Дмитрий Емец

Глоток огня

© Емец Д. А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

– У вас сбережения в банках есть?

– А то! Помидоры осенью закатала, огурчики. Одной банкой-то пущай ведьмари твои обходятся!

ВВР – Внутренние Воображалки Рины

(Разговор Тилля и Суповны)

Боюсь, что лишь некоторые из тех, кто заинтересовался словарем, прочли первые его выпуски, поддавшись влиянию новизны, но читать все остальные и не собираются, а откладывают его в сторону до какой-нибудь оказии. Грустно, что приходится писать, заведомо зная, что современный читатель это не прочтет, что самое лучшее из всего, что мне удалось в отдельных статьях, будет использовано, быть может, через пятьдесят или сто лет, по всей вероятности, способным человеком, который возьмет на себя труд заново все переделать.

Якоб Гримм

Страх всегда убивает больше борьбы. Пока армия не бросает щитов и не размыкает строя – уничтожить ее практически невозможно, либо она уходит в небо с такой славой, что враг впредь обычно далеко обходит этот народ. Примеров этому в древней истории масса. Если историки пишут, что в одной армии погибли 300 воинов, а в другой в том же бою – 10 000 – это почти наверняка из-за того, что конница рубила бегущих или струсившие топтали себя сами, пытаясь спастись.

Из тех солдат, что сдались немецкой армии в первые месяцы войны, в плену выжил едва ли один из пяти. Остальные умерли от холеры, дизентерии, голода и выматывающей работы на врага. Из тех, кто ожесточенно дрался и пробивался из окружения, выжило намного больше. Из тех гражданских, кто осенью 1941-го в панике сбежал из Москвы в эвакуацию, думая этим спастись, многие умерли или потеряли детей. Те, кто остался, в большинстве выжили, потому что Москву немцы так и не взяли.

Даже собаки в большинстве своем перестают преследовать кошку, когда она резко остановится и, готовая драться, выгнет спину. В общем, всегда и во всем действует принцип: пока ты дерешься – тебя не убьют.

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Дорожные знаки разведчика

Глава первая

Аммонит

Отсутствуют файлы, отправка которых приостановлена.

Фраза, плавящая мозг

Рина возвращалась из нырка. Она провела на двушке несколько часов, вымоталась, ободрала ручкой саперки кожу на ладонях, но абсолютно ничего не нашла, кроме небольшой раковины аммонита. Раковина попалась ей случайно, когда она ударила саперкой по отвалившемуся куску известняка. С минуту Рина держала ее в руке, дышала на нее и гладила. Раковина была уже не столько раковиной, сколько заместившим ее аморфным опалом, мерцающим разноцветными искорками. Рина надеялась, что аммонит окажется закладкой, но ничего подобного. Если камень и теплел в ее ладони, то лишь потому, что она его сжимала. Но все равно расставаться с аммонитом Рина не стала и сунула его в шныровскую сумку.

В этот день она ныряла на Ядвиге, молодой кобылке, недавно доставленной в ШНыр с Дона. Количество вредных привычек у Ядвиги примерно равнялось числу ее достоинств. Ядвига была молодая, выносливая, но уже довольно тучная кобылка, которая ела все подряд. Штукатурку так штукатурку, старый ботинок так старый ботинок, пуговицы с телогрейки так пуговицы. Даже дохлого голубя однажды сжевала, во что никто в ШНыре не поверил бы, не произойди это на глазах у Меркурия.

От работы Ядвига не отлынивала, но делала все крайне замедленно, в стиле очень умирающего ослика. Получив какую-либо команду, она с полминуты дальновидно ждала, не отменят ли ее, а то мало ли как бывает, и только после двух-трех дополнительных понуканий начинала очень неспешно ее выполнять. Зато, в отличие от многих молодых пегов, Ядвига абсолютно не боялась болота, и Кавалерия уже через несколько недель начала отпускать на ней новичков.

Ядвига вышла из нырка намного восточнее Копытово, почти над новостройками, которые, как грибы, кучками выскакивали из-под земли вдоль ведущего к Москве шоссе. Рина нахохлилась в седле, мерзла, дышала на руки и терпеливо ждала, пока до Ядвиги наконец дойдет, что неплохо бы развернуться и все-таки полететь в ШНыр. Как-никак родная пегасня, овес, недожеванные ботинки и прочие ценности. Понукать Ядвигу было бесполезно. Наказывать тоже. Она существовала абсолютно в своем ритме.

Рина поглядывала по сторонам и, кутая нос в шарф, сохранявший запах болота, размышляла, что вообще-то уже конец апреля. Могло бы наконец и потеплеть. Пока же каждый день повторялось одно и то же: вечером дождь, ночью заморозки, а утром все покрыто тонкой блестящей корочкой льда.

Рина утешала себя тем, что задание ей дали все же непростое, а значит, не так обидно его провалить. Кавалерия послала ее за закладкой для девушки, которая считала себя королевой. Нет, она не была сумасшедшей! Нормальная, красивая, работающая в банке девушка. Вот только пару раз в день она вспоминала, что она королева дальней, никому не известной страны, находящаяся здесь в ссылке. Причем перемыкало ее всегда внезапно, когда, например, клиент наклонялся, чтобы завязать шнурок.

– Встаньте с колен, виконт! Отныне вы губернатор Московии! – говорила ему девушка и, огрев его скоросшивателем по лбу, протягивала руку для поцелуя.

Клиент пугливо убегал править Московией, но правил обычно недолго и возвращался с начальником банковского отделения – толстеньким мнительным субъектом, от которого вечно пахло одеколоном. В остальные дни девушка его боялась, но в королевском сане страх исчезал и оставалось лишь презрение.

– Ступайте, друг мой, и передайте, что я распорядилась отрубить вам голову! – говорила ему она.

И вот теперь, глядя между ушами Ядвиги, которые чем-то напоминали ей гигантский прицел, Рина соображала, так ли случайно было, что Кавалерия послала за этой закладкой именно ее, создательницу маркиза дю Граца. Не таился ли здесь какой-нибудь намек?

«Маркиз поклонился с хорошо сдерживаемой иронией.

– Приступайте к своим обязанностям, господа! – произнес он.

Санитары не заставили просить себя дважды. Они сомкнулись и увели его»,

– произнесла Рина вслух.

Копытово уже виднелось вдали, когда впереди замаячили две некрупные точки. Ядвига вскинула морду и жалобно заржала. Она раньше Рины определила, что это гиелы, которые к тому же держат выигрышную высоту. Рина, заметавшись, потянула за повод. Прорываться к ШНыру напрямую было слишком опасно. Единственный шанс на спасение состоял в том, чтобы, оторвавшись на прямой, попытаться затеряться в низких облаках.

Даже сейчас кобыла послушалась не сразу, а прежде поразмыслила, можно ли доверить Рине такую важную вещь, как спасение ее, Ядвигиной, жизни. Когда же наконец стала разворачиваться, было уже поздно. Откуда-то снизу, со стороны лошадиного хвоста, куда Рина даже и не смотрела, вынырнула гиела. К ее спине припал легкий, ловкий всадник. Он был так близко, что Рине почудилось, что она может схватить гиелу за крыло. Похолодев от ужаса, Рина дернулась рукой к сумке, отыскивая шнеппер. Все это время всадник на гиеле летел чуть впереди и уж конечно легко мог бы всадить в нее арбалетный болт.

Шнеппер все не нашаривался. Дважды Рина натыкалась кончиками пальцев на его прыгавшую в сумке рукоять, но никак не могла ее ухватить. В это мгновение берсерк повернулся в седле. Круглая голова всадника показалась Рине похожей на стрекозиную, а глаза огромными, вытянутыми и страшными, как у мутанта. Не сразу она сообразила, что это очки, причем не просто очки, а прикрепленные к шлему. Вскинув руку, берсерк нацелил в грудь Рине маленький черный арбалет. Она видела даже красное оперение его болта.

Рина вспомнила один из уроков Макса. Тот утверждал, что, когда ты можешь описать арбалет, из которого в тебя целятся, – ты в опасности. Если различаешь цвет оперения – тебе уже конец. Сейчас же она настолько хорошо видела арбалет и руку берсерка, что даже с учетом того, что целились чуть снизу, точно могла сказать, куда войдет болт. Скорее всего, в шею. Рина невольно зажмурилась и, ожидая выстрела, схватилась за шею, однако берсерк в стрекозиных очках не стрелял.

Открыв глаза, Рина увидела, что он усмехается. Его гиела занимала исключительно выгодное положение чуть впереди пега. Более маневренная, она легко могла его замедлять, диктуя ему скорость полета, а вздумай пег развернуться, берсерку ничего не стоило бы выстрелить Рине в спину или метнуть топорик. Тут даже на Цезаре было ничего не сделать, а уж на Ядвиге и подавно.

Рина попыталась все же вытащить из сумки шнеппер, но, взглянув на упрямо поджавшиеся губы берсерка, поняла, что прицелиться он ей не даст. И вообще шнеппер надо еще взводить. Никто не ныряет со взведенным шнеппером, чтобы он не выстрелил в сумке от тряски в самый неподходящий момент.

«П-п-правда жизни! – говорил Макс на практических занятиях по обращению с оружием. – Главное для новичка не ведьмаря завалить, а с-себя не угрохать. А то как б-б-бывает. Шныр в‑в-встречает девушку своей мечты, и тут – бац! – в сумке у него выпаливает шнеппер. П-предохранитель сы-сдвинулся, и какая-нибудь к-книжка углом нажала на курок. И прямо в ды-девушку. У шныра ни сумки, ни девушки. Иди ищи свою мечту д-дальше. Конец и-истории!»

Пока внимание Рины было отвлечено на берсерка в стрекозиных очках, две точки в небе укрупнились, превратившись еще в двух гиел. Приблизившись, они некоторое время держались выше Рины, а затем, снизившись, зажали ее в клещи. Теперь Ядвига уж точно не смогла бы никуда дернуться, не врезавшись в одну из гиел.

Рина повернула голову. Чуть наискось и позади, временами закрываемые от нее опускающимися и поднимающимися крыльями Ядвиги, летели два квадратных берсерка. Она узнала их. Это были Кеша и Паша Тилли. Выражение лица у обоих близнецов было самое издевательское.

Рина поняла, что это ловушка. Ее ждали. Вот только зачем? Неужели эльбы не сообщили, что она без закладки? Пока Рина лихорадочно соображала, что ей теперь делать, один из Тиллей махнул рукой, причем как-то странно махнул, точно отгонял от лица муху. Пока Рина соображала, что это значит, тот берсерк, что летел впереди, сдернул с себя шлем вместе с очками.

Рина увидела, что это девушка, причем едва ли намного старше ее. Лицо у девушки было смуглое, вытянутое, брови очень густые. Темные волосы, растрепанные ветром, мешали ей смотреть, и она то и дело раздраженно их отбрасывала, поднимая руку с зажатыми в ней электроповодьями.

И сразу же Рине все стало ясно. Это девица одного из Тиллей! Или, возможно, не девица, а просто они тренируют ее, приучая охотиться на шныров, а Рина для них – подопытный кролик. Хотя, конечно, Кеша и Паша те еще инструкторы. Папаша над ними слишком трясется. В небе их не часто увидишь. А то нарвутся еще на Штопочку, бич которой, как известно, в перезарядке не нуждается и осечек не дает.

Пока Рина думала, что ей делать, девица на гиеле, подчиняясь знаку Тиллей, выдала электроповодьями сухую одиночную вспышку и забрала правее. Теперь она летела вровень с Риной, только немного выше, чтобы крылья гиелы не столкнулись с крыльями пега. Рина увидела, как девица протягивает руку и показывает на ее сумку, явно требуя ее отдать.

В ответ Рина замотала головой и, вытянув перед собой пустую руку, несколько раз сжала и разжала ее. Это означало, что она без закладки. Но темноволосая либо не знала этого знака, либо не верила, потому что опять требовательно показала на сумку, но уже арбалетом. Мол, давай по-хорошему!

Рина снова замотала головой. Лицо у темноволосой вспыхнуло. Прося совета, она оглянулась на Тиллей. Кеша и Паша, ухмыляясь, разводили руками, показывая, что, мол, решай сама. Мы тут вообще, можно сказать, мимо пролетаем.

Думая напугать ее, девушка прицелилась в Рину из арбалета, однако та опять замотала головой. Если берсерка в зеркальных очках она еще боялась, то какой-то обучающейся девице, которая в берсерка еще не превратилась, сумку отдавать не собиралась. В сумке шнеппер, аммонит, мало ли что там еще.

– Не отдам! – крикнула она. – Стреляй давай! Ну!

Лицо девицы стало злым. Несколько мгновений она соображала, а потом решительно прицелилась из арбалета в круп Ядвиге. И опять задорно посмотрела на Рину.

«Выстрелит! – безошибочно определила Рина. – Сейчас точно выстрелит! В меня не решится, в человека все-таки непросто выстрелить, а пега изувечит! Ну и забирай! Подавись!»

Она сорвала с себя сумку и нарочито неудобно, чтобы девица ее не поймала, швырнула ее над мордой гиелы. Темноволосая рванулась за сумкой, но сумела лишь задеть ее рукой. Сумка, описав полукруг, понеслась к земле. Девица злобно оглянулась на Рину и, ударив гиелу электрическим разрядом, погналась за сумкой. Кеша и Паша Тилли с хохотом последовали за ней.

Рина осталась в небе одна. Ядвига с явным облегчением зачастила крыльями, спеша поскорее оказаться в ШНыре.

– Из-за тебя, между прочим! Выпендриваться надо было меньше! – сказала ей Рина.

Настроение у нее стало еще хуже, чем было после неудачного нырка. Что она теперь скажет Кавалерии? Хотя хорошо, что она отделалась одной сумкой. Будь девица поопытнее, она не погналась бы за сумкой сразу, а отобрала бы еще и нерпь.

По кентавру Рина связалась со ШНыром. Макс и Штопочка сразу вылетели, надеясь перехватить Тиллей, но пока они добежали до пегасни, пока оседлали пегов, время было упущено. Тилли и опекаемая ими темноволосая ускользнули на гиелах в сторону Кубинки, унося с собой в качестве трофея сумку Рины.

Рина вернулась в ШНыр. Кавалерия, сама собиравшаяся в нырок, не ругала ее.

– Закладки же там не было? – спросила она.

– Нет.

– Что ж, ты все сделала правильно! Из-за шнеппера с парой пнуфов не стоило рисковать пегом. – Кавалерия открыла ящик стола и, вытащив из него шнеппер, положила его перед Риной:

– Держи. Не дело ходить в нырки безоружной.

– Это же ваш! – сказала Рина.

– Ничего. Я достану себе другой. Возьми.

Шнеппер Кавалерии был небольшой, но тяжелый, с мудреными блочными дугами, устройства которых Рина до конца не понимала. В нем ощущалась мощь.

– Вам его не жалко? – спросила Рина.

– Жалко, – ответила Кавалерия честно. – Но для меня это первый сигнал, что его надо отдать. Не стоит привязываться к вещам.

Рина стояла, держа шнеппер в опущенной руке. Видя, что она не уходит, директриса вопросительно подняла голову.

– Я опять ничего не нашла на двушке. Почему? – спросила Рина.

– Ну, значит, искала не там. Это бывает. Задание сложное, – отозвалась Кавалерия.

– Нет, – сказала Рина упрямо. – Тут что-то другое.

Кавалерия прищурилась. В ее взгляде Рина угадала одобрение.

– Вот как? Значит, что-то еще? Что же, если не секрет?

– Мне кажется, двушка не подпустила меня к ней! – выпалила Рина.

Кавалерия цокнула языком.

– То есть ты считаешь, что двушка может что-то дать, а чего-то не дать? По настроению? Как человек? И дело вовсе не в том, что кто-то не имеет опыта?

– Ну… да, – осторожно признала Рина.

Кавалерия сняла очки и, закрыв глаза, стала устало массировать пальцами веки. Пока она сидела с закрытыми глазами, ее очки, положенные на стол, продолжали строго смотреть на Рину.

– Не совсем так, – сказала Кавалерия. – Двушка готова давать всегда. С удовольствием давать. Щедро. Но только тем, кто способен пронести. Если же она чего-то не дает, то только из любви. Значит, мы в этот момент не готовы. Не пронесем закладку через болото.

– Но первошныры находили закладки почти всегда! – воскликнула Рина.

Кавалерия покачала головой:

– Это нам сейчас кажется, что всегда. История отфильтровывает неудачи и оставляет лишь победы. К тому же мы, увы, не первошныры. Мы мизинца их не стоим. Они знали, что отступать нельзя. Что сделала Матрена Перцева, когда отмахнула саперкой сустав на среднем пальце? Перетянула палец шнурком, завершила раскоп, нашла закладку и лишь потом полетела в ШНыр. Упрямство? Да. Головотяпство? Да, крайнее! Ведь она могла истечь кровью. Но закладка, которую она тогда пронесла через болото, – одна из лучших в ШНыре. Чем могут эльбы испугать девушку, которая летит через болото, окровавленной рукой прижимая к груди закладку?

– Ничем, – сказала Рина, хотя вопрос явно не требовал ответа.

– Да, – кивнула Кавалерия. – Они жили так, словно уже были там. А мы стараемся усидеть на двух стульях. И там подстраховаться, и здесь устроиться… А быт? Мы увязли в нем как в трясине! Кто сейчас помнит, что по правилам первошныров у человека должно быть в собственности не больше восьми предметов?

– Ну я помню, – сказала Рина. – Вы нам говорили.

– И что? Кто меня услышал? И, будем откровенны, разве у меня самой их восемь? А ведь каждый предмет отвоевывает себе кусочек души – Кавалерия с сожалением оглядела кабинет, остановив взгляд на безделушках на полке.

– Наш мир с каждым годом все сильнее заболачивается, – продолжала она. – Все больше желающих принимать в себя личинки эльбов из-за тех выгод, которые это сулит. Стараниями ведьмарей это уже почти на потоке. Инкубаторов не сотни даже – тысячи. Новорожденные эли опасны не только для тех, у кого они внутри. Их испарения просачиваются почти в каждого живущего на земле. Золотым пчелам все сложнее отыскивать новых шныров. Очень часто им приходится призывать в ШНыр тех, кого триста лет назад они бы не выбрали. Но сейчас просто нет лучших.

– То есть мы худшие?

– Мы такие, какие есть. Увы, уже не первошныры. Потому что, если мы равны им, почему никто из нас не доныривает туда, куда доныривали они? Ведь двушка была бы рада нас пустить.

Кавалерия достала саперку, потрогала, хорошо ли та наточена, и вернула ее в чехол. Видя, что она готовится к нырку и о ее присутствии словно уже и не вспоминает, Рина стала отступать к двери, но тут глава ШНыра, не глядя на нее, сказала:

– Я навсегда запомнила один момент. Мой сын, он был тогда маленький, сказал: «Мама, помнишь, в кино была одна девочка? Монстр на нее нападал, и никто не защищал девочку от монстра?» Я с трудом припомнила, что мы и правда смотрели с ним какой-то дурацкий, совсем слабенький фильм про пришельцев. Я его и пересказать бы не смогла. А он снова: «Мама, помнишь: монстр нападает, а девочку никто не защищает!» Я говорю: «Помню». А он снова о своем, и опять одно и то же. Тогда я потеряла терпение. Говорю: «Да сколько можно! Неужели так страшно?» И забыла об этом. А он так поморгал-поморгал и больше уже не переспрашивал. А потом, уже много позже я поняла: его ведь даже не монстр испугал, а то, что девочку никто не защищал.

Глава вторая

Dum vivimus, vivamus[1]

Мне стоит протянуть лишь руку,

чтобы взять тебя.

Мне стоит протянуть лишь сердце,

чтобы ты взяла.

Но я недвижим…

И ты

ушла.

Юрий Волков

«Шныр без пега – это таксист без такси», – любил повторять Кузепыч, и в негнущемся его голосе слышалась грусть: ведь сам завхоз ШНыра не нырял.

И правда, если задуматься, ШНыр возник из любви человека к пегу. Человек полюбил крылатую лошадь и летал на ней, с каждым разом все смелее и смелее. Однажды пег сложил крылья и понесся к земле. Человек доверился пегу и оказался на двушке. Закладки, защитный периметр ШНыра, нерпи, ведьмари – все появилось потом. Вначале же был просто пег, отозвавшийся на любовь человека.

Вот и сейчас, ранним утром, задолго до завтрака, Ул и Яра шли в пегасню. Весна угадывалась пока только по раскисшей тропинке, которая ночью замерзала, а к полудню, как корыто, наполнялась водой из таявших сугробов.

В пегасне Ул первым делом отправился к Азе. Яра ревновала, слушая, как он полуласково-полуворчливо бормочет в деннике, причем ей казалось, что голос его звучит гораздо нежнее, чем когда он разговаривает с ней. За перегородкой шла ласковая возня. Кто-то толкался, гремел, сопел. Казалось, что там происходит любовное свидание. Яра не выдержала и, подкравшись, попыталась заглянуть через сетку.

– Морду убери! – резко сказал Ул.

Яра оскорбленно выпрямилась.

– Совесть надо иметь! Ты и так уже все карманы мне изжевала! – снова сказал Ул, и Яра успокоилась, поняв, что Ул ее даже не видел. В конце концов, она же карманов Улу не изжевывала.

Потом и сама Яра пошла к Гульденку, а когда освободилась, то Ул позвал ее к Цезарю, которого надо было перековать. Цезарь же очень этого не любил и, если не усмотреть, вполне мог отгрызть палец или ухо. Зубами он клацал так, что Кавалерия нередко дразнила его Дыроколом.

Яра держала Цезаря под уздцы, смотрела на Ула, шатающегося под тяжестью навалившегося на него плечом жеребца, и весеннее счастье наполняло ее. Она думала, что вот он – ее собственный мужчина и отец ее ребенка. Не самый, конечно, стройный, видимо, не самый умный, но радостный и надежный. И любимый. И останется таким навсегда.

Ул ощутил ее взгляд и вопросительно вскинул глаза.

– Чего со мной не так? Ты смотришь на меня, как хозяйка на кусок просроченного маргарина! – пропыхтел он.

Яре захотелось озорничать.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Ну уж не знаю… – отозвался Ул осторожно, потому что вопрос этот из женских уст всегда опасен и обычно предшествует просьбам.

– Тогда возьми меня на руки! – потребовала Яра.

– Сейчас! Только жеребца немножко на ручках подержу! – сразу согласился Ул, отталкивая морду Цезаря, который попытался снять с него зубами скальп.

Яра засмеялась. Примерно такого ответа она и ожидала. Приятно, когда ты можешь предсказать реакцию собеседника в восьми случаях из десяти. В этом есть какая-то надежность.

