку в своем духе.

Начало: потоп обусловлен не тем, что люди слишком много шумели, а тем, что они совершали слишком много насилия. Концовка: безусловное божественное обетование («больше никогда»). Более того, Быт 9 сознательно отсылает нас к Быт 1 и предлагает поразмыслить о взаимоотношении между творением и заветом.

Что же мы видим в Быт 1, читая о создании мира, и Быт 9, читая о воссоздании мира, если учитываем матрицу древнего ближневосточного понимания завета? Перед нами священный двусторонний договор между господствующей и подчиненной сторонами. Это главный способ контроля в отношениях сюзерена и вассала, империи и колонии.

Структурное ядро этих имперских договоров допускало акцент (или движение) в любом из двух направлений. Верность и послушание Закону могли проистекать как из благодарности за Историю, так и из страха перед будущими Санкциями.

Священническая традиция в Быт 1 и 9 не дала ни малейшего намека на Санкции в связи с созданием и воссозданием мира, поскольку в первом случае завет даже не упомянут, а во втором мы видим одностороннее и безусловное обещание, не оговоренное никакими «если». (Завет же, по определению, представляет собой соглашение двустороннее.) Получилась добрая и мягкая адаптация хеттского формата, где История была важнее Санкций, а в Санкциях проклятья и благословения перечислялись кратко и распределялись равномерно.

Вспомним, что в Пятикнижии, которым начинается христианская Библия, тесно переплетены четыре традиции. Как мы уже видели, Священническая традиция открывает Пятикнижие, и как увидим, Второзаконническая традиция завершает его. И с этой последней традицией у нас может возникнуть подозрение, что ответ на вопрос, как читать Библию – и остаться христианином, невозможен.

Когда мы переходим от Священнической традиции к Второзаконнической, в ключевой трилогии (История, Закон, Санкции) маятник сильно качнется в сторону Санкций. Не то чтобы Историю забыли, но Санкции перевешивают. А в Санкциях проклятья и наказания господствуют над благословениями и наградами.

Сначала мы рассмотрим второзаконническую концепцию завета, а затем попытаемся понять, почему она переключилась с благодарности за Историю на страх перед Санкциями. Почему в понимании завета возобладали Санкции? Иначе сказать: можно ли объяснить акценты Второзакония какими-либо изменениями в древней ближневосточной матрице?

И последний вопрос: работает ли данная концепция, с ее упором на Санкции, на практике, когда Второзаконническая традиция пытается осмыслить библейскую историю в категориях награды за верность завету и наказаний за неверность завету? Более того, всегда ли другие места Библии подтверждают Второзаконнический подход к взаимоотношениям Бога и мира, Бога и Израиля?

Глава 6

Благословения и проклятья

Теперь ты понял свою роль:

Замкнуть уста Девтерономисту

И изменить течение религиозной мысли…

(Роберт Фрост, «Маска разума», слова Бога Иову, 1945)

В 931 году до н. э. объединенная монархия Давида и Соломона раскололась – из-за вопроса об излишне высоком налогообложении – на Северное царство Израильское и Южное царство Иудейское. Когда Северное царство было уничтожено Ассирийской империей (722/721 год до н. э.), на относительно безопасный и более изолированный Юг хлынули беженцы и с собой унесли свои предания, в частности традиции Элогиста и второзаконнического автора (Девтерономиста) (вспомним материал главы 4).

Лет через сто, в 621 году до н. э., первосвященник Хелкия сообщил иудейскому царю Иосии, что нашел в Иерусалимском храме Книгу Второзаконие («книгу закона» 4 Цар 22:8). Так началась реформа, которую современные ученые называют второзаконнической (девтерономической). Шла она под лозунгом «один Бог в одном Храме и в Иерусалиме» (ср. Втор 12:13–14).

Санкции: проклятья доминируют

В Книге Второзаконие удивительно и даже поразительно то, насколько тон задает тема завета, в теме завета – тема Санкций, а в теме Санкций – проклятья, а не благословения. Иначе говоря, больше заметен Бог карающего правосудия, чем Бог дистрибутивного правосудия. Раздел Санкции, которым завершается книга (Втор 27–30), очень показателен.

Прежде всего, говорится о ритуале и антифонном обновлении завета, при котором представители одних колен должны возгласить благословения за верность, а представители других колен – проклятья за неверность. Народ же должен отвечать: «Аминь».

Сии должны стать на горе Гаризим, чтобы благословлять народ, когда перейдете Иордан: Симеон, Левий, Иуда, Иссахар, Иосиф и Вениамин; а сии должны стать на горе Гевал, чтобы произносить проклятие: Рувим, Гад, Асир, Завулон, Дан и Неффалим.

(Втор 27:12–13)

Однако далее не говорится о шестеричном возглашении благословений и проклятий, но лишь о двенадцатеричном возглашении проклятий (Втор 27:14–36): «Проклят, кто сделает изваянный или литый кумир, мерзость пред Господом, произведение рук художника, и поставит его в тайном месте! Весь народ возгласит и скажет: «аминь»» (Втор 27:15). И: «Проклят, кто превратно судит пришельца, сироту и вдову! И весь народ скажет: «аминь»» (Втор 27:19). Проклятья доминируют над благословениями.

Далее идет череда благословений, «если будешь слушать гласа Господа Бога твоего» (Втор 28:1-14), которых почти вчетверо меньше проклятий, «если не будешь слушать гласа Господа Бога твоего» (Втор 28:15–18): «Благословен плод чрева твоего, и плод земли твоей, и плод скота твоего, и плод твоих волов, и плод овец твоих» (Втор 28:4). И напротив: «Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих» (Втор 28:18). Прочтите, если выдержите, все эти очень конкретные проклятья от 28:15 до 28:68.

И наконец, словно этого мало, новые проклятья появляются в Втор 29:19–27, вслед за чем идут (в меньшем количестве) благословения во Втор 30:1-10. К примеру, если ты проклят, «…сера и соль, пожарище – вся земля; не засевается и не произращает она, и не выходит на ней никакой травы, как по истреблении Содома, Гоморры» (Втор 29:23). А если благословен, «приведет тебя Господь Бог твой в землю, которою владели отцы твои, и получишь ее во владение, и облагодетельствует тебя и размножит тебя более отцов твоих» (Втор 30:5).

Чем же обусловлена столь сильная роль Санкций во Второзаконнической традиции (и чуть ли не идефикс на Санкциях)? И почему в них больше проклятий и наказаний, чем благословений и наград? Какова матрица этого слишком уж негативного представления о завете, которое в конце VIII века до н. э. перекочевало из Северного царства Израильского в Южное царство Иудейское, где и было оформлено в конце VII века до н. э.? Как всегда, учтем ситуацию на тогдашнем Ближнем Востоке. К VIII веку до н. э. Хеттская империя, могущественная империя бронзового века, давно почила в бозе, зато в расцвете находилась (Нео) – ассирийская империя, еще более могущественная империя железного века. С одной стороны, как мы помним, хеттские договоры XIV–XIII веков до н. э. обычно завершались кратким перечислением проклятий за неверность и благословений за верность. В главе 5 мы уже рассмотрели пример таких Санкций, где благословений и проклятий поровну.

С другой стороны, ассирийские договоры VIII и VII веков до н. э. все более увеличивали раздел Санкций. При этом благословения обычно вообще отсутствовали, а проклятья возглашались с символическими действиями и устрашающими ритуалами. От договоров до тактики осады – Ассирия использовала имперский террор в качестве сознательной военной стратегии и просчитанной внешней политики. На мой взгляд, Второзаконническая традиция сделала, к добру или худу, ассирийскую модель договора ключом к пониманию завета Божьего с Израилем.

«Не ставьте себе иного царя, иного господина»

Приведем яркий пример одного из ассирийских вассальных договоров, уделив особое внимание стилю и форме, то есть насилию и даже терроризму Санкций, где вассалы призывали на себя проклятья в случае неверности. Мы увидим, сколь сильно это отличается от хеттских договоров с Преамбулой, Историей, Законом, Свидетельствами и Санкциями, которые мы рассматривали в главе 5.

В марте 672 года ассирийский владыка Асархаддон созвал торжественное собрание, в ходе которого заключил заветы с девятью малыми царствами на своей иранской границе. До наших дней лучше всего сохранился (а значит, лучше всего подходит для исследования) договор с мидийским вождем Раматаей из Уруказабарны. Подобно всем другим царям, Асархаддон требовал от последнего присяги своему сыну и преемнику Ашшурбанапалу. Только об этом и говорится в разделе Закон, и эта мысль повторяется снова и снова.[17]

Преамбула и Свидетельства: Преамбула (строки 1-12 и 41–50) обрамляет божественные Свидетельства (строки 13–40) таким образом, что божественные сущности и космические силы появляются почти сразу, а раздел История вовсе отсутствует.

Закон и Санкции: затем длинный раздел Закона в стиле «если ты…» (строки 51-413) образует диалектику с длинным разделом Санкций в стиле «да будешь ты…» (строки 423–529). Например: «Если ты уберешь его (текст с договором. – Д.К.), предашь огню, бросишь в воду, погребешь во прахе или каким-либо путем уничтожишь, истребишь или обратишь его лицом вниз… пусть смола и деготь будут твоей едой, ослиная моча – твоим питьем, нафта – твоим благовонием, речной камыш – твоим убежищем; а злые духи, демоны и соглядатаи да изберут твои дома в качестве своих обителей» (строки 410–413, 492–493).

Затем, словно вышесказанного мало, следует длинный список проклятий в стиле «как… так пусть». Это ритуалы, в ходе которых вассалы совершают символические действия, знаменующие их беды в случае неверности (строки 560–668). Например: «Как эти весенние ягнята и овечки взрезаны, и их кишки обмотаны вокруг их ног, так пусть кишки твоих сынов и дочерей будут обмотаны вокруг твоих ног» (строки 551–554). К слову сказать, этот тип ритуала подразумевается в сценах «отрезания» завета в Быт 15:7-21 и Иер 34:18.

И наконец, особенно отметим следующие две детали в разделе Закон. Во-первых, любовь означает верность: «Если ты не будешь любить престолонаследника Ашшурбанапала, сына твоего господина Асархаддона, царя Ассирийского, как любишь собственную жизнь…» (строки 266–268). Во-вторых, верность означает эксклюзивность: «Не ставьте себе иного царя, иного господина» (строка 301). Сопоставьте эти повеления со словами Второзакония: «Слушай, Израиль: Господь,

Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею и всеми силами твоими» (Втор 6:4–5).

Санкции как проклятия занимают 254 из 674 строк (38 %) Асархаддоновой династической паранойи. И эти ассирийские вассальные договоры (с их сильным акцентом на Санкции, а не на Историю, а в рамках Санкций – на проклятья, а не на благословения) суть метафора, модель и матрица для Второзаконнической концепции завета. Более того, можно показать прямую связь между ассирийскими и второзаконническими проклятьями. Приведем два примера.

Во-первых, договор между Асархаддоном и Раматаей приводит следующее двойное проклятие: «Пусть Син, светило небес и земли, покроет тебя проказой… пусть Шамаш, свет неба и земли… отнимет у тебя зрение» (строки 419–422). Здесь весьма органично сочетаются лунный бог Син и солнечный бог Шамаш. Сходное сочетание проказы и слепоты есть во Второзаконии: «Поразит тебя Господь проказою Египетскою, почечуем, коростою и чесоткою, от которых ты не возможешь исцелиться; поразит тебя Господь сумасшествием, слепотою и оцепенением сердца» (Втор 28:27–28).

Во-вторых, Асархаддон угрожает засухой, когда «все боги… обратят твою почву в железо… и дождь не падет с медного неба… но пусть вместо росы в твоей земле выпадет дождь горящими углями» (строки 528–531). Второзаконие также угрожает засухой: «И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом; вместо дождя Господь даст земле твоей пыль, и прах с неба будет падать, падать на тебя, доколе не будешь истреблен» (Втор 28:23–24).

Я цитирую эти параллели, поскольку их наличие во Втор 28 говорит нечто важное о характере Бога. Если противопоставлять Яхве, Бога Израилева, Ашшуру, богу Ассирии, то по ходу дела Яхве не должен превращаться в Ашшура.

И наконец, даже священнический рассказ о завете оказался под влиянием второзаконнической концепции Санкций. К примеру, материал в Лев 26 был отредактирован после вавилонского плена в VI или V веке до н. э., как видно из Лев 26:34–46, где плен истолковывается как искупительная Суббота для Земли. Отметим его деление на благословения (Лев 26:3-13) и проклятья (Лев 26:15–68). Благословения короче.

Подведем итоги. На мой взгляд, Второзаконническая концепция завета с Богом смоделирована по типу ассирийских договоров. Именно поэтому она существенно увеличила роль Санкций в завете, а в Санкциях – роль проклятий и наказаний.

Переписать историю или переосмыслить теологию?

Второзаконническая концепция Санкций, связанных с заветом, работала в двух направлениях. Один вектор был направлен из настоящего в будущее: если будете слушаться, обретете благословение; если не будете слушаться, обретете проклятие. Другой вектор был направлен из настоящего в прошлое: если на вас благословение, значит, вы слушались; если прокляты, значит, не слушались. Одно из обетовании гласит:

Если ты… будешь слушать гласа Господа Бога твоего… поразит пред тобою Господь врагов твоих, восстающих на тебя; одним путем они выступят против тебя, а семью путями побегут от тебя…

Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего… предаст тебя Господь на поражение врагам твоим; одним путем выступишь против них, а семью путями побежишь от них; и будешь рассеян по всем царствам земли.

(Втор 28:1, 7, 15, 25)

Возникает очевидный вопрос: всегда ли эти благословения и проклятья поддаются эмпирической проверке? Насколько хорошо они работают как внутри самой Второзаконнической традиции, так и за ее пределами?

К примеру, в исторических книгах Библии (они следуют за Второзаконием) данный подход применялся для суждения о том, какие цари Иудеи и Израиля были хорошими, а какие – плохими. Но сходятся ли здесь концы с концами? Всегда ли хорошие цари получали благословения, и всегда ли плохие цари оказывались под проклятьем? Приведем два ярких примера, которые показывают, что «гладко было на бумаге». И обратим внимание, как затем историю подправляли в угоду теологии.

В одном случае плохой царь жил слишком долго, в другом – хороший царь умер слишком рано. Это двойное расхождение между монархической историей и Второзаконнической теологией заметил Хронист, который написал богословски «правильную» версию 2–4 Книг Царств в персидский период (около 400 года до н. э.). Он вышел из положения следующим образом: теологию не менять, а историю переписать.

История царя Манассии. По меркам Второзакония Манассия был никудышным царем (4 Цар 21:2). Но правил он даже дольше Давида: с 697 по 642 год до н. э. Как такое могло случиться? Должно быть, он чем-то хорошим все же отличился, за что и получил благословение и награду. Так Хронист и переписал историю.

История написанная:…и совратил их Манассия до того, что они поступали хуже тех народов, которых истребил Господь… Прочее о Манассии и обо всем, что он сделал, и о грехах его, в чем он согрешил, написано в летописи царей Иудейских.

(4 Цар 21:9, 17)

История переписанная: Но Манассия довел Иудею и жителей Иерусалима до того, что они поступали хуже тех народов, которых истребил Господь от лица сынов Израилевых… И привел Господь на них военачальников царя Ассирийского, и заковали они Манассию в кандалы и оковали его цепями, и отвели его в Вавилон. И в тесноте своей он стал умолять лицо Господа Бога своего и глубоко смирился пред Богом отцов своих. И помолился Ему, и Бог преклонился к нему и услышал моление его, и возвратил его в Иерусалим на царство его. И узнал Манассия, что Господь есть Бог… Прочие дела Манассии, и молитва его к Богу своему, и слова прозорливцев, говоривших к нему именем Господа Бога Израилева, находятся в записях царей Израилевых.

(2 Пар 33:9, 11–13, 18; курсив мой. – Д. К.)

Вообще говоря, Манассия был одним из вассалов Асархаддона (согласно ассирийским анналам), да и правил Асархаддон из Ниневии, а не из Вавилона (681–669 годы до н. э.). Курсивом мы выделили строки, которые показывают, как Хронист пытался согласовать царскую историю со второзаконнической теологией.

История царя Иосии. Иосия был царем хоть куда: как мы уже видели, он-то и осуществил Девтерономическую реформу в 621 году до н. э. Более того, его рождение было предречено полутора столетиями ранее. В 3 Цар 13:2 приведены слова Господа: «Вот, родится сын дому Давидову, имя ему Иосия». И наконец, в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, сказано о царях Иудеи: «Кроме Давида, Езекии и Иосии, все тяжко согрешили, ибо оставили закон Всевышнего» (Сир 49:5–6).

Несмотря на второзаконническую теологию, Иосия погиб в битве в 609 году до н. э. Как такое могло случиться? Должно быть, он сделал что-то не так. И опять же Хронист выдумывает причину:

История написанная: Во дни его пошел фараон Нехао, царь Египетский, против царя Ассирийского на реку Евфрат. И вышел царь Иосия навстречу ему, и тот умертвил его в Мегиддоне, когда увидел его. И рабы его повезли его мертвого из Мегиддона, и привезли его в Иерусалим, и похоронили его в гробнице его.

(4 Цар 23:29–30)

История переписанная: После всего того, что сделал Иосия в доме Божием, пошел Нехао, царь Египетский, на войну к Кархемису на Евфрате; и Иосия вышел навстречу ему. И послал к нему Нехао послов сказать: что мне и тебе, царь Иудейский? Не против тебя теперь иду я, но туда, где у меня война. И Бог повелел мне поспешать; не противься Богу, Который со мною, чтоб Он не погубил тебя. Но Иосия не отстранился от него, а приготовился, чтобы сразиться с ним, и не послушал слов Нехао от лица Божия и выступил на сражение на равнину Мегиддо. И выстрелили стрельцы в царя Иосию, и сказал царь слугам своим: уведите меня, потому что я тяжело ранен. И свели его слуги его с колесницы, и посадили его в другую повозку, которая была у него, и отвезли его в Иерусалим. И умер он, и похоронен в гробницах отцов своих. И вся Иудея и Иерусалим оплакали Иосию.

(2 Пар 35:20–24; курсив мой. – Д. К.)

Опять-таки курсив показывает, с помощью какой вставки Хронист согласовал историю с теологией. Не переписывая историю, судьбу обоих царей – символа нечестия и символа добра – нельзя было объяснить с позиции Санкций во Второзаконнической традиции.

Иными словами, Второзаконническая теология не работает даже в самой Второзаконнической традиции. Нестыковки с Манассией и Иосией потребовали «исправлений» со стороны Хрониста, который подстроил историю под теологию. Еще более яркие примеры мы находим за пределами Второзаконнической традиции.

История Иова. В IV веке до н. э. Книга Иова вскрыла проблемы Второзаконнической теологии, особенно в плане ее двунаправленности. Ибо, как мы уже сказали, с помощью Санкций можно было давать объяснения случившемуся: страдания посланы в наказание за грехи. Раз Иов тяжко страдает, значит, он тяжко грешил.

В главах 3-37 мы слушаем плохую теологию в форме великой поэзии: друзья, закоренелые девтерономисты (по сути, второзаконнические фундаменталисты), втолковывают Иову, что Бог наказывает его, но помилует, если Иов покается. Аргумент идет задним числом: страдания указывают на прошлые грехи Иова. Между тем мы, читатели (или слушатели), с самого начала книги знаем, что такая второзаконническая интерпретация случая с Иовом ошибочна. Бог прямым текстом опровергает ее в начале (1:8) и в конце (42:7) книги.

Прав был Роберт Фрост, чьи слова вынесены в эпиграф в данной главе. Такова задача Книги Иова:

Замкнуть уста Девтерономисту

И изменить течение религиозной мысли…

К сожалению, однако, Книга Иова стала лишь «лежачим полицейским» на автостраде Второзакония. Никакие последствия человеческих поступков, никакие нелепые несчастные случаи, никакие природные катастрофы не могут заставить многих верующих, да и неверующих, отказаться от мысли, что бедствия посылаются за грехи. А ведь это не только искажает теологию, но и бесчестит Бога!

Где мы? И что дальше?

Когда я задумываюсь над началом и концовкой Пятикнижия, противопоставляя Священническую традицию в Быт 1 и Второзаконническую традицию во Втор 28, я снова вижу библейский ритм расширения и сжатия, утверждения и отрицания. Далее мы увидим его еще яснее и поймем, что это – биение сердца библейской традиции. И так мы подойдем к ответу на исходный вопрос, как читать Библию – и остаться христианином. Читать Библию следует внимательно, вдумчиво и целиком. Следует распознавать радикальность ее требований, ожидать неприятия этих требований – и уважать честность рассказчиков, которые говорят нам правду.

Настойчивая диалектика утверждения и отрицания присуща самой сердцевине завета. Эта сердцевина – троичная последовательность от Истории к Закону и Санкциям. Вектор может быть направлен к Истории и подчеркивать прошлое – или быть направлен к Санкциям и подчеркивать будущее. И История, и Санкции всегда присутствуют в библейской традиции, но иногда все упирается в вектор и эмфазу. Это можно наглядно представить в виде диаграммы:

Все очень неоднозначно. Повторюсь, что перед нами не абсолютно взаимоисключающие возможности, а трагически разные эмфазы. Ведь есть принципиальная разница, ориентируемся ли мы на благодарность Богу (вектор к Истории, прошлому) или на страх перед Богом (вектор к Санкциям, будущему). Здесь решается, каков Бог: это Бог дистрибутивного правосудия или Бог карающего правосудия; Бог милостивый и мирный или суровый и жестокий?

В главе 7 мы перейдем от Торы к Пророчеству, но меня все еще волнует фундаментальный вопрос: людей наказывают за зло свыше, или они сами пожинают последствия своих поступков? Дело в том, что пророки неоднократно, отважно и величественно возвещали Бога дистрибутивного правосудия, но они же последовательно, неустанно и неизменно угрожали Богом карающего правосудия.

Должно быть, говорят пророки, дистрибутивное правосудие на земле, иначе последует карающее правосудие с неба. Но чем обусловлена уверенность и отвага этого учения? Что в нем взято – к добру или худу – из матрицы, в которой оно существовало и без которой бы не возникло? Как всегда и для них, и для нас матрица играет ключевую роль.

Глава 7

Пророчество и молитва

Ибо кто стоял в совете Господа и видел

и слышал слово Его?

Кто внимал слову Его и услышал?

(Книга Иеремии 23:18)

В Библейской традиции словом «нави» (его не вполне удачно переводят как «пророк») обозначается человек, «призванный»/«посланный»/«поставленный» возвещать весть от Бога – весть, зачастую бросающую вызов абсолютной силе царской власти. Например, Бог «послал» Моисея противостать фараону в Исх 3:10, «послал» Самуила противостать Саулу в 1 Цар 15:1 и «послал» Нафана противостать Давиду в 2 Цар 12:1.

Здесь нет места для рассматрения всей картины событий, поэтому попробуем составить представление о Пророческой традиции на одном ярком примере. Возьмем мы его у пророка Исайи (VIII век до н. э.), чьи миссия и проповедь описаны в Ис 1-39. (Остальная часть Книги Исайи принадлежит перу более поздних пророков.)

Роковой матрицей Ис 1-39 была ассирийская империалистическая экспансия во второй половине VIII века до н. э. Как мы уже видели в предыдущей главе и как снова увидим в этой главе, ассирийская агрессия надолго отбросила тень на Землю Израилеву, повлияв на понимание не только завета, но и Бога. Отсюда и наша тематика сейчас: пророческая идентичность, пророческая матрица, пророческое содержание.

Пророческая идентичность «И я сказал: «Вот я, пошли меня»

Первая стадия в пророческой идентичности и пророческом самосознании – это, конечно, завет. Эта основа не всегда упоминается напрямую, но всегда подразумевается. Приведем лишь один пример – и отметим, как здесь интегрированы мир и Израиль.

И земля осквернена

под живущими на ней,

ибо они преступили законы,

изменили устав,

нарушили вечный завет.

…[но] Господь Саваоф воцарится

на горе Сионе и в Иерусалиме.

(Ис 24:5, 23)

Следующий шаг в пророческом сознании – божественный совет, где Бог воцарен на небесах и окружен сонмом серафимов-придворных. Так обстоит дело в экстатическом видении Исайи в 738 году до н. э.:

В год смерти царя Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм. Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили:

«Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!

вся земля полна славы Его!»

…И услышал я голос Господа, говорящего: «Кого Мне послать? И кто пойдет для Нас?» И я сказал: «Вот я, пошли меня».

(Ис 6:1–3, 8)

Здесь пророк больше, чем просто вестник, который письменным или устным словом возвещает данную ему весть. Он высокий чиновник, который находится при небесном дворе и в божественном собрании. Услышав и увидев происходящее, он, как полномочный представитель, отправляется сообщить о результате.

Последний шаг в пророческом самосознании – божественное обличение, которое пророк удостаивается видеть и слышать. (По сути, речь идет о судебном обвинении.) Это модель того, что происходило при царском дворе и в суде в Ниневии, когда вассала обвиняли в нарушении завета.

Ответом будет вторжение, но война обосновывалась апелляцией к тем космическим и божественным силам, которые свидетельствовали при заключении божественного Завета. В качестве примера рассмотрим имперский иск ассирийского владыки Ашшурбанапала к эламскому царю Уртаки (676–664 годы до н. э.).

Боги рассудили мой иск против эламского царя Уртаки, на которого я не нападал, а он напал на меня… Вместо меня они привели его к разгрому, разбили его передовой отряд и изгнали к границам его собственной земли… Они низвергли его владычество, убрали его династию и дали другому воцариться над Эламом.

Имперское военное отмщение оправдывалось богословски перед богами, которые выступали в качестве свидетелей завета и мстителей за нарушение завета. Земной и имперский иск включал официальное обвинение, судебное решение и торжественное обвинение (в адрес мятежного вассала). Аналогичным образом в небесном и трансцендентном суде по отношению к вассалу (Израилю) применялись меры, которые ожидают, согласно Санкциям, бунтовщика. Вслушаемся в этот рефрен:

Слушайте, небеса, и внимай, земля,

потому что Господь говорит:

«Я воспитал и возвысил сыновей,

а они возмутились против Меня…

продолжающие упорство… упорствовать… законопреступники… отступники»

(Ис 1:2, 5, 20, 23, 28).

Здесь необходима осторожность, поскольку внутренняя уверенность, которая сопутствует экстатическому опыту, необязательно коррелирует с его внешней точностью. Экстаз есть измененное состояние нормального бодрствующего сознания и, как таковое, является врожденной способностью человеческого мозга. Оно носит не сверхъестественный, а вполне естественный характер (или, если угодно, данное разграничение здесь вообще не работает). Экстатическое видение и экстатическое слышание, экстатическое перемещение и экстатическая трансформация могут провоцироваться лихорадкой и сосредоточением, наркотиком и медитацией, физической изоляцией и сенсорной депривацией.

И вот неискоренимая проблема. Событие экстатического транса обусловлено химическими процессами в мозге, но содержание экстатического транса обусловлено теологией ума. То, что пророки в экстазе видели на небесах, обосновывало и подтверждало то, что они приносили с собой с земли. В итоге Бог мирного дистрибутивного правосудия соединялся с Богом жестокого карающего правосудия. В течение трех столетий весть пророков – ясная, последовательная и отважная – требовала справедливой дистрибуции на земле под угрозой сурового возмездия с небес.

Каковы метафора, модель и матрица для этого типа пророческого сознания – от божественного завета до небесного собрания и трансцендентного иска? Ответ хорошо виден на примере одного исторического происшествия, которое имело место в ходе ассирийской агрессии против Египта в конце VIII века до н. э.

Пророческая матрица «Так говорит великий царь»

Ассирия была самой могущественной и самой безжалостной империей своего времени. Жестокость составляла часть имперской политики, и ассирийцев боялись настолько, что зачастую им не было необходимости задействовать армию. Проклятья в вассальных договорах и военные акции возмездия были направлены не только против самих мятежных правителей с их династиями, но и против населения их стран.

Иудейский царь Езекия соблазнился египетскими посулами о поддержке и восстал против ассирийского царя Синахериба. Библейский рассказ о последующих событиях весьма необычен: это параллельные повествования в 4 Цар 18–19 и Ис 36–37, составляющие почти шестьдесят стихов. Нашествие Синахериба датируется 701 годом до н. э. (возможно, в 688 году до н. э. была и вторая кампания.) Мы коснемся здесь четырех главных аспектов вступительной сцены в драме избавления Иерусалима от ассирийской угрозы.

Первый аспект: речь и текст. Разорив близлежащий Лахиш, Синахериб послал трех своих высших чиновников, названных по их должностям, на переговоры с тремя представителями Езекии у юго-восточного угла городских стен. Езекия должен капитулировать – иначе будет худо.

Последний из чиновников Синахериба носит имя «Рабсак», то есть визирь. Именно он доставляет послание императора. (Не принадлежит ли он к числу тех североизраильских книжников, которые были депортированы в Ассирию в 722/721 году до н. э.?) Все это описано в 4 Цар 18:1-36 (= Ис 37:1-21), и слова Рабсака выглядят вполне достоверно. Такие дипломатические угрозы были обычной частью ассирийского имперского протокола и предваряли военное нападение. Ассириец Рабсак приносит письмо и зачитывает его представителям Езекии.

Это первый элемент, который вошел в Пророческую традицию из имперской ассирийской матрицы. Пророк также говорил: «Слушайте слово Бога», а затем представлял весть в устной и письменной форме. Исайя – пророк говорящий и пишущий.

Второй аспект: царь и народ. В классическом вассальном договоре подчиненной стороной обычно был царь-вассал, и Санкции были направлены почти исключительно против него и его династии (хотя попутно страдал и народ). Но как мы уже сказали, ассирийцы строили свою имперскую политику таким образом, что в вассальный договор включалось население в целом. Именно они выдумали колониальную депопуляцию и имперскую репопуляцию. Именно после разорения ими Северного царства в 722–721 годах до н. э. «потерялись» колена Израилевы.

В данном случае Рабсак сначала говорит с тремя представителями Езекии, уверяя их в ненадежности опоры на Египет (4 Цар 18:19–25 = Ис 36:4-19), а затем, невзирая на возражения собеседников, обращается напрямую к народу и уговаривает его не слушать Езекию (4 Цар 18:28–35 = Ис 36:13–20).

Это второй элемент, который вошел в пророческую традицию из имперской ассирийской матрицы: пророк адресует свою весть не только царю, но и населению в целом. После вышеупомянутого видения Исайи Всевышний говорит: «Пойди и скажи этому народу…» (Ис 6:9).

Третий аспект: весть и адаптация. Рабсак зачитывает послание Синахериба, причем использует стандартный для посла формат, высказываясь от первого лица («я»), под которым подразумевается сам Синахериб. Однако затем он вставляет замечание от себя, называя Синахериба в третьем лице своим «господином» (4 Цар 18:23–24 = Ис 36:8–9).

Это третий элемент, который вошел в пророческую традицию из имперской ассирийской матрицы: ни Рабсак, ни пророк не являются только лишь посланцами. Оба они – высокие чиновники. Рабсак – чиновник при дворе земного царя, Исайя – чиновник при дворе небесного Царя. Оба они уполномочены не только передавать весть, но и комментировать, адаптировать и расширять ее в качестве полномочных представителей того, кто их послал. Этот творческий подход усиливает эффект присутствия монарха.

Четвертый аспект: Синахериб и Бог. Это последний элемент, заимствованный из ассирийской матрицы. Здесь пророки подошли к делу весьма радикально, как легко видеть из следующего сопоставления:

Рабсак говорит как представитель Синахериба:

«Так говорит царь великий, царь Ассирийский»

(4 Цар 18:19 = Ис 36:4)

«Слушайте слово царя великого, царя Ассирийского! Так говорит царь»

(4 Цар 18:28–29 = Ис 36:13)

«Так говорит царь Ассирийский»

(4 Цар 18:31 = Ис 36:16)

Пророк говорит как представитель Бога:

«Так говорит Господь»

(4 Цар 19:6 = Ис 37:6)

«Так говорит Господь Бог Израилев»

(4 Цар 19:20 = Ис 37:21)

«Так говорит Господь о царе Ассирийском»

(4 Цар 19:32 = Ис 37:33)

Если Рабсак высказывается от лица земного двора и земного монарха (Синахериба), пророк отвечает не от лица земного двора и земного монарха (Езекии), а от лица небесного двора и небесного монарха (Бога).

Пророческое содержание «Ищите правды, спасайте угнетенного»

Вернемся к божественному иску в Ис 1:1–9. Данная глава описывает опустошенную Иудею: разрушив Лахиш и разорив страну, армия Синахериба удалилась домой в Ниневию, и лишь Иерусалим остался не завоеванным. В этой ситуации Бог обращается к Израилю как судья к обвиняемому:

Земля ваша опустошена;

города ваши сожжены огнем;

поля ваши в ваших глазах съедают чужие;

все опустело, как после разорения чужими.

И осталась дщерь Сиона,

как шатер в винограднике,

как шалаш в огороде,

как осажденный город.

(Ис 1:7–8)

За нарушение Израилем завета последовали Санкции. Но в чем состояла вина? Чем согрешил Израиль? Ответ двусоставен. Он включает в себя сначала негативную, а затем позитивную часть:

Негативная часть (о богослужении):

К чему Мне множество жертв ваших?

говорит Господь.

Я пресыщен всесожжениями овнов

и туком откормленного скота,

и крови тельцов

и агнцев и козлов не хочу.

Когда вы приходите являться пред лице Мое,

кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои?

Не носите больше даров тщетных:

курение отвратительно для Меня;

новомесячий и суббот, праздничных собраний

не могу терпеть: беззаконие – и празднование!

Новомесячия ваши и праздники ваши

ненавидит душа Моя:

они бремя для Меня;

Мне тяжело нести их.

И когда вы простираете руки ваши,

Я закрываю от вас очи Мои;

и когда вы умножаете моления ваши,

Я не слышу:

ваши руки полны крови.

Позитивная часть (о правосудии):

Омойтесь, очиститесь;

удалите злые деяния ваши от очей Моих;

перестаньте делать зло;

научитесь делать добро,

ищите правды,

спасайте угнетенного,

защищайте сироту,

вступайтесь за вдову.

(Ис 1:11–17)

Этот отрывок я сознательно выбрал как образец пророческого содержания, типичный для пророческой традиции. Отметим два момента. [18]

• Второе. Отметим параллелизм в заключении, где «делать добро» значит «искать правды», а «искать правды» значит помогать тем, кто в политическом, социальном и экономическом плане слабее. Иными словами, правосудие носит не только личный и индивидуальный характер, но и системный и структурный. Оно должно быть установлено для уязвимых членов общества.[18]

И наконец, что происходит, когда божественный завет, божественный совет и божественный иск возвещают, что вассал Израиль нарушил завет и справедливость? «Если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли; если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас» (Ис 1:19-20а).

Впрочем, здесь еще есть некоторое равновесие между благословением и проклятьем. Дальше идут преимущественно проклятья и наказания:

…О, удовлетворю Я Себя над противниками Моими

и отмщу врагам Моим!

И обращу на тебя руку Мою

и, как в щелочи, очищу с тебя примесь,

и отделю от тебя все свинцовое…

(Ис 1:24б-25) [19]

Опять-таки перед нами тональность «а то худо будет», характерная для Второзаконнической традиции.

Охватывая взглядом всю пророческую традицию, которую мы сейчас рассматриваем на примере Ис 1-39, я вижу и подчеркиваю два аспекта. Ни один из них нельзя забывать. Один аспект: Бог снова и снова требует дистрибутивного правосудия и для Израиля (микрокосм), и для всего мира (макрокосм). Другой аспект: Бог снова и снова угрожает карающим правосудием, то есть Санкциями за неправильную дистрибуцию. Иными словами, пророческая традиция укоренила лучшие части Закона и завета в худших Санкциях Закона и завета.

«Венчает тебя милостью и щедротами»

Итак, роковое второзаконническое понимание Санкций завета – как способа объяснить нынешние беды и как основания предсказать будущие беды – также легло в основу призыва Пророков к справедливой дистрибуции под угрозой ужасной ретрибуции. Как же реагировала на эту теологию (и в рамках этой теологии) традиция Псалмов, общинных молитв Израиля?

Прежде всего, и самое главное, Бог Псалтири есть Бог творения (для всего мира) и завета (для всего Израиля). И как таковой, Бог есть Тот, для кого «правосудие и правота – основание престола» (Пс 88:15; 96:2). Сотворение можно мыслить как первоначальный акт дистрибутивного правосудия. Бог честно и справедливо дарит мир всем, кто в нем живет:

Блажен, кому помощник Бог Иаковлев,

у кого надежда на Господа Бога его,

сотворившего небо и землю,

море и все, что в них,

вечно хранящего верность,

творящего суд обиженным,

дающего хлеб алчущим.

Господь разрешает узников,

Господь отверзает очи слепым,

Господь восставляет согбенных,

Господь любит праведных.

Господь хранит пришельцев,

поддерживает сироту и вдову,

а путь нечестивых извращает.

(Пс 145:5–9)

И снова: «Отец сирот и судья вдов Бог во святом Своем жилище» (Пс 67:6), ибо Бог «любит правду и суд» (Пс 32:5).

Среди славословий творению в Псалтири выделяется одно, в котором воздается хвала не только Творцу или делу рук его, но и месту нас, людей, в этом замысле. Начало и конец псалма возвещают: «Господи Боже наш! Как величественно имя Твое по всей земле!» (Пс 8:1 = 8:9). Но между ними читаем следующее:

Когда взираю я на небеса Твои —

дело Твоих перстов,

на луну и звезды, которые Ты поставил,

то что есть человек, что Ты помнишь его,

и сын человеческий, что Ты посещаешь его?

Не много Ты умалил его пред Богом:

славою и честью увенчал его;

поставил его владыкою над делами рук Твоих;

все положил под ноги его:

овец и волов всех,

и также полевых зверей,

птиц небесных и рыб морских,

все, преходящее морскими стезями.

(Пс 8:4–9)

В этих стихах в форме хвалы говорится о том, о чем и в Быт 1:26–28. Предназначение человека связано не с заповедью, данной извне, а с его внутренней сущностью и индивидуальностью. Если мы предаем свою собственную сущность и индивидуальность, при чем тут наказание свыше? Мы несем последствия своих же поступков.

Далее. В молитвах Израиля то и дело ощущается один страх: страх перед расторжением завета. Ведь, строго говоря, завет – договор двусторонний. Если одна сторона нарушает его, другая свободна: завет разрушен, уничтожен и окончен – для обеих сторон. (Завет как яйцо: его нельзя сломать наполовину.) Постоянные упоминания о «милости» Божьей в Псалмах выражают надежду на то, что даже если Израиль окажется неверным, Бог сохранит верность. А ведь второзаконническая теология с этим не согласна: завет имеет условия (Втор 5:9б-10).

Этот страх возникал особенно в связи с заветом, касающимся Давидовой династии. Например, Пс 88 содержит два слоя.

• Ранний допленный слой. Бог возвещает: «Я поставил завет с избранным Моим,/ клялся Давиду, рабу Моему… вовек сохраню ему милость Мою,/ и завет Мой с ним будет верен» (Пс 88:4, 29).

• Поздний послепленный слой. Псалмопевец сетует: «Ты… пренебрег завет с рабом Твоим,/ поверг на землю венец его» (Пс 88:39–40). Он вопрошает Бога: «Где прежние милости Твои, Господи?/Ты клялся Давиду истиною Твоею» (Пс 88:50).

И все же «милость» Господня сохранит завет «вовек». К примеру, рефрен «ибо вовек милость Его» мы находим в каждом из двадцати шести стихов псалма 135. Снова и снова от псалма 5:8 до 146:11 возвещается о «милости» Божьей, словно неоднократное повторение данного слова способно унять и успокоить страх перед расторжением завета. Но если считать, что завет – дело взаимное, как может Бог соблюдать нарушенный завет?

Отметим еще два слова помимо «милости» в следующем отрывке:

Благослови, душа моя, Господа

и не забывай всех благодеяний Его.

Он прощает все беззакония твои,

исцеляет все недуги твои;

избавляет от могилы жизнь твою,

венчает тебя милостью и щедротами…

(Пс 102:2–4)

Если милость Божья хранит нарушенный людьми завет, должно существовать прощение – или пусть хотя бы в Санкциях будут «щедроты».

• Прощение. Люди просили прощения для себя лично (Пс 24:18) и для народа в целом (Пс 78:9); и получали прощение и лично (Пс 31:5), и все вместе (Пс 64:4): «…ибо Ты, Господи, благ и милосерд/ и многомилостив ко всем, призывающим Тебя» (Пс 85:5). Но Бог и наказывает за проступки (Пс 98:8).

• Щедроты. Возможны, даже когда в прощении отказано. Опять же люди просили их для себя лично (Пс 39:12) и для народа в целом (Пс 122:3); и получали их лично (Пс 22:6), и все вместе (Пс 114:5). О том, что Бог «щедр», говорится неоднократно (Пс 85:15 = 144:8).

Как великая пророческая весть о милости Божьей снова и снова омрачается угрозами кары Божьей, так не менее величественная весть Псалмов с их радостной хвалой снова и снова омрачается мольбами о прощении и пощаде. А ведь если считать, что мы сами пожинаем плоды своих дел, а не Бог нас наказывает, уместнее ставить вопрос иначе: не о прощении Бога, а об изменении людей; не о милости Бога, а о времени, которое осталось до того, пока меняться не станет поздно.

Более того, если метафорически описывать Бога как личность, молитва означает беседу с этой личностью. Но если метафорически описывать Бога как процесс, молитва означает соработничество с этим процессом. Предупреждал ведь апостол Павел: «Мы не знаем, о чем молиться» (Рим 8:26).

«О, Ассирия, жезл гнева Моего!»

Вернемся еще раз к VIII веку до н. э. и к конфронтации между Исайей и Синахерибом, а что еще важнее – между Яхве, Богом Израиля, и Ашшуром, Богом Ассирии.

Как мы уже видели, исследуя Второзаконническую традицию, ассирийский акцент на Санкции (в ущерб Истории), а в Санкциях – на проклятья (в ущерб благословениям) глубоко повлиял на библейские представления о Боге: беды стали мыслиться не как естественные результаты человеческих поступков, а как наказания свыше (см. главы 5 и 6).

Однако Ассирия полагала, что получила божественный карт-бланш на расширение империи к Сирии и дальше по Левантийскому побережью в Египет. Стало быть, если Синахериб был, как он сам считал, «царем мира, царем Ассирии», то Ашшур был не только Богом Ассирии, но и Богом всего мира. Более того, Ашшур был весьма необычным ближневосточным божеством: без жены и без семьи. И персонифицировал не какую-либо природную силу, а ассирийскую имперскую власть.

Как мы уже сказали, когда Синахериб направлялся домой, так и не завоевав Иерусалим, его современник Исайя объяснял опустошение Иудеи как небесную кару за нарушение завета через социальную несправедливость (Ис 1:1-17). Однако два других пророчества того же времени уверяют, что именно Яхве, Бог Израиля, – а не Ашшур, Бог Ассирии, – есть Бог «всей земли» (Ис 10:14; 14:26).

И все же, хотя Ашшур, как всемирный Бог, облегчил проповедь Исайи о Яхве как всемирном Боге, матрица опять оказалась неоднозначным даром для Библейской традиции. Ибо с этой моделью пришел ассирийский терроризм как этническая идентичность, внешняя политика и военная стратегия. Возьмем навскидку три примера:

Я покрыл широкую равнину трупами их солдат.

Я окрасил горы их кровью.

(царь Салманасар III, 859–824 годы до н. э.)

Я покрыл равнину телами их солдат, как травой. Их яички я отрезал и вырвал их половые органы, как семена летних огурцов.

(царь Синахериб, 704–681 годы до н. э.)

Я вырвал языки тех, кто клеветническими устами произносил богохульства на моего бога Ашшура…

Я скормил их трупы, разрезанные на мелкие кусочки, псам, свиньям, стервятникам, орлам, птицам небесным и рыбам морским.

(царь Ашшурбанапал, 668–627 годы до н. э.)

Вот вам и проблема. Яхве сказал:

О, Ассирия, жезл гнева Моего!

И бич в руке ее – Мое негодование!

(Ис 10:5)

К несчастью, если Ассирия – жезл гнева Божьего, то она же – норма характера Божьего. В нижний Иордан попало слишком много воды из верхнего Тигра, и в израильскую теологию завета попало слишком много имперской теологии Ассирии, и в библейский образ Яхве попало слишком много черт Бога Ашшура.

«Все основания земли колеблются»

Завершим эту главу иным представлением о Яхве как о всемирном Боге.

Мы снова находимся в божественном собрании на небе, но на сей раз Всевышний окружен подчиненными ему богами, которые уполномочены править землей: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд» (Пс 81:1). Сейчас судебный иск направлен не против Израиля, а против властей предержащих – тех, которые правят землей.

…доколе будете вы судить неправедно

и оказывать лицеприятие нечестивым?

Давайте суд бедному и сироте;

угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

избавляйте бедного и нищего;

исторгайте его из руки нечестивых.

(Пс 81:2–4)

Боги не пытаются как-либо защититься и оправдаться, а отвечают:

Не знают, не разумеют,

во тьме ходят.

(Пс 81:5а)

Власть имущие даже не понимают обвинения. Они не видят ни проблемы, ни своей ответственности. Мол, «у нас власть – какие еще претензии к правосудию?»

И вот печальный результат: «Все основания земли колеблются» (Пс 81:5б). О внешних наказаниях и небесных карах ничего не сказано. Говорится лишь об ужасных последствиях неправосудия: основания земли зашатались.

А что же эти нижестоящие Боги, которые не выполнили поручение и не сохранили справедливость для всех, не защитили людей, которые уязвимы в социальном, политическом и экономическом смысле? Каков обещанный им «суд» (Пс 81:1)? Лишь таков:

Я сказал: вы – боги,

и сыны Всевышнего – все вы;

но вы умрете, как человеки,

и падете, как всякий из князей.

(Пс 81:6–7)

Опять-таки это не внешнее наказание, а естественное последствие. Боги силы умирают, когда умирает поддерживающая их власть. (Давно ли вы слышали о Зевсе или Юпитере?) Но может ли умереть Бог дистрибутивного правосудия, если только не умрет в каждом человеческом сердце жажда дистрибутивного правосудия?

Подведем итоги. Когда вы в экстазе оказываетесь на божественном совете и слышите божественный иск, чрезвычайно важно понять, что вы принесли с собой и спроецировали на Бога. Так вы поймете, является ли страдание внешним наказанием от Бога или естественным последствием человеческих поступков. И поймете, каков Бог: мирный или жестокий.

Где мы? И что дальше?

Влияние Второзаконнической традиции на Пророческую и Псалмическую традиции даром не прошло. В понимании отношений между человеком и Богом стало больше акцента на завет, чем на сотворение. В понимании завета – больше акцента на Санкции, чем на Историю. А в понимании Санкций – больше акцента на проклятья, чем на благословения.

Если вернуться к названию нашей книги («Как читать Библию – и остаться христианином»), Пророческая и Псалмическая традиции рисуют крайне неоднозначный образ Бога. Более того, каждой из них присущ ритм утверждения и отрицания.

• С одной стороны, обе традиции говорят о Боге мирного дистрибутивного правосудия. Человек должен распоряжаться миром как тот, кто несет в себе образ и подобие этого Бога.

• С другой стороны, обе традиции говорят о Боге жестокого карающего правосудия. И такой Бог говорит: устройте себе небо на земле, – а то я вам устрою на земле ад.

Эти закономерности дают основание дополнить диаграмму, которую мы уже рисовали.

Я опять-таки думаю, что нам, христианам, следует читать обе традиции. Божественное утверждение мы должны принимать и следовать ему. Человеческое отрицание мы должны понимать и не следовать ему. Библейскую честность, которая сохранила всю диалектику этого да-и-нет, расширения-и-сжатия, мечты-и-отрицания, мы должны ценить.

В следующей главе мы поговорим о двух других традициях: традиции Премудрости или Сапиенциальной (по-латински sapientia – «мудрость») и традиции Царства или Эсхатологической (по-гречески Ea%atoç – «последний»). Первая оглядывается на начало, а вторая смотрит на конец. В каждой традиции есть свой подход к Библии и к тому, как сохранить верность завету с Богом. А сохранить верность было очень сложно при матрице международной греческой культуры, которая уже установилась, и международной римской власти, которая уже развивалась.

В качестве вывода из предыдущих глав и приготовления к следующим главам я подчеркну один момент.

Представьте перевернутый треугольник: Анатолийское плоскогорье на западе, Месопотамская низменность на востоке и Египетская равнина на юге. В середине этого треугольника, между Средиземным морем и Аравийской пустыней, в Леванте, находился крошечный Израиль. Он лежал на стыке трех континентов: Европы, Азии и Африки. Это был кипящий котел и арена для борьбы империй. При воюющих сверхдержавах к северу и югу, а потом к западу и востоку, вторжения в Израиль были неминуемы, а поражения неизбежны (что бы ни говорила глава Втор 28).

Если бы Израиль провел всю свою жизнь на коленях в молитве, он бы так и умер на коленях в молитве. Это преступление против человечества и божества говорить народу, живущему в таком месте земного шара, что военная угроза есть наказание свыше. Аналогичным образом, хотя и по иным причинам, обстоит дело с болезнями и засухой, голодом и землетрясениями. Неудивительно, что израильские Псалмы наполнены криками о прощении и мольбами о пощаде.

Вторжения, голод и другие бедствия были не карой свыше за то, как израильтяне вели себя по отношению к завету с Богом, а человеческими последствиями того, где они жили.

Глава 8

Мудрость и царство

С точки зрения имперского права Империя представлялась «полнотой времен» и единством всего, что считалось цивилизацией, однако тотальности Империи был брошен вызов с абсолютно иных этико-онтологических оснований… Из пучин социального всегда выплывает память о том, что стремятся предать забвению.

(Майкл Хардт и Антонио Негри, «Империя», 2000)[20]

Евангелие от Луки упоминает о «законе Моисеевом, пророках и псалмах» (Лк 24:44). Видя эту триаду, можно подумать, что в Библии больше ничего нет (во всяком случае, больше ничего существенного). Однако это значило бы игнорировать традицию Премудрости, формирующую своего рода позднее Пятикнижие: Книгу Иова, Притчи, Екклесиаст, Книгу Премудрости Соломона и Книгу Премудрости Иисуса, сына Сирахова. (Кстати, среди христиан нет единства в вопросе о том, считать ли эти книги каноническими, второканоническими или неканоническими.)

Матрица этой традиции – не имперские договоры Анатолии и Междуречья, а египетские школы писцов, из которых выходили умелые бюрократы и персонал для управления дворцом и храмом. Между тем в III веке до н. э. Израиль находился под египетским владычеством. Рассмотрим сейчас два базовых аспекта этой традиции Премудрости. (Каждый продолжает фундаментальные вопросы нашей книги, касающиеся образа библейского Бога.)

«Она есть дыхание силы Божией»

Первый аспект наиболее важен. В центре данной традиции находится Премудрость, через которую был создан мир. В Притчах, Премудрости Соломона и у Сираха, описывается и прославляется Премудрость как персонифицированный процесс. При этом Премудрость высказывается от первого лица. [Кстати, еврейское слово (хохма́), греческое слово σοφια (софи́а) и латинское слово sapientia, которые обозначают «мудрость», существительные женского рода.]

Прежде всего, в Книге Притчей Премудрость и трансцендентна (на небе) и имманентна (на земле). О ее трансцендентности она сама говорит следующее:

Господь создал меня началом пути Своего,

прежде созданий Своих, искони;

от века я помазана,

от начала, прежде бытия земли.

(Притч 8:22–23)

Затем через Премудрость было создано все остальное: «Господь премудростью основал землю,/небеса утвердил разумом» (Притч 3:19). И еще она говорит так:

…тогда я была при Нем художницею,

и была радостью всякий день,

веселясь пред лицом Его во все время,

веселясь на земном кругу Его,

и радость моя была с сынами человеческими.

(Притч 8:30–31)

В имманентном своем проявлении Премудрость персонифицируется как философ, обходящий городские улицы в поисках людей, которые хотели бы учиться. Она «взывает» «на улице, на площадях… в главных местах собраний… на возвышенных местах, при дороге, на распутьях… у ворот… при входе в двери» (Притч 1:20–21; 8:2–3). В своем поиске учеников она очень публична, открыта, терпима и не проявляет ни малейшей дискриминации. Она готова наставлять любого, который примет ее как щедрый дар.

Все это можно считать комментарием на Быт 1:25–28 и псалом 8. Премудрость Божья настолько напитала все творение разумностью, что люди могут постичь смысл творения (или, если угодно, эволюции) через наблюдения за тварным миром, обобщение наблюдений в притчах и афоризмах, а также изучение их со знающими учителями.

У Сираха сотворение человека описывается с сознательными аллюзиями на первую главу Бытия: «Господь создал человека из земли… дал им власть над всем, что на ней… облек их силою/и сотворил их по образу Своему,/ и вложил страх к ним во всякую плоть, чтобы господствовать им над зверями и птицами» (Сир 17:1–4). Более того, «Он дал им смысл, язык и глаза,/ и уши и сердце для рассуждения, / исполнил их проницательностью разума / и показал им добро и зло» (Сир 17:5–6). Отметим: как и в Быт 2–3, знание добра и зла есть позитивный дар.

Более того, Премудрость как персонифицированный процесс славит свою вселенскую и космическую роль при создании мира:

Я вышла из уст Всевышнего

и подобно облаку покрыла землю…

в волнах моря и по всей земле

и во всяком народе

и племени имела я владение…

Прежде века от начала Он произвел меня,

и я не скончаюсь вовеки.

(Сир 24:3, 6, 10)

И наконец, в Книге Премудрости, Премудрость снова величественно персонифицируется как «художница всего… дух разумный, святой… беспечальный, всевидящий / и проникающий все умные, чистые, тончайшие духи… подвижнее всякого движения,/и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает» (Прем 7:2124). Опять-таки:

Она есть дыхание силы Божией

и чистое излияние славы Вседержителя;

посему ничто оскверненное не войдет в нее.

Она есть отблеск вечного света

и чистое зеркало действия Божия

и образ благости Его.

(Прем 7:25–26)

И снова:

Она прекраснее солнца

и превосходнее сонма звезд;

в сравнении со светом она выше;

ибо свет сменяется ночью,

а премудрости не превозмогает злоба.

(Прем 7:29–30)

Снова и снова перечитывая эти стихи, я задумываюсь над одним фундаментальным вопросом: если Премудрость, как имманентное присутствие и внешний лик Божий, есть не личность, а персонифицированный процесс, откуда мы знаем, что библейский Бог – личность, а не тоже персонифицированный процесс?

Живительное милосердие или дистрибутивное правосудие?

Второй аспект традиции Премудрости ставит один довольно деликатный вопрос. В предыдущих главах, исследуя Закон, Пророки и Псалмы, мы видели две взаимосвязанные эмфазы: мирное дистрибутивное правосудие на земле, – или жестокое карающее правосудие с неба. Сравним с традицией Премудрости, а потом зададим этот вопрос.

С одной стороны, на первый взгляд дистрибутивное правосудие столь же важно для традиции Премудрости, сколь и для Закона и Пророков. Вспомним хотя бы призыв «…усвоить правила… правосудия, суда и правоты» (Притч 1:3; 2:9), или такие слова, напоминающие Пророков: «Соблюдение правды и правосудия/ более угодно Господу, нежели жертва» (Притч 21:3). И опять-таки: «Много хлеба бывает и на ниве бедняка,/ но его похищает беззаконие» (Притч 13:24).

Снова и снова эта традиция напоминает о нищих и нуждающихся: «Есть род, у которого зубы – мечи,/ и челюсти – ножи, / чтобы пожирать бедных на земле / и нищих между людьми» (Притч 30:14). Снова: «Бедных сталкивают с дороги, все уничиженные земли принуждены скрываться» (Иов 24:4). И снова: «Сын мой! Не отказывай в пропитании нищему/и не утомляй ожиданием очей нуждающихся»; «хлеб нуждающихся есть жизнь бедных; отнимающий его есть кровопийца» (Сир 4:1; 34:21).

Более того, эта традиция упоминает и других уязвимых членов общества – вдов и сирот: «Дом надменных разорит Господь, / а межу вдовы укрепит… Не передвигай межи давней / и на поля сирот не заходи» (Притч 15:25; 23:10). И снова: «Вдов ты отсылал ни с чем/и сирот оставлял с пустыми руками… У сирот уводят осла, / у вдовы берут в залог вола… ибо с детства сирота рос со мною, как с отцом, / и от чрева матери моей я руководил вдову» (Иов 22:9; 24:3; 31: 18). И снова: «Сиротам будь как отец/и матери их – вместо мужа;/и будешь как сын Вышнего,/и Он возлюбит тебя более, нежели мать твоя… Он не презрит моления сироты, / ни вдовы, когда она будет изливать прошение свое» (Сир 4:10; 35:14).

А вот деликатный вопрос: традиции Премудрости присуща та же жажда дистрибутивного правосудия, что и Пророческой традиции, или она лишь стремится к дистрибутивному милосердию? Ясно, что здесь запрещается угнетать уязвимых членов общества, пренебрегать ими и отказывать им. Но сделан ли здесь акцент на личной и индивидуальной справедливости или на системном и структурном экономическом правосудии на земле? Перед нами радикальная концепция правосудия или либеральная концепция милосердия? И если последнее, что если библейский Бог иной: не либеральный, а радикальный?

С другой стороны, в плане карающего правосудия традиция Премудрости акцентирует человеческие последствия, а не божественные наказания. Можно обрисовать следующие закономерности.

Без сомнения, это серьезный прорыв к мирному Богу и, так сказать, циклическое возвращение к первой главе Бытия и псалму 8. Премудрость настолько вплетена в тварную ткань вселенной, и предлагается людям настолько свободно и открыто, что отвергать ее, значит, самим призывать на свою голову неприятности.

Мы уже видели недостатки Последовательности 1. Они обусловлены и геополитическим положением Израиля на побережье Леванта, и тем, что на практике данная логика не всегда работает: Манассия прожил слишком долго, а Иосия умер слишком рано (не говоря уже об из ряда вон выходящей ситуации с Иовом).

Однако Последовательность 2 – как комбинация Священнической и Сапиенциальной традиций – предлагает альтернативную возможность. Премудрость открывает нам нашу тварную судьбу и предназначение с его правами и ответственностью. Отвергать Премудрость, значит, не нарушать какой-либо внешний закон и навлекать на свою голову божественные кары, а изменять самому себе и нести естественные последствия.

И наконец, повторю мысль, которую уже высказал в предыдущей главе. Если нет божественных наказаний (а есть лишь человеческие последствия), то нет и божественного прощения (а есть лишь возможность человеческого изменения). И нет божественной милости (но лишь время, в которое еще можно измениться, пока не слишком поздно).

Давно пора переосмыслить и теорию божественного наказания, и практику мольбы о прощении и милости, характерную для христианской традиции. Если вынести за скобки природные катастрофы и несчастные случаи, мы должны взять на себя ответственность за все свои поступки и в особенности понять, какими последствиями чревата измена нашему собственному человеческому предназначению (как оно обрисовано, скажем, в Быт 1 и Пс 8).

А теперь обратимся от начала к концу, от создания к воссозданию, и от традиции Премудрости (Сапиенциальной) к традиции Царства (Эсхатологической).

«И разумные будут сиять, как светила на тверди»

В качестве примера возьмем Книгу Даниила. Действие в ней происходит в VI веке до н. э., во времена, когда Вавилонская (или Халдейская) империя сменилась Мидо-Персидской империей. Однако написана она была при Сирийской империи в 160-е годы до н. э. Сирийский царь Антиох IV Епифан всегда испытывал угрозу со стороны Египта на юге, а затем – и со стороны Рима на западе. Чтобы защитить хотя бы южные границы, он попытался установить более жесткий политический, экономический и социальный контроль над Израилем.

Столкнувшись с сопротивлением народа, который не хотел оставлять верность завету, он осквернил Храм и развязал гонения на веру. В уста Даниила было вложено задним числом предсказание на сей счет:

…и против Всевышнего будет произносить слова

и угнетать святых Всевышнего;

даже возмечтает отменить у них праздничные

времена и закон,

и они преданы будут в руку его

до времени и двух времен и полувремени.

(Дан 7:25; см. также 8:9-12; 9:27; 11:31–33)

Стало быть, Маккавейское восстание продлится года три с половиной (1–2 Макк).

Наличие в книге разных слоев ясно видно уже из того факта, что отрывок Дан 2:46-7:28 написан на арамейском языке, а остальная часть книги – на древнееврейском. Еще существеннее смена жанра: с рассказов в Дан 1–6 на видения в Дан 7-12. При такой разнице в содержании возникает вопрос: как кому-то пришло в голову совместить две части в одну книгу? Между этими частями есть общие особенности и различия. Общие особенности бросаются в глаза, различия же не столь очевидны.

Начнем с поверхностных сходств.

• Первое. В обеих частях Книги Даниила основной сюжет строится вокруг интерпретации эзотерической и тайной информации: снов (главы 2 и 4), видений (главы 7, 8, 10–12), загадочных текстов (глава 5) и пророческих писаний (глава 9).

• Второе. В обеих частях основными действующими лицами являются «мудрецы», сведущие в эзотерической и мантической премудрости (в 1:4; 11:33, 35; 12:3). Без сомнения, они ближе к особому знанию Пророческой традиции, чем к общедоступному знанию Сапиенциальной традиции, но они – не пророки или книжники, а эзотерики-интерпретаторы.

А вот две менее очевидные разницы.

• Первое. В рассказах интерпретирует Даниил, а в видениях интерпретируют Даниилу (конечно, в обоих случаях с Божьей помощью). Даниил объясняет тайны снов и текстов с помощью косвенного небесного вдохновения в главах 2, 4 и 5. Но он не может объяснить тайны своих видений без прямой небесной интерпретации, полученной от божественного посредника (в частности, архангела Гавриила в Дан 8:16 и 9:21). Перед нами нечто новое, что требует нового наименования. Об этом мы скажем ниже.