Закончив с Цезарем, Ул подошел к Яре и, хотя она уже не помнила о своей просьбе, подхватил ее на руки.

– Ну? И каково держать меня на руках? Не правда ли, несказанное счастье? – спросила Яра.

– Ты легкая, как облачко в небе! – сказал Ул.

Яра хмыкнула:

– Сомнительный комплимент.

– Почему?

– Вас в школе не учили, что средний вес облака восемьсот тонн? Даже самое маленькое облачко – это уже тонн сто. Так что, молодой человек, мне ваши намеки непонятны.

Ул осторожно опустил ее и, неуклюже переминаясь, положил ладонь на ее живот – еще такой маленький, что никто в ШНыре ни о чем не подозревал.

– Как он? Слушается маму? – спросил Ул тихо.

Яра погладила его по руке:

– Пока слушается.

– А ты его как-нибудь уже воспитываешь?

– А то, – сказала Яра серьезно. – Разговариваем с ним. Вчера вон альбом с живописью смотрели. Потом капусту соленую ели. Причем альбом ему, кажется, меньше понравился.

Ул одобрительно кивнул.

– Может, почитать ему «Кодекс шныра»? – предложил он.

Яра в первую секунду по инерции засмеялась, а потом, с некоторым опозданием поняв смысл, заглянула Улу в глаза.

– Зачем это? Думаешь, он не сможет остаться? – спросила она резко.

– Почему не сможет? Я этого не говорил! – возмутился Ул. Но все же, ощутив, что тема опасная, больше к ней не возвращался. Вместо этого шепнул: – Будет мальчик!

– А если не мальчик? – обеспокоилась Яра, предпочитавшая рассматривать все варианты.

– Не мальчик? А кто тогда? – искренне удивился Ул.

Яра легонько постучала пальцем по своему животу.

– Ну мало ли. Хомяк какой-нибудь. Всякие бывают неожиданности, – сказала она уклончиво.

Внезапно в узкое, идущее вдоль всей пегасни окно кто-то постучал. Ул и Яра увидели огромный горшок, таращившийся на них блестящими пуговицами. Чтобы заглянуть в стекло, Горшене приходилось пригибаться. В неморгающей неподвижности пуговиц и во всей фигуре Горшени было что-то торжественное, немного жуткое.

– Он от нас чего-то хочет, – прошептала Яра – и не ошиблась, потому что длинный палец Горшени шевельнулся, маня их за собой.

Когда они вышли из пегасни, гигант сделал два огромных шага и оказался прямо перед ними.

– Горшеня пойдет – вы догоняйте! – сказал он.

– Куда? – спросил Ул.

Не отвечая, Горшеня повернулся и, не оглядываясь, направился к ШНыру. Он шел напролом, по снегу, и Ул с Ярой, увязая, догоняли его с огромным трудом. У них-то не было таких ходуль. Ишь ты, бредет, как аист по болоту, и ничего ему.

Горшеня прошел мимо заднего крыльца ШНыра, ведущего на кухню. В кухне что-то грохотало. Яростно гремели котлы. Из дверей вырывался пар. Жалобно попискивал недоубитый Гоша. Можно было подумать, что Суповна, как Баба-яга, заталкивает его в котел, а он расставляет ручки и ножки – сопротивляется.

– Завтрак готовят! Опять небось чего-то не купили! – сказал Ул.

Яра сжала ему руку. Ей было тревожно. Горшеня дошел до угла ШНыра, где из снега торчал низенький квадратный сруб. Ул видел его и прежде, но никогда им не интересовался, считая, что это старый колодец. Горшеня наклонился и рывком поднял отяжелевший от сырости деревянный люк. Они увидели начало железной лестницы. Придерживаясь за раскисшие края сруба, Ул осторожно заглянул. Многие перекладины лестницы выглядели ржавыми.

– Горшеня лезет. Вы лезете, – сообщил великан и начал решительно втискиваться в колодец.

– А мы не того? Высоко же! – спросил Ул, тревожась за Яру.

– Устанете – разжимайте ручки и падайте. Горшеня будет глотать!

– Лучше не надо! – вежливо отказался Ул.

Горшеня уже спускался. Несмотря на огромные свои размеры, делал он это ловко, точно паук, чаще всего даже не хватаясь за перекладины, а просто упираясь в стенки колодца. Ул и Яра следовали за ним. При этом Ул больше волновался за Яру, чем спускался сам, и Яру это сердило.

– Ты можешь что-нибудь одно: или меньше беспокоиться, или на пальцы мне не наступать? – спросила она.

Наконец лестница закончилась, и они оказались в узком ветвящемся тоннеле. Прикинув, как тоннель идет по отношению к зданию ШНыра, Ул определил, что эта система ходов принадлежит все к тем же шныровским подземельям. Несмотря на низкий потолок, Горшеня повсюду протискивался, хотя кое-где ему приходилось пригибаться. Все освещалось факелами. Некоторые из них послушно зажигались и гасли, когда они проходили. Другие шипели, чадили и потрескивали, третьи давно уже ухитрились прогореть, и теперь там и факела вовсе не было, а вспыхивал прямо воздух, и, если кто-то, вовремя не угадав это место по кольцу в стене и по черному нагару на потолке, попадал в пламя головой, то винить уже мог только себя.

– Магия стареет. Дает сбои. Среди же современных шныров нет таких, у кого хватило бы способностей все тут наладить, – сказала Яра, вовремя ныряя под очередной такой факел, едва не оставивший ее без волос.

– Белдо надо сюда пригласить. И Мокшу Гая. Только фигуса с два они сюда попадут, – буркнул Ул.

Он следовал за Горшеней, вспоминая часто звучавшие слова, что «это не у ШНыра есть подвал, это у подвала есть ШНыр». Они долго петляли. В одном месте Улу и Яре пришлось прикасаться к стене нерпью, чтобы пройти насквозь. Горшеня же как-то прошел и без нерпи. Причем как именно он это сделал, осталось тайной, потому что Ул с Ярой увидели его уже на той стороне.

Горшеня стоял в маленькой и тесной пещере и идти больше явно никуда не собирался. Чем-то пещера напоминала зал памяти. В ней тоже были деревянные манекены, правда всего два, а на них – шныровские куртки. Под манекенами лежали засохшие цветы. Когда Ул и Яра приблизились, вокруг манекенов вспыхнули уже не факелы, а свечи. Их было множество – маленьких белых свечек, прилепленных к неровностям камня.

Горшеня подошел к крайнему манекену, присел и нежно, как жеребенка, погладил отвердевшую от времени кожу куртки.

– Носко Гнездило… Хороший шныр. Далеко нырял, – сказал он. Потом шагнул к соседней куртке, много меньшей по размеру, которая могла бы подойти тринадцатилетней девочке.

– Матрена Аляпова. Худенькая была, малютка, а бойкая, на язык острая. Горшеня ее глотал, чтобы новые слова узнавать.

В голосе Горшени не было тоски. Он говорил очень просто – точно представлял Улу и Яре живых людей, в гости к которым они пришли. Ул и Яра осторожно ждали, что будет дальше. Но Горшеня просто стоял и, пользуясь длиной своих рук, ухитрялся одновременно прикасаться к обеим курткам.

– Она любила его. Он любил ее. Должен был родиться ребенок, – сказал Горшеня.

Яра, замерев, подалась вперед.

– И… Что стало с ними и с ребенком? – быстро спросила она.

Горшеня снова погладил обе куртки. Грустно погладил, словно прощался с ними. Потом, внезапно вскинув глиняный горшок, к чему-то прислушался. В круглых пуговицах его глаз многими точками отражались огоньки свечей.

– Вам пора! – сказал Горшеня. – В колодец не надо. Идите туда! Окажетесь сразу в ШНыре!

Яра попыталась остановить его, но гигант быстро отшагнул назад. Бараний тулуп распахнулся. Порыв воздуха погасил свечи. Когда спустя несколько секунд свечи вновь зажглись сами собой, Горшени в пещере уже не было.

Ул с Ярой еще немного постояли у манекенов, ощущая непонятную робость, точно люди, которым пришлось присутствовать на собственных похоронах. Ул потрогал кожу курток. Она совсем растрескалась. Ее не спасли бы уже никакие смягчающие средства. Кроме того, на той куртке, что была больше, палец его ощутил два крайне подозрительных сквозных отверстия. Едва ли кожа треснула бы так сама. Яре он ни о чем говорить не стал.

Яра на миг прижалась щекой к плечу Ула.

– Пойдем… Мне почему-то здесь страшно… Уведи меня отсюда! – прошептала она.

Они коснулись нерпями стены. Главный коридор оказался именно там, где показывал Горшеня. Тут же, буквально в двадцати шагах, Ул обнаружил и основной зал памяти, откуда он уже хорошо знал дорогу.

– А почему они все-таки отдельно от других? – спросил он у Яры, но конец вопроса отчего-то скомкал, так, чтобы Яра не расслышала. Что-то во всей этой ситуации его очень смущало.

Оказавшись в ШНыре, они сразу встретили Родиона.

– Идем, боец! Кавалерия нас с тобой зовет! – окликнул он Ула, поманив его за собой.

– Вот чудо былиин! Горшеня знал, что нас ищут! – сказал Ул, оглядываясь на Яру.

– Тебя ищут! – поправил Родион.

– А меня не зовут? – озадачилась Яра.

Родион ухмыльнулся:

– Почему? И тебя зовут! Тебя зовут другие дела!

Яра хотела резко ответить, но вовремя спохватилась, что со стороны Родиона это не было грубостью. Просто Родион предпочитал ее не замечать, как не замечал вообще любую женщину, принадлежащую другому. Не то чтобы плохо к ней относился – но зачем замечать чужую собственность, если это будет неприятно ее хозяину? Возможно, это было неправильно и низводило женщину до положения почти что кошки. Но такая уж у Родиона была логика.

Ул ушел, виновато оглянувшись на Яру, а Яра стала думать о Родионе. Вспоминала, как в первые годы, когда только оказался в ШНыре, он часто уходил, но домой не к мамочке, как некоторые нытики (не будем показывать пальцем на Афанасия), а в лес, имея при себе лишь нож и топор, и жил там неделями, строя убежища и питаясь подножным кормом. Даже живя потом в Москве, он до конца не отказался от лесных привычек. Стрелял из шнеппера голубей, слопал утку со сломанным крылом, наловил в городском пруду бычков размером с мизинец и, отказавшись их отпускать, сжевал сырыми на глазах у перепуганных бабулек.

Глава третья

Укуси Гиелу!

Человек чаще всего сдается за пять минут до победы. Ему тогда всегда кажется, что все проиграно. Ну как самая большая тьма бывает перед рассветом. Царь Николай II отрекся от престола за несколько месяцев до того, как Германия была побеждена. Большинство поклонников дают задний ход, когда девушка уже мысленно сказала им «да», и так везде и во всем. Однажды я струсил и сдался на соревновании, хотя сломал противнику ребро и он сломал об меня мизинец. Он вообще не пойми как стоял. То есть если вам сейчас кажется, что все очень плохо, то это потому, что вы победили. Так что скорее задирайте ручки!

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Кавалерию они нашли в оружейной. Так называлось длинное помещение, где на стенах висело несколько мощных, отбитых у ведьмарей, арбалетов, хранились их секиры и топоры, и тут же, на полках у окна, лежали шнепперы, частично растащенные на запчасти. Когда-то здесь был и тир, пока Кузепыч не завалил его коробками. Теперь желающие пострелять регулярно намекали Кузепычу, чтобы он коробки свои отсюда убирал, на что Кузепыч отвечал: «Хоть поджигайте все, якорный пень! Только сами потом с Меркурием будете разбираться! Там его седла и попоны!» Шныры шли к Меркурию. «Какие. Седла. Что. Он. Врет. Там седел нет. Там все. Суповны», – говорил Меркурий.

Подталкивая друг друга в спину, шныры с робостью шли к Суповне. «Да хоть подыхайте все от голода! Не нужна мне мука – пущай под дождем гниет! Все вышвыривайте! Мне ничего не надо! Я хоть завтра из ШНыра уйду! У меня в Копытово комната! Я за нее коммуналку плачу каждый месяц!» – вопила Суповна.

Шныры начинали потихоньку пятиться. Тем временем, погромыхав котлами, Суповна постепенно успокаивалась и, выглядывая из кухни, кричала им вслед: «Там вообще ничего моего нет! Там Кузепычевы железки! Нехай он ими подавится!»

Круг замыкался. Оружейная так и оставалась заваленной. Правда, временами кто-нибудь слишком рьяный порывался стрелять через коробки, но в дверях дружненько появлялись молчаливые Кузепыч, Меркурий и Суповна, и бедный стрелок сам ощущал себя мишенью.

Сейчас Кавалерия сидела за единственным незаваленным столом оружейной и, используя наточенный обломок охотничьего ножа, пыталась из двух неисправных шнепперов собрать один работающий.

– У меня отвертка есть, – предложил Ул.

– У меня тоже есть, – ответила Кавалерия. – Но на самом деле я просто успокаиваюсь. А охотничий нож успокаивает меня больше.

Отложив шнеппер, Кавалерия встала. Октавий, сидевший у нее на коленях, недовольно заворчал, потому что ему пришлось спрыгнуть.

– Помолчите, император! Время дискуссий еще не наступило. Я даже не задала еще тему. А тема такая! Ведьмарей как магнитом тянет в Екатеринбург. Почему?

Ул тоже слышал об интересе трех фортов к Екатеринбургу.

– Ну как? – удивился он. – Создали в городе свою базу и активно вербуют инкубаторов. Больше инкубаторов – больше эльбов. Мир становится загаженнее и ближе к болоту.

– Да, – согласилась Кавалерия. – Но практика показывает, что до этого ведьмари предпочитали загаживать карту России в спокойном последовательном режиме. В город неторопливо отправляется четверочка: делмэн от форта Долбушина, боевой маг и два берсерка охраны. Они же шурики на побегушках. Все это шастает, изучает достопримечательности, обустраивается. Потом так же без спешки прикупается небольшой подвальчик, и, маскируясь под какой-нибудь центр личностного роста, начинает потихонечку штамповать инкубаторов. До того как в городе начнет твориться реальная чертовщина, проходит лет пять.

– А тут? – спросил Родион.

– А тут, – сказала Кавалерия, – интерес к Екатеринбургу был какой-то бурный, внезапный! Точно кипятком тараканов ошпарило! Неделю назад в город было послано сразу двенадцать боевых четверок, причем в экстренном режиме! Руководит всем лично Тилль. Многих боевых ведьм срывали буквально с кровати. Причем это были лучшие боевые ведьмы Белдо! Туда же направили и лучшую четверку на гиелах! Асы!

Октавий, снова взятый на руки, неожиданно вскинул морду и лизнул Кавалерию в нос. Та поморщилась.

– Октавий! Отойдите от меня, ужасное слюнявое животное! Собака, не имеющая элементарного самоуважения, не имеет права называться даже кошкой!

– Да уж. А про ШНыр правда… Небо над ШНыром стало много спокойнее, – с неохотой признал Родион.

Ему хотелось драться – а с кем тут подерешься, когда небо патрулируют берсерки-середнячки? Надежные такие, не асы, но вполне себе профессионалы. Они и сейчас небось там. Держатся напротив солнца, чтобы не разглядеть их было, и ждут, пока эльбы из болота сообщат, что кто-то из шныров несет что-то ценное. Без закладки же летай сколько хочешь. Ни на какие вызовы берсерки не реагируют, хоть красной тряпкой размахивай. Спокойные, гады! Уравновешенные! Ситуация с Риной была исключением, и то больше из-за самодеятельности младших Тиллей.

Из всего ШНыра Родиона понимала только Штопочка. Она тоже: не подралась – так словно зубы не почистила, неуютно. Торчит в пегасне у своего Зверя или втыкает в бревно спички и рассекает их ударами бича.

– Так отчего такой интерес к Екатеринбургу? – повторил Ул.

Не отвечая, Кавалерия надела на правую руку перчатку, мимолетно коснулась уникума на нерпи – и рука ее исчезла по плечо, нырнув в пустоту. Ул моргнул. Он видел это не впервые, но до сих пор не привык. Несколько мгновений Кавалерия с озабоченным лицом точно шарила по ящикам невидимого стола, затем рука ее появилась вновь. Пальцы сжимали что-то довольно большое. Улу показалось, что это раскисший, растрепанный по волокнам кусок доски, выброшенный морем.

– О! Деревяшка! – сказал он удивленно.

Лишь Кавалерия умела так вздрагивать бровями, что хотелось откусить себе язык.

– Ты тоже считаешь это деревяшкой? – уточнила она у Родиона.

Родион решил изменить угрюмому смотрению в стену.

– Горное мясо. Асбест… – процедил он.

Кавалерия одобрительно кивнула:

– Умничка! Хоть кто-то из старших шныров что-то соображает! Раньше из подобных камней скатерти ткали. Кружева, салфетки всякие. Бросают залитую вином скатерть в огонь – и она снова чистая!.. Только кружевницы до тридцати лет не доживают. Асбест превращает их легкие в дуршлаг. Но не в этом суть. Я нашла это позавчера в сумке одного из ведьмарей, который, насколько я понимаю, хорошо пошастал по Екатеринбургу.

– Вы были в Екатеринбурге? – удивился Ул, который не заметил, чтобы Кавалерия куда-то уезжала.

– Должна же я была понять, что привлекло там ведьмарей? Нет-нет, я не рисковала. Я появилась там буквально на час, и почти сразу мне очень повезло с этой сумкой.

– Они вас видели?

Кавалерия усмехнулась:

– Надеюсь, нет. С моим уникумом не обязательно соваться близко. Но горное мясо, в конце концов, не редкость. Я думаю, ведьмарей привлекло совсем другое!

Она перевернула камень, и Ул заметил в нем небольшое углубление. Он вопросительно взглянул на Кавалерию. Та поощрительно кивнула, и Ул вложил в углубление пальцы. Фигурки на нерпи вспыхнули, но бледно, точно отразив далекую луну.

– Остаточное сияние! Тут была закладка! – сказал Ул.

– Была, но сплыла, – хмыкнул Родион.

Кавалерия кивнула.

– Получается, это горное мясо с двушки? – спросил Ул.

– Возможно, – подтвердила Кавалерия. – Но у первой гряды я никогда не встречала этих пород… Значит, либо это закладка со второй гряды – но тогда почему она в Екатеринбурге? – либо я не знаю правильного ответа.

– А ведьмари знают?

– Похоже, да, если отправили в Екатеринбург такой сильный отряд, – неохотно признала глава ШНыра.

– И что будем делать? – спросил Родион.

– Вариант один. Нам тоже придется послать кого-то в Екатеринбург на разведку. Выяснить, что ищут там ведьмари.

Ул соображал быстро:

– Двенадцать четверок. Плюс инкубаторы. Плюс какие-то местные союзники. Итого человек сто. С одной саперкой не сунешься. От шнеппера тоже толку мало. Нужна хотя бы парочка охранных закладок, чтобы им под базу подложить.

– Нет, – воспротивилась Кавалерия. – Телепортировать закладки нереально, а на пегах вам лететь опасно.

– Сейчас по-всякому опасно. Теперь, когда у ведьмарей пропало это вот, – Ул кивнул на горное мясо, – они усилят меры безопасности. Блокируют телепортации или поставят исказитель. Не хочу телепортироваться в бетонную стену. Там внутри скучно, хотя скука и непродолжительна.

Кавалерия куснула дужку очков.

– Ну хорошо. Летите на пегах, – решилась она. – С одной ночевкой должны добраться. Только будьте предельно осторожны. Сдается мне, что в небе над Екатеринбургом шныров будут сбивать без всякой жалости. Это здесь они церемонятся.

Родион усмехнулся. Когда стало ясно, что придется лететь, глаза у него сразу загорелись и тоски в них поубавилось.

– Это понятно, – сказал он. – Но мы уж как-нибудь. Бочком. За тучку спрячемся.

– Знаю я твое «бочком». Нет, вдвоем с Улом я вас не отпущу. Возьмите с собой кого-нибудь третьего.

– Штопочку или Макса! – предложил Родион.

– Чтобы вы устроили там побоище? – ласково спросила Кавалерия.

Родион крякнул и пошевелил пальцами.

– Ну не то чтобы побоище… – смущенно пробурчал он.

– Нет, – твердо сказала Кавалерия. – Макс нужен мне здесь. А Штопочка слишком отчаянная. Здесь ее хоть ограда ШНыра прикрывает, есть куда деться, когда силы неравны, а там ее сразу убьют.

– Ну не сразу, – сказал Ул. Потом подумал и добавил: – Но убьют. Да. Зато какое будет начало! Сидит такой Тилль за обедом, обсасывает куриную ножку. В каждую ноздрю вставлено по сигарете, чтобы можно было курить без отрыва от питания. А тут – раз! – в стекло врезается гиела. Потом еще одна… На улице вопли, в небе мельтешня. «Что бы это могло быть? – думает Тилль. – Ага! Похоже, это Штопочку попросили незаметно все разведать!»

– Примерно так все и было бы, – сухо сказала Кавалерия. – Поэтому Штопочка останется в ШНыре. Вы же возьмете кого-то из новичков. Пусть обкатается дорогой. Кажется, самый подходящий – Сашка.

Лицо у Ула вытянулось. Он надеялся выторговать хотя бы Афанасия.

– Сашка, конечно, ничего. Но в воздушных боях он не копенгаген, – торопливо сказал он.

– Да, – признала Кавалерия. – Но мне не нужны воздушные бои. Мне нужна разведка. Пришли и на мягких лапках ушли. В бой вступать только в самом крайнем случае… Готовьтесь! Вылетаете завтра утром.

Ул вышел первым. Родион еще некоторое время постоял, потом качнул головой и, показывая, что ему все равно, враскачку пошел за Улом. Кавалерия быстро коснулась пальцем русалки, и дверь захлопнулась перед его носом.

– Погоди! – сказала она.

Родион остановился, но оборачиваться не стал.

– Ну? – спросил он.

– Я знала немало людей с сильными страстями, – сказала Кавалерия его спине. – Они грызли руки зубами до крови и катались по полу, ударяясь головой о батарею. Зимой шли на пруд топиться и не топились потому только, что по дороге их сбивала машина. В пятнадцать лет выпрыгивали с третьего этажа, когда их не пускали на дискотеку, доходили до остановки и в автобусе уже теряли сознание от перелома пяток.

– И дальше что? – спросил Родион.

– Дальше одно из двух: либо они брали себя в руки и постепенно изживали это, либо их разносило вдребезги.