• Второе. В проимпериалисгических рассказах цари, даже если начинают с высокомерного и жестокого поведения, в итоге возвышают Даниила, обращаются к истинному Богу Небесному и даже воспевают хвалу Богу. Так ведут себя Навуходоносор (2:47; 3:29 – 4:3, 34) и «Дарий Мидянин» (6:25–27), но не Валтасар – впрочем, последний возвеличивает Даниила (5:29). Особенно поразительны похвалы Навуходоносору (2:37–38; 5:18–19), хотя он разорил Иерусалим, разрушил Храм, а жителей Иудеи депортировал!

В видениях же проимпериалистическая фантазия сменяется антиимпериалистической реальностью, как мы увидим в Дан 7. Почему? Да потому, что при персах в V веке до н. э. эти рассказы еще звучали правдоподобно, а во времена сирийских гонений в 160-е годы до н. э. уже нет. Эта новая ситуация – гонения за веру вместо обычного политического угнетения – создала существенную разницу между рассказами (которые были созданы раньше) и видениями.

С одной стороны, на всем протяжении Книги Даниила Санкции Второзаконнической теологии считаются самоочевидной нормой. В рассказах Бог вознаграждает Даниила за верность (1:9, 20); и если Даниил спасен ангелом в львином рву (6:22), то его обвинители с их семьями гибнут (6:24). В видениях Даниил подытоживает прошлую историю в девтерономическом стиле:

И весь Израиль преступил закон Твой и отвратился, чтобы не слушать гласа Твоего; и за то излились на нас проклятие и клятва, которые написаны в законе Моисея, раба Божия: ибо мы согрешили пред Ним.

(Дан 9:11)

С другой стороны, в рассказах награды присуждаются и наказания исполняются еще при жизни. Верные не становятся мучениками: Бог спасает их и из печи, и из львиного рва. Однако в видениях воздаяние наступает лишь после смерти.

И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, вовеки, навсегда.

(Дан 12:2–3)

С учетом этих сходств и различий между рассказами и видениями неправдоподобна версия, согласно которой первые шесть глав призваны лишь рассказать о Данииле, которому будут ниспосланы видения в Дан 7-12. Для этой цели было бы достаточно первой главы или любой другой истории о нем из Дан 2–6. Да и вообще, зачем уделять целую главу Седраху, Мисаху и Авденаго (2:49 – 3:30), если нужно лишь ввести образ Даниила?

Я объясняю это следующим образом. Во-первых, этим двум частям (главы 1–6 и 7-12) присуща разная теология – как минимум по-разному осмысливается отношение Бога к империализму. Во-вторых, последовательность этих частей указывает на неадекватность теологии рассказов и необходимость теологии видений.

«Народ святых Всевышнего»

Для понимания матрицы необходимо вспомнить следующее обстоятельство. Приблизительно в начале VII века до н. э. Гесиод в своей поэме «Труды и дни» разделил человеческую историю на пять последовательных эпох, каждая из которых хуже предыдущей: золотой век, серебряный век, медный век, век героев и железный век. Но разве невозможно представить мир, в котором упадок и распад сменяются подъемом?

В 170-е годы до н. э. – то есть в десятилетие перед созданием Книги Даниила – римский историк Эмилий Сура, слова которого нам известны по их цитате в «Римской истории» Веллея Патеркула, сказал: «Ассирийцы первыми из всех народов обладали властью над миром, затем – мидийцы, после них – персы, позднее – македоняне. Потом… верховная власть перешла к римскому народу» (1.6).[21]

Между тем Рим, как пятое царство, не был сродни предыдущим. Римская империя стала кульминацией и итогом. Это – царство последнее и окончательное, царство эсхатологическое.

Теперь обратимся к Дан 7 как яркому примеру видений в Дан 7-12. Однако там пятое Царство – последнее, окончательное, эсхатологическое – принадлежит не Риму, а Богу. И здесь мы соприкасаемся еще с одной великой библейской традицией: верой в то, что Бог навсегда изменит и преобразит старую землю, на которой царило имперское неправосудие, и установит на обновленной планете эсхатологическое правосудие.

Даниил видел в своем ночном видении, что «четыре ветра небесных боролись на великом море, и четыре больших зверя вышли из моря, непохожие один на другого» (Дан 7:2–3). Вот эти четыре звероподобные империи с их правителями:

1. Первое царство – это Вавилония/Халдея (7:4). Ее представляют «Навуходоносор» (2:1–5:18) и Валтасар (6:1).

2. Второе царство – это Мидия (7:5). Ее представляет выдуманный «Дарий Мидянин» (5:31; 11:1) или «Дарий… из рода Мидийского» (9:1).

3. Третье царство – это Персия (7:6). Ее представляет «Кир Персидский» (6:28), «Кир, царь Персидский» (10:1).

4. Четвертое царство – это Греция (7:7). Его представляет Александр Македонский, который не называется напрямую по имени: «царь Греции» (8:5-21), «князь Греции» (10:20), «царь могущественный» (11:3).

Первые три империи подобны диким зверям (лев, медведь, леопард). Но для описания Греции при Александре Македонском такие аналогии не подходят. Оно «отличается» от предыдущих тем, как «пожирает и сокрушает», «попирает ногами» (7:7, 19, 23). Однако после преждевременной смерти Александра в 323 году до н. э. его победоносные полководцы стали сражаться между собой. К примеру, на протяжении ста лет греческая Сирия и греческий Египет воевали друг с другом семь раз.

И наконец, последнее и окончательное, пятое Царство. В ночном видении Даниил повествует о Боге («Ветхом Днями»), окруженном ангельскими воинствами божественного собрания: «Судьи сели,/и раскрылись книги» (7:9-10). Бог осуждает эти четыре царства – давно минувшие к моменту написания книги (7:12) – и особенно Сирийское подцарство, которое даже не упомянуто среди четырех и пока еще не погибло (7:11, 26).

Даниил видит: «…с облаками небесными шел как бы Сын человеческий,/дошел до Ветхого днями/и подведен был к Нему» (7:13). (Кстати, в некоторых современных переводах пишут не «сын человеческий», а «человек», чтобы избежать мужского шовинизма, который здесь создается древнееврейским оборотом.) Получается, что имперское владычество подобно дикому зверю (7:4–6), а божественное – подобно человеку (7:13). Из других мест книги мы знаем, что имеется в виду архангел Михаил, глава небесного воинства (10:13, 21; 12:1).

История увенчивается «Царством Божьим», которое впервые упомянуто в 2:38б-44, затем еще трижды (4:3, 34; 6:26), пока, наконец, в седьмой главе не дана следующая троичная последовательность.

• Сначала Царство Божье «дано» в небесное владение «как бы Сына Человеческого», сиречь архангела Михаила (7:14).

• Затем его «принимают» и защищают «святые Всевышнего», небесное воинство ангелов (7:18, 22).

• Наконец, оно низводится на землю и вручается «народу святых Всевышнего» (7:27).

Мы уже отмечали ненадежное положение Израиля: сначала между севером и югом (Анатолия и Египет, Междуречье и Египет), а потом между западом и востоком (Греция и Персия, Рим и Парфия). Народ Израилев слишком хорошо знал, что такое великие империи мира сего. И древняя надежда Израиля – или лучше сказать, древняя вера – гласила, что однажды справедливый Бог Небесный установит справедливое Царство на земле.

Дан 7 констатирует глубокий конфликт между двумя архетипическими концепциями жизни на земле: между всеми прошлыми и нынешними имперскими царствами и божественным Царством, которое уже приготовлено на небесах и защищено ангелами, а в будущем явится на землю. Сказано, что это земное Царство Божье, это последнее и эсхатологическое Царство, будет вселенским и вечным. Но не сказано, когда и как оно явится на нашу землю и как будет выглядеть в нашем мире: что это за структура и система, проект и процесс.

А вот как Царство Божье более полно описывается в других эсхатологических текстах более древней библейской традиции…

«И никто не будет устрашать их»

Ожидание Царства Божьего возникло не с главы 7 Книги Даниила. Израиль давно верил в «Божественную уборку» и «Экстремальную перестройку» всего мира, когда вместо несправедливости и насилия установятся правосудие и мир. Библейская традиция устремлялась к этой мантре: Бог победит – когда-нибудь.

Вот некоторые из более древних библейских эквивалентов Царства Божьего. Как бы ни называть данную концепцию, в ней речь всегда идет об обновленном творении здесь на земле и в полностью измененном мире.

1. Урожай Бога

Вот, наступят дни, говорит Господь,

когда пахарь застанет еще жнеца,

а топчущий виноград – сеятеля;

и горы источать будут виноградный сок,

и все холмы потекут.

(Ам 9:13)

2. Пир Бога

И сделает Господь Саваоф на горе сей

для всех народов

трапезу из тучных яств, трапезу из чистых вин,

из тука костей и самых чистых вин;

и уничтожит на горе сей покрывало,

покрывающее все народы,

покрывало, лежащее на всех племенах.

Поглощена будет смерть навеки,

и отрет Господь Бог слезы со всех лиц,

и снимет поношение с народа Своего

по всей земле;

ибо так говорит Господь.

(Ис 25:6–8)

3. Община Бога

И будет в последние дни:

гора дома Господня поставлена будет во главу гор

и возвысится над холмами, и потекут к ней народы.

И пойдут многие народы и скажут:

придите, и взойдем на гору Господню

и в дом Бога Иаковлева,

и Он научит нас путям Своим,

и будем ходить по стезям Его,

ибо от Сиона выйдет закон

и слово Господне – из Иерусалима.

(Мих 4:1–2 = Ис 2:2–3; см. также Зах 8:20–23)

4. Мир Бога

A. Между животными

Тогда волк будет жить вместе с ягненком,

и барс будет лежать вместе с козленком;

и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе,

и малое дитя будет водить их.

И корова будет пастись с медведицею,

и детеныши их будут лежать вместе,

и лев, как вол, будет есть солому.

(Ис 11:6–7)

Б. Между животными и людьми

И младенец будет играть над норою аспида,

и дитя протянет руку свою на гнездо змеи.

Не будут делать зла и вреда на всей святой горе

Моей,

ибо земля будет наполнена ведением Господа,

как воды наполняют море.

(Ис 11:8–9)

B. Между людьми

И будет Он судить многие народы,

и обличит многие племена в отдаленных странах;

и перекуют они мечи свои на орала

и копья свои – на серпы;

не поднимет народ на народ меча,

и не будут более учиться воевать.

Но каждый будет сидеть под своею виноградною

лозою и под своею смоковницею,

и никто не будет устрашать их,

ибо уста Господа Саваофа изрекли это.

(Мих 4:3–4)

Ни в одном из этих видений не сказано, что при установлении Царства Божьего земля будет уничтожена и покинута, – ибо она преобразится! Не сказано, что мир закончит существование, а нам придется эмигрировать из него. Мы читаем о конце мирового зла, угнетения и насилия, о конце мировой несправедливости и войны. Эти мечты были частью израильской традиции уже более тысячелетия к тому моменту, как была написана седьмая глава Книги Даниила.

Необходимо сделать одну оговорку: если вы находите термин «Царство Божье» слишком архаичным и слишком маскулинным, вышеприведенные заголовки могут послужить альтернативой. Только, пожалуйста, не ищите Мир Божий в ином месте, чем наша земля. И пожалуйста, осознайте, что эта религиозно-политическая, этико-моральная, социально-экономическая концепция представляет собой радикальный вызов естественному ходу цивилизации.

«Где нет видения, люди гибнут»

Автор Книги Даниила в 160-е годы до н. э. на своей еврейской родине мечтал о приходе Царства Божьего, но не расписывал в подробностях, как оно будет выглядеть. Однако в 150-е годы до н. э. некоторые представители еврейской диаспоры задумались о деталях, которые перекликаются с вышеописанным Миром Бога.

Но сначала несколько слов о матрице. Сивилла была экстатической и харизматической пророчицей. Кто она такая, столь же малопонятно, сколь малопонятны ее изречения. Впоследствии Сивиллина традиция сохранялась в текстах, которые записывались, редактировались и воссоздавались от греков и римлян до иудеев и христиан. Вот как египетские евреи описывали в «Сивиллиных оракулах» Царство на преображенной земле.[22]

1. Преображенный физический мир

Плод наилучший земля, которая все порождает,

Смертным даст – изобилье пшеницы,

вина и оливок.

Множество сладкого меда пошлют небеса

человеку,

Будет древесных плодов в достатке

и тучной скотины:

Коз, и коров, и овец с ягнятами малыми вместе.

Вырвутся из-под земли молока белоснежного струи.

(3.744–749)

2. Преображенный животный мир

Овцы вместе с волками в горах травою питаться

Будут, а дикие барсы – пастись с козлятами вместе.

Сможет теленок с медведем в загоне быть

безопасно,

Лев плотоядный мякиной, как вол,

насытится в яслях;

Малые дети его, связав, поведут за собою,

Зверь этот станет ручным по воле великого Бога.

Змей с младенцем уснет в одной постели спокойно

И не сделает зла – Господня рука не позволит.

(3.788–795)

3. Преображенный человеческий мир

Шум боевой и резня ужасная вовсе исчезнут,

С тяжким стоном земля уж больше не содрогнется,

Войны и засуха миру угрозою быть перестанут,

С ними же голод и град, что бьет урожай,

упразднятся.

Мир на землю сойдет великий, неведомый прежде,

Станут друзьями теперь цари до скончания века,

Люди по всей земле одним жить будут законом,

Что установит Господь, на небе правящий

звездном…

…Бог ниспошлет наконец всем людям

вечное царство:

Дав священный закон Его почитавшим как должно,

Пообещал Он, что мир и землю для них Он откроет

И распахнет им врата блаженства —

великая радость,

Вечно здравый рассудок и мысли светлые станут

Их достояньем. Тогда к жилищу великого Бога

С целого света дары принесут и ладан воскурят.

…Меч упразднят пророки великого Бога, и сами

Смертных станут они судить и царить справедливо.

Праведным станет тогда и все богатство людское.

Вот каковы будут суд и власть Всевышнего Бога.

(3.751–758, 767–773, 781–784)

Очень легко – быть может, с улыбкой или усмешкой – отмахнуться от этих грез об абсолютном плодородии (никакой работы) и полной благожелательности животных (никакого мяса). Что, мол, за меню: львам – лазанья, пантерам – помидоры, а ягуарам – яблоки?

Пожалуй, читая подобные эсхатологические фантазии, уместно различать рапсодическую и невозможную утопию (от греческого «не существующее место») и экстатическую, но возможную эвтопию (от греческого «благое место»). Эвтопия повествует о всеобщем мире во всем социальном мире, и о ненасильственном дистрибутивном правосудии, в котором – в Царстве Божьем – все блага Божьей вселенной достанутся всем по справедливости. Если считать, что это – глупая фантазия и утопический самообман, а в жизни нереализуемо, то homo sapiens так же величествен и обречен, как и некогда саблезубый тигр.

Книга Притчей предупреждает: «Без видений народ погибнет» (Притч 29:18). Но при ложных видениях народ погибнет еще быстрее. Эвтопия и эсхатология, возможно, даже необходимы, если мы не хотим, чтобы наш вид – защищаемый все-таки не животным инстинктом, а совестью – не самоуничтожился: ведь все больше человеческое насилие изобретает все новые и более эффективные орудия убийства, а затишье путает с миром. Неужели эсхатологические грезы о дистрибутивном правосудии и всеобщем мире – всего лишь пустые фантазии?

И наконец, приведем еще один пример из еврейских «Сивиллиных оракулов», который подводит нас уже ко временам Иисуса. Преображенный человеческий мир описан следующим образом:

Общею станет земля; перестав уже быть

разделенной

Стенами и рубежами, сама даст плод изобильный;

Вместе все заживут, нужды не имея в богатстве.

Тут не будет уже никто ни богатым, ни бедным,

Ни рабом, ни тираном, ни малым и ни великим;

Нет ни царей, ни вождей – все люди равны

меж собою.

(2.319–324)

Этот текст датируется рубежом старой и новой эры.

Где мы? И что дальше?

И традиция Премудрости (Сапиенциальная), и традиция Царства (Эсхатологическая) говорят обо всей земле. Одна ориентируется больше на начало и создание, а другая – на конец и воссоздание, но обе говорят обо всей человеческой истории. Однако при этом ключевой точкой эксперимента и примером справедливого мира они считают Израиль (Сир 24:23; Дан 7:27). Библейский Израиль, будучи «богоизбранным народом», должен стать образцом для всего человечества.

Эти традиции снова являют нам стук библейского сердца (утверждение-и-отрицание). Они показывают и проблему, и ответ на вопрос «Как читать Библию – и остаться христианином». И делают это, исходя из определенной матрицы: греческая культура и римская военная мощь.

Чудесная концепция Премудрости как интеллиги-бельности творения – или, если хотите, эволюции – подрывается (или как минимум смягчается) либеральным акцентом на дистрибутивное милосердие (а не на радикальный призыв к дистрибутивному правосудию). Как и всегда в нашей книге, я призываю читателя принять утверждение, воспротивиться отрицанию и отдать должное честности рассказа, который приводит обе возможности.

Аналогичным образом не менее чудесная Эсхатологическая традиция с ее мечтой о преображенной планете и торжестве ненасилия – о Царстве справедливости и мира здесь на земле – подрывается

видениями божественного насилия, наказаний и кар за непослушание.

Конечно, обе традиции можно совместить: эсхатологическая мудрость, которая противопоставляет имперской идеологии (мир, достигаемый через победу) радикальную божественную весть (мир, достигаемый через справедливость). Кстати, именно об этом пишет апостол Павел в 1 Кор 1:26-2:13: «Проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей» (2:7).

Пора вернуться к диаграмме, которую мы уже чертили в предыдущих главах, и дорисовать ее:

В части IV мы переходим в I век н. э., где и в римской политике, и в еврейской религии матрица претерпела глубокие изменения. В начале этого столетия Рим превратился из республики, которой правили два выбранных аристократа, в империю с одним династическим аристократом у руля. В конце столетия иудаизм превратился из религии, в центре которой стояли Храм и жертвоприношения, в религию, сосредоточенную на Торе и учении. Среди таких сейсмических событий Иисус на своей еврейской родине и Павел в еврейской диаспоре не выглядели землетрясениями, которые грозят пошатнуть основания мира. Но они таковыми стали. И вопрос о том, как их читать – и остаться христианином, остается самой сложной частью книги.

Часть четвертая

Община

Глава 9

Израиль и вызов Рима

С маятника истории капает кровь при каждом его качании.

(Фрейя Старк, «Рим на Евфрате», 1966)

Первые два столетия римского присутствия в еврейской земле ознаменовались четырьмя вооруженными восстаниями против всемогущего имперского контроля. Эти восстания были обусловлены не столько непримиримостью евреев, сколько неумением римлян управлять. Информацию на сей счет до нас доносят Иосиф Флавий в «Иудейской войне» (ИВ) и «Иудейских древностях» (ИД), Филон Александрийский в сочинении «О посольстве к Гаю» (ПГ) и Дион Кассий в «Римской истории» (РИ).

1. При Августе (4 год до н. э.): произошли несколько отдельных восстаний по всей стране; в итоге две тысячи человек были распяты в Иерусалиме (ИВ 2:39–79 = ИД 17.250–298).

2. При Нероне (66–74 годы до н. э.): произошло централизованное восстание; в результате Иерусалим был разорен, Храм разрушен, а Масада захвачена (ИВ 2.277-7.455).

3. При Траяне (115–117 годы): произошло восстание на Кипре и в Северной Африке; было описано в Риме ярко, но не вполне исторично (РИ 68.32.1–3).

4. При Адриане (132–135 годы): произошло массовое партизанское восстание, спровоцированное действиями Адриана в Иерусалиме (РИ 69.12.114.4).

Все эти восстания часто упоминаются и хорошо известны. Значительно реже говорят о том, что еще больше было случаев широкомасштабного, организованного, контролируемого и ненасильственного сопротивления, особенно в годы между первыми двумя жестокими восстаниями.

«Мы охотнее умрем, чем нарушим законы»

Если изучать следующий список известных нам ненасильственных протестов, бросаются в глаза два момента. Во-первых, все они имели место во время затишья между вооруженными восстаниями 4 года до н. э. и 66 года н. э. Во-вторых, они происходили при всех императорах из династии Юлиев-Клавдиев, от Августа до Нерона.

1. При Августе (6 год н. э.): против переписи при Квиринии, которую проводили в интересах налогообложения; протест возглавляли Иуда Галилеянин и фарисей Садок (ИВ 2.118, 433; 7.253 = ИД 18.1-10, 23–25; 20.102).

2. При Тиберии (26–36 годы): против военных штандартов с изображениями, которые Пилат внес в Иерусалим (ИВ 2.169–174 = ИД 18.55–59; ПГ 199–305).

3. При Тиберии (26–36 годы): против использования Пилатом денег из храмовой казны для строительства водопровода в Иерусалиме (ИВ 2.175177 = ИД 18.60–62).

4. При Калигуле (40 год): против установки в Иерусалимском храме статуи Калигулы (ИВ 2.184203 = ИД 18.261–283; ПГ 225–260; Тацит, История 5.9.2).

5. При Клавдии (41–54 годы): против Фада (44–46 годы), первого римского наместника всей страны, поднял протест Февда (ИВ 20.97–98; Деян 5:36).

6. При Нероне (54–68 годы): против Феликса, следующего наместника (52–60 годы), отличавшегося «особенной жестокостью и сластолюбием» (Тацит, История 5.9),[23] выступали многочисленные «пророки», неизвестные нам по имени (ИВ 2.258–260 = ИД 20.167б-168). Наиболее значимый протест возглавлял «Египтянин» (ИВ 2.261–263 = ИД 20.169–171; Деян 21:38).

Последовательность этих действий выглядит сознательно программой по созданию ненасильственной альтернативы и предотвращению очередного вооруженного восстания (вроде того, которое было в 4 году до н. э. и оставило после себя разоренную землю).

Хочу вас предупредить относительно Иосифа Флавия. Он усматривал в римском владычестве волю Божью (политическую и богословскую), а потому на дух не переносил как вооруженные бунты, так и мирные протесты. Однако все равно заметно, что говоря о ситуации при Клавдии и Нероне, он признает вышеупомянутых вождей «пророками», – хотя и называет их также «самозванцами», «обманщиками» и «шарлатанами» или заявляет, что в сравнении с вооруженными мятежниками они имели «более чистые руки, но более нечестивые намерения».

Интересно, что если еврейский историк конца I века осуждает эти протесты однозначно, один римский историк начала II века дает более осторожную оценку. А именно, у Тацита мы находим следующие слова: «Особой жестокостью и сластолюбием отличался Антоний Феликс – раб на троне… Иудеи терпеливо сносили все, но, когда прокуратором сделался Гессий Флор (64–66 годы н. э. – Д.К.), они подняли мятеж» (История 5.9-10).

А сейчас кратко рассмотрим программу ненасильственного сопротивления, начало которой положили Иуда Галилеянин и фарисей Садок в связи с римской переписью 6 года н. э. Она интересно и творчески сочетала три элемента: эсхатологическое видение, ненасильственное сопротивление и принятие мученичества (если оно необходимо и неизбежно). Иосиф Флавий признает наличие этой теологии даже вопреки себе:

Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собой главенства человека. Так как в этом лично может убедиться воочию всякий желающий, то я не считаю нужным особенно распространяться о них. Мне ведь нечего бояться, что моим словам о них не будет придано веры; напротив, мои слова далеко не исчерпывают… готовности их подвергаться страданиям.

(Иудейские древности 18.23–24)[24]

Иосиф Флавий пристрастен: он стрижет все виды сопротивления Риму под одну гребенку и мажет их черной краской. Нужно очень внимательно вчитываться в его тексты, чтобы разобраться, где описаны сельские бандиты или городские террористы, а где – мирные мученики профетического толка. И все же, снова и снова, от Иуды Галилеянина и Садока в 6 году до 66 года, когда было уже слишком поздно, некоторые евреи, «добиваясь великого», не хотели «отступать перед осуществлением своих планов» (ИД 18.5).

«Мы, как ты видишь, безоружны»

В качестве примера программы массового ненасильственного сопротивления между 4 годом до н. э. и 66 годом н. э. я выбрал рассказ о том, как Калигула решил водрузить в Иерусалимском храме собственную статую. Мой выбор связан с тем, что об этом событии нам сообщают три независимых источника: Иосиф Флавий (дважды), Филон и Тацит. Можно выделить следующие пять элементов.

Первый элемент – римская ситуация. Зимой 39–40 года Калигула приказал сирийскому наместнику Петронию взять два из его четырех легионов, войти в Иерусалим и поставить в Храме статую имперскому божеству Калигулы. К апрелю-маю 40 года армия Петрония прибыла в Птолемаиду на побережье Средиземного моря, но к ноябрю Петроний отправился на восток в Тивериаду, а не на юг в Иерусалим. Он сознательно и разумно (и с риском для жизни) тянул с исполнением приказа. Безумие Калигулы могло привести к тому, что Иудейская война началась бы не в 66 году, а в 40 году.

Второй элемент – еврейская реакция. Флавий и Филон сообщают, что в Птолемаиде и Тивериаде Петроний столкнулся с протестом множества людей. По словам Флавия, «огромное число» евреев «собрались с женами и детьми в Птолемаидскую долину» (ИВ 2.192).[25] Филон пишет: «Толпы евреев, подобно внезапно нашедшей туче, уже покрыли всю Финикию… все поделились на шесть групп: старики, мужчины, мальчики, старухи, женщины, девочки» (ПГ 226, 227).[26] И снова Флавий: «Огромные толпы иудеев… встретили Петрония по его прибытии в Тивериаду… стольких десятков тысяч людей» (ИД 18.270, 277, 279).

Третий элемент – ненасильственное сопротивление. Оба автора подчеркивают ненасильственный аспект еврейской реакции (уже очевидный в сознательном присутствии женщин и детей). В Птолемаиде протестующие говорили: «Мы, как ты видишь, безоружны» (ПГ 229). И в Тивериаде: «Мы вовсе не желаем войны… мы охотнее умрем, чем нарушим законы» (ИД 18.271).

Четвертый элемент – сельскохозяйственная забастовка. Оба автора подчеркивают, что имело место активное ненасильственное сопротивление путем сельскохозяйственной забастовки. В Птолемаиде в конце апреля или начале мая 40 года «хлеб и прочие посевы уже поспели» (ПГ 249). В Тивериаде к концу октября или началу ноября возникла следующая опасность: «Страна может остаться незасеянной (так как в продолжение протекших уже пятидесяти дней посевного времени люди оставались праздными)» (ИВ 2.200). «Так поступали они в течение сорока дней. При этом они окончательно запустили свои занятия земледелием, несмотря на то, что было время посева» (ИД 18.272).

Иродианские аристократы взывали к Калигуле: мол, «толпа… бросила даже земледельческие занятия… по причине невозделанности почвы явятся разбои» (ИД 18.274). Петроний в свою очередь обещал заступиться в Риме за евреев и призывал их: «Пусть каждый отправится восвояси, к делам своим. Позаботьтесь о возделке земли…» (ИД 18.283–284).

Пятый и последний элемент – коллективное мученичество. Активное, но ненасильственное сопротивление укреплялось готовностью к коллективному мученичеству. Люди говорили Петронию: «Но если мы не убедили вас, убейте нас» (ПГ 233); «мы со своими женами и детьми готовы предать себя закланию» (ИВ 2.197). «Они бросались наземь и открывали шеи, готовясь принять смертельные удары» (ИД 18.271). К счастью для всех действующих лиц, проблема решилась сама собой: 24 января 41 года Калигула был убит. С учетом всего этого я не согласен с оценкой, которую Тацит дает еврейской реакции на статую Калигулы: «Народ взялся за оружие; правда, вскоре, со смертью Цезаря, движение это улеглось» (История 5.9.2). Восстание было ожидаемо, но так и не случилось.

А сейчас посмотрим, как начался процесс романизации Израиля. Мы подчеркнем, что эти противоположные возможности сопротивления – ненасильственная и насильственная – были реальностью еще с Ирода Великого и с 40 года до н. э.

«Царь иудейский»

В конце 40 года до н. э. римский Сенат единогласно объявил идумейско-еврейского Ирода новым «царем иудейским». Этот официальный указ заменил вековую иудейско-еврейскую династию Хасмонеев идумейско-еврейской династией иродиан. Сопровождаемый своими патронами-спонсорами, Октавианом и Марком Антонием, «царь иудейский» взошел на Капитолийский холм принести жертву Юпитеру Наилучшему и Величайшему, высшему богу римлян. После этого Ирод отплыл домой, чтобы взять царство в свои руки и создать римский Израиль. Посмотрите, как он действовал.

Для своих римских владык Ирод выстроил всепогодный порт на открытом средиземноморском побережье. Порт соответствовал последнему слову техники: два огромных мола были построены с использованием гидравлического цемента. Он получил название Себастос (греческий эквивалент слова «Август»), а город – название Кесария.

Кроме того, Ирод увенчал город и порт (самым первым?) храмом в честь Рима и Августа (божественной пары в центре нового мирового порядка). Если город был ориентирован на восток, то беломраморный фасад этого здания смотрел на север, в сторону гавани – и далекого Рима. Таково было начало романизации, во всяком случае на юге страны.

Для своих еврейских подданных Ирод осуществил еще один строительный проект по последнему слову техники: расширил площадь Храма (которая теперь составила пятнадцать футбольных полей) и назвал ее Двором язычников. Конечно, Ирода сложно назвать апостолом язычников, но все-таки отныне Храм стал «домом молитвы… для всех народов» (Ис 56:7 = Мк 11:17)

Более того, чтобы утолить народную ностальгию альянсом с Хасмонеями, он женился на хасмонейской принцессе Мариамне. (Потом он казнил ее, и в знак протеста многие евреи I века стали называть новорожденных девочек Мариями.)

Насколько получился у Ирода этот двойной проект: создать романизированных евреев в римском Израиле? Отметим одну частную и одну общую реакцию народа на его смерть в 4 году до н. э.

Частная включала случай ненасильственного сопротивления, который имел место после ложного слуха о смерти Ирода. Ранее Ирод разместил огромного золотого орла, символ римской власти, над главными воротами Храма. Иосиф описывает «народное восстание»: два учителя, Иуда и Матфий, убедили своих молодых учеников сорвать этого орла «среди белого дня, когда множество народа толпилось вокруг Храма». Орел был разрублен на куски топорами. Ирод простил толпу, но приказал сжечь зачинщиков и участников акции (ИВ 1.648–655).

В другом месте Иосиф описывает данное происшествие более детально и подчеркивает: безоружные участники заранее знали, что идут на смерть, и «смело остались на месте», ожидая ареста, «когда остальная толпа бежала». Ироду же они сказали: «Мы с готовностью подвергнемся смерти и какому угодно наказанию с твоей стороны… за любовь к истинному благочестию» (ИД 17.151–167).

Иосиф осмысливает это событие в свете эллинистической традиции благородной смерти, но ясно, что в Еврейской традиции оно представляет собой ненасильственную акцию протеста, когда участники готовы пойти на мученичество за Бога.

Общая реакция наступила после реальной смерти Ирода: произошли многочисленные независимые друг от друга вооруженные восстания по всей стране. В итоге на юг для подавления всякого сопротивления были переброшены три сирийских легиона и крупные силы аравийских союзников.

Сирийский наместник Вар «покорил город Сепфорис (столицу Галилеи. – Д.К.), предал его огню, а жителей продал в рабство». Затем он прошел через Самарию в Иудею, по пути грабя все укрепленные селения. «Смерть и огонь царили повсюду, и ничто не могло укрыться от хищнической алчности арабов». Вар сжег Эммаус дотла и явился в Иерусалим. Что касается мятежников, «менее опасных из них он велел заключить в тюрьму, а более виновных в числе около двух тысяч он велел распять» (ИВ 2.68–75 = ИД 17.298).

Если обратить внимание на место и время вышеупомянутых строительных проектов, получается, что Иродова романизация была сосредоточена почти исключительно на юге Израиля и произошла за поколение перед Иоанном и Иисусом. Но как быть с Галилеей – и поколением Иоанна и Иисуса? И как быть с тем фактом, что Антипа, сын Ирода, спокойно правил там более четверти века, прежде чем в 20-е годы н. э. не началось сопротивление ему?

«Море Галилейское, также называемое морем Тивериадским»

Прежде всего, не будем забывать, что описанные нами акции ненасильственного сопротивления обычно имели конкретный повод или конкретную направленность. Но можно ли это сказать об Иоанне Крестителе и Иисусе из Назарета? Спровоцировало ли нечто конкретное их протест и движения против Ирода Антипы, тетрарха Галилеи, к западу от Иордана и Переи к востоку от Иордана?

Голубой мечтой Антипы было стать «царем иудейским». С ней он никогда не расставался – до самого конца. Ведь его отец, Ирод Великий, был назначен римлянами сначала тетрархом Галилеи и уже потом – «царем иудейским». Разве нельзя пойти по его стопам? В связи с этим Антипа навестил Рим при Августе в 4 году до н. э. и при Калигуле в 37 году н. э. (Но ничего не вышло: «царем иудейским» стал лишь Ирод Агриппа в 39 году.)

При Тиберии, который был императором между Августом и Калигулой, Антипа сделал свой второй шаг к обретению страны и титула своего отца. Кстати, так я интерпретирую не его мысли, а его действия и в особенности два действия, каждое из которых требует осмысления, ибо каждое вызвало очень серьезную оппозицию. В обоих случаях он пытался подражать тому, что сделал его отец, выстроив Кесарию Приморскую для своих римских повелителей и женившись на хасмонейской принцессе для своих еврейских подданных.

В интересах своих римских повелителей Антипа попытался увеличить налоговую базу, перенеся столицу из Сепфориса (в долине Бет Нетофа) в Тивериаду (на берегу Галилейского озера). В древности столицы (которые имели почти сакральное значение) переносились лишь по очень серьезным причинам. Представьте недовольство, которое вызвало данное событие и у аристократов с роскошными виллами в Сепфорисе, и у ремесленников и книжников в окрестных селах. Однако у Антипы были веские основания для своего решения. Он хотел впечатлить императора: превратить озеро в источник прибыли – монополизировав ее рыбу (сушеную и соленую) и пустив ее на экспорт – и тем самым повысить доходы и налоги. Разумеется, новый город был назван в честь императора: Тивериада.

Для еврейских подданных иродианин Антипа, разведясь предварительно со своей набатейско-арабской женой, женился на хасмонеянке Иродиаде, внучке Мариамны.

У Антипы – с его озером (только что освоенным) и его браком (только что состоявшимся) – казалось, было все готово, чтобы стать по милости Рима «царем иудейским». Но тут на сцене появляются Иоанн Креститель и Иисус, которые начинают обличать брак, причем не только из нравственных соображений, но и с позиции религиозно-политического сопротивления. (Верность еврейскому закону зачастую обосновывала и в мирной форме демонстрировала сопротивление Риму.)

Иоанн ругал брак Антипы, поскольку первый муж Иродиады (от которого она ушла) был родным братом Антипы. Обличение же Иисуса в адрес Антипы и Иродиады носило более суровый и более принципиальный характер:

Ибо сей Ирод, послав, взял Иоанна и заключил его в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего, потому что женился на ней. Ибо Иоанн говорил Ироду: «Не должно тебе иметь жену брата твоего».

(Мк 6:17–18; также Мф 14:3 и Лк 3:19)

…Он [Иисус] сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее; и если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует.

(Мк 10:11–12)

Об Иоанне Крестителе и Иисусе мы поговорим в следующей главе, а пока лишь отметим общеполитическую ситуацию. Новая Антипова столица вкупе с коммерциализацией Галилейского озера, резко изменила экономическое положение всех, кто привык свободно пользоваться ресурсами озера. И возникал вопрос: если «Господня земля и что наполняет ее» (Пс 23:1), то кому принадлежит озеро и его рыба?

«Назовут его сыном Всевышнего»

В заключение рассмотрим первый элемент матрицы, с которой жили и умерли Иоанн Креститель и Иисус. Она касается мессианского характера тогдашних эсхатологических представлений. Но о чем здесь идет речь?

Захочет ли Бог, устанавливая свое Царство на земле, использовать некоего представителя, посредника или посланца? Если да, то кем будет этот представитель: земной фигурой или небесной? Или земной фигурой, наделенной небесной властью? Будет ли он священником, пророком или царем? Будет ли помазан не только священным маслом, но и трансцендентной силой? (Еврейское слово «Мессия» и греческое слово «Христос» означают «Помазанник».) Приведем два примера дохристианских иудейских надежд на приход такого трансцендентного Мессии. Оба они датируются первой половиной I века до н. э.

Первый пример взят из Псалмов Соломона. Его матрица – первый непосредственный контакт с римским насилием на еврейской родине. В 63 году до н. э. Помпей завоевал Иерусалим и осквернил Храм: «человек, чуждый роду нашему… лишил беззаконный землю нашу живущих на ней… И все, что соделал в Иерусалиме, – как язычники в городах своих богам своим» (17:7, 11, 14).[27] Однако в 48 году до н. э. Помпея убили на египетском пляже: «…тело его – носимое на волнах в полном нечестии, и не было никого, кто бы похоронил» (2:27). Поэтому скоро и уже вот-вот свершится следующее:

Призри на них, Господи, и восставь им царя их,

сына Давидова…

да искоренит гордыню грешников,

подобно сосудам глиняным сокрушит

жезлом железным всякое упорство их.

Да погубит он язычников беззаконных словами

уст своих…

Будет судить он народы и племена в премудрости

и справедливости его…

И нет неправедности во дни его среди них,

ибо все святы, а царь их – помазанник Господень.

Не понадеется он на коня, всадника и лук,

не станет собирать себе в изобилии золота

и серебра для войны, не станет оружием стяжать

надежд на день войны.

(17:21, 23–24, 29, 32–33)

С одной стороны, пацифистом этого грядущего Мессию не назовешь. И похоже, что римлян ждет не обращение, а уничтожение. С другой стороны, он и не воинственный Мессия, и не готовит вооруженный мятеж против Рима. Отметим повторяющиеся фразы о «словах уст» (17:24, 35) и «власти слова» (17:36). Способность уничтожить врагов одним лишь «словом» есть способность трансцендентная, сродни творящему слову Божью в Быт 1.

Другой пример взят из текста, кусочек которого был найден в четвертой пещере Кумрана. О Мессии сказано:

Он будет называться Сыном Божиим, и назовут его Сыном Всевышнего. Подобно искрам видения, так будет их Царство. Они будут править несколько лет над землей и сокрушат все; народ сокрушит народ, и город сокрушит город…

…Доколе не восстанет народ Божий (или: доколе Он не восставит народ Божий. – Д. К.), и не даст всем успокоиться от меча. Его Царство будет вечным Царством, и все его пути – в истине и праведности. Земля будет в истине, и все будут творить мир. Меч исчезнет с земли, и все города поклонятся ему. Он есть великий бог среди богов (или: великий Бог будет силой его. – Д. К.). Он будет вести войну и отдаст народы в руку Его, и каждого бросит пред Ним. Его Царство будет вечным Царством.

(4Q246)

Опять-таки никакого пацифизма: через этого Мессию Бог «будет вести войну». И с такой трансцендентной фигурой возникает вопрос: как именно будет достигнут «покой от меча»?

С учетом всего этого следует подчеркнуть момент, которого мы уже касались в предыдущей главе. Конфликт между Израилем и Римом никогда не был лишь обычным конфликтом между побежденным и победителем, колонией и империей. Это было столкновение эсхатологических концепций: Израиль возвещал грядущий золотой век, а Рим – уже начавшийся золотой век. Справедливый и ненасильственный мир лежал для Израиля в будущем Эсхатоне, а для Рима – в уже существующей империи.

К I веку н. э. для многих жителей Иудеи настало время выбора между римской и еврейской версиями пятого и последнего Царства на земле. Для многих наступила пора выбирать между Богом и Римом, верностью и неверностью завету и закону.

И наконец, возникает следующий вопрос. Чем именно владычество Бога отличается от владычества Рима? Чем именно отличаются справедливость и мир Бога от справедливости и мира Рима? Если Pax Romana устанавливался войной и завоеванием, насилием и победой, установится ли Pax Divina аналогичным способом, только с применением гораздо большей силы? Вот тут-то появляются Иоанн Креститель и Иисус…

Где мы? И что дальше?

Я думаю (и не только потому, что задним числом легко судить), что все те еврейские учителя и мыслители, мудрецы и пророки римского Израиля начала I века, которые не пытались понять, как ответить на римский империализм, изменили своей истории, своей традиции, своему завету и своему Богу. Реакция могла быть разной: приятие или сопротивление, насилие или ненасилие. Однако в любом случае между 4 годом до н. э. и 66 годом н. э. было ясно: Иудея (и возможно, даже сам иудаизм) переживает годы, которые определят в будущем очень многое.

Как видим, в эти семьдесят лет было немало попыток организованного ненасильственного сопротивления, попыток выработать и философский подход, и практическую программу выживания с честью и достоинством. Такова матрица. В следующей главе мы поговорим о движении Иоанна Крестителя и движении Иисуса. К настоящему моменту вы уже можете угадать мои вопросы.

Первый вопрос: каким было сопротивление этих движений: насильственным или ненасильственным? И еще более сложный второй вопрос: избежали ли они человеческого насилия в настоящем, если ожидали (или одно из них ожидало) божественного насилия в будущем? И не получается ли опять, как уже неоднократно бывало в Библии, что божественное учение о ненасилии де-факто нивелируется?

Глава 10

Иисус и радикальность Бога

Не «Откровенье» предстоит,

Но лишь глаза открыть.

(Эмили Дикинсон, «Двустишие № 685», около 1863 года)[28]

Я сравниваю и противопоставляю программы Иоанна Крестителя и Иисуса без желания возвысить первую над второй или наоборот. Я убежден, что Иисус очень многому научился у Иоанна, а взгляды свои изменил из-за того, что случилось с его наставником. Но даже позже, когда он разошелся во мнениях с Иоанном, он сохранил глубокое уважение к нему. А популярность Иоанна наверняка еще и защитила Иисуса от Антипы. Эта «лиса» (Лк 13:32) точно рассчитала, что не может позволить себе сразу казнить еще одного популярного пророка.

«И оправдана премудрость чадами ее»

Первый вопрос: у визионерских программ Иоанна и Иисуса была общая матрица (эсхатология, ненасилие и мученичество), но находятся ли они в преемстве между собой? Насколько они согласны между собой?

С одной стороны, Матфей говорит о единстве их провозвестия.

В те дни приходит Иоанн Креститель и проповедует в пустыне Иудейской и говорит: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное».

(Мф 3:1–2)

Иисус начал проповедовать и говорить: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное».

(Мф 4:17)

С другой стороны, у Луки их программы выглядят довольно разными, когда Иисус отвечает на вопрос, заданный Иоанном из тюрьмы (Лк 7:22). Поэтому повторим вопрос: сходны или различны визионерские программы Иоанна и Иисуса?

Одно интересное различие мы находим в Евангелии Q Это еще один источник сведений об Иисусе, который Матфей и Лука использовали наряду с Евангелием от Марка. (В науке он именуется Q ибо Q– первая буква в немецком слове Quelle, «источник».) Он сообщает, что противники Иоанна и Иисуса, которые не любили в равной степени их обоих, отзывались о них следующим образом:

Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: «В нем бес». Пришел Сын Человеческий (так назван Иисус в соответствии с Дан 7:13–14. – Д. К.), ест и пьет; и говорят: «Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам». И оправдана премудрость чадами ее.

(Мф 11:18–19)

Вынесем за скобки разницу в характерах и остановимся на разнице в программах. Ведь постятся – в приготовлении будущего, а пируют – в радость о настоящем (см. также Мк 2:18–20).

Более того, Иисус начал как ученик Иоанна и принимал программу Иоанна. Без сомнения, он принял крещение от Иоанна в Иордане. Историчность этого события видна из той неохоты, с которой евангелисты о нем сообщают: Марк мирится с ним (Мк 1:9), Матфей снабжает пространными объяснениями (Мф 3:13–15), Лука спешит перейти к следующему пункту повествования (Лк 3:21), а Иоанн и вовсе опускает (Ин 1:36). Однако впоследствии, обретя собственный голос, Иисус говорит: «Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф 11:11 = Лк 7:28).

Значит, программы все-таки разные, хотя Иисус не сразу выработал собственную позицию, а сначала соглашался с Иоанном. Теперь сравним движение Иоанна и движение Иисуса, движение Крещения и движение Царства. В чем конкретно состоят эти различия?

Одна предварительная оговорка: исторический Иоанн не тождествен библейскому Иоанну, поскольку в наших нынешних текстах интересы Иоанна сосредоточены на Иисусе. Однако программа Иоанна шла полным ходом еще до появления Иисуса на общественной сцене. Скажем, Иосиф Флавий описывает жизнь и смерть Иоанна, даже не упоминая об Иисусе, и называет Иоанна «Крестителем», не упоминая о крещении Иисуса (ИД 18.116–119).

Будем помнить: исторический Иоанн был предтечей не Иисуса, а Бога; он готовил пришествие не Христа, а Царства Божьего. Однако превращение исторического Иоанна в библейского – лишь предварительный пример того, как в Новом Завете происходит утверждение-и-отрицание. И он предзнаменует то, что случится с Иисусом и Павлом…

«…И больше пророка»

Прежде всего, об эсхатологии. Исторический Иоанн был эсхатологистом, причем апокалиптическим эсха-тологистом, то есть пророком, который притязал на особое откровение свыше, – кстати, греческое слово «апокалипсис» значит «откровение» – о великой «Божественной уборке». Само по себе такое откровение могло касаться разных вопросов, связанных с Царством Божьим, а не обязательно – его близости и не исключительно – его насилия. Однако обстановка в римском Израиле была столь накаленной, что людей волновало главным образом одно: когда наступит

Царство? Скоро ли? Сейчас ли? А если не сейчас, почему нет? Иными словами, апокалиптическая эсхатология зачастую понимается (слишком узко) в плане эсхатологии скорой и даже насильственной.

На вопрос «когда?» Иоанн имел очень убедительный ответ и очень убедительную программу. Царство близко и ожидает лишь, когда люди к нему подготовятся. Ниже я попытаюсь кратко представить Иоаннову программу в виде воображаемого диалога.

Народ:

Империи делаются все сильнее и сильнее, а не все слабее и слабее. Почему же Бог не вмешается? И что вообще Он собирается делать с римлянами?

Иоанн:

Его приходу мешают ваши грехи. Как может Бог прийти к нечистому народу?

Народ:

Что же делать? Как очиститься и приготовиться к приходу Бога?

Иоанн:

Мы воспроизведем последнее великое освобождение, дарованное Богом, – возвращение из вавилонского плена – и, быть может, даже исход из Египта. Подобно древним, мы придем из пустыни, что лежит к востоку от Иордана. Мы пройдем через реку, очистив наши тела ее водой, а наши души – покаянием. И вступим в Землю Обетованную в очищенном состоянии. И тогда – и это случится скоро – Бог явится, как обещал издревле.

(Отметим, к слову, что Исход был связан с насилием и при исходе из Египта, и при вхождении в Ханаан, а возвращение из плена не было связано с насилием ни при исходе из Вавилона, ни при вхождении в Израиль.) Как бы то ни было, был Иоанн прав или не был, его программа имела большой успех. Перед лицом военной мощи Рима она давала реальную надежду на скорое наступление Царства Божьего.

Это Царство предполагало трансцендентное божественное вмешательство, к которому можно было подготовиться, но в котором невозможно было участвовать: лишь Бог способен преобразить мир, Израиль, Галилею и озеро Галилейское. Иоанн говорил, что это вмешательство произойдет вот-вот.

Далее – о ненасильственном сопротивлении. Оно имеет два аспекта: один касается людей и другой касается Бога. Эсхатологическая программа Иоанна не призывала слушателей к физическому насилию. В его планы не входило сколотить в пустыне отряды боевиков и натравить на войска Антипы и Пилата. Почему я так думаю? Потому, что Антипа взял под стражу только Иоанна и не сделал попытки арестовать его последователей. Именно так Рим реагировал на ненасильственный протест: казнить вожака, и остальные сами рассеятся.

Официальная стратегия борьбы с ненасильственными протестами путем казни лидера кодифицирована Юлием Павлом, самым знаменитым из римских юристов, в «Пяти книгах сентенций к сыну»: «Создатели волнений и беспорядков и подстрекатели народа должны, соответственно своему рангу, быть распяты или брошены диким зверям, или высланы на остров» (книга V, сентенция XXII.1).

Другой аспект ненасильственного сопротивления еще важнее, ибо затрагивает образ Бога. Не получается ли, что Иоанн исключал человеческое насилие, чтобы дать место будущему божественному насилию? На сей счет библейский Иоанн дает два разных ответа, в которых заметна все та же библейская закономерность утверждения-и-отрицания. А каков был ответ исторического Иоанна Крестителя?

Марк называет Иоанна «началом благовестия об Иисусе Христе, Сыне Божием, и применяет к нему то, что «написано у пророка Исайи… глас вопиющего в пустыне:/«Приготовьте путь Господу,/прямыми сделайте его тропы»» (Мк 1:1–3). Эта же цитата с аналогичным смыслом использована в Мф 3:3, Лк 3:4 и Ин 1:23.

Эти слова из Ис 40:3 – часть рапсодической и экстатической вести Второисайи. (Так ученые называют пророка, чьи речи, по их мнению, были добавлены к Ис 1-39, то есть речам собственно Исайи, о котором мы говорили в главе 7.) Второисайя говорил, что вавилонским изгнанникам позволят пересечь пустыню и вернуться домой при персах в VI–V веках до н. э.

В Евангелии от Марка Иоанн уподобляет наступление эсхатологического Царства Божьего великому ненасильственному и радостному освобождению, которое состоялось пятью столетиями ранее. Но если обратиться к Евангелию Q, оно совершенно иначе рисует и самого Бога, и Его скорый приход.

В Евангелии Q Иоанн не совершает никакого физического насилия, но насилием полны его слова. Скажем, «многих фарисеев и саддукеев» (или «толпы»), которые приходили к нему для омовения, он встречал такими словами: «Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева?» (Мф 3:7 = Лк 3:7). Гнев Божий он живописал с помощью двух огненных метафор:

Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

(Мф 3:10–12)

Похоже, Луку тревожил столь жестокий характер Иоаннова «благовестия» из Евангелия Q Поэтому он дополнил этот материал тремя более позитивными учениями:

И спрашивал его народ: «Что же нам делать?» Он сказал им в ответ: «У кого две одежды, тот дай неимущему, и у кого есть пища, делай то же». Пришли и мытари креститься, и сказали ему: Учитель! Что нам делать?» Он отвечал им: «Ничего не требуйте более определенного вам». Спрашивали его также и воины: «А нам что делать?» И сказал им: «Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем».

(Лк 3:10–14)

Мой вывод: исторический Иоанн Креститель связывал наступление Царства не с воздаянием Бога-мстителя, а с чудом Бога-освободителя. Однако Евангелие Q сделало Иоанна вестником о Боге-мстителе. (Как мы увидим, оно так поступило и с историческим Иисусом.)

Третье – относительно потенциального мученичества. Иосиф Флавий сообщает: «Благодаря такой подозрительности Ирода (Антипы. – Д.К.) Иоанн был в оковах послан в Махерон… и там казнен» (ИД 18.119). Это мученичество во дворце-крепости на вершине холма в южной части заиорданских владений Антипы приводится как история у Иосифа и как притча у Марка, который выстраивает ее в согласии с классическим литературным мотивом неосторожного обещания правителя на пиру.

• Еврейская матрица. Артаксеркс (опрометчивый), Аман (плохой) и Есфирь (хорошая) из Книги Есфирь превратились у Марка в Антипу (опрометчивого), Иродиаду (плохую) и Иоанна (хорошего). Сопоставим, в частности, как «до полуцарства» обещает Артаксеркс Есфири (Есф 5:3, 6; 7:2) и Антипа – Саломее (Мк 6:23).

• Римская матрица. Марк выстраивает свой рассказ по образцу знаменитого римского рассказа о консуле Луции Квинкции Фламинине, который в 184 году до н. э. казнил осужденного человека на пиру по капризу гетеры. С точки зрения Марка, случай с Иоанном – того же плана.

А теперь переходим от Иоаннова движения к Иисусову. При этом нас интересует все та же матрица: эсхатологический пыл, ненасильственное сопротивление и готовность к возможности (или неизбежности) мученичества.

«Царство Божие среди вас есть»

Сначала об эсхатологии. Иоанн говорил о близости Царства Божьего, великой «божественной уборки». Но впоследствии – и только впоследствии – Иисус сказал: нет, Царство Божие уже присутствует. Например:

Если же Я Духом (или «перстом», как у Луки. – Д. К.)

Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас

Царствие Божие.

(Мф 12:28 = Лк 11:20)

А вот другие примеры Царства как нынешней реальности в учении Иисуса. Кусочек из одного такого отрывка вынесен в заголовок раздела:

Быв же спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие среди вас есть».

(Лк 17:20–21)

Не «внутри вас» (Царство как внутренняя, частная и духовная реальность), а «среди вас» – внешний и общинный процесс.

Другой пример нынешнего Царства мы находим в Евангелии Q Это речение было существенно отредактировано у Луки (16:16), но Матфей сохранил его:

От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное претерпевает насилие, и жестокие берут его силой.

(Мф 11:12)

Если на Царство нападают, значит, оно уже есть.

И конечно, показательны заповеди блаженства, если читать их не как обетования о будущем, а как констатацию настоящего (Мф 5:3-12 = Лк 6:20–23). Взять хотя бы первую заповедь: «Блаженны нищие,/ ибо ваше есть Царство Божие» (Лк 6:20). Без оговорок: просто «блаженны» (а не «будут блаженны» или «были блаженны»). Нечто парадоксальное происходит здесь и теперь, ибо в Царстве Божьем нищие – уже не нищие. Преображение мира началось.

И наконец, Марк резюмирует весть Иисуса следующим образом: «Исполнилось время и приблизилось Царство Божие: покайтесь и веруйте в благую весть» (Мк 1:15). Но откуда известно, что «приблизилось» означает «уже есть», а не «скоро будет»? Вспомним, о чем мы говорили в главе 8: согласно Даниилу, «как бы Сын Человеческий» должен хранить небесное Царство Божие, доколе оно не спустится на землю к «народу» (Дан 7:13, 18, 22, 27). Однако у Марка выражение «как бы Сын Человеческий» становится титулом: Иисус есть «Сын человеческий», который уже здесь, на земле – в жизни (Мк 2:10, 28), смерти и воскресении (Мк 8:31; 9:12, 31; 10:33, 45; 14:21, 41) и величии (8:38; 9:9; 13:26; 14:62). А если Царство Божье уже на земле для Иисуса, это означает, что Сын Человеческий уже на земле для Марка.

Но в чем здесь смысл? Ведь мир ничуть не изменился: в Тивериаде – Антипа, в Иерусалиме – Пилат, а в Риме (или на Капри) – Тиберий. Как можно говорить, что Царство Божье уже есть, если Царство Римское вовсю заправляет делами? Слова Иисуса знаменуют сдвиг парадигмы, поворот традиции и радикальную новацию в еврейских эсхатологических чаяниях.

Это переключение с будущего на настоящее неизбежно влекло за собой переключение с одностороннего божественного вмешательства на сотрудничество Бога и человека. (Не будем забывать, что завет – процесс двусторонний.) По сути, Иисус говорит: «Вы ждали Бога, а Бог ждал вас. Ничего удивительного, что Царство Божье не пришло. Вы ждали вмешательства, а Бог ждал сотрудничества. Ничего удивительного, что Царство Божье так и не придет!»

Допустим, Иисуса спрашивают: «Ты хочешь сказать, что без нашего участия Царство так и не явится сюда на преображенную землю?» Он отвечает: «Вот именно». Лучшим комментарием к этому, помимо двустишия Эмили Дикинсон, вынесенного в эпиграф данной главы, могут послужить слова архиепископа Десмонда Туту, сказанные в 1999 году во время проповеди в епископальном храме Всех Святых в Пасадене (Калифорния): «Бог без нас не будет ничего делать; как мы без Бога – не можем».

Но почему Иисус изменил свою точку зрения? Почему перестал верить, подобно Иоанну, в скорое вмешательство, и стал говорить о нынешнем сотрудничестве? Мне приходит в голову лишь одна причина: Иоанн ожидал, что скоро придет Бог, а скоро пришел лишь Антипа. Иоанн умер, а Бог ничего не сделал. Быть может, подумал Иисус, Бог так и не вмешается: ни сейчас, ни вскоре, ни вообще когда-либо. Были, есть и будут только завет между Богом и человеком, сотрудничество и соработничество.

Я думаю, казнь Иоанна изменила представления Иисуса о Царстве Божьем: не вмешательство, а сотрудничество. Царство Божье наступает лишь постольку, поскольку люди сами берут его на себя или входят в него. Это двусторонняя программа, предполагающая союз и соработничество. Ибо как возможно Царство без членов, граждан и сообществ?

Однако сразу началась путаница. Когда меняется парадигма, одни настроены резко против, другие в восторге, третьи (возможно, большинство) согласны, но понимают новые взгляды в свете старых. Скажем, в свое время автомобиль описывали как экипаж без лошади, радио – как беспроводной телеграф, а компьютер – как пишущую машинку с экраном.

Старая парадигма говорила о божественном вмешательстве в будущем, а новая – о сотрудничестве Бога и человека в настоящем. Люди, которые соглашались с концепцией Иисуса (Царство уже есть, но лишь при усилиях человека), почти немедленно стали добавлять к ней идею скорого завершения. И в христианско-иудейском мышлении надолго поселился соблазнительный вопрос: «Как скоро?»

Даже те, кто, подобно Павлу и Марку, настаивали на реальности Царства здесь и теперь, и необходимости войти в него, обещали близкий Конец. Аналогичным образом, как мы увидим в следующей главе, поступал и автор Апокалипсиса. Но с близким Концом они ошиблись… Кстати, нельзя полностью исключать, что и сам Иисус мыслил в подобном ключе. Но, по-моему, это далеко не факт. И дело не в том, что Иисус не мог ошибиться, а в том, что речения, на которых основана данная теория, выглядят неаутентичными: эти слова вложила в уста Иисуса ранняя традиция.

Приведем три примера: слова, которые Иисус не говорил. Их вложила в его уста последующая традиция:

Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе.

(Мк 9:1)

Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет.

(Мк 13:30)

Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как придет Сын Человеческий.

(Мф 10:23)

Впрочем, если Иисус это и сказал, то он глубоко ошибся: как минимум на две тысячи лет. Но ошибся он или нет, это не отменяет его главной интуиции, которая касается не конца, а начала Царства Божьего.

Я также спрашиваю себя: не бегство ли это от начала Царства – обсуждать его конец? Не попытка ли укрыться от христианского настоящего – спорить о христианском будущем? Откладывать эсхатологический вызов Царства Божьего до будущего, одностороннего и божественного вмешательства на небе, значит, уходить от настоящего, двустороннего, божественного и человеческого действия на Земле.

И еще – о ненасильственном сопротивлении. Говоря об Иисусе, как и об Иоанне, я провожу грань между человеческим и божественным насилием. Откуда известно, что движение Царства не предполагало физического насилия? Ответ мы уже знаем: Пилат счел Иисуса революционером и потребовал его официальной и публичной казни. Но Иисус не призывал к насилию, а потому необходимости арестовывать его последователей не было. Пилат все правильно понял.

Иосиф в «Иудейских древностях» (конец I века) и Тацит в «Анналах» (начало II века) определяют «христиан» как последователей «Христа». Они согласны, что Иисуса казнили, но сразу добавляют, что, вопреки этому, его движение не распалось и даже распространилось.

По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил его к кресту. Но те, кто раньше любил его, не прекращали этого и теперь… Поныне еще существуют так называемые христиане, именующие себя, таким образом, по его имени.

(Иосиф Флавий, Иудейские древности 18.63–64)

Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев.

(Тацит, Анналы 15.44)[29]

В обоих случаях заметно удивление: как же так, с вождем покончено, а движение осталось. Это требовало объяснения: сильная любовь или заразный патоген. Ведь ясно же: убитый лидер должен означать конец его дела.

Но как быть с божественным насилием? Ненасильственное сопротивление Иисуса (и его последователей) основывалось на характере Бога. И наша принадлежность к Царству Божьему мыслилась как принадлежность к семье Божьей:

А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных… Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

(Мф 5:44–45, 48)

Иисус считал людей детьми Божьими, поскольку видел в Боге главу всеобщей семьи и вселенского дома. Например, в молитве, которую христиане иногда называют молитвой Господней, слово «Отец» (Мф 6:9 = Лк 11:2) предполагает, согласно патриархальному укладу того времени, «домохозяина», «домовладельца».

С точки зрения Иисуса, ненасильственное сопротивление злу божественно, ибо человечно, и человечно, ибо божественно. Любить нужно всех, и молиться нужно за всех: за друзей и врагов, защитников и агрессоров. Все должны получить свою справедливую долю в мире единой и вселенской семьи Божьей. Так действует дистрибутивное правосудие в обычной человеческой семье. Это не «пусть у всех будет поровну», а «пусть у всех будет достаточно».

Далее – о потенциальном мученичестве: Иисус пошел в Иерусалим на Пасху вовсе не затем, чтобы быть убитым. (Для этого не нужно было уходить из Галилеи!) Но после гибели Иоанна он не мог не понимать, что могут убить и его. Мученичество от руки властей не входило в его планы. Судя по всему, Иисус даже надеялся избежать его: видимо, потому, что для этого нужен убийца, да и не подобает искать мученичества, но лишь принимать и терпеть его.