– Крайне поучительная история! – насмешливо сказал Родион. – Она открыла мне глаза на самого себя. Я могу идти, чтобы обдумать все на досуге?

– Да, – сказала Кавалерия серьезно. – Обязательно обдумай на досуге. И осторожнее там! Сашку мне сберегите!

Русалка снова вспыхнула. Дверь открылась.

* * *

Вечером, вскоре после ужина, Сашка стоял в пегасне между Родионом и Улом и, вертя головой то в одну, то в другую сторону, получал инструктаж.

– Возьмешь с собой вещей дня на три-четыре. Саперку, шнеппер. Более серьезное оружие мы захватим сами, – Ул ободряюще похлопал Сашку по плечу. – Я буду на Азе, Родион – на Митридате. Ты на ком?

– А кого взять? – спросил Сашка.

– Бери Аскольда! Коняка хорошая, пусть пролетается. Не только же Кузепычу на нем кирпичи возить.

Сашка осторожно кивнул, соглашаясь лететь на Аскольде.

– А бомбовоз выдержит? – спросил он. – Он так далеко никогда не летал.

Ул поскреб ногтями шею:

– Должен выдержать, если дорогой отдохнуть давать. Тут другая опасность. Не исключено, что берики могут привязаться.

– Без закладок? – удивился Сашка.

– Да, – сказал Ул. – Если они догадаются, куда мы летим, обязательно попытаются нас сбить. Не любят они, когда лезут в их дела. Они только сами, чудо былиин, могут в чужие дела лезть! Поэтому правило такое: голова вертится во все стороны. Ворот должен до крови шею натирать. Кто свою шею жалеет – тот пега не жалеет.

Сашка вспомнил, что военные летчики когда-то летали в шелковых шарфах, и предложил раздобыть такие же.

– Ага! Сто тысяч миллионов штук!.. Воротник из простыни подошьешь – и хватит с тебя! – сказал Ул. – А чтобы без толку головой не крутить, запомни золотое правило. Взгляд бросаешь в одну сторону. Прямо все там пронизываешь. Если ничего там не увидел, ни пятнышка – в ближайшую минуту можешь туда не смотреть. Оттуда ничего не свалится. Смотришь в другую сторону. И так по кругу. Запомни: самых опасных участков два. Один – прямо у тебя над головой. Другой – внизу, со стороны хвоста пега. Там ничего не просматривается, и берсерки это знают. Поэтому лететь на опасных участках будем зигзагами. Связь через кентавра в экономичном режиме, чтобы надольше хватило.

– А если кто-то сверху? – спросил Сашка.

– Если видим, что берики выше нас, разбегаемся, чтобы они не поняли, куда мы летим, потом опять собираемся. Но если они нас уже атаковали, то мы их встречаем на горизонтали.

– Встречаем? – не понял Сашка.

Родион прокрутил нож между пальцев.

– Да. Хлебом и солью, – сказал он. – Встречаем – это увиливаем от атаки, разворачиваемся и несемся им в лоб.

– В лоб? – недоверчиво спросил Сашка. – Что, прямо так в лоб?

Родион ухмыльнулся:

– Да, прямо так. Я гиел на грудь пега три раза ловил. И ни одного пега не потерял. Поверь, если они сталкиваются, костей гиела уже не соберет. Надо только точно на грудь поймать, не на крыло.

– А не укусит?

Родион сплюнул:

– Когда ей кусать? Встречная скорость у вас – сто метров в секунду. Давай я тебе кулаком сейчас в зубы дам, а ты мой кулак укуси!

Зная, что у Родиона слова обычно не расходятся с делом, Сашка поспешил сказать, что верит ему без экспериментов.

– Это правильно, что отказался, – одобрил Родион. – И берсерк знает, что его размажет, и обычно отворачивает. Не выдерживают они лобовой. Кишка тонка. Берсерку всегда есть что терять. У него домик во Франции, денежки, псиос, блондинка длинноногая с земли платочком машет… Это шныру терять нечего! Только суп из котла и гамак на чердаке.

Заметив, что Родион начинает заводиться, Ул слегка наступил ему на ногу. Родион насупился:

– Короче, берсерк обязательно отвернет, а ты вперед прорываешься. Тут он тебя уже не догонит. Гиела – она хоть и вертлявая, а крылья у пега помощнее. Поэтому как берики атакуют? Они или сверху сваливаются в пикировании, чтобы скорость побольше набрать и пегу с налета крыло сломать, или стараются снизу подобраться, со стороны брюха, когда с землей сливаются. Им так удобнее. Гиела рванула пега зубами – и в сторону. Ждет, пока яд подействует… ну а ты уж кувыркайся с ним вместе, пока земля не примет.

– А арбалет? – спросил Сашка. – Не пальнет берсерк, когда я на него в лобовую? Ну или сам, когда сваливается?

Родион снова сплюнул. Он вообще много плевал. Иной раз, пока говоришь с ним, – столько нацыкает на асфальт, что даже смотреть противно. Хорошо хоть сейчас внизу был песок и солома.

– Вот уж наградили помощничком… Растолкуй ему! Меня уже ломает объяснять! – сказал он Улу и, махнув рукой, отошел к Митридату.

Ул был терпеливее Родиона:

– Фигуса с два он стрелять будет. Да и за топор едва ли возьмется. Арбалеты, шнепперы – это хорошо, когда вы, чудо былиин, рядышком летите, как две печальные вдовицы. Или когда у тебя пег из нырка вышел и так устал, что крылышками едва машет. Тут и из арбалета пуляй, и топориком размахивай – полное тебе счастье! А так какой арбалет, когда у берика скорость на пикировании под триста километров? Какой глупец будет тут из арбалета пукать? Да у него арбалет из руки вырвет и узлом завяжет. Тут уж зубами надо в гиелу цепляться, просто чтобы не сорвало…

Сашка любил выяснять все до конца.

– А в Рину почему недавно целились? – спросил он.

– Да потому и целились, что она совершила все возможные ошибки. Первое: далеко вышла из нырка на усталом пеге. Второе: тянула к ШНыру на малой высоте, да еще над полем, где ее сверху только слепой не заметит. Третье: отвлеклась на ту боевую двойку, что впереди, и начала шарахаться. Это же типичная приманка! Один оттягивает внимание, другой атакует. Четвертое: не проконтролировала спину и подпустила гиелу со стороны хвоста… Короче, будь у ведьмарей серьезные намерения – не собрать бы ей костей… Ладно, по дороге разберемся! Ты, главное, оденься потеплее. А то свежезамороженные шныры в воздушном бою не котируются.

Сашка торопливо пытался осмыслить информацию. До этого воздушному бою их учили, но явно недостаточно. Про пикирование он, например, знал, а про шнепперы нет.

– Может, мне сегодня вечером что-то почитать? Ну про воздушный бой? – спросил он.

Ул усмехнулся:

– И что ты почитаешь? Настоящие шныры мемуаров не строчат, а которые строчат, тех лучше не читать, потому что врут много. Я тоже перед первым боем начитался… Схемы рисовал. А когда бой начался, я – чудо былиин! – в гиелу ботинками кинул.

– Ка-ак?

– А так. Возвращаюсь из нырка. И шнеппер у меня был, и саперка. Все путем. А на шее ботинки висели, за шнурки связанные. Промокли, понимаешь, я их и повесил сушиться. Вижу: гиела с хвоста заходит. Растерялся. Вообще непонятно откуда взялась, только что смотрел же туда!.. Как схвачу ботинки, за льва – цап! – чтобы бросок усилить, и в нее кидаю.

– И что? Попал? – спросил Сашка.

– А без понятия, – сказал Ул. – Оторвался как-то. Через минуту гляжу: нет хвоста. Одно из двух: либо гиела от ботинка шарахнулась, либо берсерк с таким идиотом, как я, решил не связываться. В общем, я жив… Давай корми Аскольда, и получше! Ему завтра работать!

Сашка послушно двинулся к деннику Аскольда.

– Постой! – окликнул его Ул.

Сашка остановился.

– Конфетку хочешь? Подкорми мозги сахаром. А то мы тебя загрузили!

– Не «Рафуфелло»? – спросил Сашка, ловя конфету на лету.

Ул расхохотался. Шутку про «Рафуфелло» понимали только шныры. Конфеты это были, возможно, хорошие, но окаменевшие за десять лет своего существования. И все это время шныры дарили их друг другу на день рождения. Афанасий подарит Яре, Яра – Штопочке, Штопочка – Витяре, Витяра передарит еще кому-нибудь.

Когда на одиннадцатый год земного существования конфет вечноголодный Макс вскрыл нарядную коробочку и, едва не сломав при этом зуб, разгрыз одну «рафуфеллину», его едва не прикончили, потому что он оставил шныров без универсального подарка. А Макс, удирая, оправдывался и вопил: «Чего вы пы… пристали, п-п-психи? Р-разве это не м-мой подарок?»

Конфета, которой Ул угостил Сашку, оказалась обычной ириской – грозой пломб и лучшим другом стоматологов. Разжевывая ее, Сашка вычистил и накормил Аскольда. Приготовил назавтра хорошее седло, потник и вальтрап. Особенно долго пришлось искать вальтрап – вроде обычная тряпочка, да только попробуй найти чистый и без дыр. Все попрячут свои по углам, потом ходят и побираются, прикидываясь, что они бедные сиротки.

К Рине Сашка собрался лишь поздно вечером. Надо же сказать ей, что он уезжает. Утром она будет спать и попрощаться не получится. Перед тем как войти, Сашка постучал.

– Кто бы ты ни был – отвали! – заорал кто-то, но Сашка, которому нужно было увидеть Рину, все равно толкнул дверь.

Оказалось, что «Отвали!» кричала Алиса, которая и мчалась к дверям с занесенной над головой шахматной доской. Сашка готовился уже спасаться бегством, но Алиса вдруг преспокойно остановилась и вернулась на свою кровать. Как оказалось, она считала, что это Кирюша, который основательно достал всю комнату девушек.

– Проходи! Твоя вон там!.. Эй, медведь, кабан Пятак пришел! – буркнула Алиса.

Рина, непонятно отчего названная медведем, стояла перед столом и выискивала свой шнур USB в огромном спутанном клубке, состоявшем из двух зарядников Лары, одного Лены, трех Алисы, шерсти для вязания, наушников и еще непонятно каких шнуров и веревочек. Клубок этот давно уже никто не пытался распутать, а так и вставляли в розетку, втыкая потом свои телефоны в подходящие гнезда. Со стороны, если посмотреть на клубок вечером, он напоминал большого ежа, несущего на колючках с десяток телефонов.

– Привет, кабан Пятак! – сказала Рина.

Кабан Пятак негромко хрюкнул.

Рина наконец нашла нужный ей шнур. Пока она с ним возилась, Сашка взял со столика непонятную одинокую кисточку, повертел ее в пальцах, зачем-то понюхал и положил обратно. На носу у него осталась черная точка.

– Тушь, – сказала Рина. – Ну, чего тебе?

Сашка сообщил, что пришел попрощаться. Завтра улетает в Екатеринбург с Улом и Родионом. Ты там не скучай, веди себя хорошо, не ходи без шарфика.

– Зачем в Екатеринбург? – спросила Рина.

– Да надо там бериков погонять, – небрежно уронил Сашка.

Рина на мгновение застыла и перестала дергать провод. Сашка попытался определить выражение ее лица, но у девушек столько выражений, что лучше в них вообще не разбираться. Только сам запутаешься и бедную девушку запутаешь. Она не знает, как и себя-то понимать, а тут еще ты будешь ее озадачивать.

– Ну и прекрасно! – сказала Рина. – Привези мне оттуда какой-нибудь магнитик!

– И все? – спросил Сашка.

– Все. Можешь привезти два магнитика. А теперь брысь! Я хочу спать!

За спиной у Сашки кто-то хокнул. Это была Фреда. Она валялась на кровати и смотрела на них прищуренными, немного завистливыми глазами. В градации ее звуков хоканье обитало между хеканьем и слабоокрашенным фырканьем. Посозерцав Сашку, Фреда, видимо, сочла хоканье недостаточно выразительным и перелицевала его в покашливание. В результате получилось, будто поблизости душат подушкой оперного певца.

– Не боись, солдат! И не особо ее слушай! Она тебя любит! – сказала Фреда.

Рина задохнулась от негодования:

– Я?! Его?! С чего ты взяла?

– Вчера мы с тобой плавали в одной чайной луже: сидели за мокрым столом, который Лара залила чаем. Было такое дело?

Рина что-то пробурчала.

– Так вот, – насмешливо продолжала Фреда, – у меня в луже лежала нерпь, повернутая кентавром вниз, а у тебя просто голая рука. Оказалось, так можно читать мысли. Только не онлайновые, мелкие, которые порхают как мошки, а глубинные, которые действительно волнуют человека… В общем, ты его любишь!.. А теперь прогоняй его! А то уже поздно! – сказала Фреда и, повернувшись к стене, стала звонить своей маме, чтобы дать ей вечерние указания.

Глава четвертая

Полосатые тучи

Я бы обнял тебя, но я просто текст.

Надпись на заборе

Сашка был уверен, что они вылетят на рассвете, но ошибся. Ул с Родионом не смогли вовремя найти сумку-холодильник, в которой собирались перевозиться ледовики – атакующие закладки, изготовленные по рецепту первошныров. В кубиках сухого льда полыхал негаснущий сиреневый огонь, не требующий воздуха и не боящийся воды. От берсерка, рядом с которым взорвался бы ледовик, не осталось бы и одиноко летающего аппендикса. Пока Ул с Родионом разбирались с сумкой-холодильником, у младших и средних шныров успели закончиться утренние пролетки.

Меркурий, красноносый, с полуседой бородой, в которую вмерзли сосульки и солома, стоял у входа в пегасню и принимал лошадей. Угодить ему было невозможно. Снисходительный и добрый во всем остальном, в том, что касалось пегов, Меркурий отличался исключительной требовательностью. Скрыть от него что-либо было нереально. Казалось, он видел спиной.

– А ты что. Пег весь. В мыле. Тебе его давали. Пролетать. А не загнать, – встречал он Фреду.

– Где твои глаза. Подпруги распущены. Тебе бы. По голове. Седлом. Поерзать… – говорил он Кирюше.

– А ты. Зачем. В деревья садился. Крылья. Хочешь. Поломать, – останавливал он Макара, сопровождая свои слова подзатыльником.

Макар втягивал голову в плечи.

– Видишь хлыст, – кипел Меркурий. – Если по чьей вине. Пег без крыла. Останется. Измочалю о спину. Перо еще, может, прощу. Но не. Крыло.

Макар не обижался, хотя обычно заводился из-за любой ерунды. В голосе Меркурия он ощущал правоту человека, стоящего на страже идеи. И эта идея была больше любой обиды. И стоила любого подзатыльника.

Внезапно почувствовав что-то спиной, Меркурий просунул голову в пегасню и заорал на Лару:

– Разгоряченной лошади. Овес.

– Так она сама мордой полезла!

– А ты. На что.

– Я думала: только поить нельзя. Остальное можно.

– Дуракам. Все. Можно. Умным. Много чего. Нельзя.

В этот момент Родион протащил мимо Меркурия тяжелый кусок гранита, собираясь навьючить его на Аскольда. Гранит был в спортивной сумке. Меркурий похлопал по сумке ладонью:

– Охранная. За первой грядой. Козырек. Оттуда. Отколупали.

Родион удивленно поскреб пальцами шею, не понимая, каким образом Меркурий смог определить свойства закладки через сумку. Ведь охранная закладка не отзывается так, как обычная.

– Хорош кусочек? – спросил Родион.

– Недурен. У базы их можно. Заложить. Ни одна боевая ведьма. На сто метров. Не сунется. А это что. Ледовики, – Меркурий кивнул на сумку-холодильник, которую нес Ул, и снова безошибочно попал в точку, хотя тут было проще: что еще можно перевозить в сумке-холодильнике? Не мороженое же.

– Ледовики, – подтвердил Ул.

– Хорошая. Вещь. Ледовики, – одобрил Меркурий. – Если. Случайно. Не уронить.

Ул с Родионом переглянулись. Оба знали, что, если уронят сумку-холодильник, от пегасни останется кучка кирпичей, а от них самих – подошвы. Ледовики – оружие капризное. Первошныры и те, увлекшись им поначалу, потом отказались с ним связываться.

– Кавалерия. Конечно. Не знает, – сказал Меркурий.

– Э-э… Ну тут дело такое… – начал Ул, соображая, что если Кавалерия что-то пронюхает, то будет скандал, потому что ледовики могли рвануть уже во время изготовления. А изготавливали их, между прочим, сегодня ночью на чердаке ШНыра!

Меркурий махнул рукой:

– Ладно. Но чтобы. В последний раз.

Ул с Родионом радостно закивали. Конечно в последний! А если уронят сумку, так и подавно следующих разов не будет.

Толкая хитрую Азу в живот кулаком, чтобы она не надувалась и позволила затянуть подпругу, Ул словоохотливо сообщил Сашке, что химическое оружие бывает парообразное, газообразное, аэрозольное (дым, туман), капельно-жидкое. По воздействию на человека: нервно-паралитическое (заман, зарин), кожно-нарывное, удушающее, общеядовитое, раздражающее.

– Э-э… А я тут при чем? – осторожно уточнил Сашка.

Ул немедленно отозвался, что конечно ни при чем. Но ты, чудо былиин, вслушайся в глубину текста! Это же реалистическая поэма! Порой, когда он, Ул, проходит болото, он твердит это про себя, и ему гораздо легче понимать, что происходит вокруг.

– Бредовый способ, – сказал Сашка.

– Все способы бредовые… Но меня это успокаивает. Типа, думаешь, все исчезнет в этом мире! А раз так – чего бояться?.. Ну все, я готов! – Ул коротко выдохнул через нос. Похлопал Азу по холке. – Ну что, братия? Стартанули?

Ул с Родионом вскочили на пегов легко. Сашка же, одетый теплее обычного и оттого ощущавший себя неуклюжим, вскарабкался на Аскольда без всякого блеска. Стремя болталось у него на высоте солнечного сплетения – туда и ногу-то едва задерешь, особенно когда непрерывно приходится прыгать на второй, потому что помесь танка и паровоза не желает стоять на месте.

Еще Сашке здорово мешало, что кроме обычного снаряжения на Аскольде были котелок и две охранные закладки. Одна килограммов тридцать, другая даже больше. Разместить это так, чтобы не мешать крыльям пега и оставить место для всадника, оказалось непросто. Сашка пытался протестовать, но Ул заявил, что Азу перегружать нельзя (здесь Родион отвернулся и хихикнул), а Митридат и без того прилично нагружен. Так что хочешь не хочешь, а с закладками придется лететь Аскольду.

– Он же, чудо былиин, тяжеловоз! Так или не так? – спросил Ул бодро, точно рассчитывал, что Сашку зашкалит от счастья, что все летят на обычных пегах, а ему доверили едва ли не бомбовоз.

Ул и Родион тронули пегов, разогревая их перед взлетом, и Сашке осталось только последовать их примеру. Несколько минут спустя они уже летели, постепенно, чтобы не утомлять пегов, набирая высоту. Погода была весенняя. Зима рвалась точно обер-точная бумага. Под фиолетовыми облаками пробегали тучки, из которых лил дождь.

В верхних облаках было множество дыр. В них слитными колоннами пробивался солнечный свет. Он казался таким материальным, что Сашке хотелось его потрогать. Потом Аскольд врывался в дождь и становилось ничего не видно. Даже дышать и то приходилось через сомкнутые губы. Ворот свитера насасывал влагу как губка. Секунд тридцать слепого полета – и пег вырывался из дождя в солнце. Удивительно, но перья пега не промокали. И снова Сашку слепило, но уже не дождем, а солнцем.

Сашка держался за Родионом. Берсерков на гиелах было пока не видно, но Ул на Азе на всякий случай прикрывал их сверху, летая зигзагами. Сейчас только Сашка начинал понимать преимущества Азы. Аза была как ласточка, легкая и стремительная. Любой вираж был ей нипочем. Митридат… хм… ну он, пожалуй, орел. Мощный, с сильными крыльями, способный яростно ворваться в ведущий сквозь болото тоннель и разорвать паутину эльбов, но особой воздушной карусели ожидать от него нельзя. А вот с кем сравнить Аскольда? Сашка так и не отыскал точного сравнения. Но тут, видимо, лучше не искать прямых аналогий, а то очень быстро упрешься в грузового слона с пришитыми крылышками.

Наконец дождевые тучи пронесло. «Полосатый» дождь перестал. Сашка летел и мерз, испытывая сильное желание прижаться к шее Аскольда и согреться о нее. Шныровская куртка была сухой, такое уж уникальное свойство драконьей кожи, зато свитер под ней промок примерно до уровня груди. Это от дождя, который затек через ворот.

Сашка некоторое время сомневался, стоит ли это делать, но потом решил, что заболеть будет хуже, и использовал для просушки свитера русалку. Сразу стало теплее, хотя в ноздри ему и потянуло пережаренной шерстью. Видно, переборщил с просушкой.

Пока он сушился, Родион ухитрился оторваться и летел довольно далеко впереди. В полете он не оглядывался, считая, что не теряться – это забота Сашки. Лишь изредка Сашка слышал по кентавру его бормотание, да и то обращенное к Улу. Все время меняя высоту, они пытались отыскать воздушное течение, которое само несло бы их в нужную сторону.

Москву они пролетели через Сокольники и Преображенку. Крошечной свечой зажглось солнце в куполе храма. Тут же неподалеку засветилось маленькое озерцо.

– На полутора летим. Ветер под крыло валит, – услышал Сашка в кентавре голос Родиона. – Ул, может, до двух поднимемся, там поищем?

Ул согласился, и они набрали еще метров пятьсот, упершись в плоскую, похожую на плиту тучу сизого цвета. Туча имела четкие нижние границы и практически за них не выходила, если не считать отдельных мелких ошметков, которые, отделяясь от нее, дрожали в воздухе. Туча была на вид такой плотной, что Сашка невольно втянул голову в плечи, боясь о нее удариться. Потом ему стало любопытно: что будет, если голова окажется в туче, а тело снаружи?

Вначале он попытался осторожно просунуть в тучу вытянутую руку, и когда рука уцелела, окунулся в нее головой. Туча была похожа на очень плотный туман. На лице оседала влага. Увлекшись, Сашка набрал высоту и на пеге врезался в тучу, тараня ее слежавшиеся бока крыльями пега. Он опасался, что Аскольд испугается и начнет шарахаться, однако для страха тоже нужна фантазия, бомбовоз же был ее начисто лишен. Его мощные крылья буравили тучу, создавая позади спирали и закруты. Сашка забирал все выше. Вскоре он уже целиком находился в туче. Теперь ему хотелось другого – найти верхний край и высунуться из тучи головой так, чтобы они с пегом остались внутри и выглядывала бы только его голова.

Сверху туча была более расплывчатой, чем снизу. Неровной, бугрящейся как снег, с отдельными высокими горами и низинами. Несколько раз лицо Сашки выныривало из нее и сразу скрывалось. Тогда он поднялся еще выше и неосторожно задрал голову, проверяя, где солнце. Огромное, очень близкое солнце ударило ему в глаза. Ослепило. Сашка поневоле ослабил поводья и доверился пегу.

Когда зрение возвратилось, он спохватился, что давно не видел Ула и Родиона. Сашка круто нырнул в тучу, пронизал ее и стал озираться. Так и есть. Его спутников нигде не было, сколько Сашка ни искал их глазами.

Он заметался, не представляя, что ему делать. Можно было воспользоваться кентавром, но Сашка пока медлил, зная, что Родион обязательно будет издеваться. Да что там Родион! Весь ШНыр! Не удержаться за ведущим в горизонтальном полете – это позорнее, чем в супермаркете потерять маму.

Поэтому Сашка отчаянно вертел головой, надеясь все же их отыскать. Когда он совсем отчаялся, далеко внизу, в разрывах туч, он увидел две крошечные, рядом держащиеся точки. Вот же они! Удивляясь, что Ул и Родион так сильно сбросили высоту, Сашка стал резко снижаться, стараясь только, чтобы Аскольд не перешел в пикирование. А то подумает еще, что они идут в нырок, потом не остановишь. Пригнувшись к седлу, Сашка падал сверху на Ула и Родиона. Он подумал, что занятно будет пронестись над ними, испугать, а потом резко развернуться у них перед носом.

Ветер бил ему в лицо. Слезящиеся глаза выдавали расплывчатую картинку. Ул и Родион, к которым он стремительно приближался, казались сверху какими-то пляшущими человечками. Сашка видел, как, не замечая его, они вертят головами, и попутно слабо удивлялся, что крылья у Азы и Митридата выглядят сверху темными. Надо же, как свет играет!

Внезапно Аскольд, до того снижавшийся с большим жаром, стал вскидывать морду и пытаться забрать в сторону. Сашка не дал ему это сделать, натянув поводья. Они резко теряли высоту. Крылья, к которым они приближались, увеличивались. Их очертания все больше напоминали летучих мышей. У пегов таких крыльев не бывает. Несколько мгновений Сашка упорно сопротивлялся, пытаясь подогнать реальность под то, что он считал реальностью.

Фигурки в седлах тоже становились больше. Сашка различал уже термокомбинезоны, абсолютно непохожие на куртки шныров, и поблескивающие подковы закинутых за спины арбалетов. Берсерки! Вот осел! Вместо Родиона и Ула он пытался пристроиться к двум ведьмарям! В последний момент один из берсерков задрал голову, уставившись на него. Сашке почудилось даже, что он видит, как берсерк в смертельном испуге разинул рот.

Останавливаться было уже поздно. Отворачивать тоже. Крылья у Аскольда были полуприжаты. Разогнавшийся как пуля, он стремительно обрушивался прямо на гиел. Действительно, какие тут арбалеты! Какие топоры! Сашка до боли закусил губу, закричал. Крик сразу снесло – он его даже не услышал. Продолжая беззвучно кричать, Сашка пронесся между берсерками, удивившись, что гиел разметало как осенние листья.

«Неужели задел? Вдруг крылья пегу переломал?» – мелькнула мысль.

Убежденный, что берсерки, пылая жаждой мести, уже гонятся за ним, он вскинул голову. Картинка, которую он увидел, отпечаталась в его сознании на всю жизнь. Одного из берсерков выбросило из седла, и он повис, застряв ногой в стремени. Гиела металась, летая кругами и сильно заваливаясь на один бок. Похоже, всадник, не осознавая, что делает, продолжал жалить ее электроповодьями. Другой берсерк, опомнившись, пытался направить свою гиелу вслед за Сашкой, но гиела упрямилась.

Параллельно Сашка, к удивлению своему, обнаружил, что мир трясется. Это он сам, не осознавая этого, всем телом наклонялся вперед и раскачивался. Ему казалось, что так он разворачивает Аскольда и толкает пега к спасительному облаку. Откуда-то сбоку и сверху вынырнул Родион. Как петух наскочил мощной грудью Митридата на второго берсерка. Безжалостно сшиб его, и тот вместе с гиелой унесся куда-то, зачерпывая руками воздух и точно сам пытаясь лететь.

Потом Родион оказался прямо перед Сашкой. Что-то закричал. Замахал рукой, привлекая внимание. Сашка видел, как распахивается его рот, но почему-то голос Родиона звучал не изо рта, а со стороны вцепившейся в поводья Сашкиной руки. Ах да, кентавр!

– Лети за мной, дурила! Пега выравнивай! Чего ты трясешься в седле? Расшибешься!

Сашка, опомнившись, перевел Аскольда в горизонтальный полет. Следуя за Родионом, он пронесся над самыми крышами, едва избежав столкновения с одинокой железной мачтой, к которой сходилось множество проводов. Выправился. Полетел за Родионом. Не жалея Митридата, Родион сердито и быстро набирал высоту, изредка переговариваясь о чем-то с Улом, которого Сашка сейчас не видел.

Они продолжали подниматься. Сашка угадывал высоту по возраставшему холоду и по тому, что все тяжелее становилось дышать. Лишь когда они пронизали первую, а за ней и вторую тучу, Сашка понял замысел Родиона и почему тот не жалел Митридата. Родион отрывался от возможной погони, но отрывался не уходом к ШНыру, а набором высоты.

Предельная высота полета пега – пять-шесть километров. На шести километрах уже сложно лететь без кислородной маски. Шныр начинает задыхаться, а пег быстро устает – ведь ему тоже нужно дышать. Гиелы же те вообще редко поднимаются выше трех. Не любят высоты. Поэтому с трех километров до шести – царство пега. Ведьмарей здесь редко когда встретишь.

Наконец откуда-то вынырнул Ул и, часто оглядываясь, чтобы убедиться, что они его видят, пристроился впереди. Замахал рукой, показывая, что довольно, больше подниматься не нужно. Сашка пролетел еще немного, а потом летящего впереди Ула подхватило и, как невесомую бумажку, отшвырнуло сразу метров на пятьдесят. Сашка увидел, как, едва усидев в седле, Ул с усилием разворачивает Азу. Потом точно так же, но уже чуть мягче, потому что он был уже готов, подхватило и отбросило Родиона.

Пока Сашка соображал, что случилось, то же самое произошло и с ним. Налетевший откуда-то ветер ударил Аскольда под правое крыло. Пега развернуло, поставив почти перпендикулярно земле. И сразу же отбросило, как прежде Ула и Родиона. Правая нога Сашки выскользнула из стремени. Он попытался удержаться, но ощутил, что заваливается все сильнее и сильнее. Еще немного – и он повиснет, как тот берсерк, если вовсе не вылетит из седла. Сашка отчаянно замахал руками и в последний момент сумел вцепиться в одну из сумок. Это помогло ему удержаться. Он вернулся в седло. К тому времени Аскольд уже самостоятельно развернулся крыльями по ветру. Вокруг что-то выло, гудело. Попутное воздушное течение! Вот что они искали и наконец обнаружили!

Аскольд несся в воздушном потоке, следуя за Улом и Родионом, которые были уже далеко впереди. Скорость потока была так высока, что Аскольд почти не двигал крыльями. Разбросал их и планировал, изредка делая несколько точных и коротких взмахов, чтобы подправить полет.

Холод был жуткий. Виски сковало точно обручем. Торчащие из-под шапки волосы звенели. Влага на куртке превратилась в лед. Окажись тут Рина с ее образным воображением, она назвала бы Сашку «ледяным человечком». Перья пега снаружи тоже покрылись льдом, но он был тонок, не держался и соскальзывал крошечными брызгами. Видно, сама форма пера как-то препятствовала обледенению. Какое же все-таки продуманное и совершенное существо – пег!

Летели они очень долго. Так долго, что солнце начало выцветать и выцвело в вечер. Ревущий ветер покачивал Сашку как куклу. Убаюкивал. Выдувал все мысли. Он уже не знал, ни куда летит, ни зачем летит, ни летит ли вообще. В нем все вымерзло. Все размылось.

Изредка Сашка закрывал глаза и позволял себе на одну-две секунды уснуть. Потом толчком просыпался. Поначалу ему еще смутно хотелось, чтобы полет скорее прекратился, но потом и это желание исчезло. Он скорее удивился и даже воспротивился, когда, прорезая вечер, точно загустевший кисель, впереди него возник Ул, замедливший полет Азы, и как мельница замахал руками.

Несколько секунд Сашка непонимающе таращился на Ула, а потом, очнувшись, направил Аскольда в сторону и вниз. Тяжелый пег неохотно вышел из ревущего потока и стал снижаться.

Внизу редкими островками, похожими на плохо выбритую щетину, толпились деревца, а между ними – снег, снег, снег. В снег они и сели. Потом долго брели пешком, ведя пегов за собой. Было сыро и противно. Пеги фыркали, упрямились. Аскольд то и дело останавливался и стоял как ослик, сильно откинувшись назад и расставив передние ноги. Не сложенные до конца крылья со встопорщенными перьями висели по сторонам какими-то непонятными одеялами, прикрывавшими сумки с закладками. Аза тоже капризничала.

Родион искал место для ночлега. Наконец они зашли в лесок. На оттаявшем склоне развели костер. Нарубили елок, мигом соорудив навес. Теплый воздух от костра попадал под него, бродил и, отыскивая щели, просачивался наружу. Быстро стало тепло, даже почти жарко. Пеги, стреноженные и с подвязанными крыльями, ходили у ручья, в низине.

Внезапно Родион уставился на Сашку и задиристо ткнул его кулаком в плечо. Не понимая, что он сделал не так, Сашка отодвинулся спиной к жару костра. Заблудившаяся искра пчелой укусила его за шею. Родион опять ткнул его и засмеялся. Смех его был страшным, лающим. Казалось, он кашляет и одновременно веселится.

– Нет, ты видел этого вот! – крикнул он Улу. – Ты посмотри… посмотри! Я из тучи выхожу… гляжу, он головой вертит, меня не замечает… Я к нему. А тут он вдруг решился и вниз куда-то валится… Я думаю: что такое? В нырок, что ли, пошел? Да нет, не похоже! Увязался за ним. А там два ведьмаря на гиелах. Он пометался-пометался, да прямо между ними и свалился. Они скорее в стороны. Одного аж из седла выбросило! Еще бы – пикирующий пег! Такое в страшном сне не привидится!

– Я их за вас принял, – буркнул Сашка.

– Да это ясно, что не за себя, чудо былиин! – согласился Ул. – А знаешь, почему их разметало? У тебя ж две закладки на седле были! Дикая силища!.. А вообще с боевым крещением тебя! Хотя это не крещение еще… Крещение – это когда в первый раз в передрягу попадешь и потом в строй вернешься.

Родион перестал кашлять смехом и повернул к Улу лицо. В строгих его глазах плясали два одинаковых костра.

– Это да, – сказал он. – В строй. Вроде, смотришь, смелый шныр, ныряет, достает что-то. А один раз собьют его, расшибется, пега потеряет – узнает страх. Тут у некоторых такая тряска начинается – в седло не могут сесть. Или сядут, на метр поднимутся – и назад. Перемыкает человека. Перед нырками вообще неконтролируемый ужас начинается. Многие после таких случаев летать бросали. Взять того же Вадюшу… Да не только его!

Сашка кивнул. Он помнил Вадюшу и то, с каким ужасом тот просто прикасался к пегам. Хотя когда-то, говорят, неплохо держался в седле и результативно нырял.

Потом они забрались под навес и попытались уснуть. Сашка долго ворочался. Одному его боку, ближе к костру, было жарко. Другому – холодно. Частичное поджаривание наряду с частичным замерзанием заставляло Сашку все время вертеться. Родион и Ул, кашляя от дыма, который регулярно задувало в шалаш, ругали Сашку и толкали его локтями.

– Еще раз повернешься ко мне – я тебя пристрелю! – предупредил Родион.

– А ко мне повернешься – я тебя зарублю саперкой! Ты меня только что ботинком пнул! – пообещал Ул.

Сашка задумался, в какую сторону ему поворачиваться и что лучше: быть пристреленным или зарубленным, но так и не додумал эту мысль до конца. Усталость прошедшего дня мягко тюкнула его по затылку и погрузила в сон.

Ул с Родионом тоже уснули. Улу снилось что-то сугубо реалистическое. Кажется, он чистил во сне Азу или спорил с Кузепычем, который чего-то ему не давал. Сашке снились пельмени, которые прыгали и водили хороводы. Наверное, он просто был голодный.

В самый приятный момент сна, когда Сашка почти подкрался к какому-то зазевавшемуся пельменю, его разбудил крик Ула. Ул вопил, что отвязался Митридат и надо его ловить. Митридата поймали, но заснуть уже никому не удалось. Было слишком холодно. Родион вылез из шалаша и стал угрюмо раздувать угли. Ул и Сашка уже возились с котелком, наполняя его снегом, чтобы растопить его и вскипятить чай.

– Мы далеко от Екатеринбурга? – спросил Сашка.

Ул пальцем прочертил на снегу нечто вроде карты:

– На полпути. Ничего. Сейчас дело шустрее пойдет. На двух электричках доберемся!

Сашка знал, что «электричками» Ул называет попутные воздушные течения. На другой день, сменив две «электрички», они добрались до Екатеринбурга.

По дороге Ул с Родионом тайком от Сашки посовещались и пришли к выводу, что пеги вымотались. Брать их в город и подставлять под свежих гиел лучшей четверки Гая не имеет смысла. Да и Сашку тоже не стоит подвергать опасности.

Километрах в тридцати от Екатеринбурга они отыскали стоящий на отшибе дом. То, что он заброшен, было очевидно по провалившейся крыше пристройки и глубокому, без единой ведущей к нему дорожки снегу. В доме этом разместили Сашку, а в сарае возле него всех трех пегов. Тут же был и колодец, а овес предусмотрительный Ул взял с собой. Причем хорошо взял, с запасом.

Часа два они сидели у пропускавшей дым печки, грелись и ели ножами консервы из банок. Отогревшись, Ул и Родион стали деловито собираться.

– И долго мне вас ждать? – хмуро спросил Сашка.

– Кто ж его знает, чудо былиин! Как дело пойдет! Если меня убьют, я тебе позвоню! – сказал Ул.

– Аналогично, – отозвался Родион, с восхитительной небрежностью перекидывая через плечо сумку-холодильник с ледовиками. – Ты, главное, Митридата подальше от Аскольда держи! Он его уже второй день за крыло тяпнуть пытается… Мощный конь, но подловатый. Я давно к нему присматриваюсь!

Таща с собой тяжеленные закладки, оба шныра по глубокой заснеженной низине спустились к шоссе, поймали попутку и уехали в город.

Глава пятая

Родя он!

В жизни никогда не бывает так хорошо, как ожидаешь, и так страшно, как боишься.

Йозеф Эметс

Спустя сутки после расставания с Сашкой Ул и Родион сидели в одной из самых дешевых гостиниц города Екатеринбурга. Оба старших шныра были заняты делом. Родион варил яйцо в столовой ложке, держа ее над зажигалкой. Ул стирал носки в графине, напустив в него шампуня.

– Ишь как ишшмыгались дорогой!.. Вообще надо бы тазик! А то, чудо былиин, вся культура во мне чешется! – с сожалением сказал Ул.

Родион случайно коснулся пальцем раскаленной части ложки. Скривился.

– Где ж его взять – тазик-то? – спросил он.

– В том-то и дело, что негде. Опять же в графин я налил газировку, – продолжал рассуждать Ул. – Наполнять же газировкой целый таз… я не Альберт Долбушин, чтобы так транжирить!

В качестве добровольной стиральной машины встряхивая графин с носками, Ул подошел к окну. На подоконнике на всякий случай лежали два заряженных шнеппера и саперка. Отодвинув штору, Ул выглянул наружу. Вот она, главная база ведьмарей! Находится в недостроенной телевышке. Страшная, прямая как карандаш башня, чем-то похожая на маяк. Отовсюду видна, из любой части города. Сверху торчат железные штыри. Говорят, с этой башни то и дело прыгают самоубийцы.

Родион убрал палец от разогревшейся зажигалки, позволяя ей остыть.

– Отодвинься-ка от окошка! От греха подальше. А то не ровен час шарахнут через стекло! – посоветовал он Улу.

– Навряд ли шарахнут. Не видно им ничего. Стекло бликует, – возразил Ул, но от окна все же отошел.

Постирав носки в графине, Ул прополоскал их под струей в раковине, после чего высушил феном, который поочередно засовывал внутрь каждого носка, любуясь тем, как носок надувается.

– Ну все, – сказал он Родиону. – Теперь у меня какое предложение? Дадим храпунца минут так на триста, а на рассвете навестим ведьмариков. Не встречал еще ни одной их боевой четверки, которая ухитрилась бы продежурить всю ночь.

Родион кивнул. Он знал это не хуже Ула. Берсерки – еще куда ни шло, а вот у боевых ведьм с дисциплиной худо. До двух или трех ночи они обычно полны сил, носятся, вопят, куда-то едут, во что-то ввязываются и, ссорясь, подливают друг другу в чай цианистый калий, вызывающий у них, увы, лишь расстройство пищеварения. Часам же к четырем утра они обычно приходят к выводу, что неплохо бы немного вздремнуть, и длится это «немного» обычно до середины следующего дня.

До того как заселиться в гостиницу, Ул с Родионом уже провели в Екатеринбурге немало времени. Изучали обстановку. Старались не светиться. «На мягких лапках», как говорила Кавалерия. С ведьмарями пока лицом к лицу не сталкивались, и было непонятно, знают ли те вообще, что шныры в городе.

По Екатеринбургу их водила девушка Тоня – огненно-рыжая и такая зашкаливающе громкая, что ей разрешали разговаривать только шепотом, потому что при любом другом раскладе все вокруг глохли. Когда два года назад за Тоней прилетела золотая пчела, Тоня опшикала ее дихлофосом. Вроде бы не самое страшное, но в сознании у пчелы что-то помутилось, и, когда некоторое время спустя Тоню попытались доставить в ШНыр, оказалось, что ограда ее не пропускает.

Одна попытка, другая, третья. Безрезультатно. Причем не только Тоня не могла проникнуть через ограду, но и ее пчела. Шевелила усиками, крутилась вокруг своей оси – и назад. Кавалерия вообще не верила, что такое возможно. Ведь что только шныры-новички не делали с пчелами! И в раскаленном металле топили, и кузнечным молотом плющили – и ничего. А тут какой-то там дихлофос! Однако факт есть факт – ограда Тоню не пропустила, хотя Тоня и рвалась в ШНыр как только могла.

Родной город Тоня знала блестяще, но общаться с ней было непросто. И не только потому, что Тоня кричала. У нее было клиповое сознание телевизионщицы. Возле сделанного дела где-то ставилась невидимая галочка, и дело мгновенно вычеркивалось из памяти.

– Где выставка-продажа камней? – спрашивал у нее Ул.

– Какая? – удивлялась Тоня.

– Здрасьте-подвинься! Ты сама нам утром показывала!

– Я показывала?

– Там рядом храм еще такой треугольником!

– Ну да! Имеется такой! – спохватывалась Тоня, и в сознании у нее вспыхивало новое дело, ожидавшее своей галочки.

Крайняя робость сочеталась у Тони с такой же крайней отвагой. Мужчин и маньяков она боялась, смешивая эти понятия, и легко могла шарахнуться от безобидного пьянчужки, который стоял за березой потому только, что без березы сразу упал бы. Тоне же мерещилось невесть что. При этом ей ничего не стоило перейти дорогу в трех сантиметрах от мчащейся машины, вытащить у рычащей собаки из пасти кость или встрять в экстремальную перепалку в маршрутке.

Упрямство быстро переходило у Тони в уступчивость. Поначалу она была решительно против чего бы то ни было, но потом сдавалась.

– Я не любительница по заброшкам лазить. Нет, нет и еще раз нет! – говорила она с суровостью педагога из старого советского фильма. – Но, если вы хотите, тут недалеко есть дом, из которого все просматривается!

Они шли в недостроенный дом, и Тоня поднималась по лестнице на десятый этаж, лихо петляя между ржавыми корытами с засохшим цементным раствором. Некоторое время Ул с Родионом стояли у окна, пытаясь запомнить расположение улиц абсолютно нового для них города, после чего Тоня не менее решительно заявляла:

– Я не любительница обедать в общепите, но, если вы хотите, здесь рядом имеется недорогая столовая. Там каждое третье блюдо бесплатно, если в заказе есть вчерашняя котлета.

Вечером, проводив Ула и Родиона, Тоня распрощалась с ними за сто метров от гостиницы – на случай, если они все же маньяки. Шныры – да, но мало ли у кого какие внеслужебные увлечения.

– Уезжаешь? – спросил Ул.

Тоня мелко закивала, как игрушечный слоник с головой на пружинке. Ей надо было ехать за город на последней маршрутке. Дома ее ждала мама, до того звонившая по телефону каждые десять минут и спрашивающая звенящим шепотом, слышным на другой стороне улицы: «Тоня!!! Ты жива? Тебя не убили?» – «Пока нет!» – строго отвечала Тоня. «Но ты мне звони!» – «Хорошо!»

Тоня уже уходила, когда Ул, придержав ее за локоть, негромко спросил:

– Вопрос можно? Весь день сегодня на языке вертелось. Сколько баллончиков ты на нее извела?

– На пчелу? – сразу поняла Тоня.

– На пчелу.

– Пять… В магазин все время бегала.

Ул, кивнув, утешающе похлопал ее по плечу:

– Ну, по барабаниусу! Все будет хорошо!

– Разумеется, будет! – сурово ответила Тоня и снова стала отвечать волнующейся маме, задающей все те же нехитрые вопросы.

Закончив возню с носками, Ул умело подремонтировал шилом и леской отпоровшийся рукав шныровской куртки и лег спать. Заснул он мгновенно. Во сне смешно всхрапывал и говорил кому-то: «Низзя! Сгинь! Это не тебе!» Скорее всего, воспитывал Азу.

Родиону не спалось. Круглая, повисшая прямо над башней ведьмарей луна тревожила его. Дважды он вставал и задергивал шторы, но луна светила и сквозь них. Родион ворочался, пытался накрывать голову подушкой, отворачивался к стене. Ничего не помогало. Хитрая луна все равно давила.