У городских ворот и на храмовой площади его ненасильственные акции были защищены «толпой», которая следовала за ним – вопреки властям (Мк 10:46; 11:8-10, 18, 32; 12:12, 37). Более того, каждую ночь он покидал Иерусалим и уходил в безопасное место в Вифанию (Мк 11:1, 11, 12, 19, 27; 14:3). К среде, которую мы называем Страстной, власти сдались: «Искали первосвященники и книжники, как бы взять его хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не произошло возмущения в народе» (Мк 14:1–2). Иными словами, акция чуть было не сошла Иисусу с рук. Однако ночной арест по пути в Вифанию и последующая поспешная казнь все же состоялись: благодаря предательству Иуды или действиям агентов Каиафы.

И наконец, учение Иисуса о Царстве Божьем лучше всего иллюстрируют две притчи. Описанные в них события не происходили в истории, но рассказы о них имеют глубокий образный и метафорический смысл.

Первая притча иллюстрирует выбор между Вараввой и Иисусом (Мк 15:6–8). Не будем забывать, что Марк пишет после гибели Храма, опустошения Иерусалима и разорения Израиля в ходе войны 66–74 годов н. э. Он воображает, что ранее народу был предложен выбор между двумя возможными спасителями.

С одной стороны – жестокий боец за свободу Варавва «со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (Мк 15:7). С другой стороны – Иисус, мирный Сын Отца. О, Иерусалим, скорбит Марк, ты сделал неправильный выбор. Кстати, отметим: последователей Иисуса не арестовали вместе с Иисусом, а последователей Вараввы арестовали вместе с

Вараввой. Ибо в первом случае сопротивление носило ненасильственный характер, а во втором – насильственный.

Вторая притча – воображаемый разговор между Пилатом и Иисусом (Ин 18:36). Из него зачастую цитируют лишь небольшой кусок («Царство мое не от мира сего»). Если вырывать фразу из контекста, можно подумать, что Иисусово Царство не имело отношения к этому миру, но лишь к миру иному, жизни иной и на небесах. Можно подумать, что о политике здесь речи нет, но только о религии. И не о внешнем мире говорится, но только о внутренней духовной жизни. Но приведем слова Иисуса целиком:

Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои сражались бы за Меня… но Царство Мое не отсюда.

(Ин 18:36)

Этот рефрен («не от мира сего… не отсюда») означает, что ученики Иисуса не вправе использовать насилие даже с целью освободить Иисуса. В конечном счете разница между Иисусом и Пилатом, Царством Божьим и Римской империей есть разница между ненасильственным сопротивлением и насильственным угнетением.

Где мы? И что дальше?

Опять-таки, как и всегда на нашем библейском пути, мы видим ритм утверждения-и-отрицания. В этой главе мы констатировали, что он имел место в движении Иоанна. Весть исторического Иоанна о скором наступлении Царства Божьего как о ненасильственном освобождении, подобном возвращению из вавилонского плена (так у Марка и Иоанна), подрывается вестью о божественном насилии, которую вкладывает в уста Иоанна Евангелие Q Чтобы понять Иоанна, нужно увидеть эту перемену, согласиться с ее утверждением, сказать нет отрицанию и отдать должное честности библейской традиции, которая зафиксировала и то, и другое.

Увидев, что произошло с Иоанном в этой главе, вы уже можете догадаться, что произойдет с Иисусом в следующей главе. И это самое трудное в том, «Как читать Библию – и остаться христианином».

Подчеркнем: проблема состоит не в том, что первохристианские евреи уверовали в мессианство и богосыновство Иисуса, а в том, что мирного Иисуса представили как жестокого Христа и жестокого Сына жестокого Бога. Как мы уже говорили, перед нами не устаревшая оппозиция между «Иисусом истории» и «Христом веры», а оппозиция между Иисусом Христом (истории и веры) мирным и Иисусом Христом (истории и веры) жестоким.

Иначе сказать: когда научный мир реконструирует исторического Иисуса, этот Иисус использует или не использует насилие? И когда Церковь исповедует евангельского Христа, он использует или не использует насилие?

А ведь исторический Иисус имеет глубокое богословское значение для библейского Христа. И нравится нам это или не нравится, но христианству нужна теология, основанная на историческом Иисусе. Иными словами, с христианской точки зрения Бог открывается во Христе, но Христос открывается в Иисусе. Если норма христианской Библии есть библейский Христос, то норма библейского Христа есть исторический Иисус.

Глава 11

Христос и естественный ход цивилизации

Все, взявшие меч, мечом погибнут.

(Евангелие от Матфея 26:52)

Кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убитым мечом.

(Откровение 13:10)

Слишком часто у нас, людей, насилие переходит от идеологического к риторическому, а от риторического к физическому.

• Идеологическое насилие объявляет, что какие-то люди – не вполне люди, недочеловеки.

• Риторическое насилие, исходя из этой предпосылки, прибегает к грубым прозвищам, хамским карикатурам и уничижительным стереотипам, пытаясь изобличить политических «предателей» или религиозных «еретиков».

• Физическое насилие, исходя из этой предпосылки, использует незаконные нападения, а если опирается на власть, то и официальные, легальные, политические действия.

В этой главе мы рассмотрим эскалацию всякого насилия (идеологического, риторического и физического), которая происходила по мере адаптации движения Иисуса под естественный ход римской цивилизации. Иными словами, утверждение уступает место отрицанию, а радикальность Бога – обыденности, как это уже неоднократно бывало в Библии.

«Змии, порождения ехиднины!»

Приведем пример риторического насилия (почти первый попавшийся). У Луки Иисус учит: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете» (Лк 6:37). Но у Иоанна он говорит «иудеям»: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин 8:44). Это и суждение, и осуждение, и нежелание простить. Конечно, это насилие – правда, риторическое, а не физическое. Риторическим насилием Евангелия и ограничиваются. Однако мы вправе спросить: Иисус передумал, или Иисуса переиначил евангелист Иоанн?

Вышеупомянутый отрывок – лишь частный случай более широкого процесса. А именно происходила дерадикализация мирного Иисуса и его аккультурация в естественное насилие цивилизации. Более того, мы находим эту перемену уже в древнейших рассказах об Иисусе, и регулярно встречаем ее в четырех канонических евангелиях. Что ж, обыденность обыденностью, но почему все это произошло столь быстро?

Когда мессианские / христианские евреи пытались убедить немессианских/нехристианских евреев в своей эсхатологии соработничества и союза, они нередко сталкивались с неприятием. По-видимому, в выражениях не стеснялись обе стороны. В конце концов риторическое насилие встречалось на каждом шагу в древних (как и в современных) политических, религиозных, философских и богословских спорах. Как и в наши дни, люди приписывали своим оппонентам худые мотивы и худые намерения, очерняли их характер и личные качества.

Но когда впоследствии мессианские/ христианские евреи (а затем мессианские/христианские язычники) контратаковали, они не сами использовали риторическое насилие, а вложили его в уста исторического Иисуса. Приведем четыре примера. (И будем помнить, что Евангелие Q – источник, которым, помимо Евангелия от Марка, пользовались Матфей и Лука.)

Пример 1: реакция на неприятие. У Марка Иисус говорит спутникам: «И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них» (Мк 6:11). Грубо говоря: «Уходим, ребята». Однако Евангелие Q заостряет риторику, как легко видеть из Евангелий от Матфея и Луки. Сначала они цитируют версию Марка (Мф 10:14 = Лк 10:10-11а), а затем приводят следующие обличения из Евангелия Q

Отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому… горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида!… но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься… говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе.

(Мф 10:15; 11:21–24)

Не Марк умолчал о риторическом насилии Иисуса, а Евангелие Q создало его. (Вспомним наши выводы из предыдущей главы: аналогичным образом Евангелие Q поступило с историческим Иоанном Крестителем.)

Пример 2: требование доказательства. От Иисуса требуют чуда в доказательство его притязаний. У Марка Иисус просто отказывается это сделать: «И он, глубоко вздохнув, сказал: «Для чего род сей требует знамения? Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение»» (Мк 8:12). Опять-таки Евангелие Q усиливает резкость высказывания, добавляя грозный знак. Марковское «род сей» превращается в «род лукавый и прелюбодейный», который «ищет знамения, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Мф 12:39 = Лк 11:29–30; снова в Мф 16:4). Затем «знамение Ионы» становится двойной угрозой:

Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной; и вот, здесь больше Ионы. Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона.

(Мф 12:41–42 = Лк 11:31–32)

Вместо отказа в знамении (Марк) получилось знамение как осуждение (Евангелие Q).

С чем это связано? Думаю, традиция Евангелия Q складывалась на преимущественно еврейской территории: возле озера в нижней Галилее, то есть в землях, которые некогда принадлежали Ироду Антипе (отметим упоминание Хоразина, Вифсаиды и Капернаума). А марковская традиция формировалась на преимущественно языческой территории: дальше к северу и востоку от озера, то есть в землях, которые некогда принадлежали Ироду Филиппу (отметим упоминание о «селениях Кесарии Филипповой» в Мк 8:27).

На мой взгляд, с гораздо большей оппозицией движение Царства и предания об Иисусе столкнулись на территории преимущественно еврейской. Поэтому Евангелие Q вкладывает в уста Иисуса гораздо больше риторического контрнасилия, чем Евангелие от Марка. Дело не в том, что мессианские евреи Евангелия Q были неприятнее мессианских евреев Евангелия от Марка: просто они столкнулись с гораздо более сильной оппозицией – и увы, «их» Иисус отреагировал соответственно. Эта версия подтверждается следующими двумя примерами из Евангелия от Матфея.

Пример 3; плач и скрежет зубов. Эта фраза обычно описывает реакцию отверженных и осужденных. Она используется (правда, лишь однажды) в Евангелии Q: «Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф 8:11–12 = Лк 13:28).

Как мы уже сказали, это типичное контрнеприятие, вложенное в уста Иисуса гонимыми христианскими евреями, создавшими Евангелие Q. Но Матфей использует его еще пять раз: в конце Иисусовых притч.

1. Притча о пшенице и плевелах: «Пошлет Сын Человеческий ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов» (Мф 13:41–42).

2. Притча о хорошей и плохой рыбе: «Так будет при кончине века: изыдут ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов» (Мф 13:49–50).

3. Притча об отсутствии брачной одежды: «И говорит ему: «Друг! Как ты вошел сюда не в брачной одежде?» Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: «Связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов»» (Мф 22:12–13).

4. Притча о хорошем и плохом рабе: «Придет господин раба того в день, в который он не ожидает, и в час, в который не думает, и рассечет его, и подвергнет его одной участи с лицемерами; там будет плач и скрежет зубов» (Мф 24:50–51).

5. Притча о хорошем и плохом доверенном лице: «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф 25:30).

На мой взгляд, Матфей работал в еще более конфликтной ситуации, чем автор (или авторы) Евангелия Q – и проигрывал схватку. Думаю, это было уже после антиримского восстания 66–74 годов. Независимо от того, представлял ли он мессианских / христианских евреев в их полемике с немессианскими / нехристианскими евреями, или (вполне возможно) мессианских/ христианских фарисеев в их полемике с немессианскими / нехристианскими фарисеями, резкости хватало с обеих сторон. Это еще более очевидно в следующем примере.

Пример 4: лицемеры и змеи. Озлобленность Матфея на оппонентов становится сильнее в главе 23, где он кипит от негодования. «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры», – повторяет Иисус шесть раз (Мф 23:13, 15, 23, 25, 27, 28), называя противников «слепыми вождями» (Мф 23:16, 24), «слепыми глупцами» (23:17), да и просто «слепцами» (Мф 23:19, 26), а увенчивает свое обличение словами: «Змии, порождения ехиднины! Как убедите вы от осуждения в геенну?» (Мф 23:33).

Я говорю сейчас не даже о том, что Матфей использует риторическое насилие против фарисеев (к которым мог и сам принадлежать), ибо, без сомнения, сталкивался с аналогичными ругательствами с их стороны. Тем более тогда, как и теперь, резкие споры вообще не обходились без риторического насилия с обеих сторон. Я говорю о другом: свои инвективы он вкладывает в уста исторического Иисуса уже после того, как изложил его учение – нового Моисея с новым законом на новой горе Синай – о категорической недопустимости гнева, оскорблений и ругательств (Мф 5:21–22) и о необходимости исполнения заповеди: «Любите врагов ваших… молитесь за обижающих вас» (Мф 5:44). Поэтому напрашивается вопрос, которым мы уже задавались в связи с Евангелием от Иоанна: Иисус передумал, или Иисуса переиначил евангелист Матфей?

Таких примеров, как вышеприведенные четыре, в Евангелиях много: риторическая инвектива пыталась воздать оппонентам по заслугам. А по мере того, как все большее и большее число евреев говорили «нет» мессианскому/христианскому еврейскому учению, в ответ звучало все больше контринвектив, причем не только в устных диспутах, но и со стороны исторического Иисуса в письменных текстах.

Повторим вопрос в еще более широком контексте: Иисус передумал, или Иисуса переиначили евангелисты? К сожалению, эскалация риторического насилия в евангелиях – лишь первая из двух стадий, в ходе которых ненасилие Иисуса сменилось сначала насилием риторическим, а затем насилием физическим. Поговорим сейчас об этой второй и более серьезной стадии.

«…Кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий»

Книга Откровение, последняя книга христианской Библии, заканчивается видением не менее величественным, чем эсхатологические перспективы, рассмотренные нами в конце главы 8. Завершение земной истории рисуется как большая свадьба божества и человечества, Небом и Землей: «…святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр 21:2). Земля не разрушается, а преображается. Вместо всеобщей эвакуации – трансформация.

Се, скиния Бога с человеками,

и Он будет обитать с ними;

они будут Его народом,

и Сам Бог с ними будет Богом их.

И отрет Бог всякую слезу с очей их,

и смерти не будет уже;

ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет,

ибо прежнее прошло.

(Откр 21:3–4)

Если помните, этой темы мы уже касались в начале главы 1. Но как, по мысли автора, будет достигнуто это славное величие? Таков конец, – но каковы средства?

На пути к этой великой свадьбе придется пройти через «кровь… до узд конских, на тысячу шестьсот стадий» (Откр 14:20), и увидеть совсем иной пир:

И увидел я одного ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим по средине неба: «Летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих».

(Откр 19:17–18)

Сколь далеко это от пира Божьегоя, обещанного всему человечеству в Ис 25:6–8 (см. главы 1 и 8). Теперь стервятники кормятся людьми – свободными и рабами, малыми и великими; «и все птицы напитались их трупами» (Откр 19:21).

Более того, с одной стороны, Христос есть «Агнец как бы закланный» (Откр 5:6), «Агнец закланный» (Откр 5:12), а «кровь Агнца» (Откр 7:14; 17:11) есть кровь распятого Христа. С другой стороны, Христос описывается как завоеватель: «Агнец победит их, ибо он есть Господь господствующих и Царь царей» (Откр 17:14). В великой последней битве с «царями земли» и их земными армиями Христос предстает как «Верный и Истинный», именуемый «Словом Божиим». Агнец закланный становится Агнцем закалывающим.

И наконец, Христос вооружен «острым с обеих сторон мечом» (Откр 1:16; 2:12), причем меч выходит из его уст (Откр 2:16; 19:21). Описание выглядит как символ и притча, но посмотрим, как действует этот меч: «Из уст же его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя» (Откр 19:15). Может, меч и метафора, но слишком уж реалистично выглядит погибель, которую он несет.

Да и вообще Апокалипсис наполнен безжалостными метафорами вполне реального грядущего насилия. Взять хотя бы печально известных всадников. Да, конечно, эти всадники – на белом, рыжем, вороном и бледном коне – символические, но перед нами символы завоевания и войны, голода и чумы, то есть бедствий вполне реальных, а не иносказательных.

На мой взгляд, эти обетования о кровожадном Боге и залитом кровью Христе описывают второе «пришествие» так, что оно отрицает первое и единственное «пришествие» Христа. Эти жестокие выдумки отвергают ненасильственное Воплощение. Фантазия о Христе на боевом коне затмевает исторического Иисуса на мирном осле. Ненасильственное сопротивление Иисуса злу сменяется жестоким убийством грешников. Повторимся: это не «Иисус истории» против «Христа веры», а Иисус Христос ненасилия против Христа Иисуса насилия.

Но, по-моему, хуже всего даже не злорадное ликование в рассказах о Боге-мстителе и не жуткие описания карающего Христа. Самое тяжелое впечатление создает сравнение всего этого с тем, как показано явление Царства у Павла. Сопоставим метафорические модели, с помощью которых Иоанн Патмосский и Павел из Тарса описывают это кульминационное событие.

Когда Павел говорит о конце мировой истории, то в качестве метафоры использует мирный, ненасильственный и радостный визит («парусию») императора или имперского легата в один из больших восточных городов Римской империи. Да и мог ли кто-нибудь к 50-м годам н. э., после восьмидесяти лет Pax Romana, вспомнить какой-либо иной вариант приезда императора и какой-либо иной смысл официальной парусии, чем радостная встреча (ànavthsiç) и похвала за сделанную работу?

Итак, с точки зрения Павла, Христос вернется, чтобы окончательно и радостно установить Царство Бога (1 Фес 2:10; 3:13; 4:15; 5:23) и вручить его Богу Царства (1 Кор 15:23–28). Однако Иоанн Патмосский прибегает к иной метафоре и иной модели.

Прежде всего, основной мишенью нападок в Апокалипсисе служит «Вавилон» (Откр 14:8; 16:19; 18:2, 10, 21), под которым явно подразумевается Рим: как Вавилонская империя разрушила Первый храм в 586 году до н. э., так Римская империя разрушила Второй храм в 70 году н. э. Однако Рим-как-Вавилон включает все римское, от империи как глобализованной экономики до императора как обожествленного правителя.

Рим выстроен на семи знаменитых холмах: «семь гор, на которых сидит жена» (Откр 17:9), и эта жена есть «великий город, царствующий над земными царями» (Откр 17:18). Между тем, согласно Апокалипсису, Рим-как-Вавилон-как женщина – «мать блудницам и мерзостям земным» (Откр 17:5).

Далее. Когда среди всех этих пышных и поливалентных символов Апокалипсис образно указывает на один очень конкретный исторический фактор, читателей и слушателей предупреждают: «Здесь мудрость. Кто имеет ум…» (Откр 13:18); «здесь ум, имеющий мудрость» (Откр 17:9). О каких же исторических реалиях нужно рассудить с умом и мудростью?

Откр 13 берет три звероподобные империи/трех звероподобных императоров, описанных в Дан 7:1–7, и соединяет их в одну звероподобную римскую империю/императора (Откр 13:1–2). Но лишь об одном императоре сказано: «Имеет рану от меча и жив» (Откр 13:14). А затем идет предупреждение: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр 13:18). Кто это?

Это император Нерон, который правил между 54 и 68 годами н. э. Если его имя (Нерон кесарь) транслитерировать еврейскими буквами, то получится рог лт|. В сумме эти буквы дают число 666. Но почему Нерон «имеет рану от меча и жив»?

Далее Апокалипсис снова предупреждает, что последующее требует «ума, имеющего мудрость» (Откр 17:9), и упоминает «семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть» (Откр 17:10). Самая правдоподобная научная гипотеза такова: семи покойных («падших») императоров – это Калигула, Клавдий, Нерон, Веспасиан и Тит (31–81 годы н. э.); живой – Домициан (81–96 годы н. э.), а один недолговечный – Нерва (96–98 годы н. э.). (Кстати, это позволяет датировать Апокалипсис концом I века и временами Домициана и Нервы.)

После этих семи императоров идет «зверь, который был и которого нет… восьмой, и из числа семи, и пойдет в погибель» (Откр 17:11). Опять-таки это Нерон. Поскольку он правил в 54–68 годах, он относится к вышеназванной семерке (37–98 годы). Но он также назван «восьмым» зверем, а значит, будущим царем. Предполагается возвращение Нерона.

Почему Нерону уделяется столь большое внимание? И чем вызвана особенная необходимость в мудром истолковании? Как мы знаем, Нерон был жестоким гонителем римских христиан, а некоторые историки инкриминировали ему великий пожар Рима в 64 году.

Однако Апокалипсис, с его призывами к уму и мудрости, указывает не на гонения Нерона, а на возвращение Нерона. Что же это за легенда о возвращении Нерона? И почему она заинтересовала автора Апокалипсиса?

Часто бывает, что у популярных в народе вождей, которые умерли при неясных обстоятельствах и с незаконченной программой, остаются сторонники, которые уверяют, будто эти вожди не умерли и погребены, а спят или скрываются, а затем вернутся при каких-то бедственных или важных событиях. (Вспомним английские легенды о короле Артуре и немецкие легенды о Фридрихе Барбароссе как королях прошлого и будущего.)

Так обстояло дело и с Нероном. Его презирали на Западе, но обожествляли на Востоке, где он, к примеру, заключил почетный мир с парфянами (63 год) и освободил Грецию от необходимости выплачивать подать на Истмийских играх (66 год). Поэтому на Востоке возникла легенда, будто Нерон не умер, а бежал за Евфрат, откуда вернется во главе парфянских войск и уничтожит Римскую империю.

С этой восточной антиримской легендой можно ознакомиться по еврейским «Сивиллиным оракулам», о которых мы упоминали в конце главы 8. Здесь возвратившийся Нерон изображается как фигура трансцендентная и апокалиптическая. И этот текст написан в конце I века, приблизительно в то же время, что и новозаветный Апокалипсис[30]. О Нероне сказано:

Он всю землю захватит,

и все ему станет подвластно…

Многих мужей истребит,

в том числе и великих тиранов, —

Всех он огнем будет жечь,

что никто доселе не делал…

Крови потоки стекут с берегов

в полноводные реки…

С неба на смертных людей

прольется огненный ливень,

Пламя, кровь и вода, блеск молний,

тьма и мрак ночи.

В битве настигшая смерть,

резня под покровом тумана

Всех уничтожат царей – а с ними воинов лучших.

(5.365–380)

В данном отрывке возвратившийся Нерон – уже не исторический, пусть даже легендарный, антиримский агрессор, а антикосмический и эсхатологический разрушитель перед установлением владычества Божьего на земле (5.381–385). Автора новозаветного Апокалипсиса очень заинтересовала эта легенда. Но почему?

• Первое. Вспомним, что в качестве образца для явления Христа Павел использовал мирную имперскую парусию в Pax Romana. Апокалипсис же никогда не использует мирное понятие «парусил», хотя и сулит скорое пришествие. Взять хотя бы трехкратное повторение этой мысли в конце книги: «Се, гряду скоро… се, гряду скоро… се, гряду скоро» (Откр 22:7, 12, 20). Автор отвечает: «Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр 22:20).

• Второе. Где еще в Pax Romana автор мог найти подходящую модель для имперского «пришествия» Христа как события, связанного с жестокой местью? Пожалуй, только в легенде о возвращении Нерона. Вернувшийся Нерон есть зверь, который «был, и нет его… и пойдет в погибель» (Откр 17:8), но вместо него явится вернувшийся Христос, «который есть и был и грядет» (1:4, 8; см. также 4:8).

Не Нерон, а Христос уничтожит космическую Римскую империю, божественного римского императора и всю римскую имперскую теологию – но с такой степенью насилия, которое никогда не могли позволить себе Рим и романизация. Ужасная, ужасная, ужасная ирония: Апокалипсис заменяет вернувшегося Нерона с его парфянскими войсками – вернувшимся Христом с его ангельскими воинствами. Это худшая клевета Апокалипсиса на Бога и на Иисуса. И чтобы закончить наш тринитарный раунд, скажем: худший грех против Духа Святого.

Где мы? И что дальше?

Ритм утверждения-и-отрицания, характерный для христианской Библии, имеет место и в случае с учением исторического Иисуса о Царстве Божьем как нынешней реальности: Царстве как ненасильственном сопротивлении естественному ходу цивилизации в ее тогдашней римской инкарнации.

Сначала Евангелия приписывают Иисусу риторическое насилие, затем Апокалипсис приписывает ему физическое насилие. В последней книге образ Иисуса вообще искажен до неузнаваемости: описания Второго пришествия насыщены метафорами жуткого насилия и разрушения.

В принципе, на этом можно было бы поставить точку. Ответ на вопрос, как читать Библию – и остаться христианином, получен.

• Утверждение. Весть исторического Иисуса, образа и откровения Бога, говорит о ненасилии. Эту весть мы должны принять. И ей мы должны следовать.

• Отрицание. Весть Иисуса была искажена: сначала Иисусу приписали насилие риторическое, затем – физическое. Это искажение мы должны распознать и отвергнуть.

Да, имеющим глаза, чтобы видеть, ответ подсказывает сама христианская Библия: если библейский Христос есть норма и критерий христианской Библии, то исторический Иисус есть норма и критерий библейского Христа.

И все же у нас осталось еще несколько глав, в которых мы подтвердим наш тезис. Как мы увидим, послания Павла отражают все тот же процесс утверждения-и-отрицания. Учение Павла о радикальности Бога в Иисусе было нивелировано в два этапа: адаптация к естественному ходу человеческой цивилизации и адаптация к римской культуре.

Глава 12

Рим и кесарь

Иные боги далеко находятся,

К ним мольбы напрасны,

И нет их здесь, не внемлет ни один из них,

Ты – стоишь пред нами

Не каменный, не деревянный, но живой!

(Афинский гимн Деметрию I Полиоркету, 291–290 годы до н. э.)[31]

Древние греки и римляне верили, что вечный Бог или Богиня может явиться на земле в любом обличье: минерала или овоща, животного или человека. Но даже если Божество становилось человеком, человеческим было лишь обличье: как костюм на Хэллоуин.

Впрочем, было возможно и обратное: божеством становился человек, реальный человек из плоти и крови, который после смерти приобщался к сонму бессмертных. Как, почему и когда достигался такой апофеоз?

В греко-римской античности обожествлялась историческая личность, совершившая нечто особенно ценное и в высшем смысле полезное для человечества: нечто, являющее силу бессмертных богов. И тут нам, с нашим наследием Просвещения, сложно понять древних. Напрашивается мысль, что все это – чистой воды политика, замешенная на религиозном лукавстве, или придворный протокол вкупе с фальшивой лестью.

Без сомнения, однако, когда живой человек получал божественные имена, титулы, надписи, статуи, алтари, храмы, возлияния, жертвоприношения и игры в свою честь, следует искать более сложные объяснения. Постпросвещенческий секуляризм не должен закрывать нам глаза на факт: все это не просто примитивная пропаганда. Необходимо снова задаться вопросом: какая здесь была религиозная и богословская подоплека? Каким социальным и политическим целям служили подобные титулы и притязания?

И в частности, можно ли усматривать лишь нечто формальное и конъюнктурное в том факте, что Октавиан стал Августом, а Август – воплощенным богом? Достаточное ли это объяснение в ситуации, когда римская имперская теология обосновывала завоевание пророчеством, победу святостью, империализм – предназначением, а августовский режим объявляла долгожданным золотым веком и владычеством Сатурна?

«Мир на суше и на море»

Рим давно уже отверг правление династического монарха в пользу правления двух аристократов (или консулов), которые занимали должности в течение года. Римская республика была достаточно сильным институтом, чтобы постепенно победить имперскую угрозу, исходившую от карфагенян (приблизительно между 250 и 150 годом до н. э.). Но спасенная от тирании, республика поддалась анархии. Что пошло не так?

Афины изобрели демократию, получили империю и выяснили, что одно с другим не может сочетаться слишком долго. Рим изобрел республику, получил империю и выучил тот же урок. И вот в чем дело: сотрудничающие консулы становились враждующими военачальниками. Двадцать лет тяжелой гражданской войны с закаленными в боях легионами с обеих сторон можно условно разделить на три основных раунда. (Октавиан – это будущий Август.)

ПЕРВЫЙ РАУНД

Юлий Цезарь, который отправляется на запад и завоевывает Галлию (нынешняя Франция), против Гнея Помпея, который отправляется на восток и завоевывает Сирию.

Результат

Цезарь побеждает Помпея в битве при Фарсале в Центральной Греции (48 год до н. э.).

Финал

Сначала убили Помпея

(48 год до н. э.), потом – Цезаря

(44 год до н. э.).

ВТОРОЙ РАУНД

Защитники Цезаря, Октавиан Цезарь и Марк Антоний, против убийц Цезаря, Брута и Кассия.

Результат

Защитники победили убийц в битве при Филиппах в Северо-восточной Греции (42 год до н. э.).

Финал

Убийцы кончают жизнь самоубийством, а Антоний женится на Октавии, сестре Октавиана (40 год до н. э.).

ТРЕТИЙ РАУНД

Результат

Октавиан и его адмирал Агриппа против Марка Антония и его союзницы Клеопатры.

Финал

Клеопатра и Антоний кончают жизнь самоубийством, а Египет достается Октавиану (29 год до н. э.).

Столетие после карфагенского триумфа было затрачено на бездарный социальный конфликт между оптиматами (партией нобилитета) и популярами (партией плебса). Социальные неурядицы вылились в десятилетия гражданской войны приблизительно между 50 и 30 годом до н. э.

И наконец, вернемся ненадолго к победе Октавиана и Агриппы над Клеопатрой и Антонием в битве при Акции. Клеопатра и Антоний кончили жизнь самоубийством в Александрии, а Октавиан основал в честь своей победы город Никополь («Победоград») к северу от мыса Акций. Однако к 29 году до н. э. был также установлен особый памятник с алтарем.

На памятнике были изображены тридцать медных баранов, захваченных на кораблях Антония. А наверху была пространная надпись, в которой Октавиан посвящал свою победу Марсу и Нептуну в благодарность за успешную войну и последующий мир.

Результат на лапидарной латыни был сформулирован следующим образом: pace parta terra marique («мир на суше и на море»). Уже в 29 году до н. э. римская имперская теология была выстроена на основе ясной и недвусмысленной последовательности: религия, война, победа, мир. Или, если вывести отсюда мантру и девиз: «Мир через победу».

С памятником связан еще один интересный момент. Он был воздвигнут на месте шатра Октавиана, из которого, согласно надписи, тот «пошел преследовать врага» роковым утром 2 сентября 31 года до н. э. Ложе Октавиана стало священной землей. Мир через победу был не столько установлен Октавианом, сколько воплощен в Августе.

Гражданская война чуть не погубила Рим и разорила Средиземноморье. (Отметим, кстати, что три кульминационные битвы произошли в Греции.) Но теперь война закончилась, мир был восстановлен, империи ничто не угрожало, а Октавиана Сенат объявил «Августом» в 27 году до н. э. Получился силлогизм:

Только боги даруют победу;

Август дал победу;

Август – бог.

Мало того, Октавиан-Цезарь-Август был еще и избавителем Рима от греха. Размышляя о гражданских войнах Рима, поэт Гораций вопрошал:[32]

Ослепли ль вы? Влечет ли вас неистовство?

Иль чей-то грех? Ответствуйте!

Или Рим обречен своим первородным грехом?

Да! Римлян гонит лишь судьба жестокая

За тот братоубийства день,

Когда лилась кровь Рема неповинного,

Кровь правнуков заклявшая.

(Эподы 7)

Первородный грех Рима повторился в убийстве Юлия Цезаря и последующей братоубийственной гражданской войне. И снова Гораций спрашивал:[33]

Звать каких богов мы должны, чтоб Рима

Гибель отвратить?

Оказывается, эта роль отведена Цезарю Августу («Цезаря мстителю»). Гораций молится за Августа:

О, побудь меж нас, меж сынов Квирина!

Благосклонен будь: хоть злодейства наши

Гнев твой будят, ты не спеши умчаться,

Ветром стремимый…

(Оды 1)

Запомним эти слова, а пока перейдем еще к одной надписи, посвященной Августу. Она была найдена в одном из древних храмов на территории нынешней Турции.

«Императору Цезарю, Сыну Бога, Богу Августу»

В античности Приена была греческим портовым городом в 35 километрах к югу от Эфеса на южном склоне горы Микале. В последующие века из-за сейсмических изменений город оказался дальше от моря. Сейчас от него остались руины километрах в десяти от Эгейского побережья Турции, частично заросшие соснами.

Самый древний, самый прекрасный и самый важный храм был посвящен богине Афине Палладе, покровительнице и защитнице города. Точнее, когда Александр Македонский начал его строить в 323 году до н. э., он был посвящен Афине Палладе. Но когда в 27 году до н. э. храм закончили, его посвятили Афине

Палладе и Августу. На архитраве, ныне расколовшемся на четыре больших куска и лежащем на земле, видна следующая надпись в две строки.

Народ – Афине Палладе и

Императору Цезарю, Сыну Бога, Богу Августу

Так обычно переводят. Но поскольку оригинал написан на греческом, четыре понятия нуждаются в объяснении: Бог, Август, Сын Бога, Император.

Начнем со слова «Бог». Человек Октавиан обладал божественностью в целых четырех аспектах: по происхождению, по зачатию, по адоптации и по указу римского Сената.

• Август был божественным по происхождению. Более чем за тысячу лет до Юлия Цезаря и Августа Цезаря богиня Афродита (Венера) родила от троянского пастуха Анхиса сына по имени Эней. Впоследствии, когда Троя была взята, богиня помогла спастись Энею, который вынес из пылающего города отца на руках, а рядом с собой вел сына Юла. От него произошли римляне и род Юлиев в Италии.

• Август был божественным по зачатию. Его мать Атия забеременела от бога Аполлона, когда спала в его храме в 63 году до н. э. При этом Аполлон явился в образе змея. (Ведь подобным способом были зачаты и Александр Македонский, покоритель Персии, и Сципион Африканский, победитель карфагенян.)

• Август был божественным по адоптации. Он приходился внучатым племянником Юлию Цезарю, и тот его усыновил в своем официальном завещании, публично зачитанном после убийства Цезаря в 44 году до н. э. Это дало Августу все еще славную, но уже опасную, фамилию Цезаря. Когда после убийства Цезаря на небе появилась комета, ее посчитали душой покойного властителя, занявшей свое место среди богов. И почти тотчас Август стал divi filius, сыном божественного Юлия Цезаря.

• Август был божсественным по указу. После его смерти в 14 году до н. э. римский Сенат официально объявил о его божественности. Убедительности указу добавило уверение одного чиновника, щедро вознагражденного, будто он видел, как душа Августа возносилась к небу с погребального костра. Это делало Августа равным Юлию Цезарю (или, как говорили в Египте, он теперь был «бог от бога»).

Далее – понятие «Август». В приенской надписи используется не латинский титул «Август», а ее греческий аналог «Себастос» («бог Себастос»). Латинское понятие носит квазибожественный и полубожественный характер, но понятие «Себастос» – гораздо более прямолинейное. Оно происходит от глагола со значением «почитать» и означает «высокий», «достойный почитания».

Предполагается ли, что Август – единственный бог, которого нужно почитать, или что из всех богов должен почитаться преимущественно он? Конечно, нет.

С одной стороны, здесь есть элемент стилизации, а с другой – многое оставлено воображению и интерпретации. Так работала римская имперская теология.

Далее – понятие «Сын Бога». В латинском языке проводилась грань между divi filius, сыном обожествленного человека, и dei filius, сыном бога или богини. Греческий язык не знает такой разницы и использует в обоих случаях выражение υιος θεου (хюйо́с тэу́). (Кстати, в Новом Завете последний титул регулярно применяется к Иисусу: см., например, слова римского сотника в Мк 15:39.) Как бы то ни было, Август был и dei filius (от Аполлона через зачатие), и divi filius (от Цезаря через усыновление).

И наконец – «Император». Мы уже знаем, что Октавиан стал Цезарем путем адоптации. Но как быть с императорством? В латинском языке использовалось слово imperator, а в греческом (как в Приенской надписи) – слово атократшр (автократор) (отсюда наше слово «автократический»). Что означает imperator?

В Риме словом imperium называли, в частности, «власть» командовать легионами в битве. Соответственно, словом imperator («повелитель») победоносные легионы величали своего победоносного «полководца». (Это было главное условие для права на триумфальную процессию в Риме.)

Впоследствии такие приветствия и триумфы были ограничены Августом и его имперскими наследниками, а слово imperator стало первым и главным титулом. Его можно еще перевести как «Победитель мира» или «Всепобедительный». Остальные титулы (даже божественные, и особенно божественные) были вторичны: нет победы – нет и божественности.

Опять-таки, как и в случае со словами «Себастос» и «Август», греческое αυτοκρατωρ звучит сильнее, чем латинское imperator. Греческое слово κρατος (кратос) означает «сила», «мощь», «могущество». Кстати, наши слова с этим корнем указывают на источник силы: «демократ» имеет власть от народа, «аристократ» – от элиты, «плутократ», – от богатства, «технократ» – от науки, «теократ» – от Бога, «автократ» – от себя самого. В понятии «Автократор» есть оттенок трансцендентности, который отсутствует в понятии «император».

Переходя к следующему вопросу, будем помнить всю эту подоплеку титулов в греческой надписи из приенского храма Августу. Но чем Август заслужил столь высокие похвалы? Для ответа (и комментария на эту надпись) воспользуемся другой более поздней надписью из Приены. По ходу дела не будем забывать, что стоит за титулом «император»: победитель всех и даже победитель всего мира.

«Новый взгляд на целый мир»

Мы все еще находимся среди развалин Приены, но немного к юго-востоку от храма Афине и Августу. Вдоль северной стороны городской агоры (площади) находится крытая колоннада, в желанной тени которой можно укрыться от неумолимого жара средиземноморского солнца. За колоннадой располагался религиозно-политический центр города.

У восточного конца колоннады находился Пританей. В нем регулярно заседал совет старейшин и постоянно поддерживался священный огонь. Рядом располагался Булевтерий, место собраний городского совета. Он с трех сторон возвышался ярусами от алтаря в центре.

Идем к западу. Стоя переходила в пятнадцать небольших помещений-святилищ. В одном из них первоначально помещалась надпись (сейчас она в Пергамском музее в Берлине), которую мы сейчас и рассмотрим.

Около 29 года до н. э. проконсул Павел Фабий Максим, наместник Малой Азии (ныне это Западная Турция) посулил золотой венец человеку, который придумает лучший способ почтить Августа. Лет через двадцать он удостоил этим призом самого себя. Письмо было вырезано на куске голубого известняка и торжественно выставлено в вышеупомянутом помещении:

[Это вопрос о том,] является ли день рождения наибожественнейшего Цезаря более приятным и более полезным, день, который мы справедливо можем считать равным началу всего, во всяком случае, в практическом плане: ведь Цезарь восстановил порядок, когда все распадалось и рушилось в хаос, и дал новый взгляд на целый мир – мир, который пришел бы к погибели, если бы не родился Цезарь, общее благословение всего… На мой взгляд, все сообщества должны считать началом Нового года день рождения наибожественнейшего Цезаря. И именно в этот день, 23 сентября, все должны вступать в должность.

Все прозрачно. Города Малой Азии должны считать день рождения Цезаря началом Нового года. Без сомнения, это почесть, но ее обоснование носит глубоко богословский характер.

Рождение Августа само по себе было новым творением («во всяком случае, в практическом плане»). Оно спасло от хаоса и распада не только Рим, Италию и Средиземноморье, но и «всё», «целый мир». А поскольку оно положило начало новому миру, данный день следует использовать в качестве Новолетия. Был найден новый способ «почтить Августа, доселе неизвестный среди греков: отсчитывать время от даты его рождения». Но как отреагировала Лига азийских городов на идею наместника?

Их реакция зафиксирована во второй части все той же надписи, найденной в Приене. Она превосходно резюмирует римскую имперскую теологию, но когда будете ее читать, мысленно замените слова «Цезарь» и «Август» словами «Иисус» и «Христос», – и поймете, что христианская теология Павла во многом была противовесом римской имперской теологии.

Поскольку провидение, божественно руководящее нашим существованием, своей силой и ревностью ниспослало рождение совершенного блага в Августе, которого оно наполнило добродетелями ради человечества, дав нам и нашим потомкам в его лице спасителя – его, который положил конец войне и устанавливает мир, Цезаря, который своей эпифанией превзошел надежды тех, кто пророчествовал благие вести (euaggelia), не только затмив благодетелей прошлого, но и не оставив надежды на возможность больших благодеяний в будущем; и день рождения бога впервые принес в мир благую весть, обитающую в нем… по этой причине, с благополучием и безопасностью, греки Азии решили, что Новый год во всех городах должен начинаться 23 сентября, в день рождения Августа… а письмо проконсула и указ об Азии должны быть начертаны на беломраморном столбе, который должен быть помещен в священные пределы Рима и Августа.

Отметим эти ключевые понятия: «совершенное благо», провиденциальные «добродетели ради человечества», «спаситель», миротворец, «эпифания», пророчества, величайший благодетель всех времен, «бог». Однако подробнее рассмотрим лишь одно: «благие вести».

Здесь использовано именно множественное число. Говоря об имперских победах, сменах правителей и даже великом дне рождения Августа, римляне прибегали к множественному числу («благие вести»). Но у апостола Павла, да и во всем Новом Завете, мы встречаем только единственное число: euaggéliov (эван-гёлион) («благая весть»). И эта весть – сам исторический Иисус.

Все виденное нами доселе достигает кульминации, когда августовская эпоха объявляется золотым веком. О будущем преображении земли и мира мечтали и Израиль, и Рим. Но чаяния Израиля были устремлены вперед, а чаяния Рима – на возвращение к владычеству Сатурна.

Впрочем, в обоих случаях речь шла об эпохе плодородия и процветания, справедливости и мира. Также в обоих случаях, от Августа до Нерона и от Иисуса до Павла, предполагалась необходимость активного сотрудничества во имя эсхатологической трансформации, а не праздная релаксация. И наконец, в обоих случаях последняя, кульминационная и эсхатологическая, эпоха была связана с избавлением от греха, который задерживал ее наступление.

Данную главу уместно закончить тем, как представлял золотой Эсхатон в Августе римский поэт Вергилий. Затем в следующей главе мы сравним это с альтернативным видением – Эсхатона во Христе – у еврейского пророка Павла.

«Золотой век»

Около 40 года до н. э. Вергилий в своих «Буколиках» описывал, как в грядущем царстве Сатурна нужда в труде отпадет, «козы и грозные львы стадам уже страшны не будут», а преступления «обессилят» (4.13–22).[34] К 29 году до н. э., когда он опубликовал «Георгики», он стал думать иначе: земледельцы будут трудиться – вдали от городских тревог, коммерческих рисков и военных авантюр (1.132–134; 2495-540).

Однако между 29 годом до н. э. и своей смертью в 19 году до н. э. Вергилий создал свой великий эпос, «Энеиду». В нем он отождествил золотой век с августовской эпохой, а владычество Сатурна, – с владычеством Цезаря. Скитания и тяготы Энея (вспомним его бегство из Трои) предзнаменовало судьбу Августа. То, что августовская эпоха станет золотым веком, было определено свыше на небесах, пророчески предречено на Земле и величественно осуществлено Августом.

Сначала на небесах Юпитер говорит своей встревоженной дочери Венере (Афродите) о судьбе этой троянской семьи:[35]

Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока,

Дам им вечную власть. И упорная даже Юнона,

Страх пред которой гнетет и море, и землю, и небо,

Помыслы все обратит им на благо, со мною лелея

Римлян, мира владык, облаченное тогою племя.

Так я решил. Года пролетят, и время настанет.

<…>

Будет и Цезарь рожден от высокой крови

троянской,

Власть ограничит свою Океаном, звездами —

славу,

Юлий – он имя возьмет от великого имени Юла,

В небе ты примешь его,

отягченного славной добычей

Стран восточных; ему воссылаться будут молитвы.

(1.278–290)

Судьба Рима и божественность Августа изначально предопределены Юпитером, и ничто не способно помешать вышней воле. Августу, как новому Энею, предназначено подчинить весь мир своим законам.

(4.231).

Далее, эта судьба была дважды предсказана издревле. Так, дух покойного Анхиса говорит Энею, своему еще живому сыну:

Им направляемый Рим до пределов вселенной

расширит

Власти пределы своей, до Олимпа души возвысит.

<…>

Вот он, тот муж, о котором тебе возвещали

так часто:

Август Цезарь, отцом божественным

вскормленный, снова

Век вернет золотой на Латинские пашни,

где древле

Сам Сатурн был царем, и пределы державы

продвинет…

(6.781–794)

Пророчество продолжается, и мечта о золотом веке Сатурна хорошо резюмирована в следующих строках, которые впоследствии цитировали, быть может, даже слишком часто:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною

надменных!

(6.851–853)

Так заканчивается шестая книга «Энеиды». В начале седьмой книги мы читаем еще одно пророчество о судьбе Рима. И на сей раз это происходит уже в Италии. От оракула Фавна, «вещего старца-отца», предрекается:

Зять из чужбины придет и кровью своей возвеличит

Имя наше до звезд,

и к ногам наших правнуков общих

Будет повержен весь мир, и все, что видимо Солнцу

В долгом пути меж двумя Океанами, —

им покорится.

(7.98-101)

Отметим два важных момента в судьбе Рима: она определена свыше, и она имеет вселенский размах (как и подобает золотому веку, владычеству Сатурна). Речь идет обо всей Земле и обо всем мире.

И наконец, Венера просит своего божественного супруга, бога Вулкана, сделать Энею оружие. На щите он выковал «италийцев и римлян деянья» (8.626). Это позволило Вергилию изобразить кульминацию сей величественной истории как своего рода битву при Акции:

Цезарь Август ведет на врага италийское войско,

Римский народ, и отцов, и великих богов,

и пенатов;

Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное

Пламя объемлет чело, звездой осененное отчей.

<…>

Варварской мощью силен и оружьем пестрым

Антоний,

Бе́рега алой Зари и далеких племен победитель;

В битву привел он Египет, Восток и от края

вселенной

Бактров; с ним приплыла – о нечестье! —

жена-египтянка

(8.678–688)

Однако это не просто битва Августа Цезаря и его адмирала Агриппы с Антонием и его женой Клеопатрой. И не просто битва Италии с Египтом (или даже Запада с Востоком):

Чудища-боги идут и псоглавый Анубис с оружьем

Против Нептуна на бой и Венеры, против Минервы.

(8.698–699)

И вот великий финал в 29 году до н. э.: «… С триумфом тройным вступивший в стены столицы Цезарь» (8.714–715). Имеется в виду триумф Августа как победителя далматинских племен в битве при Акции и в Александрии.

В заключение я вернусь к прежнему вопросу. Когда мы, люди с опытом Просвещения, читаем эти тексты, смотрим на эти артефакты, вглядываемся в руины римской культуры, мы спрашиваем себя: буквально или метафорически понимали римляне имперскую теологию?

Безусловно, это разграничение было им знакомо. Однако римляне, в отличие от нас, редко путали буквальное/метафорическое и реальное/нереальное. К примеру, если бы вы сказали Августу, что его божественность носит метафорический характер, вы, возможно, остались бы в живых. Но если бы вы сказали ему, что она нереальна, не сносить вам головы. Независимо от того, сколь буквально понимались эти титулы Августа, отношение к ним было предельно серьезное. В них видели нечто реальное. И к слову сказать, христиане так относились к титулам Христа. Этого было достаточно.

Посмотрим на вещи таким образом. От Юлия Цезаря у Клеопатры был сын Цезарион. От Марка Антония у нее были дети-близнецы, которых звали Гелиос и Селена. Цезарь был приемным отцом Октавиана, а Антоний был его заклятым врагом. Естественная мысль: после победы Августа детям его врага не жить, а ребенок его обожествленного отца получит защиту.

Однако случилось иначе. Близнецов Август забрал в Рим, где их воспитала Октавия, его сестра и отвергнутая жена Антония. А Цезариона убили: ведь мог быть только один divi filius, сын обожествленного Цезаря. (Интересно, когда киллеры душили Цезариона, пытался ли он возражать: мол, «я – лишь метафора»?)

Где мы? И что дальше?

На всем протяжении книги мы снова и снова видели, как матрица времени, места и ситуации медленно, но верно нивелирует божественную радикальность, возвращая естественный ход вещей. В главах 9-11 мы показали, что это случилось с Иоанном Крестителем и Иисусом из Назарета; в главах 12–14 мы покажем это на примере Павла из Тарса. И мы поймем, «как читать Павлову традицию – и остаться христианином».

В данной главе я преследую двойную цель. Одна из них такова: подготовить почву для снятия с Павла обвинения в том, что он якобы предал Иисуса и иудаизм, выдумал христианство, ввел странные новые понятия и теории, не любил евреев и брак, а любил рабовладение и патриархальность. Все или почти все из этих обвинений обусловлены непониманием категорий римской имперской теологии и того, что Павел возвещал Иисусово учение о Царстве Божьем и как вызов своим собратьям-иудеям, и как вызов Цезарю. Ведя полемику на двух фронтах, он сознательно формулировал свои мысли таким образом, чтобы его услышали в провинциальных столицах Римской империи.

Да, предательства не было. Но Павел вывел весть Иисуса за пределы деревень Иудеи и переформулировал ее для еврейской диаспоры великих римских городов.

Другая моя цель носит более общий характер: подчеркнуть матрицу времени, места и ситуации, чтобы снова осмыслить библейский ритм утверждения-и-отрицания. О Павловом утверждении у нас речь пойдет в главе 13, а о после-Павловом отрицании – в главе 14.

И наконец, как мы уже видели на примере исторического Иисуса (главы 9-11) и как увидим на примере исторического Павла (главы 12–14), за сейсмическим конфликтом между христианским иудаизмом и римским империализмом стоит столкновение целых тектонических пластов истории: естественного хода цивилизации (мир через победу) и радикальности Божьей программы (мир через справедливость).

Глава 13

Павел и радикальность Христа

Резервировать для Христа слова, которые уже использовались в поклонении… поклонении обожествленным императорам… значит создавать полемический параллелизм между культом императора и культом Христа. Это хорошо ощущается там, где древние слова… из [еврейской] Септуагинты… совпадают с формулировками имперского культа… Это ясное пророчество о грядущих веках мученичества.

(Адольф Дайсман, «Свет с Древнего Востока», 1908)

В шестнадцать лет от роду Нерон стал римским императором (октябрь 54 года). Начало его правления воодушевило эсхатологические мечты о начале золотого века. Вот, к примеру, отрывки из пространной хвалы Нерону как «самому Богу» (ipse deus) в эклоге (пасторальной идиллии) поэта Кальпурния Сикула:

Среди безмятежного мира заново рождается золотой век. Наконец на землю возвращается милостивая Фемида; блаженное время посещает молодого князя… И когда он, сам бог (deus ipse), воцарится над народами, ужасная богиня войны сдастся, и ее бессильные руки будут связаны у нее за спиной… Наступит благой мир… Придет мир во всей полноте, не знающий обнаженного меча и обновится владычество Сатурна в Лации… Лучший бог (melior deus) положит конец веку угнетения… нет предчувствия кровопролития… Сам бог (ipse deus) возьмет в свои сильные руки бремя огромного римского государства.

(1.42–85)

В другой эклоге поэт восхвалял Нерона, «этого юношу… посланного нам с неба» как «самого Бога (deus ipse)» и умолял: «Цезарь, будь ты сам Юпитер на земле в измененном обличье или какая-либо из иных вышних сил, сокрытая в подобии смертном, властвуй, прошу тебя, над этим миром; властвуй над его народами вовек» (4.137, 143–145).

Приблизительно в это же время апостол Павел написал совсем иное письмо христианским общинам Рима. Написано оно было в связи с желанием Павла посетить Рим по пути из Иерусалима в Испанию, с римского Востока на римский Запад, и от Эгейского моря к Атлантике. В нем содержалась концепция, согласно которой Эсхатон уже здесь – но во Христе, а не в Нероне.

«Мы погреблись с Ним крещением в смерть»

Послание апостола Павла к Римлянам стало его завещанием и заветом. Из него совершенно ясно, что это был за человек, чем занимался и как представлял себе судьбы мира. Начну с цитаты. Когда будете читать, заметьте, насколько странные вещи здесь сказаны:

Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения.

(Рим 6:3–5)

Живым христианам сообщается, что через крещение они уже умерли и воскресли со Христом! Речь идет не о будущих событиях, а о прошедших. Но что подразумевается под крещением в смерть и воскресением к обновленной жизни? Без сомнения, перед нами метафора. Но какая реальность за ней стоит?

Чтобы понять Павла, заглянем на три столетия вперед: в постконстантиновский мир, где уже не только читали Павловы тексты, но и сооружали баптистерии. Купели представляли собой могилоподобные выемки в полу или гробницеобразные сооружения на полу. И те и другие имели крестообразную форму. В первом случае к воде нужно было спускаться, во втором подниматься. (Фотографии можно посмотреть в интернете: наберите в строке поисковика английское выражение ancient baptismal fonts, то есть «древние крещальные купели».)[36]

Архитектура отразила и проиллюстрировала теологию, но сведя воедино текст и структуру, лишь усилила проблему. Что значит креститься в смерть Христа, взойдя в крестообразную гробницу или сойдя в крестообразную могилу?

Получалось так: Рим официально и публично казнил Иисуса, но Бог воскресил его. Тем самым, Иисус был мертв для Рима, но жив для Бога. Аналогичным образом в крещении ученики Иисуса умирали для основных ценностей Римской империи и возрождались для ценностей Царства Божьего. Каких именно ценностей? И что еще Павел говорит о крещальной смерти и возрождении?

Рассмотрим два текста, которые показывают, что именно происходит при «смерти» в крещении. В обоих случаях Павла волнуют не различия вне христианского сообщества, а ситуация в самом христианском сообществе:

Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже ни иудея, ни язычника; ни раба, ни свободного; ни мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе. Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники.

(Гал 3:27–29)

Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом.

(1 Кор 12:13)

Крещение – во Христа, со Христом и во Христе. Крещение – одним Духом.

Христос был казнен Римом, а христиане крещены и тем самым стали мертвыми для Рима. В частности, они стали мертвыми для четырех главных римских ценностей: патриархальности, рабства, иерархии и победы (особенно военной победы, от которой зависели три другие ценности).

Кстати, римляне регулярно видели, как эти ценности поощряются на бесплатном шоу: животные и гладиаторы погибали в крови на глазах у зрителей, – зрителей, рассевшихся в разной близости к арене сообразно своему месту в обществе…

Рассмотрим теперь, как Павел отрицает эти четыре базовые ценности: ценности, лежавшие в основе цивилизации в целом и тогдашней римской цивилизации в частности.

Патриархальность: «ни мужского пола, ни женского»

Для Павла очевидно, что после крещения женщины и мужчины, жены и мужья равны в семье, общине и апостольстве.

Прежде всего, касательно равенства в семье, в 1 Кор 7 Павел отвечает на вопросы о воздержании, сексе, браке, девстве и христианской жизни. Поражает его последовательная и сознательная беспристрастность в подходе к женщинам и мужчинам, мужьям и женам. Никто из них не получает предпочтения. Судите сами.

О воздержании. Как мы знаем, сам Павел был безбрачным аскетом, вроде тех иудеев, которые жили в пустыне к югу от Александрии или к западу от Мертвого моря. (Кстати, именно в этих пустынях данная традиция перешла затем из иудаизма в христианство.) Однако он учит, что воздержание в браке должно осуществляться лишь «по согласию, на время» (1 Кор 7:5), причем муж и жена в равной степени должны уважать телесные желания друг друга (1 Кор 7:3–4).

О разводе. Павел не приказывает, а советует, причем совет его человечен и мудр:

Если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее; и жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его. Ибо неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь святы.

(1 Кор 7:12–14)

Отметим опять же четкое равновесие: жена/муж и муж/жена; если «она согласна» и если «он согласен».

О девстве. Павел считает, что эту возможность могут избрать для себя как мужчины, так и женщины. Никакого двойного стандарта. Никакой попытки ограничить девство лишь женщинами: «Соединен ли ты с женой? Не ищи развода. Остался ли без жены? Не ищи жены. Впрочем, если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит» (1 Кор 7:27–28).

О воздержании. Опять же Павел говорит о преимуществах безбрачной аскезы перед браком и для мужчин (1 Кор 7:32), и для женщин (1 Кор 7:34). Безбрачная аскеза не означает, что секс, брак и семья чем-то плохи. Речь идет лишь о том, что здесь, как и в случае с насилием, у человека есть выбор. Подобно мученичеству, безбрачная аскеза свидетельствует: обычный ход цивилизации не вытекает фатальным образом из человеческой натуры.

Далее – о равенстве в общине. В 1 Кор 11:2-16 мы находим довольно странный отрывок. Ученые поныне не сойдутся во мнениях относительно того, с чем именно Павел спорит столь пылко и неубедительно. Ограничусь далее своим собственным пониманием и проблемы, и решения.

Явно речь идет о головных уборах для предстоятелей литургического собрания. Отметим, кстати, что, согласно Павлу, как мужчины, так и женщины, могут пророчествовать и предстоять в молитве:

Всякий муж, молящийся или пророчествующий с покрытою головою, постыжает свою голову. И всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову, ибо это то же, как если бы она была обритая.

(1 Кор 11:4–5)

Но из-за чего сыр-бор? Почему наличие или отсутствие головных уборов вызывает столько эмоций?

Вот моя гипотеза. Как мы знаем, у коринфян была проблема с временным сексуальным воздержанием в браке. С этим связан их первый вопрос Павлу: хорошо ли «человеку не касаться женщины» (1 Кор 7:1)? Павел ответил: да, но лишь «по согласию, на время» (1 Кор 7:5). Но что если некоторые жены объявляют временное или даже постоянное воздержание вопреки желанию мужей? И как они декларируют об этом в общине?

В римском обществе девственницы, достигшие брачного возраста, покрывали волосы (не лицо!) в знак своей готовности к браку. Замужние же женщины надевали покрывало, имея в виду противоположную символику. На мой взгляд, некоторые коринфские жены предстояли в общинном собрании с непокрытой головой в знак того, что они временно (или даже постоянно) являются «девами». Но это могло привести к серьезным недоразумениям (их могли счесть свободными для брака) и даже к серьезным последствиям (развод).

Павел кипит возмущением. Он начинает спорить, приводя из рук вон плохие аргументы, основанные на Писании (1 Кор 7:7-12) и природе (1 Кор 7:13–15). Взять хотя бы следующие его слова: муж «есть образ и слава Божия, а жена есть слава мужа» (1 Кор 11:7). Они глубоко противоречат Быт 1:27, где сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему,/ по образу Божию сотворил его,/мужчину и женщину сотворил их».

Словно понимая хлипкость своих доводов, Павел под конец пишет: «А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божии» (1 Кор 11:16). Но ведь если Писание и природа выступают против чего-либо, то какая разница, каков обычай на сей счет!

Впрочем, вопрос он не закрыл. В последующие века целый ряд текстов (в частности, Деяния Павла, Деяния Петра, Деяния Иоанна, Деяния Андрея, Деяния Фомы) защищали безбрачную аскезу, подчеркивая особые права жен. Святость через аскезу и / или мученичество была в равной мере доступна женщинам и мужчинам, женам и мужьям, однако был и глубокий вызов миру патриархальной власти.

И наконец, в связи с равенством женщин и мужчин в апостольстве вернемся к тому, с чего начали данную главу: с Послания к Римлянам. Как мы уже видели, Павел надеялся посетить Рим по пути в Испанию, а потому под конец письма передал приветствия знакомым ему римским иммигрантам и другим общинникам, о которых лишь слышал.

Сначала он упоминает о женщине по имени Фива.

Представляю вам Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской. Примите ее для Господа, как прилично святым, и помогите ей, в чем она будет иметь нужду у вас, ибо и она была помощницею многим и мне самому.

(Рим 16:1–2)

Задача Фивы: доставить, прочесть и объяснить послание христианским общинам Рима.

В число 27 человек, которым Павел передает индивидуальные приветствия, входят десять мужчин и семнадцать женщин. Из тех, о ком Павел делает какие-то комментарии, пять женщин (Мариам, Трифена, Трифоса, Персида и мать Руфа) и шестеро мужчин (Эпенет, Амплий, Урбан, Стахий, Апеллес и Руф). Однако лишь о четырех, и только о женщинах – Марии, Трифене, Трифосе и Персиде (Рим 16:6, 12) – сказано, что они «потрудились» для Христа. В других местах Павел использует это слово [колшш (копиао)] лишь применительно к самому себе (Гал 4:11; 1 Кор 15:10).

Одно имя в этом финальном приветствии стало причиной проблемы, которая была бы забавной, не будь она смехотворной; и была бы комичной, не будь она трагичной. Имя Юния – женское. (Видимо, эта женщина некогда сидела в тюрьме с Павлом.) И таким образом, важное место среди апостолов занимала женщина (Рим 16:7). Однако в последнюю тысячу лет толкователи, чтобы избежать неортодоксальности, говорили, что здесь имеется в виду… мужчина по имени Юниан! Надо ли объяснять, что в античности имя Юниан не сокращали до Юнии?

Для Павла очевидно, что женщина вправе быть апостолом («посланцем»): человеком, которого Бог/ Христос послал основывать новые христианские общины. Если вам это не нравится, сказал бы Павел, ничего не попишешь: постарайтесь это пережить.

Рабство: «ни раба, ни свободного»

Что думал Павел о рабстве и рабовладельческой экономике Римской империи? Соглашался ли он с Аристотелем, греческим философом IV века до н. э., что рабство естественно, ибо «одни люди по природе свободны, другие – рабы» (Политика 15).[37] Или соглашался с Филоном, еврейским философом I века н. э., что рабство противоестественно, ибо «обладание слугами противоречит природе, создавшей всех свободными. Ведь несправедливость и жадность некоторых людей, стремящихся установить неравенство – источник (всех) бедствий, – предоставили власть самым сильным над самыми слабыми» (О созерцательной жизни 9.70)?[38]

Самый лучший и самый ясный ответ мы находим в Послании Павла к Филимону, где рассматривается очень частный и спонтанно возникший случай. Мы уже касались этого вопроса в главе 2, а сейчас рассмотрим его более подробно. Как мы помним, Павла посадили в тюрьму, где он был прикован ночью к охраннику в казарме. Скорее всего, это была тюрьма наместника в Эфесе (1 Кор 15:32; 2 Кор 1:8–9). Там он и написал личное письмо Филимону и общинное послание филиппийцам.