Родион вскочил, сорвал штору. По стеклу, прямо напротив луны, ползала пчела. Он не выдержал и прицелился в нее из шнеппера, одновременно прицелившись и в луну.

– Почему ты еще жива? Сдохла бы ты наконец! – сказал он в сердцах, и непонятно было, сказал он это пчеле или луне.

Пчела покрутилась на лунном диске, медно отливая брюшком, и доверчиво перелетела на шнеппер. Родион сердито сдул ее, сунул шнеппер в сумку и, не будя Ула, стал собираться. Открыл холодильник, достал два ледовика и осторожно переложил их в пакет, чтобы взять с собой.

«Ничего, сегодня холодно. Растаять не успеют», – прикинул он. Обуваясь в темноте, ушиб пальцы об одну из охранных закладок, которые им предстояло заложить на рассвете. Поморщился. Присел, ощупывая пальцы, и зачем-то выругал берсерков, будто именно они были виноваты в том, что он не смотрит себе под ноги.

Если бы удалось заложить закладки рядом с башней ведьмарей! Внешне легкая, задача на самом деле таковой не являлась. Спрятать охранную закладку так, чтобы берсерки не смогли от нее быстро избавиться, – непросто. Идеальный вариант – замуровать закладку в фундамент, но это получается редко. Гораздо чаще приходится импровизировать и что-то изобретать.

Спотыкаясь в тесном коридоре, Родион вышел из номера. Лифт вызывать не стал, спустился по лестнице. Толкнул дверь. Вышел на улицу. Было холодно. Возле гостиницы темными кучами лежал снег. На единственной абсолютно чистой машине помадой было написано «Не хвастайся!». На остальных, грязных машинах надписей не было.

Вскинув лицо вверх, Родион посмотрел на сизое небо, и на него ножом гильотины свалилась безнадежность. В глазах зажглась волчья тоска. Захотелось вытащить саперку, выстрелить в самого себя пнуфом и отправиться в Арктику, чтобы крошить там берсерков и пасть в неравном бою.

Скверно, очень скверно было Родиону все эти последние недели. ШНыр казался ему тесным как тюрьма, а предстоящая жизнь длинной, серой, бесконечной. Надоевшее Подмосковье, невзрачный забор, мокрый парк, знакомый до последнего дерева, блочный дом с отслоившейся, покрытой пятнами грибка штукатуркой, нахохленные галки на проводах – все это казалось Родиону невыносимым.

Ну хорошо. Не нравится – всегда можно уйти. Но куда? В бабушкину квартирку на Парковой улице, где до сих пор стоит ее аккуратный диванчик и сохнут на окнах цветы? Найти работу на складе, обзавестись быстро тучнеющими друзьями и слушать рассказы, сколько они вчера выпили и как им после этого было плохо? Нет, в такой среде он задохнется! Тогда, может, перейти на сторону ведьмарей и, устроив пир во время чумы, выжечь себя псиосом?

Эх, если бы не двушка, если бы не Вторая гряда, за которую так мучительно хотелось прорваться! Если бы человек был тленен и смертен – как бы Родион тогда оторвался, как бы пожил для себя! Ничего и никого бы не пожалел! Полыхнул бы как звезда! А сейчас нельзя! Терпи, шныр! Живи и терпи!

Думая об этом и терзая себя, Родион шел вдоль дороги, держа направление на недостроенную телевышку. Ему хотелось разглядеть ее поближе, прикинуть, где на рассвете можно затаить охранные закладки.

Ночной Екатеринбург был городом странным, с загадочной, неправильной геометрией. Привычная геометрия утверждает, что чем усерднее приближаешься к какой-либо точке, тем ближе от нее оказываешься. Тут же все происходило с точностью до наоборот. Вроде бы Родион честно двигался к вышке, но, вынужденный все время что-либо огибать, оказывался от нее все дальше и дальше. Неожиданно он уткнулся в стадион. Несмотря на ночь, там горели все прожекторы и тепло укутанные, казавшиеся толстыми футболисты, разминаясь, бегали цепочкой. На зелени искусственного покрытия горошинами из лопнувшего стручка рассыпались одинаковые мячи.

Родион постоял у стадиона, наудачу повернул и оказался у длинного дома. Здесь с ним произошла необъяснимая вещь. Он вдруг напрягся как собака-ищейка, и даже ноздри его хищно раздулись. Сердце знакомо забилось, как это бывало только за Первой грядой. Прямо перед ним через равные интервалы лежали крупные фрагменты горных пород и оплавленные подземным жаром слитки металлов.

Родиону почудилось, что все это с двушки. Но почему здесь и лежат открыто? Что-то не стыковалось. Родион перебежал дорогу, ухитрившись дважды споткнуться на ровном месте, и выскочил к камням. Он испытывал суеверный страх и одновременно радость.

Не помня о берсерках, которые легко могли стеречь такое сокровище, он стал гладить камни и слитки так, как пожилая женщина ласкала бы своего любимого кота. При мигающих равномерных вспышках желтого ночного светофора Родион поочередно ощупывал все камни, проверяя, не полыхнет ли где внутри закладка. Увы, ни камни, ни железные руды закладками не отозвались, однако радостное возбуждение не покидало Родиона.

Его нерпь, казалось, была такого же мнения. Отдельные фигурки на ней тихо и тепло мерцали, точно огоньки новогодней елки, когда глазами ребенка смотришь в темной комнате из-под одеяла. Вот зажегся кентавр, вот вспыхнул и погас сирин. Остаточно, слабо, даже для зарядки не хватит, но все же…

Постепенно перемещаясь от камня к камню, Родион обогнул дом. Тут что-то заставило его задрать голову и прочитать буквы над застекленным крыльцом. Это был геологический музей при горном университете. Так вот откуда здесь все эти образцы!

Радость Родиона начала погасать, но не погасла.

Нерпь! Почему она отозвалась?

Где-то рядом коротко просигналили. Родион повернулся. Метрах в пяти от него, через газон, остановился неприметный синий «Логан». На крыше машины горели шашечки такси. Водитель, приспустив стекло, подзывал его к себе.

Глава шестая

Пнуйцы

Рыбы не подозревают, что на свете существует вода, поскольку не мыслят своей жизни вне воды. Им просто не с чем сравнивать. И лишь пойманные сетью и вытащенные на берег, осознают, что вода все же была. И вот они корчатся, бьют хвостом, пытаясь вернуться в воду.

Человек часто не знает, что есть Бог, потому что всегда существовал в Боге. И лишь теряя Бога, он мучительно ощущает, что что-то не так, и начинает Его искать.

Кавалерия

Родион осторожно приблизился. Голова шофера имела форму груши. Интеллектуально скромная в висках, книзу она расширялась и украшалась такими мощными челюстными мышцами, что любой пес, скуля, спрятался бы под диван.

– Ехать будем? – спросил водитель.

Родион быстро прикинул варианты. До рассвета уже недолго. Башню он так и не осмотрел. В городе заблудился. Самое правильное сейчас – вернуться в гостиницу за Улом. Но и гостиницу он один не найдет. Правда, лицо водителя внушало некоторые опасения, но Родион потому и был Родионом, что чаще всего действовал вопреки чувству самосохранения.

– Почему нет? Поехали! – сказал Родион и протиснулся в темный салон машины, на сиденье рядом с водительским. Под ним оказалось что-то холодное.

– Прошу прощения, парень… – прогудел водитель. – Я тут это… деревяшку не убрал. Привстань-ка!

Родион привстал. То холодное, на что он сел, оказалось бейсбольной битой. Аккуратненькой такой, среднего рабочего размера. Родион быстро обернулся, проверяя, нет ли кого на заднем сиденье. Нет, пусто.

– Что-то не так, сынок? – ласково спросил обладатель бульдожьих челюстей.

– Да нет, все так… Вы, случайно, не от Тилля? – ляпнул Родион, незаметно подползая пальцами к карману со шнеппером.

Водитель ответил не сразу. Видимо, пытался понять вопрос.

– Не, я не от фирмы работаю. Улицы темные, на дорогах всякое бывает… – простодушно сказал он, и его тяжелые челюсти приветливо клацнули.

Родион расслабил руку.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Дядя Сережа.

– А я дядя Родион!

– Ну поехали покатаемся, дядя Родион! – просто сказал дядя Сережа.

«Логан» тронулся и начал быстро набирать скорость. Родион внезапно спохватился, что так и не назвал места, куда его везти. И про цену они не договорились. Странновато как-то для таксиста. Его рука еще металась между нерпью и шнеппером, когда дядя Сережа, успевший разогнать машину, без предупреждения ударил по тормозам. «Логан» встал как вкопанный.

Родиона, так и не успевшего пристегнуться, дернуло вперед. Он влетел головой в лобовое стекло и успел еще увидеть на нем круглый, из многих трещин состоящий след от своей макушки. Все же сознание он не потерял. Отброшенный назад, стал приподниматься, но тут дядя Сережа, ласково сказав «Отдохни, сынок!», несильно тюкнул его по затылку средней частью биты.

Наступила ночь. В черепном домике у Родиона погасили свет.

Когда он очнулся, то обнаружил, что сидит на земле, косо прислоненный спиной к дереву, за ствол которого были заведены его руки. Рядом с ним стояли трое мужчин. Один из них был знакомый водитель «Логана» с тяжелыми челюстями. Двое других – спортивные, быстрые в движениях парни лет по двадцать пять. Не пытаясь приподняться, так как голова сильно кружилась, Родион попытался добраться до кармана, но обнаружил, что не может двигать руками. В запястья что-то вгрызалось, сковывая руки за спиной. Родион пошевелил пальцами. Он чувствовал, что нерпь на нем, но дотянуться до ее фигурок не было ни малейшей возможности.

Заметив, что пленник пришел в себя, водитель «Логана» присел с ним рядом на корточки. Его лицо было очень сочувственным:

– Очухался, друг? Узнал меня?

– …дядя Сережа, – сказал Родион.

– Правильно! Дядя Сережа. А это Лешик и Кузя… За наручники не обижайся! С ними как-то понадежнее. Нам от тебя фокусов не надо.

Родион что-то прохрипел, лишая себя радости знакомства с Лешиком и Кузей. Параллельно он попытался определить, не сняли ли с него ботинки, где в правом каблуке был припрятан узкий нож штопорной формы, зажимавшийся в ладони как кастет. Имелось еще и несколько сугубо шныровских штучек, но уже не в каблуке, а за спиной, с обратной стороны ремня. Метательные иглы вещь хорошая, но при скованных руках ими не воспользоваться. Лучше подойдет небольшая герметично закрытая капсула.

Если сдавить ее достаточно сильно, капсула лопнет. Вода из источника, некогда набранная в Межгрядье, попадет на хлопчатую ткань, пропитанную слизью эльбов. Хорошо так полыхнет. Если не на треть города, то уж на весь этот сквер точно. Десятиминутная слепота всякому, кто вовремя не закроет глаза, обеспечена. И не только слепота. Некоторое время Лешик, дядя Сережа и Кузя будут очень не дружить с реальностью. Когда же они обретут способность двигаться, Родиона здесь уже не будет. Если он, конечно, успеет освободиться от наручников.

До каблука незаметно не дотянуться, а вот до ремня пожалуй, но пока эти трое на него смотрят – нереально.

– Откуда ты знаешь про Тилля? Ты ведьмарь? – спросил один из парней.

Родион заторможенно задумался: кто он, этот парень? Лешик или Кузя? Может, Лешик. А может, и не Лешик. Тогда Кузя.

– Так ведьмарь? – терпеливо повторил парень.

Родион прохрипел, что нет. Одновременно он соображал, почему вообще был задан такой вопрос. Сами ведьмари никогда не называют себя ведьмарями. Это все равно что немцы в сорок первом году, ворвавшись в дом, заорали бы: «Фрицы в хате есть?»

– Эх, Кузя-Кузя! Конечно, не ведьмарь он! – сказал дядя Сережа. – Это ж ежу понятно, что шнырь!.. Спасибо, я его из машины заприметил, когда он у камней вертелся. Что, думаю, вертится? Неспроста это. А когда он про Тилля заговорил – тут уж я точно все понял.

Один из парней виновато вытер рукой нос, и Родион, во‑первых, понял, что это Кузя и есть, а во‑вторых, увидел, какие набитые у него костяшки. Сразу понятно, как человек проводит свой день. Утром качалка – вечером груша. Или: утром груша – вечером качалка.

Родион пальцами попытался дотянуться до ремня. Вот он! Прямо под пальцами, очень близко, но мешает куртка. Не дотянуться. Эх, встать бы! Но эти трое сразу что-то заподозрят. Ребята ушлые.

– Не шнырь, – поправил Родион. – Шныр.

– А какая нам разница, а, шнырь? Думаешь, оттого, что ты шнырь, бить тебя будут меньше? – с вызовом спросил дядя Сережа.

Родион посмотрел на борцовские запястья дяди Сережи. В сочетании с набитыми костяшками его друга Кузи знающему человеку они многое объясняли.

– Венды? – спросил Родион.

– Пнуйцы! – щепетильно поправил дядя Сережа.

Пнуйцы были ответвлением вендов. Такими же, как мстюны, антимаги и антивсеги. Разница между ними была небольшой, но существенной. Мстюны били только тех, кто неуважительно отзывался о родоначальнице движения вендов Женьке Шмяке. Не любишь Женьку – вот тебе! Антимаги били только магов. Антивсеги били всех подряд, кроме шныров. Пнуйцы же были самой дикой и анархической разновидностью вендов. Они били и шныров тоже.

– Знаешь, шнырь, девиз пнуйцев? «За одного битого двух небитых дают»! – с вызовом произнес Лешик.

От Кузи он отличался более длинными руками и носом со следами перелома.

– Правильный девиз! – похвалил Родион. – Особенно приятно, что ты его выучил! Долго учить пришлось?

Лешик секунд пять усердно думал, после чего, разобравшись, что над ним издеваются, двинулся к Родиону. Тот, готовясь его встретить, неприметно подтянул к груди ногу.

Дядя Сережа, примирительно сопя, вдвинулся между ними.

– Не надо, Лешик… И ты, шнырь, тоже… Не ерепенься! Успеется еще зубами помусорить! – сказал он и, протянув руку, ощупал Родиону макушку. – Кость вроде целая, – сказал он заботливо. – Порезиков тоже нету. А ведь стекло мне едва не пробил!.. Давно я замечаю, что головешки – они сверху крепкие. Будем говорить – сплошная кость!

Родион едва не брякнул, у кого голова сплошная кость. Но сдержался. Он не хотел, чтобы его опять били. Во всяком случае, до тех пор, пока руки у него скованы.

Небо едва начинало сереть. Похоже, с того момента, как его перехватили у музея, прошло не более получаса. И еще Родион заметил, что недостроенная телевышка находится отсюда совсем недалеко. Он отчетливо видел ее всю, начиная почти от основания.

– Мы ведь, парень, чего хотим? Чего в вашу жизнь лезем? – проникновенно продолжал дядя Сережа. – Шныри, ведьмари – вы все вроде как особенные. Одни летают не пойми куда, приносят чудеса всякие. Я уж там не вникаю. У других машины дорогие, деньги, волшебство, девочки. А нам, простым ребятам, это обидно. Вот ему, Лешику, обидно. И Кузе тоже обидно. Да, Кузя?

Кузя пригорюнился. Чувствовалось, что только уважение к дяде Сереже мешает ему обидеться окончательно и долго-долго пинать Родиона ногами.

– Потому что простого человека – его ведь тоже защищать надо! Если его не защитить, простого человека, то кто же его, простого человека, защитит? Вот мы и решили вас бить, чтобы справедливость была! – с надрывом сказал дядя Сережа. – Правильно я говорю или неправильно?

Кузя и Лешик закивали. На дядю Сережу они смотрели с благоговением. Чувствовалось, что среди местных пнуйцев дядя Сережа – выдающийся оратор, если не глава движения.

Родион не перебивал дядю Сережу. Он понимал, что, пока дядя Сережа работает языком, он не работает руками, и это хорошо. Дядя Сережа между тем увлекался все сильнее. Он больше не сидел на корточках, а стоял и жестикулировал, вздымая руки к небесам и словно выговаривая им за то, что он, дядя Сережа, не шнырь и не ведьмарь. Нету у него магии, и машина у него не «Лексус», а между тем и золоченые шмели за ним не прилетают, и прочие радостные чудеса в жизнь его не вторгаются.

Родион, как ни трещала у него голова, слушал внимательно. Почему-то дядя Сережа ненависти у него не вызывал, даже почти ему нравился. В словах дяди Сережи было столько искренней убежденности, что Родион и сам почти уверился, что шныры – зло и главное, что с этим злом можно и нужно делать, – это его бить. Потому что если не бить, то простому человеку обидно – а защищать-то его надо? Простого-то человека!

– Надо, надо! Обязательно надо! – поддакнул Родион.

Лешик и Кузя разом уставились на него, взвешивая, не содержит ли слово «надо» какой-либо обиды простому человеку, которая позволит им наконец распустить руки.

Родион напряг мышцы, проверяя, насколько слушается тело. Тело-то слушалось, но голова продолжала кружиться, да и наручники мешали. Эх, дотянуться бы до ремня! Родион опасался, что если сейчас начнет проявлять излишнюю активность, то в самый ответственный момент его поведет и защитники простых людей вмиг раскатают его по асфальту.

Дядя Сережа несильно пнул Родиона ногой:

– Эй, шнырь, ты как-то отвлекся! Сюда слушай, ушами!.. Видит простой человек, что мы вас бьем, и не так ему обидно жить на свете!.. Потому и сегодня бить тебя мы будем долго, чтобы больше ни один шнырь в наш город не сунулся!

То, что в финале его будут бить, для Родиона тайной не являлось. Какие бы мысли ни посещали пнуйцев, вывод они всегда делали один.

– А ведьмарей-то вы бьете? – спросил он.

Кузя и Лешик застенчиво заулыбались.

– Как же не бить? – любовно глядя на своих молодцов, сказал дядя Сережа. – Хлопцы вчера берика возле торгового центра поймали! Здоровенный такой лось! Все пытался до топора добраться. А на днях делмэна у «Высоцкого»[2] подстерегли. Уж мы защищали, защищали простого человека!.. Хлопцы-то больше кулаками, а я человек уже неновый, мне суставы беречь надо. Так я, грешным делом, биту себе завел. «Вразумлятор» называется.

Родион с его битой был уже знаком.

– И что делмэн? – спросил он.

– Уехал делмэн на «Скорой» в больничке лежать… Горячий был, все вернуться грозился! – ласково сказал дядя Сережа. – Подлечится, так вернется. Да только я думаю, что смелости у него поубавилось, так что теперь другого пришлют.

«Делмэнами» пнуйцы называли деловых людей, приписанных к форту Долбушина, которых Гай отправлял в разные города России для открытия новых баз ведьмарей. Магией делмэны не обладали, за закладками не охотились, личинок в себе не взращивали, на псиосе не сидели. Честолюбивые, жесткие, трезвомыслящие, умевшие унюхать свою выгоду через бетонную стену и через эту же стену ее и выцарапать, снабженные крупными суммами денег, делмэны решали для ведьмарей вопросы сугубо практические: покупали здания, оборудовали их, устраивали базы снабжения, приобретали транспорт. Лишь когда все было готово, прибывали берсерки, служившие для охраны, и последними – прикомандированные Белдо боевые маги. Обычно это был капризный и склочный народец, который занимался непосредственно вербовкой инкубаторов и вселением в них элей.

Дальше инкубаторы тщательно отслеживались до момента, пока из их тела не проклевывался эльб, что в подавляющем большинстве случаев стоило инкубатору жизни. На похороны, устраиваемые обычно торжественно, приезжал сам Белдо. Старичка поддерживали под локти Млада и Влада. Они же незаметно всовывали ему в пальцы бумажку с именем усопшего, которым сам старичок обременять свою память не любил.

Текст был обычно одним и тем же. Дионисий Тигранович особенно не импровизировал.

– Дорогой (ая) (имя)! Жестокие звезды забрали тебя у нас! Ты был прекрасен и горд и ушел в вечность! Бренная плоть не выдерживает напора гениальности, ведь мудрость она получает с небес! Твой прекрасный дар отнят у нас, но мы навеки сохраним тебя в своей памяти! – сотрясаясь от рыданий, произносил Белдо.

Попутно он осторожно скашивал взгляд на люк, откуда по тайным переходам обычно можно было проникнуть в подземное хранилище эльбов, оборудованное стараниями делмэнов по последнему слову техники. Там, в хранилище, где мощные машины поддерживали определенную температуру и влажность, медлительно ковыляла та самая «вселенская гениальность», недавно убившая своим рождением инкубатора.

Дядя Сережа постепенно уставал ораторствовать и начинал повторяться, что вызывало понимающие ухмылки его юных коллег по пнуйской идее. Они, как видно, хорошо знали дядю Сережу и ожидали, что он вот-вот начнет переходить к рукоприкладству. Родион замечал это по тому нетерпению, с которым Лешик и Кузя начинали разминать и растирать пальцы.

Неожиданно на примыкавшей к скверу круглой площади появился белый спортивный «Ауди». Автомобиль подъехал тихо. Остановился. Несколько секунд внутри машины происходила какая-то возня, заставлявшая ее слегка сотрясаться. Затем пассажирская дверь распахнулась. Наружу неловко вывалился худой высокий человек в куцем пиджачке, из которого торчали его длинные руки. Несколько секунд человек стоял на месте, озирался и явно не представлял, куда ему идти. Он отшатнулся было к «Ауди», но чьи-то руки решительно развернули его в сторону припаркованного «Логана» пнуйцев.

Человек еще немного пошатался, а потом пошел. Шаги у него были заплетающимися, конечности двигались несинхронно. Он казался большой куклой, к рукам и ногам которой привязаны веревки, в то время как невидимый кукольник навис над ней сверху. Чем дольше смотрел на него Родион, тем отчетливее убеждался, что одна из ступней у незнакомца явно сломана, потому что наружу торчала кость, а сама ступня болталась. Лицо кривилось точно от сильной боли. Казалось, он вот-вот закричит или застонет, но вместо этого он начинал хохотать, как человек, испытывающий зашкаливающее удовольствие.

Дядя Сережа озабоченно обернулся, проверяя, куда это так настойчиво смотрит его пленник.

– Чего, шнырь? Пьяного увидел? Думаешь, он тебе поможет?

– Может, и поможет. Это растворенный, – сказал Родион.

– Чего-о?

– Он бы умер давно, но эльб его псиосом шарашит. Замещает боль на удовольствие.

Такой вид инкубаторов Родион встречал лишь однажды. Хрупкая девушка у него на глазах, преследуя Ула и Макса, пробегала насквозь межквартирные перегородки недостроенного дома, пробивая их своим телом. Родион стоял снаружи и видел, как она несется, а из окон летит гипсовая пыль. Это было запредельно страшно. Почти добравшись до Ула, девушка упала и больше не поднялась, потому что эльб все же не рассчитал возможностей человеческого тела. Родион потом нашел у нее в кармане маленькую игрушку-цыпленка. Значит, что-то живое, человеческое в ней еще теплилось и проступало в моменты, когда власть эльба слабела.

Девушка была еще жива. После этого цыпленка Родион не удержался и погладил ее по руке. Девушка слабо, но все же благодарно улыбнулась ему и умерла.

Но дядя Сережа всего этого не знал. И опасность явно недооценивал.

– Растворенный? Это как кофе, что ли? – спросил он с издевкой.

– У меня в кармане бинокль. Достаньте его! Скорее!

Дядя Сережа с неохотой полез в карман, но почему-то в свой.

– В моем кармане!

– Твой карман, мой карман… Я тебя умоляю, шнырь, какие могут быть счеты между простыми людьми? – прогудел дядя Сережа, и Родион сообразил, что содержимое его карманов давно перекочевало к пнуйцам.

Дядя Сережа достал маленький бинокль, и, держа его двумя пальцами, повернулся к Родиону:

– Этот, что ли? Из театра утащил?

– Поднесите его к глазам! – потребовал Родион.

Дядя Сережа начал было подносить бинокль к глазам, но внезапно остановился и цокнул языком:

– Э нет, шнырь! Знаю я ваши штучки! Я это сделаю, а у меня зрачки сварятся. Сперва сам посмотри!

И, направив бинокль в сторону растворенного, он приложил его к глазам Родиона. Внутри бинокля полыхнуло розовое пламя. Родион увидел эльба. Это был особенный эльб. Меньше обычных, почти карлик. Лицо плоское, лишенное каких-либо черт и лишь пылающее точками глаз. Эльб сидел у худощавого на плечах, ногами обвивая его шею. Многочисленные пальцы коротких рук корнями уходили растворенному в мозг.

Пока корни тонкие, они похожи на охотничьи паутинки, которые выстреливаются эльбами, когда летишь сквозь болото. Такие корни еще управлять человеком не могут. Они лишь воздействуют на его органы чувств, посылая видения. Вначале эльб управляет ласково, многое обещая и многое давая взамен. Он понимает, что от него еще могут отказаться. Со временем паутинки утолщаются, разветвляются, захватывают все отделы мозга. Мозг разрушается, и власть эльба становится полной. Теперь никакие завлекательные образы больше не нужны. Убеждения тоже не нужны. С человеком больше не церемонятся. Лишь воздействие на центр удовольствия, чтобы заглушить боль, – и вперед, моя лошадка! Не важно, что у тебя сломана нога, ты три дня не спал и неделю не ел! Все равно скоро издохнешь! – Н-но, вперед!

Растворенный приближался. Сбивало с толку, что он двигался несколько наискось, словно мимо них, то ли действительно не замечая Родиона и пнуйцев, то ли желая сбить их с толку. Родион сделал ставку на последнее. Тело сильно повреждено, передвигается плохо, и эльб это понимает. Ему нужно подобраться поближе.

– Да, странноватый мужичок… – неохотно признал дядя Сережа.

– Он умрет через несколько часов. Не знаю, где они его такого достали. Вам придется сражаться с эльбом… – предупредил Родион.

Дядя Сережа поскреб подбородок.

– Не верю я тебе, шнырь. Ох не верю! – сказал он честно. – Много меня, шнырь, в жизни пугали. И чем только не пугали. А только, скажу я тебе, двойка в бороду всегда защитит простого человека.

Родион с грустью посмотрел на него. Видимо, пнуец потому и пнуец, что слова для него неинформативны. Он понимает только пинки.

– Нога! – безнадежно сказал Родион.

– Что «нога»?

– На ногу его посмотрите!

Дядя Сережа наконец заметил сломанную, с торчащей наружу костью ногу растворенного, на которую тот ступал с такой решимостью, словно вбивал в землю железный костыль. Это заставило его нахмуриться. Человека, который так неаккуратно относится к своим конечностям, двойкой в бороду не остановишь.

– Кузя! А ну-ка проверь того парня! И смотри: осторожно! – велел он.

Кузя повернулся и решительно направился к растворенному. Тот приближался заплетающимся шагом. Казалось, достаточно толкнуть его пальцем, чтобы он упал и больше не поднялся.

– Верните его! Его убьют, – крикнул Родион, пытаясь подняться на ноги.

– Кого? – недоверчиво спросил дядя Сережа.

– Вашего Кузю. Снимите с меня наручники!

– Э нет! – сказал дядя Сережа, толкая Родиона в грудь, хотя тот и так никуда не делся бы от дерева. – Куда собрался, шнырь? А ну сидеть!

Кузя дошел до растворенного и, что-то сказав ему, размашисто ударил. Растворенный качнулся, но устоял, хотя видно было, что у него вылетело несколько зубов. Кузя хотел ударить его еще раз, но не успел. Растворенный перехватил в воздухе его руку и легко, точно ветку сухой елки, сломал ее. Та чудовищная сила, с которой все было проделано, Родиона ничуть не удивила. Эльб, внедрившийся в мозг человека, способен усилить силу нервного импульса раз в десять.

Кузя завопил. В следующий миг растворенный легко оторвал его от земли и отбросил метров на десять. Кузя с треском врезался в кустарник и так и остался в нем, слабо ворочаясь.

– Так. Ясно. Лешик! – отрывисто приказал дядя Сережа.

Лешику не надо было ничего объяснять. Он уже надевал на пальцы кастет, озабоченно поправляя его, потому что для его мощных пальцев кастет был тесноват.

– Не люблю я по этим гнилым мордам да голой рукой. Тяпнет еще – так изувечишься… – пробормотал Лешик и, для разогрева нанося в воздух удары, направился к растворенному.

Вскоре он уже с боксерской легкостью приплясывал вокруг, атаковал и отскакивал, не давая шатко стоявшему зомби схватить себя. От его мощных ударов растворенный валился, но сразу поднимался и опять начинал наступать, пытаясь сгрести своего противника. Да только куда там! Лешик ускользал и опять бил.

– Ну что, шнырь, видал? Простого человека какой-то там магией не сколупнешь! – с торжеством воскликнул дядя Сережа, но тут, словно чтобы опровергнуть его, растворенному попался под руку толстый сук. Он резко взмахнул им, задев Лешика по плечу. Сук оказался гнилым и сломался, но Лешик потерял равновесие и не сумел вовремя отпрянуть. Растворенный схватил его, на мгновение прижал к себе и сразу небрежно отбросил, как поломанную куклу.

Лешик прокатился по земле и затих, даже не пытаясь подняться. Родион готов был поклясться, что у него не осталось ни одного целого ребра.

– Я же говорил!!! – крикнул Родион.

Дядя Сережа горестно качнул головой:

– Ну что тебе сказать, шнырь? Плохо дело. Отвоевались пареньки. Полегли за простого человека. Зеленые, опыта мало. Теперь выход балерины! – сказал он и, сопя, извлек из-под короткой шоферской куртки биту – свой великий «вразумлятор». Легонько помахивая битой и согреваясь, дядя Сережа зашагал к растворенному.

Родион понял, что, скорее всего, дядю Сережу живым уже больше не увидит. Хотя нельзя сказать, чтобы это желание было очень уж сильным.

– Руки! – срывая связки, крикнул он ему вслед. – Освободи мне руки!

Дядя Сережа остановился. Почесал битой лоб.

– Это еще зачем? – спросил он подозрительно.

Родион объяснять не стал.

– Руки! – крикнул он еще страшнее, добавив пару слов, которые девица Штопочка обычно произносила, когда бич срывался и захлестывал ее по спине.

Дядя Сережа приподнял биту, точно взвешивая, не шарахнуть ли ему и Родиона, чтобы шнырь уж точно никуда не делся. Возможно, он так бы и поступил, но тут глаза их впервые встретились: пылающие глаза Родиона – и хитроватые, под мясистыми растрепанными бровями, глазки дяди Сережи. Продолжалось это всего несколько мгновений. Потом дядя Сережа опустил биту и, достав ключ от наручников, кинул его на раскисшую землю рядом с ногами Родиона.

– Давай, шнырь! Отомстишь за пареньков, если у меня чего не сложится… – буркнул он и, больше не оглядываясь на Родиона, пошел навстречу растворенному.

Тихо ругая дядю Сережу, Родион пяткой подгреб ключ поближе к стволу. Царапая кожу на запястьях, прокрутился вокруг дерева и, до боли подавшись вниз, почти лег на землю с задранными сзади руками. Ощущая себя как на дыбе, стал вслепую шарить. Раскисшая гниль прошлогодних листьев лезла под ногти.

Пока Родион нашарил ключ, пока сумел вставить его и разомкнуть наручники, прошло не меньше минуты. Все это время, находясь с обратной стороны ствола, он не видел дядю Сережу и слышал только хриплые крики, суетливый топот ног и страшный хохот, прерываемый глухими ударами биты.

Когда, освободившись от наручников, Родион расстался наконец с деревом, бой уже заканчивался. Дядя Сережа шаг за шагом отступал, вяло отмахиваясь битой, которую держал уже в левой руке. Правая у него висела плетью. Растворенный наступал на него, не уклоняясь от ударов. Лицо у него было смято, нос сломан, один глаз выбит, но это не мешало ему хохотать не переставая. Чувствовалось, что ему очень весело. Эльб вообще не размыкал уже контакта с центром удовольствия, безжалостно выжигая его. Пока Родион оценивал ситуацию, растворенный перехватил врезавшуюся ему в плечо биту и, вырвав ее, ударил дядю Сережу, сразу откатившегося к ногам Родиона.

Не мешкая, Родион схватил пнуйца под мышки и предельно быстро потащил его в кустарник. Это было нелегко. Дядя Сережа, заботясь о простых людях, мало заботился о диете. Его пятки прочерчивали по влажной листве дорожки, выдававшие направление их движения.

Поняв это, Родион торопливо задрал рукав, коснулся льва и дальше уже несся заячьими скачками, закинув грузного пнуйца на плечо. Отбежав метров на двести, он описал по скверу полукруг и, вернувшись, затаился за почерневшим сугробом между площадью и «Логаном». Конечно, можно было бы и вовсе покинуть это место, но не хотелось бросать Лешика и Кузю.

Сгрузив с плеча массивного пнуйца, Родион выглянул из-за сугроба. Длинная тень растворенного покачивалась от него метрах в тридцати. Наклонившись, растворенный единственным глазом смотрел на траву, остановив взгляд там, где Родион догадался перекинуть дядю Сережу через плечо.

Дядя Сережа слабо зашевелился. Приходя в себя, застонал. Стон был очень тихим, но растворенный выпрямился и стал озираться. Родион знал, что услышать он их едва ли может, а разглядеть за сугробом и подавно. Зрение у почти уничтоженного человека расплывающееся, слух ослабленный, зато чужую боль и растерянность от эльба не укроешь. И слепой, и глухой – он уловит ее даже в черноте подземной пещеры.

Родион ощутил легкое прощупывающее покалывание, словно бы щекотку в мыслях. Так всегда начинались атаки в болоте. Потом все прекратилось, и Родион ясно увидел девушку, которая, протягивая руки, легко бежала к нему по траве. Поначалу девушка была неотчетлива, почти силуэтна, скорее грезилась, чем существовала, но чем дольше Родион смотрел на нее, тем материальнее она становилась. Девушка бежала с той неуклюжей, немного смешной и одновременно притягивающей грацией, которая привлекает больше всего. Теперь Родион отчетливо различал, что это шатенка с тонкими руками и длинными русалочьими волосами.

Сердце Родиона пропустило один удар, а потом нагнало его дробным стуком. Точно сухая горошина заметалась в банке.

«Эта та, из метро!» – подумал Родион.

И конечно, это оказалась именно она – девушка, которую он встретил когда-то давно в поезде метро. Ему было тогда шестнадцать. Очень скоро она вышла из вагона и из его жизни, и первую любовь Родиона навеки перерубили захлопнувшиеся двери. Он даже запомнил эту станцию – «Гражданская». Потом, когда он проезжал мимо «Гражданской», то всегда сердито выдыхал и отворачивался, чтобы не смотреть в окно.

Родион раздвоился. Первый умный, шныровский Родион отлично знал, что никакой девушки здесь нет и быть не может. Та девушка давно уже растолстела, или вышла замуж, или обрезала волосы, или получила юридическое образование, но даже если все упомянутые четыре трагедии с ней не случились – все равно она уже совсем другая! Не та! Но это было известно только первому Родиону. Другому же – ночному, слабовольному Родиону, опутанному охотничьей паутинкой эльба, хотелось во все верить. Он почти готов был пустить себе на плечи эльба, чтобы только несколько месяцев, пока тело его разрушается, всегда, днем и ночью, неразлучно быть с девушкой, существующей лишь в его воображении… Да, пусть все так и будет! Пусть ведьмари таскают его по темным дворам, пусть заставляют его – грязного, исхудавшего, с воспаленными глазами – выслеживать шныров и стрелять в них. Не важно! Он всего этого не ощутит, потому что с ним рядом будет та девушка! Реальнее реальности, правдивее правды. Даже проламывая кому-нибудь голову, он будет видеть лишь ее… Ну а потом… потом девушка, конечно, исчезнет, не удержавшись в его разрушенном мозгу, и тогда эльб замкнет ему центр удовольствия…

Эта мысль заставила Родиона очнуться.

Ощутив, что паутина утолщается, а его воля вконец ослабла и разорвать он ее не может и, главное, не желает, Родион оторвал кусок бордюра и, коротко, беззвучно почти крикнув, метнул его в девушку. Это было ужасно. Ему показалось, что он с размаху пригвоздил себе руку ножом к столу – боль, которую он ощутил, была даже больше.

Лев все еще действовал. Приобретший силу ядра, бордюрный камень пролетел девушку насквозь, ничуть не навредив ей, но разрушив иллюзию. Не находя больше зацепки в сознании Родиона, девушка с русалочьими волосами укоризненно посмотрела на него и рассыпалась как призрак. И вновь из ночи выплыл просроченный сквер с грязным снегом и черными колоннами деревьев.

Растворенный повернулся и уверенно зашагал к почерневшему сугробу.

– Нашарил! – пробормотал Родион. – Почувствовал, где паутину потерял. А до этого, видать, вслепую паутинки пускал.

Схватив дядю Сережу, он пригнулся и потащил его в кустарник. С каждой секундой пнуец становился все тяжелее. Лев, который Родион использовал уже давно, погасал. То ползком, то перебежками Родион передвигался от одного дерева к другому. Кустарник, весенний еще, без листьев, был неважным укрытием. Где-то близко, отыскивая его, шарил и растворенный. Когда лев окончательно погас, Родиону удалось заползти в фундаментную яму от опрокинутой ураганом беседки и затащить туда дядю Сережу. Земля была рыхлая и влажная, как раскопанная могила.

– Одуванчики! – сказал вдруг дядя Сережа. – Уйдешь в самоволку, а там одуванчики! Лежишь, смотришь в небо… а они к тебе наклоняются. Кажется, с неба растут!.. И сейчас вот тоже… одуванчики!

Родион, ловивший в темноте малейшие шорохи, вздрогнул. Он и не знал, что дядя Сережа очнулся и теперь лежит, придерживая сломанную руку. На миг Родион ощутил зависть, понятную лишь шныру. Насколько же дядя Сережа лучше его, если эльб только и сумел что опутать его какими-то воспоминаниями об одуванчиках! Вот и думай после этого плохо о людях! А ведь на первый взгляд казалось, что привлечь мечты дяди Сережи можно только бутылкой пива. Но все равно, одуванчики или девушки – это было не важно. Первая нащупывающая паутинка быстро окрепла бы, потому что дядя Сережа, в отличие от Родиона, понятия не имел, как противостоять эльбам.

Рванув дядю Сережу за здоровое плечо, Родион повернул его к себе. Дал ему затрещину. Голова у дяди Сережи мотнулась, но смотрел он по-прежнему бараньими глазами, хотя одуванчики, похоже, из мыслей его уже пропали. Теперь ему мерещилось что-то другое.

– Вертушки! Вертушки вызывать надо! Положат же ребят!.. Связист, подожди, браток! – крикнул дядя Сережа и, внезапно вскочив, рванулся из ямы навстречу растворенному.

Родион успел сбить его с ног, чтобы тот не слишком рвался к связисту. Дядя Сережа ворочался в мокрой яме и стонал, потому что упал на сломанную руку. Это было скверно, но все же боль отрезвила его.

– Слез с меня! – приказал он осипшим голосом.

Родион послушался, готовый вновь броситься на него, если потребуется. Дядя Сережа судорожно дышал, бодая землю лбом.

– Освободился, шнырь? Этот… как его… еще там? – спросил он.

– Ищет нас.

– Ясно. Лешик с Кузей где?

Родион ответил, что живы. Дядя Сережа коснулся своей сломанной руки, поправляя ее, и, засопев от боли, уткнулся в землю:

– Слушай сюда, шнырь. Если меня вдруг вырубит… Машину водишь?

– Да.

– Возьмешь мою. Доставишь меня, Лешика и Кузю к Димону. Там в бардачке на пачке сигарет телефон… В больницу не надо… понял меня? Найдут нас там. Димон – он все устроит!

– Ясно, – Родион выглянул из ямы, определяя, где сейчас растворенный.

Дядя Сережа тяжело дышал, выискивая в боли паузу, чтобы говорить дальше:

– Слушай, шнырь… Этот город для меня как родной… два года мне было, когда отца сюда служить перевели… не нравится мне, что здесь сейчас твориться стало… повсюду эти шастают… поначалу мы с ними бодренько боролись… четверо их приехало… вышибли… через полгода уже восемь заявились… и этим объяснили, уехали… а потом, видать, нашли они чего-то тут… забегали сильно… прямо рой их… теперь весь город под ними… не справиться нам, шнырь… не уберечь простого человека…

Родион жадно пропускал сквозь свой слух сбивчивый шепот.

– Что они нашли в городе? Где?

– Геологический музей… Там они, видать, чего-то шарят… и на складах, где образцы с экспедиций хранятся, там тоже… в основном не трогают ничего… но кое-что увозят…

– Потому вы и следили за музеем?

– Да. Подвернулся ты нам, шнырь, под горячую руку… рассердился я… ведьмарей мало, думаю… теперь еще и шныри приперлись…

Родион опять выглянул. Ему навстречу со стеклянным ржанием проскакал табун пегов. Крылья чуть приспущены, раскинуты, как в момент взлета… Что за образы? Что за странная ведьмарская паутина? Он снова спрятался, невольно оглянувшись вслед проскакавшим пегам.

Дядя Сережа бормотал что-то горячо, но почти невнятно.

– Где мой шнеппер? Ледовики где? – шепотом крикнул Родион.

Пнуец дернулся. Повернул к нему выбеленное луной лицо:

– Что?.. А?

– Кубики такие прозрачные! У меня с собой были… Где они?

Дядя Сережа замычал от боли, кусая рукав:

– Рука, шило тебе в печень… Осторожно, шнырь!

Родион отдернул ладонь, сообразив, что, забывшись, схватил дядю Сережу за плечо.

– Ключи от машины… карман… возьми их… там твое барахло… в багажнике… – просипел дядя Сережа.

Родион залез пнуйцу в карман. Достал бинокль. Потом незнакомый ему нож. Последними появились ключи.

– Я быстро, – сказал он дяде Сереже. – Лежи здесь и не вставай! Если будет мерещиться какая-то муть или даже хорошее что – не верь! Даже если жена к тебе побежит или мать звать на помощь будет! Понял?

Дядя Сережа дернул головой, мыча и вроде бы соглашаясь, но Родион знал, что это согласие мало что означает. Если эльб подберет приманку получше – все равно клюнет. Все клюнут. Главное, не задеть первую, сигнальную паутинку. Не выдать себя обратным контактом.

Держа в одной руке ключи от машины, а в другой нож, Родион пополз за животе.

– Погоди, шнырь… Лешика с Кузей не бросай, если со мной чего случится… Они ж как дети! Береги простого человека!

Родион хотел брякнуть, что усыновлять этих дуболомов не будет, но сдержался.

– Присмотрю, – пообещал он.

Дядя Сережа коснулся его ускользающей ноги.

– Метро! – с трудом выговорил он. – Машину они выследят… позвони Димону, бросай нас, а сам к метро пробивайся… Дворами, дворами…

Родион кивнул и быстро пополз. Дядя Сережа тихо бормотал. Мысль о метро, случайно зацепив охотничью паутинку эльба, вызвала целый поток ассоциаций.

«Украинские пятьдесят копеек… мы по ним раньше… в Питере в метро проходили. Жетон десять рублей стоит, а украинские пятьдесят копеек… вшестеро меньше… Или еще пластиковые жетоны были… ломали их и проходили… по половинке».

Метров тридцать Родион полз, чтобы случайно не выдать эльбу место, где находится раненый пнуец. Потом вскочил и побежал к машине. Все время оглядываясь, чтобы не упустить из виду растворенного, сгоряча выскочил на площадь, прочерченную фарами белого «Ауди», о котором он совсем забыл.

Он торопливо метнулся в сторону, ускользая от фар. Отскочил, кинулся к машине пнуйцев и издали еще нажал на кнопку сигнализации. Багажник распахнул беззубую пасть, скрывавшую сумки, канистры, инструменты. Роясь в них в темноте, Родион спиной ощущал, что растворенный близко. Пальцы нашарили холодную рукоять шнеппера. Он вскинул его, снял с предохранителя, прицелился в ковылявшую к нему шаткую фигуру и, еще прежде выстрела, определил, что шнеппер разряжен. Найти в багажнике пнуф и ледовики Родион не успел.

Взревел двигатель. Взвизгнули, буксуя, шины. Родион метнулся в сторону, и это его спасло. Он был уже в полете, когда что-то, отбросив, ударило его по бедру, а еще мгновение спустя он услышал жестяной звук удара и мелкий, догоняющий звон разлетающихся фар. В «Логан» врезался белый «Ауди». Останься Родион у багажника, он был бы расплющен между двумя машинами.

Родион попытался подняться, но не успел. Кто-то схватил его и безжалостно швырнул на снег. Над ним, готовясь сломать ему шею, навис растворенный.

– А ну назад! Не сейчас! – крикнул кто-то.