У раба по имени Онисим возникли серьезные проблемы со своим хозяином Филимоном. Из страха то ли перед наказанием, то ли перед смертью он бежал – как дозволялось римскими законами – искать заступничества к авторитетному другу хозяина. Скажем, раб Поллиона бросился к ногам Августа, вымолив себе избавление от лютой казни, назначенной ему господином (Сенека, 0 гневе 3.40). Или вольноотпущенник Сабиниана пал к ногам Плиния Младшего (Плиний Младший, Письма 9.21). А в данном случае другом Филимона был Павел.

У Павла Онисим обратился в христианство, и Павел отослал его к Филимону с письмом: «Прошу тебя о сыне моем Онисиме, которого родил я в узах моих» (ст. 10). В чем состоит характер просьбы? И почему на нее ушли целых двадцать пять стихов письма?

Прежде всего, перед нами шедевр греко-римской риторики: письмо одновременно частное и не совсем частное. Павел адресует его не только Филимону, но и двум названным по имени людям, а также всей домашней церкви Филимона (стихи 1б-2). И исходит оно не только от Павла, но и еще от пяти христиан, которые помогают ему в тюрьме (стихи 1, 23).

По ходу дела Павел использует тактику «хороший коп – плохой коп»: соответственно стихи 1–7, 10–12, 14, 17, 20 и 8–9, 13, 15–16, 18–19, 21–22. Вот он выступает в роли плохого копа: «Посему, имея великое во Христе дерзновение приказывать тебе, что должно, по любви лучше прошу…» (стихи 8–9); «надеясь на послушание твое, я написал к тебе, зная, что ты сделаешь и более, нежели говорю» (стихи 21).

Отметим колкость в его словах: «Я хотел при себе удержать его, дабы он вместо тебя послужил мне в узах за благовествование» (стих 13; курсив мой. – Д.К.). Или в другом месте: «Если же он чем обидел тебя или должен, считай это на мне. Я, Павел, написал моей рукой: я заплачу́; не говорю тебе о том, что ты и самим собой мне должен» (стихи 18–19).

Перед нами отличный способ выяснить позицию Павла по вопросу о том, вправе ли христианин иметь в рабах христианина. Могут ли люди одновременно быть равными и неравными во Христе Иисусе? Относится ли фраза «нет раба, ни свободного» только к внутренней духовной жизни или также к внешнему социальному статусу? Павел проговаривает свой ответ предельно ясно, чтобы у Филимона не возникло на сей счет никаких сомнений:

Ибо, может быть, он для того на время отлучился, чтобы тебе принять его навсегда, не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного, особенно мне, а тем больше тебе, и по плоти и в Господе.

(Фил 1:15–16)

Более того, при сравнении письма Павла к Филимону с письмом Плиния к Сабиниану бросается в глаза одна особенность. Павел называет Онисима по имени и никогда не говорит о нем: «твой раб». Плиний нигде не называет своего просителя по имени: он лишь «твой вольноотпущенник».

Но ведь все можно было сказать лаконично:

Дорогой Филимон!

Будь добр, освободи Онисима.

С уважением,

Павел

Зачем пространность? Да затем, что перед нами еще один ключевой аспект Павловой теологии. У него нет (и никогда не было) нереальной оппозиции «вера vs дела»: у него есть оппозиция «вера с делами vs дела без веры». Ведь вера без дел невозможна, но слишком часто встречаются дела без веры.

Парадоксальным образом Павел хочет, чтобы Филимон был свободен в своем решении освободить Онисима. Филимон должен так поступить, поскольку верит («вера с делами»), а не поскольку ему велено («дела без веры»):

Но без твоего согласия ничего не хотел сделать, чтобы доброе дело твое было не вынужденно, а добровольно.

(Фил 1:14)

Таким образом, крещальная установка «нет раба, ни свободного» – не фигура речи и не фикция, но программа и платформа. Она означает, что христиане не могут владеть христианами.

Иерархия: «ни иудея, ни язычника»

Очень важно не цитировать фразу «нет уже ни иудея, ни язычника» (Гал 3:28) вне ее христианского контекста. Здесь не отрицается – путем риторического холокоста или суперсессионистского самообмана – легитимность иудаизма. Смысл иной: откуда бы люди ни пришли в христианскую общину – из иудейского монотеизма или греко-римского политеизма, они отныне равны во Христе. Никто из них не выше другого. Иудеи и эллины теперь «напоены одним Духом» (1 Кор 12:13).

Павла часто обвиняют в том, что он был антисемитом и тем самым предал Иисуса и иудаизм. И в самом деле, Павел верил в мессианство Иисуса и хотел, чтобы все иудеи были мессианскими/христианскими иудеями. Однако сам он считал это не антисемитизмом, а про семитизмом.

Прежде всего, Павел снова и снова подчеркивал, что он – благочестивый иудей и даже ревностный фарисей. Он говорит о себе: «обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев, по учению фарисей, по ревности – гонитель Церкви Божией, по правде законной – непорочный» (Флп 3:5–6). А вот другие его высказывания. Отметьте особенно его слова о любви к своему народу:

И преуспевал в иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий.

(Гал 1:14)

Они евреи? И я. Израильтяне? И я. Семя Авраамово? И я.

(2 Кор 11:22)

Ибо и я израильтянин, от семени Авраамова, из колена Вениаминова.

(Рим 11:1)

Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть израильтян, которым принадлежат усыновление и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословенный во веки, аминь.

(Рим 9:1–5)

Иными словами, согласно Павлу, «дары и призвание Божие непреложны» (Рим 11:29). Сам он – мессианский / христианский иудей, но в этой мессианской / христианской общине нет иерархического превосходства иудея над язычником или язычника над иудеем.

Победа: «всякая душа да будет покорна высшим властям»

Уже почти две тысячи лет раздел о покорности «высшим властям» (Рим 13:1–7) часто цитируется вне контекста: в доказательство того, что нужно исполнять едва ли не все приказы власти. Однако контекст учесть необходимо, как и принять во внимание римскую ценность победы, достигнутой с помощью оружия.

Прежде всего, следует рассматривать отрывок 12:14–13:7 в целокупности. И здесь Павел цитирует Иисуса почти дословно. Сравним, в частности, 12:14–31 с проповедью, которую мы называем Нагорной (Мф 5:3948 = Лк 6:27–37). (А точнее, у Матфея она представлена как новый закон нового Моисея, дарованный на новой горе Синай.)

Иисус и Павел учат любить врагов и, независимо ни от чего, воздерживаться от насилия по отношению к ним. Например, Иисус говорит: «Любите врагов ваших… молитесь за обижающих вас» (Мф 5:44); «любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» (Лк 6:27–28). У Павла читаем: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте» (Рим 12:14).

Но если присмотреться, Павел расставляет акценты иначе. Иисус учит: «Не противься злому» (Мф 5:39). Павел говорит: «Никому не воздавайте злом за зло… не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим 12:17, 21). И, наконец, следующее: «Противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение» (Рим 13:2). Три раза сказано о противлении. Но что имеется в виду? Запрещено любое сопротивление или только насильственное? Призваны ли христиане к полной пассивности? Таковы ключевые вопросы.

В Мф 5:39 греческий глагол ανθιστημι (анти́стэми) подразумевает насильственное сопротивление. Авторитетный греко-английский словарь Лиддела и Скотта переводит ανθιστημι как set up in opposition («противопоставлять»), stand up against, especially in battle, to withstand, oppose («выступать против, особенно в битве, противостоять, противиться»). Иисус запрещает насильственное сопротивление злу.

Аналогичным образом обстоит дело с греческим глаголом αντιτισσω (антита́ссо) в Рим 13:2. Он также означает (причем еще более четко) «противиться». Опять-таки Лидделл и Скотт дают перевод to set opposite to, range in battle against («сопротивляться, выступать в битве против») и to set oneself against, meet face to face, meet in battle («решительно противиться, встречаться лицом к лицу, встречаться в битве»). Он происходит от предлога αντι (анти) «против» и существительного ταςις(таксис) «порядок, строй, устройство» (например, о строе солдат). (Кстати, наше слово «тактика» восходит к тому же древнегреческому корню.)

С учетом общего контекста 12:14–13:7, ясно, что волнует Павла в 13:1–7. Да, конечно, апостол заповедует платить Риму налоги и подати. Но не это главное. Главное же состоит в том, что запрещается вооруженное сопротивление. Еще не хватает, чтобы римские христиане подняли бунт из-за налогов! Павел в таком ужасе от подобной возможности, что пытается ее предотвратить в самых сильных (и не вполне продуманных) выражениях…

Павел не того боится, что христиан убьют, а что они сами будут убивать; не того, что Рим использует против христиан насилие, а что они используют против Рима контрнасилие. От Иисуса до Павла христианская ненасильственная реакция на зло означала решительное «нет» римской ценности мира путем военной победы. С точки зрения Рима (и естественного хода цивилизации) основу и оправдание всех цивилизаций составляет торжество победителя над побежденным, завоевателя над завоеванным, империи над колонией.

Напоследок ложка дегтя. Как мы уже сказали, Иисус обосновывает человеческое ненасилие – ненасилием Бога (Мф 5:43–48; Лк 6:27–36). Павел же обосновывает человеческое ненасилие – божественным насилием:

Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». Итак, «если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья».

(Рим 12:19–20)

Здесь Павел цитирует Втор 32:35 и Притч 25:21. Безусловно, отказ от человеческого насилия – это хорошо. Однако замена его божественным насилием вместо обоснования его божественным ненасилием – Иисус такому не учил. К сожалению, Павел здесь выражает нетипичный для себя взгляд: отчасти нивелирует позицию Иисуса по данному вопросу.

Где мы? И что дальше?

Думаю, этот раздел вы и сами можете написать. Сколько раз мы уже прослеживали библейский ритм: расширение-и-сжатие, утверждение-и-отрицание. Так было с Иисусом. Можно ожидать, что так будет и с Павлом.

К тому же мы касались этой темы в главе 2. Мы видели, как Послание к Колоссянам, написанное после Павла, нивелировало учение Павла о рабстве, которое содержалось в Послании к Филимону. Павлова радикальность в подходе к некоторым ключевым ценностям сменилась дерадикализацией и возвращением к обычному римскому ходу вещей.

Да, удивительного мало. И все равно печально, как быстро Новый Завет, предвещая константиновскую эпоху, вернулся к римской аккультурации. И можно оплакать страдания всех тех, кто так и не научился «читать Библию – и остаться христианином», особенно в ситуации, когда Христос противостоял псевдо-Христу, а Павел – псевдо-Павлу…

Так что же случилось с Павловым наследием?

Глава 14

Павел и естественное состояние империи

И многие облеклись в тогу… И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью.

(Тацит, «Жизнеописание Юлия Агриколы», 98 год)

В своем Послании к Филиппийцам (начало 50-х годов) Павел советовал: «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп 2:12б). Казалось бы, речь идет о божественном воздаянии за грехи: мол, бойтесь карающего небесного правосудия. Однако прочтем фразу в ее контексте (кстати, это всегда хорошая идея):

Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение, и действие по Своему благоволению.

(Флп 2:12–13)

Погодите минутку: как можно бояться Бога, если он сам производит «и хотение, и действие»? Но смысл здесь иной: «со страхом и трепетом совершайте свое спасение» не потому, что Бог накажет вас, если вы оступитесь, а потому, что Рим накажет вас, если вы не оступитесь. Ведь Рим олицетворяет естественный ход цивилизации. Это воплощение цивилизации в ее тогдашнем средиземноморском варианте.

Так становится понятнее регулярный откат от божественной радикальности к норме цивилизации. То, что произошло с учением Иисуса, произошло и с учением Павла. Но как именно Павлова концепция была лишена радикальности и подстрижена под римскую гребенку? Где это видно наиболее наглядно?

«Есть нечто неудобовразумительное»

Новозаветный канон состоит из 27 книг. Около половины из них связаны с именем Павла: тринадцать посланий приписываются Павлу и половина Деяний Апостолов описывают его деятельность. Однако относительно авторства этих посланий в науке сформировался следующий широкий консенсус (см. главу 2): бесспорно подлинными являются лишь семь посланий; достоверность трех посланий сомнительна, и еще три послания явно написаны кем-то другим.

Данный консенсус лежит в основе того, о чем мы будем говорить дальше. Он основан на различиях в стилистике, композиции, содержании и богословии между посланиями. Однако возникает вопрос: зачем кому-либо сочинять от лица Павла письма, когда Павел уже умер? Зачем созданы эти после-Павловы и псевдо-Павловы послания?

Чаще всего отвечают так: ученики Павла (или даже представители «Павловой школы») составляли письма от его лица, чтобы решить новые проблемы, возникшие после его смерти. Мол, «если бы Павел был сейчас с нами, что бы он сказал?» Это убедительное объяснение, если только… не читать все тринадцать посланий.

А если читать, может возникнуть иная версия. Шесть подложных посланий – не просто после-Павловы и псевдо-Павловы, но анти-Павловы. Они нивелируют те учения, которые содержались в семи подлинных посланиях. Как мы уже видели, с Иисусом такая нивелировка произошла в две стадии: через риторическое насилие (в евангелиях) и через физическое насилие (в Апокалипсисе). С Павлом случилось нечто сходное: его дерадикализовали и романизировали в две стадии.

• Семь подлинных посланий (1 Фессалоникийцам, Галатам, Филиппийцам, Филимону, 1 и 2 Коринфянам, Римлянам) представляют радикального Павла.

• Три сомнительных послания (2 Фессалоникийцам, Колоссянам, Ефесянам) представляют начало дерадикализации и создания консервативного «Павла».

• Три несомненно подложных послания (1 и 2 Тимофею, Титу) представляют окончательную дерадикализацию и возникновение реакционного «Павла».

Надо сказать, что шесть подложных посланий помогают понять семь подлинных посланий: ведь невозможно дерадикализовать человека, который не был радикален.

Взять хотя бы заголовок данного раздела. Вот полный текст:

…Возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости, написал вам, как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания.

(2 Петр 3:15–16)

Однако действительно ли Павла (или Иисуса) сложно понять, – или ему сложно следовать? Может быть, Павла (или Иисуса) довольно легко понять, – но очень трудно ему подражать? Не стоит ли за фразой об искажении Писаний очередной случай отказа от предыдущего учения? Как бы то ни было, в этой главе мы – на примере рабства и патриархальности – покажем, что псевдо-Павловы послания на самом деле являются анти-Павловыми посланиями.

«Рабов увещевай повиноваться своим господам»

Как мы видели в главах 2 и 13, согласно учению первоначального, радикального и исторического Павла, христиане не должны иметь рабов-христиан. Однако после-Павловы послания к Колоссянам и Ефесянам считают самоочевидным, что у христиан могут быть (да и есть) рабы-христиане.

Я назвал «Павла» этих двух посланий «консервативным», поскольку он, хотя и противоречит радикальным воззрениям исторического Павла на рабство, местами высказывает вещи, которые не понравились бы традиционному римскому отцу семейства (paterfamilias). Да и вообще paterfamilias мог бы счесть эти послания не столько консервативными, сколько либеральными.

Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим по плоти, не в глазах только служа им, как человекоугодники, но в простоте сердца, боясь Бога. И все, что делаете, делайте от души, как для Господа, а не для человеков, зная, что в воздаяние от Господа получите наследие, ибо вы служите Господу Христу. А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде, у Него нет лицеприятия. Господа, оказывайте рабам должное и справедливое, зная, что и вы имеете Господа на небесах.

(Кол 3:22-4:1)

Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимой только услужливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы, исполняя волю Божию от души, служа с усердием, как Господу, а не как человекам, зная, что каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделал, раб ли, или свободный. И вы, господа, поступайте с ними так же, умеряя строгость, зная, что и над вами самими и над ними есть на небесах Господь, у Которого нет лицеприятия.

(Еф 6:5–9)

Отметим в этих текстах-близнецах два важных момента.

• Автор обращается напрямую к рабам и хозяевам, но об ответственности рабов сказано подробнее (что неудивительно).

• Автор подчеркивает взаимные обязательства обеих сторон. Римский paterfamilias мог бы поворчать: «Какое нахальство! Указывать моим рабам на мои обязанности перед ними! Причем он это говорит им самим, а не через меня!»

Все это меняется, когда мы переходим к реакционному псевдо-Павлу в Послании к Титу. Вот интересующий нас текст:

Рабов увещевай повиноваться своим господам, угождать им во всем, не прекословить, не красть, но оказывать всю добрую верность, дабы они во всем были украшением учению Спасителя нашего, Бога.

(Тит 2:9-10)

За вычетом концовки про «Спасителя нашего, Бога», римский paterfamilias не нашел бы здесь ничего предосудительного. Говорится лишь об обязанностях рабов перед хозяевами, а не хозяев перед рабами. И к рабам идет обращение не напрямую, а лишь через третьих лиц: «Рабов увещевай…»

Между прочим, это противоречие между реальным и подложным Павлом помогает понять туманное место в одном из подлинных Павловых посланий. Обращаясь к христианским рабам нехристиан, апостол уверяет их, что они не являются верующими второго сорта:

Был ли ты рабом, когда тебя призвал [Христос]? Не смущайся! Но если можешь обрести свободу, лучше воспользуйся этим.

(1 Кор 7:21; курсив и перевод мои)

Фразу, выделенную курсивом, – μαλλον χρησαι (ма́ллон хрэ́сай) – можно понять двояко. Чем именно «этим»? Один вариант понимания: оставайся рабом и используй свое рабство во имя Христа. Он отражен в английском переводе New Revised Standard Version: «Был ли ты рабом, когда был призван? Не смущайся. Даже если можешь обрести свободу, используй свое нынешнее состояние еще больше, чем раньше».

Другой вариант оговорен в примечании к переводу New Revised Standard Version: «…воспользуйся возможностью стать свободным» (и тем самым еще больше послужить Христу). В свете вышеупомянутого отрицания реального Павла подложным мне кажется, это правильно: выходи на свободу и трудись ради Христа. Да и вообще первый вариант не вполне правдоподобен: имел ли римский раб возможность отказать хозяину в освобождении себя? К несчастью, однако, вся эта дискуссия запоздала на тысячелетия: миллионы христианских рабов эксплуатировались христианскими хозяевами.

«Учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем»

С патриархальностью получилось то же самое, что и с рабством: учение Павла было искажено. Перед нами почти идентичная траектория: радикальный Павел – консервативный «Павел» – реакционный «Павел». Посмотрим, как концепция и практика крещения, которой придерживался исторический Павел (Гал 3; Рим 16), подверглись романизации и радикализации. Сначала «Павел» стал консервативным, а затем – реакционным.

Я называю позицию в посланиях к Колоссянам и Ефесянам «консервативной», поскольку автор обращается к обеим сторонам напрямую и предполагает взаимный характер обязанностей – как и в случае с рабством:

Жены, повинуйтесь мужьям своим,

как прилично в Господе.

Мужья, любите своих жен и не будьте к ним суровы.

(Кол 3:18–19)

Опять-таки для традиционного римского paterfamilias это, возможно, было слишком либерально.

Отметим, что женам и мужьям здесь посвящено по одному стиху. Чуть раньше мы видели, что рабы и хозяева получили соответственно четыре стиха и один стих как в Послании к Колоссянам, так и в Послании к Ефесянам. Но здесь пропорция выглядит иначе:

Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела. Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем.

Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною посредством слова; чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна. Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть». Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа.

(Еф 5:22–33)

Женам посвящено три стиха, а мужьям девять стихов. По-видимому, на последних лежала более серьезная и более высокая ответственность. Сходная иерархия наблюдается и в том, что жены должны «повиноваться», а мужья «любить». Но по-моему, есть и попытка почти преодолеть эту иерархию на более глубинном уровне.

Взять хотя бы фразу из Быт 2:24, где муж покидает дом предков ради дома жены. Обычно в библейской традиции патриархальность действовала иначе. Без сомнения, для жены – а женщины обычно выходили замуж лет в тринадцать при первых месячных – гораздо лучше, чтобы муж переселился под кров ее семьи, чем чтобы она вошла в его семейную систему. (Некоторые рассказы в Книге Судей отражают кровавый переход к иному обычаю, когда жена стала переходить в дом мужа.)

Более того, стоит задуматься о «великой тайне», связанной с мужем/женой и Христом/церковью. Христиане как «члены тела Его», то есть тела Христова, – это очень похоже на радикального Павла. Вспомним: «Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! <…> И вы – тело Христово, а порознь – члены» (1 Кор 6:15; 12:27).

Иногда говорят о «мистическом теле Христовом», но эта фраза жидковата. Ведь Павел имеет в виду реальных и живых христиан как физические глаза и уши, руки и ноги, сердца и умы Христа: так Христос все еще действует на земле и преображает землю. Лучше уж сказать, что христиане на земле в целокупности являют собой физическое тело мистического Христа на небе.

Как бы то ни было, любая возможная неоднозначность в позиции консервативного анти-Павла по вопросу о роли женщин в семье полностью исчезает в высказываниях реакционного анти-Павла о женском апостольстве.

Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.

(1 Тим 2:11–15)

Чистой воды реакционность: никто ведь не будет запрещать то, что не практиковалось. К тому же в главе 13 мы видели позицию радикального Павла: женщины и мужчины равны и в самой общине как ее служители (1 Кор 11:5), и вне ее как апостолы (Рим 16:7). Да и вообще, если Адам был главнее Евы, он как главный должен нести основную ответственность. И кто мешал ему отринуть искушение?

Впрочем, тут есть очень серьезное возражение. Звучит оно следующим образом: «Затыкая рот женщинам, 1 Тим 2:11–15 лишь повторяет то, что Павел (якобы радикальный) сказал в 1 Кор 14:33б-36». Процитируем последний отрывок:

(Так бывает во всех церквах у святых. Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви. Разве от вас вышло слово Божие? Или до вас одних достигло?)

Сходства заметны невооруженным глазом. Женщинам положено не говорить, а молчать и слушаться. И вообще их место – дома, а не в церкви. Заметим, однако, что New Revised Standard Version помещает весь отрывок в скобки, как и официальное издание Нового Завета на греческом языке. Почему?

• Первое. Древнейшие рукописи 1 Послания к Коринфянам помещают этот отрывок в разные места послания: одни – сюда, другие – после 14:40, то есть под конец главы. Лучшее объяснение такой разноголосицы состоит в том, что отрывок не входил в первоначальный текст послания: один переписчик написал его на полях как собственную вариацию на темы 1 Тим, а последующие переписчики вставили его в текст в двух разных местах.

• Второе. Непосредственный контекст 1 Кор 14:26–40 касается речи и молчания в церковном собрании. Таким образом, с одной стороны, это подходящее место для комментария о том, что в церкви женщинам надо молчать, а не говорить. С другой стороны, сказано о конкретных обстоятельствах.

Что это за обстоятельства?

Если кто говорит на языке, говорите двое, или много трое, и то порознь, а один изъясняй. Если же не будет истолкователя, то молчи в церкви, а говори себе и Богу. И пророки пусть говорят двое или трое, а прочие пусть рассуждают. Если же другому из сидящих будет откровение, то первый молчи.

(1 Кор 14:27–30)

Речь идет о глоссолалии («языке») и пророчестве («истолковании»). Глоссолалия (т. е. говорение языками) есть легкое и быстрое произнесение длинных непонятных фраз в экстатическом трансе. В конкретном контексте 1 Кор 14:26–40 Павел подчеркивает, что глоссолалия должна сопровождаться пророчеством, то есть способностью истолковывать невразумительные экстатические речи. Кроме того, говорить нужно по очереди, а не одновременно.

Иными словами, 1 Кор 14:33б-36 есть после-Павлова, псевдо-Павлова и анти-Павлова вставка в подлинное Павлово послание. Но не обусловлен ли это вывод предвзятостью и политкорректностью? Нет, поскольку в данном случае рукописи содержат текстуальную проблему. И этот довод – главный. А несоответствие контексту – довод второстепенный и вторичный.

«Запрещающие вступать в брак и употреблять пищу»

Павел был безбрачным аскетом, но прекрасно понимал, что целибат есть особое призвание, а не правило для всех христиан: «Каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе» (1 Кор 7:7). Не забывайте об этом, пока мы будем разбирать еще несколько отрывков из 1 Послания к Тимофею и Послания к Титу.

Как мы уже видели, эти послания отвергли радикальный подход Павла к рабству и патриархальности. Они также романизировали и лишили радикальности его воззрения на целибат. Руководителями церкви могут быть только мужчины. Но не все мужчины:

Епископ (буквально «блюститель». – Д. К.) должен быть непорочен, одной жены муж… хорошо управляющий домом своим, детей содержащий в послушании со всякою честностью… Диакон должен быть муж одной жены, хорошо управляющий детьми и домом своим.

(1 Тим 3:2, 4, 12)

…Чтобы ты довершил недоконченное и поставил по всем городам пресвитеров, как я тебе приказывал: если кто непорочен, муж одной жены, детей имеет верных, не укоряемых в распутстве или непокорности.

(Тит 1:5б-6)

Руководителями, будь то блюстители, пресвитеры или диаконы, могут быть только женатые мужчины с детьми. Никакого целибата!

Грубо говоря, христианский руководитель должен внешне походить на хорошего римского paterfamilias. Эта завуалированная критика безбрачной аскезы подкрепляется резкой и откровенной фразой:

Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением. Ибо всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением, потому что освящается словом Божиим и молитвою.

(1 Тим 4:1–5)

Разумеется, Павел не запрещал вступать в брак и не навязывал целибат. Правда, у него есть слова о преимуществах целибата: «Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я» (1 Кор 7:7). И все же Павел был слишком умным, чтобы устанавливать целибат в качестве правила и необходимости для всех, даже (или особенно) для христианских лидеров, женщин или мужчин.

Некоторые римские моралисты согласились бы с Павловой критикой рабства и патриархальности. И девственные весталки были частью сакрального римского пейзажа. Но защищать безбрачную аскезу как мужчин, так и женщин, было афронтом римской патриархальной системе и свидетельством об ином мире, чьи телесные, физические, социальные и политические особенности шли вразрез с естественным ходом римской цивилизации.

«Женщины могут учить и крестить»

В заключение данной главы мы скажем о том, что также ужаснуло бы сторонников римских патриархальных ценностей, согласно которым молодые женщины должны переходить из-под власти отца под власть мужа, а собственного голоса почти не иметь. Анти-Павлову автору 1 Послания к Тимофею это тоже бы не понравилось: ведь он повелевал женщинам молчать в собрании.

Как мы уже видели, к началу II века христианские лидеры избирались из мужчин, причем женатых, а не безбрачных. Но как быть со святой Феклой Иконийской? Живя в том же самом веке, она была лидером и безбрачным аскетом!

Причем ее фигура обрела большую значимость, чем даже образ Марии, матери Иисуса. Ее стали почитать по всему Средиземноморью. Предание о ней сохранилось в Деяниях Феклы, которые, видимо, уцелели лишь потому, что вошли в состав Деяний Павла.

Около 200 года Тертуллиан, теолог из Северной Африки, жаловался: «Некоторые, основываясь на сочинении, ошибочно приписанном Павлу (Деяниях Павла. – Д.К.), приводят пример Феклы в доказательство того, что женщины могут учить и крестить» (О крещении 17).[39] В 2001 году книга Стивена Дэвиса «Культ святой Феклы» получила подзаголовок «Традиция женского благочестия в поздней античности». Иными словами, дело не только лично в Фекле. В ней видели образец для подражания другим женщинам. Когда Послание к Титу и 1 Послание к Тимофею выступают против женского лидерства, они имеют в виду тенденции, которые проявились в истории с Феклой и / или ее учениками.

Фекла была совсем еще юной девой. Ввиду малого возраста ее часто изображали с обнаженной грудью и непокрытой головой. На многих изображениях она слушает проповедь Павла о безбрачной аскезе, но не в общественном месте, а из окна своего дома. Фекла решила отвергнуть жениха и остаться безбрачной. Это было не только непослушанием сугубо семейным планам, но и дерзким вызовом патриархальному диктату.

Предания утверждали, что ее приговорили к публичной смерти. Однако какой бы способ казни ни избирался – сожжение или растерзание зверями – Бог чудесным образом ее спасал. Выделяются две очень важные и даже экстраординарные особенности.

Во-первых, когда Павел отказался крестить ее, она бросилась в водоем, наполненный хищными тварями. Тем самым она омылась, а Бог благословил ее решение, умертвив грозных зверей.

Во-вторых, есть сцена, в которой лучше усматривать не раннехристианский феминизм, а раннехристианский фемализм. Толпа возле арены разделяется поровну: одни – за Феклу, другие – против нее. Но это не христиане против язычников: женщины за нее, а мужчины – против. Так ведут себя даже животные, посланные ее убить:

И выпустили на нее львов и медведей; и лютая львица, подбежав, к ногам ее прилегла, и толпа жен возопияла громко. И выбежал на нее медведь; но львица кинулась навстречу и растерзала медведя. Затем лев, приученный терзать людей, что принадлежал Александру, выбежал на нее; и тогда львица, соплетшись со львом тем в борьбе, испустила дух вместе с ним. И возопияли жены громче прежнего, видя, что и львица, защитница Феклина, погибла.

(«Деяния Феклы» в Деяниях Павла 3)[40]

Потом женщины пытаются отвлечь и сбить с толку других диких зверей, кидая на арену свои благовония.

Когда подросток бросает вызов империи; когда юная дева предпочитает безбрачную аскезу патриархальному контролю; когда нехристианки защищают ее на арене, а христианки следуют ее примеру в общине, происходит нечто удивительное. И неважно, сколько здесь факта, а сколько выдумки; сколько истории, а сколько притчи. Замечательное сказание о Фекле не умирает.

Когда мы ломаем копья по вопросу о том, поддерживал ли Павел женщин, полезно помнить, что думала о нем – об историческом Павле – эта женщина II века и ее последовательницы. Как видно, они находили его близким себе. Они знали, что он идет по одному Пути с ними, а не стоит поперек их пути. Но все-таки Деяния Феклы – это рассказ об апостоле Фекле, а не об апостоле Павле.

Где мы? И что дальше?

Павла никогда не было сложно понять на теоретическом и теологическом уровне. Но ему было очень трудно следовать на социальном и практическом уровне. Так и с Иисусом до него: понять легко, следовать сложно. Возвещая владычество Христа, Павел облек Иисусово учение о Царстве Божьем в язык, понятный еврейской диаспоре и предельно актуальный в свете римской имперской теологии.

В этой главе мы показали, что после-Павловы и псевдо-Павловы тексты были анти-Павловым уничтожением Павлова учения о рабстве, патриархальности и насилии (каким мы его увидели в главе 13).

Как мы видели в главах 10 и 11, такая же судьба ожидала учения Иоанна Крестителя и самого Иисуса. Иоанн Креститель проповедовал явление Бога как ненасильственное Возвращение из Вавилона (см. Евангелия от Марка и Иоанна), а впоследствии ему приписали весть о божественном насилии (см. Евангелие Q, как его используют Матфей и Лука). Иисус говорил о ненасильственном Царстве, – но последующий новозаветный Апокалипсис напитан жестокостью.