Растворенный неохотно повиновался. Дверь разбитого «Ауди» распахнулась. Вначале появилась нога в блестящем ботинке, а затем, нетерпеливо толкая полусдувшуюся подушку безопасности, из машины вылез человек.

– Поверни его ко мне! – приказал он.

Руки растворенного сжимали Родиона точно клещи. Он приподнял шныра и развернул его лицом к тому, кто этого требовал. Перед Родионом стоял молодой мужчина. Его светлые брови топорщились и ближе к переносью торчали как колючки. По многочисленным, частично поджившим ссадинам на лице Родион догадался, что это, должно быть, тот делмэн, которого пнуйцы подстерегли у «Высоцкого». Нет, плохо пнуйцы его знали! Он не уехал в Москву, а сдержал свое обещание отомстить.

– Ты не пнуец… – не требуя от Родиона никаких подтверждений, сам себе сказал мужчина. – Нет, не пнуец! А кто ты? А, вижу: ты шныр! Надо же, какая честь… Сколько времени мы здесь, и вот первый шныр! Весело?

Родион молчал, не находя это таким уж веселым.

– А я Волосков. Слышал о таком? Делмэн Волосков! – Мужчина начал было протягивать руку, но на полпути раздумал и спрятал ее за спину.

Родион ответил, что о делмэне Волоскове не слышал. Тот ничуть не обиделся:

– Ну, значит, не надо было тебе слышать… значит, мелкая ты сошка, чтобы меня знать… Что ты тут делал среди пнуйцев, шныр? А?

Родион не ответил. На снегу валялись многочисленные мелкие предметы, выброшенные из открытого багажника «Логана», когда в него врезался «-Ауди». Одна из промасленных тряпок, в которой еще угадывалась мужская майка, развернулась. Тускло блеснул синий подтаявший квадрат ледовика. Вот уж пнуйцы! Шнеппер из осторожности разрядили, а о том, что ледовики опасно без холодильника держать, не подумали.

Заметив напряженный взгляд Родиона, делмэн Волосков повернул голову – посмотреть, что заинтересовало шныра. Не мешкая, Родион дернулся и сумел, извернувшись в каменных руках растворенного, как кролик оттолкнуться от него ногами. Тот разжал руки и выпустил его. Родион добежал до тряпки и схватил ледовик, пальцами ощутив, что тот подтаял. Лед истончился, и сиреневый огонь плескал внутри опасно ярко.

Рядом послышался крик делмэна, тоже заметившего сиреневый огонь. Родион с силой сжал ледовик и швырнул его в дерево между растворенным и Волосковым.

Все ледовики получаются разными. Никогда не угадаешь, какая сила в них таится. Родион успел прикрыть лицо сгибом руки. Локоть обожгло сухим жаром, а самого Родиона, пытавшегося прижаться к земле, проволокло и отбросило в сторону. Казалось, белая вспышка заполнила весь сквер и часть площади. Когда она спала, несколько мгновений Родион не мог даже дышать, лишь чувствовал щекой колючий холод земли.

Некоторое время он лежал, потом с усилием поднялся. Его сильно шатало. Зрение мало-помалу возвращалось. Совсем близко он увидел половину «-Ауди», срезанную ровно точно бритвой. Такие ровные срезы – визитная карточка ледовиков.

Растворенного Родион так и не увидел. В момент взрыва ледовика тот оказался слишком близко от дерева. Теперь ни дерева, ни растворенного уже не было.

Делмэна Родион обнаружил метрах в десяти. Тот успел немного отбежать, но вспышка нагнала его. Он лежал лицом вниз. Родион подошел к нему, перевернул. Волосков был жив, глядел на Родиона не с ненавистью, а с острым удивлением. В глазах у него была обида умного человека, не любящего прощать себе ошибок.

Почему все так вышло? Он все рассчитал, все проанализировал, все было для него ясно как день. Все люди были расставлены на доске как шахматные фигуры. Заручился всеми поддержками, избавился от всех значимых врагов, всех перехитрил, предусмотрел все случайности. Заработал если не все, то очень многие деньги. И к мести своей приготовился. Одного он только не учел – что в гадком скверике у дерева окажется шныр, с которым нельзя договориться, потому что он хочет только правды и служит каким-то своим, непонятным делмэну ценностям. Это была совсем другая логика, которой Волосков при всем своем уме не мог постичь.

– Я ухожу, – сказал Родион.

Делмэн равнодушно молчал, тихо ненавидя его. Но Родион не ушел, хотя и обещал. Напротив, наклонился и тихо спросил:

– Что ведьмарям нужно в Екатеринбурге?

Волосков не ответил. Глядя в близкие глаза Родиона, он неожиданно вспомнил другие, чем-то очень похожие глаза. Это были глаза Гая, когда он впервые заглянул к нему с одним своим товарищем. Этот товарищ, человек очень ушлый кстати, первым и узнал, что где-то в Москве есть какие-то «форты», которые играют в подростковые игры с топориками, арбалетами и летающими собачками, но, говорят, имеют средства и порой ими даже делятся.

Товарищ решил взять быка за рога, и бык был, казалось, не против, потому что смотрел на них и улыбался.

«Что вам нужно? – спросил он. – Можете переходить сразу к сути, минуя вежливость».

«К сути? Дайте мне денег! Много!» – твердо и даже весело сказал товарищ Гаю.

«Хорошо, – легко согласился Гай. – Дайте ему много денег! Только проследите, чтобы он все съел… Ингвар, можно вас потревожить?»

Товарищ Волоскова весело засмеялся, но оказалось, что напрасно. Гай не шутил. Съесть товарищ смог только шестьсот тысяч, хотя берсерки Тилля очень ему помогали, очень волновались за него и, болея за его успех, даже смазывали купюры медом. Потом стонущего товарища унесли, а Гай вдруг вспомнил, что приходил-то он не один, и повернулся к Волоскову, который тогда еще не был делмэном, а был просто бойким молодым человеком, выпускником престижного экономического вуза. Теперь Волосков смирно стоял и, бледнея, смотрел на топорик, казавшийся игрушечным в мощной лапе берсерка. Правая коленка у Волоскова сама собой подергивалась.

«Готов много работать, мало говорить, не хаметь и все понимать с первого раза?» – спросил Гай.

Волосков пугливо взглянул на него и торопливо закивал. В бесцветных зрачках Гая появилась скука. Он хорошо знал людей этого типа. Прекрасные люди, верные и исполнительные. Во всяком случае, до мгновения, пока им не предложат больше. Но шныры ничего не предложат.

«Хорошо. Тогда забирай тот миллион, что не доел твой друг… Нет-нет, закрой рот! Доедать не надо! Если проголодался, дома съешь. Иди!.. И приходи завтра! Тебе скажут, что делать».

Волосков взял деньги и ушел, с каждым шагом все меньше оставаясь Волосковым и все больше становясь делмэном.

И вот теперь ясные глаза Родиона пугали делмэна ничуть не меньше глаз Гая.

– Тот человек, который был со мной… Павел… где он? – спросил Волосков.

– Растворенный? Мертв, – ответил Родион.

– А эльб?

– Уничтожен.

Делмэн закрыл глаза – отчасти потому, что ему было больно, но больше потому, что боялся Родиона.

– Когда-то Павел играл в городском оркестре. Я говорил ему, чтобы он не подселял эту личинку, но он хотел писать музыку… Хорошую музыку… Белдо обещал, что все так и будет. Но эта личинка… она совсем не помогала… Почти сразу на шее у Павла появилась небольшая ранка. Он прятал ее под шарфом. Касался ее – и ему становилось очень хорошо. Он смеялся, бегал, глаза у него загорались. Хватал инструмент, начинал играть. Но плохо, не лучше, чем раньше… Потом постепенно выцвел. Уже не бегал. Сидел часами, раскачивался и тер, тер эту ранку… Поначалу он боролся с собой… Обещал мне этого не делать, но все равно делал… Я не мог остановить его. Вскоре он уже ничего не понимал. Был как какое-то животное. Пинай его, не пинай… Но меня узнавал и даже по-своему любил.

Родион слушал его, прищурившись.

– И тогда ты повел своего друга на смерть к пнуйцам? – спросил он.

Волосков заерзал лопатками по земле. Ему стало очень неуютно.

– Почему на смерть? Он сам должен был их прикончить! Хотя что теперь… Не человек уже, – угрюмо огрызнулся он.

Родион зачерпнул носком ботинка раскисшую листву:

– Твоему приятелю подселили очень простого эля. Усеченку. Эльбом я назвал его так, шутки ради. Никакого сложного обмана он бы не потянул. Оттого и вздутие это было на шее, что эль поставил ему «кнопку».

– Как? – не понял делмэн.

– Ну не в буквальном смысле кнопку, как крысе ставят, но очень похожую. Личинка разрушает человека, давая ему возможность самому замыкать контакт удовольствия. Это пока у эля не отрастут корни. Он же тоже слабый поначалу. А потом, когда корни длинные, он сам уже может все делать. Но все равно воздействует на центр удовольствия, уже просто чтобы боль глушить…

Делмэн слабо поморщился.

– Да… Сейчас у нас много таких наделали… Хотят как роботы. Дохнут быстро, но их используют для тяжелых работ, – пробормотал он. – Это все из-за закладок, будь они неладны.

– Что «все»?

– Ты спрашивал про город: зачем тут столько наших и гиелы. Из-за закладок. Их тут то и дело обнаруживают.

– Прямо в самом городе? В камнях из экспедиций? – спросил Родион и сразу же пожалел, что упомянул об этом, потому что делмэн, сообразив, что Родион что-то знает, замкнулся.

– Да, в камнях. Но ищут они какой-то другой валун. Очень большой… Больше я ничего не скажу! А теперь вызови мне «Скорую», шныр! Или, если хочешь, добей! – упрямо сказал он и, чтобы не видеть Родиона, отвернулся.

– Не буду, – помотал головой Родион.

– Дело твое. Тогда я советовал бы тебе исчезнуть. С минуты на минуту тут будут наши.

Родион пошел к машине. В отличие от «Ауди», «Логан» пнуйцев уцелел при взрыве ледовика. Обнаружив в бардачке мятую пачку сигарет, Родион отыскал на ней написанный ручкой номер. Тут же лежал и мобильный телефон.

Голос, ответивший ему, сложно было назвать вежливым. Типичный голос пнуйца, которого разбудили ночью телефонным звонком. Не представляясь, Родион сообщил, где можно найти Лешика, Кузю и дядю Сережу, и предупредил, что надо очень спешить. Благодарить его не стали. Вместо этого у Родиона грубо потребовали назвать его имя и пообещали найти его под землей, если он попытается скрыться.

Родион нажал на отбой и потом с того же телефона вызвал «Скорую» для делмэна. Ему было все равно, кто приедет первым: «Скорая», пнуйцы или ведьмари. Уж как-нибудь разберутся между собой. А вот ему, шныру, здесь лучше не оставаться.

Он повернулся и пошел мимо круглой площади, стараясь держаться подальше от света фонарей. Где-то вдали уже плескала синяя точка сирены. Отойдя метров на двести, Родион внезапно ощутил, что кто-то трогает его за плечо.

Он резко повернулся, не понимая, как к нему смогли подкрасться сзади. Нет, не подкрадывались. По его шныровской куртке ползла страшная синяя рука, отрезанная выше запястья так ровно, как это делают только ледовики.

Родион вскрикнул и с омерзением хотел ее сбросить, однако прежде, чем он успел это сделать, рука длинными ногтями вцепилась в кожу на его шее возле уха. Ощутив боль, он рванул, но пальцы уже разжались сами, и рука бессильно упала на асфальт. Она уже сделала все, что хотела.

Через час Родион добрался до Ула. Всполошившийся город кишел ведьмарями, в небе были боевые двойки гиел. В этих условиях соваться к вышке они не решились и охранные закладки оставили прямо в номере. Опыт подсказывал, что вскоре ведьмари сами отыщут, где останавливались шныры, а раз так, то пусть их ожидает сюрприз.

Родион и Ул поспешили к Сашке и на отдохнувших пегах взяли курс к ШНыру. Была сильная облачность. Берсерки на гиелах их не преследовали, видно все еще были над городом.

Шею у Родиона сильно жгло. Он ловил себя на том, что все время тянется к ней и пытается трогать три полукруглых вздутия, оставленных ногтями вцепившейся в него руки.

Глава седьмая

Призрак по имени Даня

– Что главное для шныра?

– Понимать добро и зло!

– Главное для шныра – перед тем как в седло лезть, поддевать под джинсы треники. Если зимой у человека не поддеты треники – понимать добро и зло ему вскоре расхочется.

Суповна

Макар вышел из метро. Шмыгнул носом. Оглянулся. Какая-то женщина, которую он случайно задел, быстро прижала к животу сумочку. Макар давно замечал, что от него почему-то постоянно прячут сумочки. Небось только и есть у нее там что недавно полученные права, ветеринарная справка на право провоза кота в самолете и рублей четыреста денег в огромном кошельке-косметичке, где лежит также и помада.

Чтобы попугать женщину, Макар некоторое время тащился за ней следом, но, заметив, что она направляется в сторону полицейского, быстро свернул в толпу.

«Заложит еще, курица! А в полицейской базе я еще числюсь!» – подумал он и посмотрел на бумажку с адресом. Ага! Даня живет где-то там!

Данин дом имел форму карандаша. Обложенный светящимися желто-сине-красными плитами, он был виден за три квартала. Макар задумчиво хмыкнул. Он заранее знал, что в таком доме наверняка окажется консьержка и что консьержке он не понравится. У консьержек, хотя они с виду и безобидные старушки, исключительный нюх на людей. Можно подумать, их берут на службу прямо с границы, где они пачками ловят шпионов.

Матвей угадал. Консьержка действительно не пропустила его, и пришлось использовать звонок другу. Даня спустился быстро. Он был в длинных шортах, красной майке и нелепых женских тапочках, болтавшихся у него едва ли не на больших пальцах ног. Других тапок, как оказалось, он в спешке не нашел.

Макар, не удержавшись, показал консьержке язык и просочился за Даней в лифт. Пока они поднимались, Макар ухитрился испачкать кнопку верхнего этажа, написав возле нее маркером «Ракета на США».

– Ты что, больной? Тут в лифте камера! – взвился Даня.

– Знаю! Но я так встал, что камера только тебя снимает, – успокоил его Макар.

Родители Дани были на кухне. Через стекло было видно, как они там ходят. Макар на всякий случай полушепотом произнес неслышно-шипучее «сссть», что должно было означать «здрасьте», и просочился в комнату Дани.

Она была длинной, как пенал, и с двумя письменными столами. Один был завален книгами. Другой занимал компьютер. Тут же лежал и паяльник. Для человека гуманитарного склада Даня неплохо разбирался в технике. Мог починить почти любой телефон или поменять разбитый экран у смартфона, чем активно пользовались в ШНыре.

– А я тут это… навестить тебя пришел! – сообщил Макар, трогая мелкие предметы на столе у Дани. Тот наблюдал за этим с опаской, зная, что что-нибудь может и пропасть.

– Я уже догадался, – смиренно сказал он. – Может, ты на диван присядешь?

– Зачем? – удивился Макар.

– Да так. Тебе удобнее будет.

– Сесть – это всегда успеется, – подумав, сказал Макар и присел, но не на диван, а на подоконник, откуда был виден двор.

– Ну как ты вообще? Жизнь и все такое? – спросил он, начиная трогать ручку окна.

– Да ничего. Хорошая жизнь. Читаю вот, – неохотно сказал Даня.

Макар важно покивал, одобряя факт чтения.

– Читать – это хорошо… Умный будешь, – сказал он.

– Я и так умный, – возразил Даня.

Макар и с этим не стал спорить:

– Родители-то как? Не удивились, что ты вернулся?

Даня сделал головой досадливое движение, показывая, что не хочет об этом говорить. Макар опять охотно закивал. Он был вообще какой-то подозрительно понимающий. Не орал, не подскакивал, не хватал за пуговицы, чтобы их откручивать. Даню это тревожило.

– Ты на стекло не наваливайся спиной. Высоко все-таки, – сказал он заботливо.

– А ча мне будет? Думаешь, разобьюсь?

– Ну не разобьешься, так стекло разобьется.

– Нича ему не будет, – сказал Макар, однако на стекло наваливаться перестал.

– А наши о тебе волнуются, – продолжал он. – Спорят, как ты там. Мол, ушел к ведьмарям или не ушел. Проявился у тебя дар после закладки или не проявился. Полная непонятка с тобой, короче.

Даня остро взглянул на него:

– Что? Правда, кто-то думает, что я ушел к ведьмарям?

Макар пожал плечами.

– Да не, – лениво протянул он. – Какое там… Некоторые пытались болтать, типа Ганича. Сашка чуть по стене его не размазал… Ча, ведьмари к тебе так ни разу и не подкатывали?

– Нет, – ответил Даня сухо. – Не подкатывали. И дар пока не проявился. Так и передай, если тебя за этим послали.

Макар замотал головой, уверяя, что его никто не посылал, а это он так, от себя спросил.

– Ну нет так нет. А ведьмари ведь о тебе знают! Они такие вещи сразу просекают. У них есть кто-то в форте Белдо, кто это сразу чувствует. Ну, взял шныр закладку или не взял.

– Кто? Круня? – спросил Даня.

– Не знаю. Может, и Круня. А может, и не Круня. Имеются, короче, деятели, – рассеянно отозвался Макар, явно думая уже о чем-то другом. – Слушай, друг… У меня тут к тебе дело есть. Рублей триста не подкинешь? Выручи!

Поняв, что это и есть главная причина визита Макара, Даня вздохнул и открыл ящик стола:

– У меня нет трехсот. У меня вот есть две по сто и есть пятьсот одной бумажкой…

– Давай пятьсот! Я сдачу верну! – с готовностью предложил Макар.

Даня, немного поколебавшись, протянул ему деньги. Макар взял купюру, внимательно посмотрел ее на свет и, бормоча, что на ней нет какого-то волоска, стал рыться у себя в карманах. Рылся он долго. Изредка что-то доставал и, поворачиваясь к Дане спиной, разглядывал, будто боялся, что Даня подглядит, сколько у него денег.

– Странно… С пятисот у меня сдачи нет, – озабоченно сказал Макар. – Все какие-то сильно крупные. Давай еще две по сто.

И он решительно протянул руку.

– Зачем? – не понял Даня.

– Как зачем? Чтобы я сдачу с крупной мог дать…

Даня, не сообразив, как можно сдать сдачу с пятисот, получив две по сто от того, кто дал тебе и пятьсот, все же протянул ему еще двести. Макар опять стал рыться в карманах, изредка с подозрением поглядывая на ковер и будто подозревая, что потерял деньги где-то у Дани в комнате и тот теперь сможет их прикарманить.

– Надо же… нет ничего! – признал Макар наконец. – Кажись, я Сашку с утра выручил. Он вечно без копейки сидит. Может, подкинешь еще триста для ровного счета? Тогда я буду должен тебе тыщу. А?

– У меня нет, – твердо сказал Даня.

– А у родителей? У родителей есть? – быстро спросил Макар.

– У родителей тоже нет! – сказал Даня еще решительнее.

– Ча, вообще никак? Совсем без денег сидят? – удивился Макар.

– Да, – сказал Даня. – Совсем.

– А едят что? Одну перловку?

– Да, – заверил Даня.

– Быть такого не может! Давай я сам у них спрошу! Может, завалялась где тысчонка-другая?

– НЕ НАДО! – очень медленно сказал Даня и зачем-то взял со стола молоток.

Макар посмотрел на молоток, вздохнул и смирился.

– Чего ты завелся? Я же пошутил! – сказал он миролюбиво.

– А я посмеялся! – ответил Даня.

Теперь, когда Макаденьги уже были получены, можно было бы и уйти, но уходить без союблюдения политеса Макару не хотелось. Он подошел к Даниному столу и стал перебирать книги.

– Ни-ко-лай Ле-с-ков[3], – чуть ли не по слогам прочитал он. – И что? Николай Лесков жив или умер?

– Умер, – сказал Даня.

– Во год какой кривой!

В голосе Макара сквозило бесконечное удивление. Человек умер, а кто-то книжки его читает и вроде как с ним беседует. Во дела! Просто какое-то вызывание духов.

Даня кашлянул.

– Ну ты еще заходи! – сказал он бодро.

– Обязательно, – пообещал Макар и, испытывая облегчение ничуть не меньше Даниного, зашлепал к дверям.

Даня на всякий случай опять проводил его до консьержки. У них в подъезде почти на каждом этаже стояли где велосипеды, где коляски, где дорогие лыжи, и он немного опасался, что одна из этих вещей может случайно увязаться вслед за Макаром, ладони которого были чем-то вроде громадного магнита.

– Ну давай пять! – сказал Макар, когда запищал замок и Даня открыл перед ним подъездную дверь. – Не скучай тут, брат! Кавалерии что-нибудь передать?

– Привет передавай, – сказал Даня.

Макар важно кивнул и зачем-то посмотрел на Данины руки, будто привет был чем-то вроде пакета, который ему предстояло захватить с собой.

– А я тут это… ныряю, – сказал Макар, в последний момент вспоминая, что не все еще рассказал. – Мы почти все ныряем. Ну, младшие шныры в смысле. И, представляешь, никто пока закладки не прикарманил. Сильно, да?

– Пока! – повторил Даня с нажимом. – До свидания! Иди осторожно! Тут вот ступенечка!

– А ча такое? – удивился Макар. – Ну пока! Странный ты!

Он сунул руки в карманы и вперевалочку зашаркал к метро, не замечая, что из припаркованной серой машины за ним внимательно наблюдают двое мужчин.

Даня вернулся в кабину лифта и, пока лифт поднимался, попытался стереть надпись «Ракета на США». Увы, надпись не стерлась, только палец запачкался.

У себя в комнате Даня обнаружил своего родителя, Андрея Викторовича. Долговязый и грустный, чем-то похожий на нахохленного мерзнущего журавля, родитель стоял у стены и разглядывал пробковую доску, разноцветные кнопки на которой были пришпилены так, что образовали число «3».

– Что значит «три»? – спросил Андрей Викторович.

– Тебе будет неинтересно! – недовольно отозвался Даня.

Андрей Викторович обиделся.

– Давай предположим, что мне это будет интересно! – сказал он.

– Ну хорошо, – уступил Даня. – «Три» означает количество напрасно убитых сегодня часов. Два часа я перезаливал систему, которую можно было и не перезаливать. Двадцать минут простоял перед зеркалом, пытаясь определить, действительно ли мои мышцы такие дохлые или мне это только так кажется. Еще сорок минут слабовольно читал глупый журнальчик, который мама забыла на кухне. Итог: три часа потерянного времени. Десять тысяч восемьсот секунд.