Оба этих процесса было труднее проследить, чем ситуацию с Павлом. Ведь в последнем случае послания можно четко разделить на три категории и проследить траекторию от радикальной позиции к консервативной и реакционной. Утверждение и отрицание сразу бросаются в глаза.

Однако вся библейская традиция – от Ветхого Завета к Новому Завету, от Торы и Пророков до Иисуса и Павла – являет нам повторение одного и того же процесса: радикальность Бога сменяется возвращением в обычное русло цивилизации. Ведь Римская империя есть лишь обычная цивилизация, облаченная в тогу.

Эпилог

Воспарить над тенью нашей ночи[41]

Сначала я нахожу центральную точку.

(Гуго Сен-Викторский, «Мистический ковчег», 1125–1130 годы)

Проблема христианской Библии состоит в двойственном описании Бога: Бог то совершает насилие, то воздерживается от него. Таков в ней и образ Христа, человеческого образа Бога. И получается, что христиане призваны в лучшем случае жить то так, то сяк, а в худшем случае лицемерить. (Подозреваешь мирного осла, – ожидай боевого коня.)

Решение, предложенное в данной книге, не привнесено извне хитроумным автором, а взято из самой христианской Библии. Да и кто деконструирует христианскую Библию лучше, чем она деконструирует сама себя? Подытожим же шаги, которыми мы подошли к нашим выводам.

Матрица

Начну с фундаментальной предпосылки, которую я привношу и в проблему, и в решение. Как и любая предпосылка, она должна оцениваться по тому, объясняет ли она больше, чем путает, и адекватно ли подходит к древним интенциям, уважает ли задачи, которые решались в прошлом.

Эта предпосылка, очень общая и по сути базовая, связана с тем, как читать любые тексты, древние или современные, библейские или небиблейские. Для чтения нужно знать матрицу. Иными словами, все сказанное и написанное следует понимать с учетом того, когда и где это сказано и написано. Матрица есть контекст, который мы не вправе избегать и игнорировать. (Возьмем примеры из начала нашей книги: матрица для Ганди – британский империализм, а для Мартина Лютера Кинга – американский расизм.) Перекрестные линии матрицы – конкретное время и конкретное пространство, общинная традиция и индивидуальная концепция. Нравится нам это или не нравится, от матрицы не уйти ни автору, ни читателю.

Альтернатива матрице – пятно Роршаха, когда толкователь может спроецировать на текст любые свои ожидания. Но если мы ориентируемся на матрицу, мы не должны спешить соглашаться или не соглашаться, верить или верить, доколе не поймем, что предполагалось в первоначальной ситуации (как мы ее сейчас понимаем).

В понятии матрицы нет ничего нового и таинственного: обычный здравый смысл. Мы постоянно и легко пользуемся этим принципом в обыденной жизни, ибо знаем наше время и наше место, нашу ситуацию и наш современный контекст. Обычно мы считаем матрицу самоочевидной, ибо плаваем в ней как рыба в воде.

Прошлое же – страна чужая. Но в нее надо вступить и как минимум попытаться слышать ушами ее жителей и видеть глазами ее жителей. Для этого нужно очень внимательно прочесть ее тексты, глубоко изучить ее артефакты и вдумчиво пройтись по ее руинам. Данный процесс полностью не объективен, и полностью не субъективен. Он интерактивен: в нем взаимодействуют тогда и теперь, прошлое и настоящее, они и мы.

Для христианской Библии матрица охватывает тысячелетия от шумеров до римлян (время) и от Месопотамской низменности до Средиземного моря (место). В каждом случае меня особенно волнуют заимствование и адаптация. Необходимо уделять равное внимание и тому, что библейский текст и библейское предание заимствуют из своей культурной и имперской матрицы, и тому, как они адаптируют данный материал к своим собственным концепциям. Как они это делают: некомпетентно, неадекватно, неполно – или блестяще?

Скажем, матрица Иисуса и Павла – римская имперская теология в Иудее и еврейской диаспоре. Если мы слышим или читаем, что Иисус есть Бог, Сын Божий, Господин, Избавитель от греха или Спаситель мира, на мой взгляд нелепо соглашаться или не соглашаться, не выяснив сначала, что означали эти понятия в матрице иудаизма при римлянах и у римлян при Августе.

А в той матрице данные титулы принадлежали не только (потенциально) еврейскому Мессии, но и римскому императору. Применять их не к императору, а только лишь к другому лицу, означало государственную измену.

И лишь поняв, что 6 то время значило переносить эти титулы с императора на крестьянина и с Палатинского холма на Назаретский холм, можно в наше время заявлять о своей вере или неверии.

Метафора

Мой ответ на вопрос, как читать Библию – и остаться христианином, устремлялся вглубь и вглубь, как при археологических раскопках. Всего получились три уровня, для каждого из которых я подобрал метафору.

Первый, и поверхностный, уровень христианской библейской традиции очевиден для большинства читателей. Он связан с двойственным образом Бога: ненасильственные дары сочетаются с жестокими наказаниями. Более того, абсолютно ясно, что ненасилие Бога сулит дистрибутивное правосудие, а насилие Бога угрожает карающим правосудием.

Для этого поверхностного уровня я выбрал такую метафору: скорый поезд. Христианская библейская традиция громыхает по параллельным рельсам трансцендентного ненасилия и трансцендентного насилия. Апологеты и противники христианства воображают себе монорельс, но этот поезд катится по двум рельсам.

Второй, и более глубокий, уровень Библейской традиции заставляет усомниться в правильности первого впечатления. Если прочесть весь текст от начала до конца, можно заметить, что противоречивые характеристики Бога не столько появляются одновременно, сколько сменяют друг друга.

Более того, эти чередования складываются в регулярную закономерность «да» и «нет»: радикальный божественный призыв к справедливости и освобождению снова и снова заглушается и нивелируется возвращением к обычной несправедливости и угнетению. Мы слышим об удивительном мире, достигаемом путем ненасильственного правосудия. Но затем эта весть в очередной раз сводится на нет тезисом о мире через насилие. Что ж, Бог предлагает, а человек располагает. И так на всем протяжении от Торы и Пророков до Иисуса и Павла.

Но прежде чем подобрать метафору этому второму и более глубинному уровню христианской Библии, предлагаю взглянуть на диаграмму. Она показывает ситуацию в динамике.

На диаграмме две оси и четыре квадранта. Два из этих квадрантов имеют ключевое значение для моего понимания второго уровня христианской Библии.

По горизонтали идет Ось правосудия, от дистрибутивного правосудия к карающему. Не будем забывать сказанного в главе 1: полного равновесия здесь нет, ибо дистрибуция лежит в основе даже ретрибуции. (Здесь важно правильно расставить акценты, чтобы не думать, будто правосудие – только лишь возмездие.)

Вертикальная ось – Ось силы. Я не вкладываю сюда отрицательный смысл. Она идет от силы ненасильственной (убеждение) к силе насильственной (принуждение). Таким образом, сила может иметь разный характер. (Эта книга есть акт силы, но не насилия: я лишь пытаюсь убедить.)

Диагональная линия, направленная от левого верхнего квадранта к правому нижнему квадранту есть ритм, который я нахожу во всей христианской Библии (да и в христианской Церкви и христианской жизни).

Овал в центре означает, что христианская Библия есть текстуальная область, в которой идет борьба между радикальностью Бога и обычным ходом цивилизации.

Таким образом, моя вторая метафора – это уже не скорый поезд, а сердцебиение, ритм расширения-и-сжатия, утверждения-и-отрицания. «Да-нет, да-нет, да-нет». Так бьется сердце христианской Библии: радикальность Бога сменяется обычным укладом цивилизации.

Вспомним два примера. Тора учит, что землю нельзя приобретать в постоянное пользование, – но возникает идея добывать ее путем займов или отказа в выкупе. Павел учит, что христианин не может иметь раба-христианина, – но возникает идея, что может иметь, только не должен третировать.

Не оказались ли мы в тупике с такой диаграммой и с такой метафорой? Ведь и утверждение, и отрицание приписываются Богу и Торе, Иисусу и Павлу. Как нам, христианам, рассудить, на что ориентироваться? Да и вообще, может быть, библейский Бог предпочитает обычный ход цивилизации?

Так мы подходим к третьему, и самому глубокому, уровню христианской библейской традиции, где она сама решает собственную внутреннюю проблему. Здесь нам понадобится новая метафора.

Поскольку христианская Библия возвещает, что Иисус из Назарета есть мессианский Сын Божий, Иисус не может быть лишь рядовой частью утверждений-и-отрицаний. (Кстати, в патриархальном мире, где первый или возлюбленный сын получал семейный надел и династический трон, слово «сын» означало еще и «наследник».)

С учетом нашей темы можно перефразировать начало Евангелия от Иоанна следующим образом: «В начале было Утверждение, и Утверждение было у Бога, и Утверждение было Бог И Утверждение стало плотью, и обитало с нами» (ср. Ин 1:1, 14а). Однако, чтобы немедленно не началось отрицание, христианская Библейская традиция нам предлагает выход:

Норма и критерий христианской Библии —

библейский Христос,

но

норма и критерий библейского Христа —

исторический Иисус.

В конце концов христианство ведет счет времени не соответственно тому, сколько осталось до апокалиптического конца, а соответственно тому, сколько истекло лет с рождения исторического Иисуса. Для нас, христиан, в религиозном и богословском смысле Иисус есть стержневой момент истории, центр времени и норма Библии.

Еще раз подчеркну: я не призываю никого вернуться к устаревшему разграничению между Иисусом истории и Христом веры. Был ли Иисус Сыном Божьим – вопрос отдельный, вопрос веры. Но вопрос о том, призывал ли Иисус, независимо от того, был ли он Сыном Божьим, к насильственному или ненасильственному сопротивлению Риму, – наш нынешний вопрос и вопрос истории.

Надо ли объяснять, почему для нас, христиан, это богословски значимо? От того, принимал ли, защищал ли, использовал ли Иисус насильственное или ненасильственное сопротивление против угнетения и неправды, зависит, как мы, христиане, должны представлять Бога. От этого также зависят наши религиозные, богословские и церковные процессы, наша экономическая, социальная и политическая жизнь.

Предыдущие метафоры – скорый поезд и сердцебиение – были хороши, но в конечном счете неудовлетворительны. Какой же будет третья метафора? Чему можно уподобить третий, глубинный, слой христианской библейской традиции, с его нормативным критерием – историческим Иисусом, этим ненасильственным воплощением ненасильственного Царства ненасильственного Бога? Что лучше всего описывает повествование, смысл и кульминация которого содержатся в середине, а не в конце?

Первые две метафоры – поезд и сердцебиение – придумались очень легко, а третья никак не поддавалась. Я нашел ее лишь на последней стадии редактирования книги. В то время я также изучал раннехристианское искусство: интегрированную повествовательную иконографию ветхозаветных и новозаветных сцен, от сотворения мира до Пятидесятницы. Смотрим ли мы изображения на фресках или мозаиках, на слоновой кости или пергаменте, наш взгляд обычно устремляется прежде всего к центральной сцене. Приведу лишь один пример, из которого я и позаимствовал третью метафору.

В начале сентября 2014 года мы – моя жена Сара, я и наши друзья Анна и Алан Перри – провели утро у дивных фресок в бенедиктинской базилике архангела Михаила (аббатство Сант Анджело ин Формис) высоко над Капуей в Италии. Фрески датируются приблизительно 1072 годом и напоминают фрески в бенедиктинском аббатстве Монтекассино. Это самый полный интегрированный двузаветный цикл фресок, какой только сохранился в Европе.

Когда вы только вошли в базилику и смотрите вперед, библейские сцены кружатся вокруг вас в последовательности от Сотворения мира до Вознесения. Эта спиральная последовательность имеет четыре слоя: один для Ветхого Завета – на внешних стенах боковых проходов, и три для Нового Завета – на внутренних стенах нефа.

Слева внешний ветхозаветный рассказ устремляется от Сотворения через Эдем к Каину и Авелю, а справа он продолжается, начиная от вас и против часовой стрелки, через Авраама, Исаака и Иакова к Гедеону. Если шагнуть внутрь, далее идет, по часовой стрелке, новозаветный рассказ в три слоя (верхний, средний и нижний): притчи и исцеления, жизнь, смерть и воскресение Иисуса. Эта четверичная спираль начинается и заканчивается у апсиды. Таким образом, и архитектура, и повествование направляют взгляд к образу Христа во всем его величии, который доминирует в апсиде.

С одной стороны, этот образ Иисуса не вполне историчен: не в галилейских одеждах, а в одеждах византийского императора и на престоле. С другой стороны, Иисус с босыми ногами, а на венце вокруг его головы заметен крест. Это не столько Иисус как Христос, сколько Христос как Иисус. Тут и четыре евангелиста, по двое с каждой стороны. Они изображены как ангелы с крыльями; каждый держит свою закрытую книгу, а глаза их устремлены не на тексты, а на Христа. (Кстати, латинские художники перепутали порядок греческих букв в слове Христос: получилось CX.)

На левом колене Христос держит книгу, а правая рука воздета в благословении. Он не читает эту книгу, что естественно: ведь именно он – ее норма и критерий. Но она открыта так, чтобы зритель мог прочитать (на латыни): «Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний» (Откр 22:13а). Здесь-то я и нашел свою третью метафору.

Более того, как только я ее увидел, у меня сразу всплыли в памяти все эти христианские повествовательные циклы, от фресок до мозаики, и от реликвариев из слоновой кости до Евангелий в серебряных окладах, где образы, описанные в Ветхом и Новом Заветах, окружают Иисуса, чье изображение, самое крупное, помещено в центре.

Я также осознал, что мои первые две метафоры («Скорый поезд» и «Сердцебиение») были метафорами времени. Это вполне естественно, если мы хотим прочесть текст от начала до конца и распознать в нем ключевые темы. Однако третья метафора есть метафора места. Она должна быть фокусной, а не кинетической; пространственной, а не временной. Повторимся: метафора места, а не метафора времени.

Свою третью метафору я назвал «Центр библейской иконы». Она применяет законы визуального повествования к словесному повествованию. В визуальном повествовании, от маленькой иконки до огромной базилики, зрительное восприятие устремлено прежде всего к центру, а не растекается по всему периметру. И этот центр показывает, что здесь главное, что здесь норма и критерий.

Иными словами, так «читать Библию – и остаться христианином»: не думайте, что надо дочитать текст до конца, где и отыщется смысл. Воспринимайте книгу как образ, основной смысл которого содержится в центре. Читайте слова, но представляйте зрительный образ.

Смысл

Чем больше я гляжу на овал в центре диаграммы, тем больше понимаю, что вместо «Христианской Библии» сюда можно поставить и «Историю Церкви», и «Жизнь христианина». А вот «Американская история» едва ли подойдет: в свете тезисов Декларации независимости («…наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами») и Клятвы на верность флагу («свобода и справедливость для всех»), нужно признать, что для нас отрицание предшествует утверждению.

Более того, если вам мешают слова «Бог» и «цивилизация», воспринимайте эту диаграмму как описание конфликта между радикальной и обычной концепцией нашего будущего. Радикальность ненасильственного сопротивления vs повседневность насильственных методов; радикальность мира путем дистрибутивного правосудия vs повседневность мира силой оружия. Так обстояло дело в I веке, так обстоит дело и сейчас.

Впрочем, кое-что изменилось за эти столетия. Над нами нависла роковая угроза. Отныне эскалация насилия напрямую угрожает будущему нашего вида и косвенным образом мешает решать другие проблемы, связанные с выживанием: глобальное потепление, перенаселение, не рациональное использование природных ресурсов. С насилием I века все было иначе: приступите с железным мечом к оливе, – результат предсказуем.

Стало быть, если вы согласны со мной, что нет никаких наказаний свыше, а есть только человеческие последствия – не считая, конечно, природных катастроф и несчастных случаев, – то вызов нашему виду понятен. Можем ли мы, руководимые не химическим инстинктом, а нравственным сознанием, обуздать эскалацию насилия, пока она нас не уничтожила? Можем ли отказаться от насилия, этого страшного наркотика? Можем ли сознательно взять курс на мир через справедливость, осознав банкротство старого курса на мир через принуждение?

И снова, в последний раз, вернемся к заглавию книги. Теперь, когда мы подобрали метафору («Центр библейской иконы»), и в этот центр поставили Иисуса, можно спросить: что значит «остаться христианином»? Как исторический Иисус определяет христианскую веру?

Мы неоднократно говорили об акценте библейской традиции на дистрибутивном правосудии, то есть честном и справедливом распределении Божьих благ среди Божьих людей. Но Бог есть Бог правосудия (Ис 30:18) и Бог любви (1 Ин 4:8, 16). А значит, христианство должно включать и справедливость, и любовь. Как же они сочетаются друг с другом?

Начну с оговорки, в которой, быть может, на этой стадии книги нет необходимости. Я категорически отвергаю идею, что Ветхий Завет возвещает Бога правосудия как возмездия, а Новый Завет – Бога любви как милости. Как мы уже знаем, она работает лишь до тех пор, пока мы не удосужились дочитать христианскую Библию до конца: а именно до кровавой развязки в Апокалипсисе. Но в чем же тогда состоят взаимоотношения между правосудием и любовью в христианской Библии?

Мы живем в мире зримого внешнего и незримого внутреннего. (Если бы я был полностью уверен, что имел в виду Альберт Эйнштейн, я бы сказал: в мире «массы» и «энергии».) От крошечного муравья до расширяющейся вселенной все имеет, скажем так, зримую внешнюю сторону и незримую внутреннюю сторону. Взять, к примеру, наше человеческое «я». Мы – тело и душа, плоть и дух. Но когда они разделены, мы имеем не два элемента поодиночке, а один лишь труп. Аналогичным образом обстоит дело с правосудием и любовью.

Правосудие – это тело любви, а любовь – душа правосудия. Разделите их – и не останется ничего, кроме нравственного трупа. Правосудие есть плоть любви, а любовь – дух правосудия. Об этом стоит задуматься!

Почему, с одной стороны, люди и группы, которые начинают с высочайших идеалов дистрибутивного правосудия, зачастую заканчивают кровавыми убийствами (особенно «несправедливых»)? Почему, с другой стороны, слово «любовь» настолько выхолощено, что мы говорим о своей «любви» и к шоколадному батончику, и к супруге/ супруге, и к спортивной команде, и к Богу Всемогущему?

Мы разделяем то, что разделять нельзя, если мы хотим, чтобы каждое понятие сохраняло силу. Правосудие без любви заканчивается зверством, а любовь без правосудия – банальностью. Любовь дает правосудию одухотворенность, а правосудие любви – плоть. Они должны идти рука об руку, иначе ни одного не останется.

Для заглавия эпилога я адаптировал строку из «Элегии на смерть Джона Китса», написанной Перси Биши Шелли. К Китсу я напоследок и вернусь. У него есть «Ода греческой вазе», где эта ваза объявляет:

В прекрасном – правда, в правде – красота;

Вот все, что нужно помнить на земле.[42]

Представим «Оду библейской вазе». Эта ваза могла бы сказать: «В правосудии – любовь, в любви – правосудие. Вот все, что мы знаем на земле, и все, что нам нужно знать».

Примечания

1

Цит. по пер. Г. Кружкова.

2

D. Crossan, «Anti-Semitism and the Gospel,» Theological Studies 26 (1965), pp. 189–214.

3

Библейские цитаты в русском тексте обычно даются по Синодальному переводу. В отдельных местах в перевод внесены изменения, отражающие понимание текста Д. Кроссаном. – Прим. пер.

4

Tim LaHaye &Jerry Jenkins, Glorious Appearing: The End of Days (Wheaton, IL: Tyndale House Publishers, 2011), p. 27.

5

C. S. Lewis, The Lion, the Witch and the Wardrobe (New York HarperCollins, 2000), p. 132. (Пер. Г. Островской. Цит. по изд.: Клайв Льюис. Лев, Колдунья и платяной шкаф./Конь и его мальчик. / Принц Каспиан./«Покоритель зари» или Плавание на край света. – М.: Фонд о. Александра Меня, 1999. – Прим. пер.)

6

Цит. по пер. В. Аппельрота. – Прим. пер.

7

Полный текст Кодекса Урукагины см. в: Samuel Noah Kramer, The Sumerians: Their History, Culture, and Character (Chicago: University of Chicago Press, 1963), 317–319. Пояснения к нему см. в другой книге того же автора: History Begins at Sumer: Thirty-Nine Firsts in Man's Recorded History, 3rd ed. (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1981), 45–50. [Отрывки из этих книг цитируются по их русским переводам: С. Крамер, Шумеры: первая цивилизация на Земле (пер. А. Милосердовой. – М: Центрполиграф, 2002); С. Крамер, История начинается в Шумере (пер. Ф. Мендельсона. – М: Наука, 1965). – Прим. пер.].

8

Цит. по пер. Т. Щепкиной-Куперник. – Прим. пер.

9

Переводы шумерских текстов взяты из: Electronic Text Corpus of Sumerian Literature (ETCSL). Это собрание было подготовлено факультетом востоковедения Оксфордского университета.

Я цитирую тексты в соответствии с их названиями и нумерациями на сайте: http://etcsl.orinst.ox.ac.uk.

10

См. Stephanie Dalley, Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others, rev. ed. Oxford World Classics (New York: Oxford University Press, 2000), 39-153. [Здесь и далее цит. по: Эпос о Гильгамеше («О все видавшем») (пер. И. Дьяконова. – СПб: «Наука», 2006). – Прим. пер.]

11

Эти три названия взяты, соответственно, из: Noah Kramer, History Begins at Sumer, 136; ETCSL 4.08.33; Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament [ANET], 3rd ed., ed. James B. Pritchard (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1955), 4142. [Цитаты из текста даны по изданию: С. Крамер, История начинается в Шумере (пер. Ф. Мендельсона. – М: Наука, 1965). – Прим. пер.].

12

Robert Alter, Genesis: Translation and Commentary (New York: Norton, 1996), 17, 20.

13

Alter, Genesis, 20.

14

Dalley, Myths from Mesopotamia, 20–30. [Цитаты из этого сказания приведены по изданию: Я открою тебе сокровенное слово: литература Вавилонии и Ассирии (сост. В. Афанасьевой и И. Дьяконова. – М: Художественная литература, 1981). – Прим. пер.]

15

Яхвист называет Бога именем «Яхве» (в переводе: «Господь»), а Священническая традиция – именем «Элогим» (в переводе: «Бог»).

16

См. полный текст в: ANET, 203–205. Когда ниже я подсчитываю строки, это достаточно условно и основано на данном английском переводе. Другие хеттские договоры между сюзеренами и вассалами см. ibid., 205–206, 529-30.

17

См. полные тексты в: ANET, 534-42. С вводными описаниями см. в: Donald J. Wiseman, «The Vassal-Treaties of Esarhaddon,» Iraq 20 (1958), 1-99, с табличками I–XII.

18

Первое. Это сочетание негативного и позитивного элементов, направленное против поклонения Богу среди несправедливости, имело место не только во времена Исайи. Мы находим его у Амоса (5:21–24), Осии (6:6) и Михея (6:6–8). Оно чуть не стоило жизни Иеремии (7:7-15; 26:1-24). Лицемерно поклоняться Богу правосудия, творя неправосудие.

19

О божественном дистрибутивном правосудии в целом см.: Ос 4:1–3; 5:10; 12:7–9; Ис 5:7б-9; 33:14–15; Мих 2:1–2; 3:1–3; 6:10–12; 7:2; Иер 22:3; Иез 18:5–9; 45:9–1. О бедняках в частности см.: Ам 2:6–8; 5:11–12; 8:4–7; Ис 3:14–15; Иер 22:13–17. О вдовах и/ или сиротах см. Иер 5:26–28; 22:3; Зах 7:9-10. О пришельцах см. Иер 7:5–6; 22:3; Зах 7:9-10.

20

Цит. по изд.: М. Хардт, А. Негри, Империя (пер. под ред. Г. Каменской, М. Фетисова. – М: Праксис, 2004). – Прим. пер.

21

Цит. по изд.: «Римская история» Веллея Патеркула (Пер. А. Немировского и М. Дашковой. – Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1985). – Прим. пер.

22

John J. Collins, «Sibylline Oracles,» Vol. 1, The Old Testament Pseu-depigrapha, ed. James H. Charlesworth, 2 vols., (Garden City, NY: Doubleday, 1983–1985), 317–472. See 478–479. [Цит. по изд.: Книги Сивилл (пер. М. Витковской и В. Витковского. – М: Энигма, 1996. – Прим. пер.]

23

Здесь и далее цит. по изд.: Корнелий Тацит, Сочинения в двух томах. Том второй. История (Ленинград: Наука, 1969). – Прим. пер.

24

Здесь и далее цит. по изд.: Иосиф Флавий, Иудейские древности (пер. Г. Генкеля. – М: КРОН-Пресс, 1994). – Прим. пер.

25

Здесь и далее цит. по изд.: Иосиф Флавий, Иудейская война (Минск: Беларусь, 1991). – Прим. пер.

26

Здесь и далее цит. по изд.: Филон Александрийский, Против Флакка; О посольстве к Гаю // Иосиф Флавий, О древности еврейского народа; Против Апиона (Москва-Иерусалим: Еврейский университет в Москве, 1994). – Прим. пер.

27

Здесь и далее цит. по пер. А. Смирнова. – Прим пер.

28

Цит. по пер. А. Грибанова. – Прим. пер.

29

Цит. по изд.: Корнелий Тацит, Сочинения в двух томах. Том первый. Анналы. Малые произведения (Ленинград: Наука, 1969). – Прим. пер.

30

См. Collins, «Sibylline Oracles.» Относительно легенды о возвращении Нерона см. 3.63–74; 4.119–124, 137–139; 5.2834, 93-105, 137–154, 214–224, 361–380. Римские историки Тацит (История 2.8) и Светоний (Нерон 57) даже упоминают самозванцев, выдававших себя за вернувшегося Нерона.

31

Цит. по пер. Ю. Голубца в изд.: Эллинские поэты VIII–III веков до н. э. (М: Ладомир, 1999). – Прим. пер.

32

Цит. по пер. А. Л. Семенова-Тян-Шанского в изд.: Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений (СПб: Биографический институт, Студия биографика, 1993). – Прим. пер.

33

Цит. по пер. Н. Гинцбурга в изд.: Античная лирика (М: Художественная литература, 1968). – Прим. пер.

34

Здесь и далее тексты Вергилия цит. по изд.: Публий Вергилий Марон, Буколики. Георгики, Энеида (Москва: Художественная литература, 1971). – Прим. пер.

35

Virgil, The Aeneid, trans. Henry Rushton Fairelough, 3rd ed. rev. G. P. Gould, 2 vols., Loeb Classical Library (Cambridge: Harvard University Press: 1999).

36

Мы оставили это выражение по-английски, так как поиск по русским аналогам даст значительно меньше результатов. – Прим. пер.

37

Цит. по пер. С. А. Жебелева. – Прим. пер.

38

Цит. по пер. И. Д. Амусина. – Прим. пер.

39

Цит. по пер. Ю. Панасенко. – Прим. пер.

40

Цит. с небольшими изменениями по пер. А. П. Скогорева. – Прим. пер.

41

Название эпилога обыгрывает строку из «Элегии на смерть Джона Китса», написанной Перси Биши Шелли (1821). Здесь использован перевод этой элегии С. Сухаревым. – Прим. пер.

42

Цит. по пер. Г. Кружкова. – Прим. пер.

Content

Джон Доминик Кроссан
Библия. Ужас и надежда главных тем священной книги

Часть первая Вызов

Глава 1 Концовка: гимн жестокому Богу?

«Бич из веревок»

«Великое точило гнева Божия»

«Что бы с вами ни случилось, не забывайте вытирать свой меч»

Учение о двойственном Боге

Где мы? И что дальше?

Глава 2 Вопрос о центре: «истина – посередине»?

Два примера

Ритм: как идеи утверждаются и ниспровергаются

«Неземной оттенок красного»

Норма христианской Библии

Где мы? И что дальше?

Часть вторая Цивилизация

Глава 3 Совесть

«Так же, как он, и я не лягу ль, чтоб не встать во веки веков?»

Древо жизни

Древо познания добра и зла

Где мы? И что дальше?

Глава 4 Насилие

«Земледелец, чем же он лучше меня?»

«Грех таится, но ты будешь господствовать над ним»

Библейский «грех» как эскалация насилия

«Земля наполнилась злодеяниями»

«Не буду больше проклинать землю за человека»

Где мы? И что дальше?

Часть третья Завет

Глава 5 Творение и Завет

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему»

«Чтобы отдохнул вол твой и осел твой»

«Завет вечный между Богом и между всякою душою живою»

«Это слова великого царя»

Где мы? И что дальше?

Глава 6 Благословения и проклятья

Санкции: проклятья доминируют

«Не ставьте себе иного царя, иного господина»

Переписать историю или переосмыслить теологию?

Где мы? И что дальше?

Глава 7 Пророчество и молитва

Пророческая идентичность «И я сказал: «Вот я, пошли меня»

Пророческая матрица «Так говорит великий царь»

Пророческое содержание «Ищите правды, спасайте угнетенного»

«Венчает тебя милостью и щедротами»

«О, Ассирия, жезл гнева Моего!»

«Все основания земли колеблются»

Где мы? И что дальше?

Глава 8 Мудрость и царство

«Она есть дыхание силы Божией»

Живительное милосердие или дистрибутивное правосудие?

«И разумные будут сиять, как светила на тверди»

«Народ святых Всевышнего»

«И никто не будет устрашать их»

«Где нет видения, люди гибнут»

Где мы? И что дальше?

Часть четвертая Община

Глава 9 Израиль и вызов Рима

«Мы охотнее умрем, чем нарушим законы»

«Мы, как ты видишь, безоружны»

«Царь иудейский»

«Море Галилейское, также называемое морем Тивериадским»

«Назовут его сыном Всевышнего»

Где мы? И что дальше?

Глава 10 Иисус и радикальность Бога

«И оправдана премудрость чадами ее»

«…И больше пророка»

«Царство Божие среди вас есть»

Где мы? И что дальше?

Глава 11 Христос и естественный ход цивилизации

«Змии, порождения ехиднины!»

«…Кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий»

Где мы? И что дальше?

Глава 12 Рим и кесарь

«Мир на суше и на море»

«Императору Цезарю, Сыну Бога, Богу Августу»

«Новый взгляд на целый мир»

«Золотой век»

Где мы? И что дальше?

Глава 13 Павел и радикальность Христа

«Мы погреблись с Ним крещением в смерть»

Патриархальность: «ни мужского пола, ни женского»

Рабство: «ни раба, ни свободного»

Иерархия: «ни иудея, ни язычника»

Победа: «всякая душа да будет покорна высшим властям»

Где мы? И что дальше?

Глава 14 Павел и естественное состояние империи

«Есть нечто неудобовразумительное»

«Рабов увещевай повиноваться своим господам»

«Учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем»

Что это за обстоятельства?

«Запрещающие вступать в брак и употреблять пищу»

«Женщины могут учить и крестить»

Где мы? И что дальше?

Эпилог Воспарить над тенью нашей ночи

Матрица

Метафора

Смысл

Примечания