Андрей Викторович ковырнул пробковую доску пальцем, проверяя, не крошится ли она.

– Ладно… А если бы ты, допустим, час прождал автобуса? Это бы вошло в потерянное время?

– Нет. На остановке я бы читал книгу на телефоне. И это было бы уже не убитое, а вынужденно израсходованное время. То есть не моя вина! – буркнул Даня. Ему хотелось побыть одному, грустя о ШНыре, а приходилось отвечать на глупые вопросы.

Андрей Викторович присел на угол дивана. Своего сына он уважал и немного побаивался, не понимая, как он, скромный начальник небольшого банковского отделения, ухитрился породить такое вот ученое чудо.

В кухне что-то упало. Даня и Андрей Викторович разом повернули головы. На лице у отца Даня заметил беспокойство и страх. Андрей Викторович, человек умный и осторожный, всю жизнь боялся свою жену. Мама у Дани, прекрасная хозяйка и вообще совершенство во всех отношениях, одновременно была женщиной внезапных решений. Задумается-задумается, а потом – бац! Могла внезапно, по одной случайной статье в Интернете, уехать на другой конец страны к какому-нибудь костоправу и пропадать там неделю. Или купить вечером стеллажи и трое суток, не ложась спать, их собирать, никого другого к ним не подпуская. И вроде как это было нормально… ну доктор, ну стеллажи – вполне одобряемая обществом деятельность, – но все равно становилось немного не по себе.

Когда Даня был маленьким, он часто вставал ночью, осторожно заглядывал к родителям в комнату и проверял, на месте ли мама. Не ушла ли пешком на Камчатку, не выпиливает ли лобзиком шкаф. Потом на всякий случай прятал ее обувь, возвращался к себе в постель и спокойно засыпал.

Шум на кухне не повторился. Андрей Викторович с облечением тряхнул головой и слабо улыбнулся.

– Ты поэтому не согласился, чтобы мама купила тебе велосипед? Чтобы не терять времени? – спросил он.

Даня перестал вертеть в руках компьютерную мышь и поднес ее к глазу, ослепив себя красным диодом.

– Не то чтобы я совсем не хотел. Но она собиралась купить мне слишком крутой велик. Я бы невольно влюбился в него. Стал бы искать дополнительно оборудование, бродить по форумам. По самым скромным подсчетам, велик сожрал бы у меня часов сто сорок в год, из которых, собственно, на катание я потратил бы… ну часов двадцать от силы. Да что там двадцать – десять!

– Но ты же должен иногда гулять!

– Иногда я и гуляю, – подчеркнул Даня. – Опять же, я хочу сам решать, куда мне направлять свои стопы, а не чтобы за меня это решал мой велосипед.

– Вещи освобождают время! Например, очень удобно иметь машину, – осторожно оспорил родитель.

Даня усмехнулся:

– Да уж. Покупаешь покрышки, платишь штрафы, а в свободное от штрафов и покрышек время возишь родственников, которые, кстати, гораздо быстрее добрались бы на метро.

Андрей Викторович сердито поднялся. До чего же это сложно – разговаривать со взрослым сыном! А тут еще жена зудит: «Поговори да поговори. А то сидит у себя в комнате как таракан и не пойми чего делает». Шаркая тапочками, он дошел до двери. Оглянулся. Даня, как и прежде, держал у глаза мышь, слепя себя красным огоньком. Кажется, просто ждет, пока отец уйдет.

– До свидания, дедушка! – сказал Андрей Викторович и, позволив себе эту маленькую месть, прикрыл дверь.

Даня моргнул. Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы понять, что отец пошутил. Ишь ты! «До свидания, дедушка!» Это кто тут дедушка?

Даня проторчал у себя в комнате до вечера. Лежал на животе на диване и, вытянув руку, включал и выключал лампу. Щелк-щелк. Настроение у него было кошмарное. А все из-за Макара! Пришел, взбудоражил.

Значит, в ШНыре некоторые болтают, что он ушел к ведьмарям? Чудесно! А еще чудеснее, что свойства закладки в нем до сих пор никак не проявились. Мало того что закладку он взял случайно и вылетел из-за нее из ШНыра, так еще и дара никакого не получил.

Лампочка вспыхнула ярче обычного и погасла, почернев изнутри. Все. Довыключался. Даня рывком встал с дивана и стал одеваться. Он решил, что должен пройтись. Продышаться. Иначе он не сможет успокоиться.

Перед тем как выйти на улицу, Даня заглянул на кухню, чтобы перехватить пару бутербродов. Его мама, Галина Сергеевна, сидела за столом и, читая книгу «Готовим в пароварке», делала в ней отметки карандашом.

Даня посмотрел на маму с некоторой опаской. У мамы было два настроения: первое – бегательное, второе – умиротворенное. Сегодняшнее настроение, кажется, было умиротворенным. Это выдавала уже и кулинарная книга в руках. В бегательном настроении мама кастрюльками не интересовалась, и готовил папа.

– Какой мальчик хороший! – воскликнула она, увидев Даню. – Он к тебе в гости приходил?

Даня на секунду опешил, глазами ища вокруг себя хорошего мальчика, а потом понял, что мальчик – это Макар, которого мама невесть как углядела через стеклянные двери кухни.

– Ответ утвердительный. В гости, – признал Даня.

Мама закивала:

– Жалко, что он был так недолго! Ты его чем-нибудь обидел?

– Да. Бил ногами, – отозвался Даня.

Галина Сергеевна укоризненно покачала головой. Таких шуточек она не любила.

– Он где-то недалеко живет? Пусть каждый день приходит. Сможете вместе играть.

– Обязательно, – пообещал Даня. – Он такой, что и каждый день будет приходить. Только деньги готовить не забывай.

Последнюю фразу он, впрочем, произнес тихо и себе под нос. Мама, не расслышав, повернула к нему лицо. Дане стало жаль ее. Она постоянно пыталась поговорить с ним, найти общий язык, но при этом использовала лексикон, будто он был в старшей группе детского сада. Он подошел к ней и неловко обнял. Мама, благодарно прижавшись к сыну, затерялась у него где-то в районе груди. Какая же она маленькая!

– Ты гулять? Возьмешь мусор? – спросила она.

– Всегда мечтал гулять с мусором, – проворчал Даня, но отказываться не стал.

Его родители из экологических соображений вечно собирали мусор несколько дней подряд, разбирая его по сортам. Потом у них не хватало терпения, и они сваливали все в одну какую-нибудь коробку из-под телевизора, которая получалась такой здоровенной, что не пролезала в мусоропровод. Выбрасывать полупустую коробку было жалко, и она заполнялась еще несколько дней. В результате в ней начинали происходить сложные химические процессы, и окно приходилось держать круглосуточно открытым.

Вот и сегодня все было примерно так же. Опять мусор, и опять в коробке. Неся коробку прижатой к груди и одновременно отворачивая голову, чтобы не дышать гадостью, Даня вышел из подъезда. У кирпичной загородки работала оранжевая машина. Мусорщики – молодые коротенькие парни в синих комбинезонах – только-только отстегнули от подъемника пустой контейнер.

«Бедные! – мельком подумал Даня, глядя на них с некоторым превосходством. – Им досадно оттого, что их труд бесполезен. Они увезут мусор, а через день контейнер опять полон. Начинай все заново!»

Философствуя в этом направлении, Даня подошел к мусорке (почему-то оба коротеньких мусорщика на него внимательно смотрели) и, высоко подняв свою коробку, бросил ее в контейнер. Еще раньше, чем она грохнулась о пустое дно и звук ее раскатился эхом, оба мусорщика пришли в движение и Даня почувствовал, что сейчас начнутся неприятности.

Даня был провоцирующего роста, но лицо при этом имел не грозное, а немного щенячье. Поэтому многим хотелось с ним подраться. Особенно часто почему-то мужчинам небольшого роста, которые чуть ли не с табуретками по улицам бегают, только бы дать кому-нибудь в нос.

– Эй, удлиненный! Для кого убираем? – заорал один, хватая Даню за рукав.

– Для нас.

– Для кого «для нас»?

– Для народа, – торопливо добавил Даня и этим себе только навредил, потому что они услышали, что голос у него испуганный.

– Так какого клоуна ты мусор в контейнер швыранул? Не видишь: машина рядом стоит? В машину нельзя было?

– Прошу прощения! Я пребывал в некотором замешательстве, вызванном нестандартностью ситуации!

Даня растянул губы в жалобной улыбке интеллектуала, который просит простить его за рассеянность. На первого мусорного гнома, вцепившегося ему в рукав, жалобная улыбка не подействовала, зато второго смягчила.

– Да оставь ты его, Ген! Идем! – сказал он.

– Оставить? Это можно. Отчего же не оставить? – охотно согласился первый гном.

Пальцем он зачем-то ласково провел по Даниной куртке – примерно там, где у того было солнечное сплетение, а потом стал отворачиваться, будто собираясь вспрыгнуть на подножку мусорной машины. Он еще не до конца повернулся, а Даня уже безошибочно определил, что его сейчас ударят. Он неуклюже отскочил, и очень вовремя, потому что кулак гнома уже несся к его животу.

Убедившись, что удар не достиг цели, мусорный гном, поначалу желавший, как видно, ограничиться одним тычком в живот, озверел. Выкатив глаза, он бросился на Даню и стал осыпать его беспорядочными ударами. Даня же, окончательно растерявшийся, вместо того чтобы бежать к подъезду, позволил прижать себя к кирпичной стене мусорника.

Ему стало очень страшно. И одновременно сквозь страх он ощущал крайнюю тупость ситуации. Какое-то мелкое агрессивное существо, едва доставшее ему до груди, возилось где-то внизу, наседало и размахивало руками. От этих его размахиваний Дане становилось больно, но не настолько, чтобы упасть или согнуться, а просто больно и неприятно. Изредка существо подпрыгивало и пыталось достать до Даниного лица, и даже попало один или два раза, но вскользь.

Неуклюже махнув рукой, Даня сдернул с гнома шапку и увидел его красную вспотевшую голову. Ему стало неловко, и он торопливо нахлобучил шапку на прежнее место. Почему-то этот вполне великодушный поступок окончательно взбесил мусорщика. На миг он даже перестал размахивать руками, и его задранное вверх лицо сделалось маленьким и злым, как у хорька.

Дане стало жутко. От страха он даже начал куда-то уплывать. Перед глазами все пошло рябью. Ему захотелось вдруг оказаться далеко-далеко отсюда. Так далеко, чтобы все эти жизненные мелочи, все эти суетливые, глупые, смешные люди не имели над ним и его телом никакой власти. Чего они хотят? Зачем вторгаются в его жизнь? Какое имеют на это право? Он, Даня, отдельный! Он…

А гном уже опять бросился вперед, размахивая руками как мельница. Даня от ужаса зажмурился, отдавая себя в полную власть этому бешеному пигмею, но почему-то на сей раз не ощутил вообще никакой боли. Даже самой незначительной. Осторожно приоткрыв один глаз, Даня обнаружил, что гном хотя и размахивает усердно руками, но кулаки проходят его, Данино, тело насквозь. Странно, что сам гном этого в горячности не замечает.

В полной растерянности Даня отодвинулся назад и обнаружил, что сплошная кладка мусорника его больше не задерживает. Тело его проходило сквозь кирпич, хотя и ощущая некоторое сопротивление, но не большее, чем могла бы оказать вода, если бы обладала способностью стоять вертикально. Вдавливаясь спиной в кирпич – почему-то это новое состояние ничуть его не удивляло! – Даня услышал глухой звук, сменившийся ругательствами.

Он сообразил, что избивавший его гном, даже не поняв, как такое могло случиться, со всего размаху врезался кулаком в кирпичную стену. Это поставило в сражении последнюю точку. Баюкая быстро опухающую руку, гном побежал догонять мусоровозку, изредка останавливаясь, чтобы что-то выкрикнуть.

Даня хотя и не понимал его слов, но о смысле их догадывался.

– Карлсон улетел, но обещал вернуться! – расшифровал он и, подавшись вперед, выдвинулся из стены. И очень вовремя, потому что уже через несколько секунд ощутил, как начинает твердеть. Ткань куртки залипла в кирпичной кладке, и Дане пришлось выскользнуть из нее, потому что освободиться другим способом он не сумел.

Он прыгал возле бака и дрожал. А опомнился только тогда, когда его дернули за карман джинсов и легонько потянули вниз. Даня наклонился. Рядом стояла и сочувственно глядела на него девочка лет пяти, в зимней еще, очень смешной шапке с помпонами на концах двух длинных завязок, болтающимися где-то на уровне ее колен.

– Дяденька! Почему вы такой раздетый и мусор нюхаете? – спросила он.

– А? Что?

Даня опомнился. Ощупал свой свитер, убедившись в полной его материальности. Несколько раз дернул куртку, не освободил ее, в каком-то вялом прозрении вытащил из карманов ключи и поплелся домой.

Как и Макару, ему пришлось пройти рядом с машиной, в которой сидели двое мужчин. Когда Даня, протискиваясь, оказался от машины совсем близко, один из них уткнулся в планшет, другой, постарше, с твердым красивым лицом, зевнул и, откинувшись на подголовник, притворился спящим.

Однако стоило Дане скрыться в подъезде, как все переменилось. Тот, что якобы спал, вытащил рацию и быстро сказал в нее:

– Ситуация один-точка-один. Повторяю! Ситуация один-точка-один. Двенадцатый наблюдательный пост вызывает Гая!

«Ситуация один-точка-один» означала крайнюю срочность, поэтому секретарь немедленно перевел вызов на Гая. Несколько мгновений – и в салоне серой машины прозвучал его недовольный голос:

– Слушаю!

– Двенадцатый берсерк-пост! Мы находимся…

– Знаю где, – ускорил Гай. – Дальше!

– На наблюдаемый объект было совершено нападение.

– Кто велел? – голос Гая звякнул, точно ложечка в стакане.

– Тут драка случилась, – заторопился берсерк. – Ничего особенно серьезного! Мы не вмешивались!

– Подробности!

Берсерк начал описывать. Описывал он довольно точно, ничего не пропуская.

– А там мы даже не поняли, что произошло. Он замерцал. Или не замерцал. И тело какое-то такое стало, более… более…

– …настоящее? А фон вокруг размылся, но на небольшой площади? – быстро спросил Гай.

– Да! – изумленно подтвердил берсерк и плотно замолчал, ожидая, что Гай и дальше будет ему все растолковывать. Однако Гай объяснять ничего не стал, а сухо потребовал продолжать.

– Ну он… объект… шапку с него сорвал. С нападавшего. А тот его бьет, и руки в его тело проваливаются, как в подушку. А потом, когда он уехал, объект чуть в стене не застрял.

Здесь наблюдатель опять замолчал, дожидаясь от Гая какой-то реакции. Но Гая интересовали совсем другие вещи. Он слушал как-то избирательно, замечая одно и совсем не замечая другого.

– Даня сорвал с того, кто его бьет, шапку уже после того, как тело замерцало? – уточнил Гай.

– Да.

– Но при этом руки нападавшего не могли причинить ему вреда и проходили насквозь?

– Да!

– Вы в этом абсолютно уверены? Про одновременность? Это крайне важно! – требовательно спросил Гай.

– Абсолютно, – переглянувшись со своим напарником, подтвердил берсерк.

Некоторое время рация молчала. Гай, казалось, взвешивал, можно ли доверять информации.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Вы правильно сделали, что не вмешались. Продолжайте наблюдение! В случае чего связывайтесь со мной, а не с Тиллем.

Когда Гай отключился, берсерк вытер со лба пот и приоткрыл дверь машины.

– Уф… и надышали мы… стекло запотело… не по себе мне всегда с ним разговаривать… в следующий раз ты… – проворчал он.

Напарник, молодой, с длинным лицом парень, неохотно кивнул, соглашаясь.

– Ты хоть что-то понял? Чего его так интересовало: одновременно все было или нет? – спросил он.

Старший берсерк дернул плечом:

– А чего тут понимать? Все и так ясно. Призрак, а может предметы двигать. Подойдет к тебе такой, влепит между глаз из шнеппера, а ты ему только и сможешь что руку через тело просунуть.

– И все? – с сомнением спросил младший.

– Кто его знает…

Тем временем в резиденции к Гаю неслышно, как кот, приблизился его секретарь и остановился за стулом.

– Ненавижу, когда вы так подкрадываетесь, Арно! Не обижайтесь, но когда-нибудь вы так подойдете, а я выстрелю. Просто на шорох, – не оборачиваясь, сказал Гай.

Секретарь вкрадчиво улыбнулся в пустоту:

– Будут какие-то распоряжения?

– Какие распоряжения? – поинтересовался Гай.

– Я про Даню. Подослать к нему кого-нибудь для вербовки?

– Нет. Рано! – резко ответил Гай. – Он, кажется, и сам еще не разобрался со своим даром. Иначе не позволил бы себя бить.

– Да… Дар ценный. Хорошо бы нам мальчишку иметь у себя, – сказал секретарь. – Вот только надолго ли его хватит?

– В каком смысле надолго?

– Ну побочный эффект какой будет?

Гай испытующе взглянул на Арно. О том, что присвоенные закладки имеют побочные эффекты и почти половина тех, кто взял чужую закладку, сходит с ума, умирает либо мутирует, говорить у них было не принято. Ну разве что между своими. И тут секретарь намеренно нарушал это табу.

– Никакого побочного эффекта! – сказал Гай неохотно.

Секретарь пристально посмотрел на него.

– Как – никакого? То есть он смог бы вернуться в ШНыр и нырять? – недоверчиво уточнил он.

– Да. Вполне. К счастью, никому из них это даже в голову не придет. И это нам на руку, – заметил Гай.

Секретарь стоял, вперившись взглядом в лицо Гаю. Взгляд у него был волчий, жадный. Казалось, он пытается прочитать что-то, скрытое за словами. Не высказанное. Едва ли сложившееся еще у самого Гая. Подглядеть работу души. Тому это не понравилось.

– Вам что-то нужно, Арно? – спросил он раздраженно.

В руках у секретаря была папка с докладами, но он правильно понял интонацию и, покачав головой, вышел из кабинета.

– Погасите свет! – крикнул ему вслед Гай.

Секретарь просунул в приоткрытую дверь руку и коснулся выключателя. Он давно уже привык, что его хозяин любит темноту.

Гай остался сидеть на прежнем месте. Кое-какой свет все же пробивался через плотные шторы, и лицо его чуть серело. Неровный, расширяющийся книзу овал, похожий на сдувшийся шар. Долго, очень долго Гай смотрел в стену, шевелящуюся неясными тенями. Потом едва различимо сказал, почти прошелестел:

– Каждого ждет своя закладка. Там, на двушке. И когда-нибудь потом, в слившихся мирах, все их получат. Правда, этот паренек получил свой подарок раньше времени. Но все равно я ему завидую. Хуже то, что мы, поспешив, получили чужие. И теперь нас ничего уже не ждет.

Глава восьмая

Неправильные пчелы

В первые годы жизни кажешься себе безграничным. А потом присматриваешься получше и повсюду начинаешь обнаруживать свои границы: не могу не орать, не могу не трусить, не могу не врать, не могу не жалеть себя – и так во всем. Тошнить начинает, когда понимаешь, что внутри тебя понастроены бесконечные мерзостные заборчики. Они окружают тебя со всех сторон. Ты в клетке.

Из дневника невернувшегося шныра

Когда Рина проснулась, на улице было уже довольно светло. У окна стояла Алиса, стеклянная от своей обычной утренней ненависти к миру, и, пытаясь открыть раму, раздраженно трясла ее. Ей, как всегда, было то душно, то холодно.

Ручка издала квакающий звук и осталась у Алисы в ладони. Алиса раздраженно отбросила ее. Несмотря на свою физическую слабость, она вечно все ломала. Причем ломала даже такие вещи, которые сломать в принципе невозможно. Например, гаражный замок или лопату.

– Да что же это такое! В этом ШНыре вечно все отваливается! – крикнула Алиса.

– Что отваливается? – спросила Лена. Свесив ноги, она сидела на кровати и расчесывала свои русалочьи волосы.

– Опять этот Кузепыч что-то поменял в окне!

Рина с Леной переглянулись.

– Что он поменял в окне? – осторожно уточнила Лена.

– Разве оно не на себя открывается?

– На себя. Но до этого надо было повернуть ручку! – влезла Рина.

Лара, тоже уже поднявшаяся с постели, стояла перед зеркалом и, выпрямив спину, созерцательно разглядывала себя сбоку.

– Чего-то я толстая какая-то стала! Это не складка жира? – спросила она озабоченно.

Лена подняла голову и кисло посмотрела на нее. Фигура у Лары была идеальная. Если складка жира и существовала, то ее надо было разглядывать под микроскопом. И то десять молодых ученых поотвинчивали бы друг другу головы, чтобы оказаться у микроскопа первыми.

– Это майка висит! – сказала Лена. – Но ты особенно не радуйся.

– Почему? – захлопала глазами Лара.

– Видишь ли, понятие красоты относительно. Покажи дикарю блондинку весом в пятьдесят кило, он ее добьет и съест. Причем съест из жалости и без аппетита, чтобы девушка не мучилась. А откорми ее сметаной килограммов до восьмидесяти – в Африке из-за нее начнется война племен!

– Это ты про меня и про себя? Так Африка ж далеко! Где мы и где Африка? – сказала Лара, которой простодушие с успехом заменяло чувство юмора.

Лена, утратив свое обычное спокойствие, бросилась колотить ее подушкой.

В комнату заглянула Фреда. Она уже успела вымыть голову, и теперь на ней была чалма из полотенца. Лена вернула подушку на место, расправила на наволочке складки и продолжила расчесываться.

– Три новости! – сказала Фреда бодро. – Первая: Кирюша всю ночь проторчал в женской душевой. Хотел, видно, кого-то напугать, а кто-то его там случайно запер. Вторая: Витяра родил трехлитровую банку крысят, ходит и раздает их всем подряд.

– Родил? – недоверчиво спросила Алиса.

– Чисто технические детали – это не ко мне. Выпросить для тебя крысенка?

– Щас! Только через мой труп! – завопила Алиса.

Фреда ухмыльнулась. Она знала, что Алиса терпеть не может грызунов. Впрочем, не только их одних.

– И третья новость! Всех с праздником! Сегодня день ШНыра. Сколько-то там лет назад его упомянули в русских летописях. Государев сын охотился в лесах, и «преломиша ногу», и спасен был некими «шнырями». И искали сих шнырей, но шныри «скрышася на лошадех с крылами». Это значит, что Суповна вечерком приготовит что-нибудь вкусненькое.

Фреда посмотрела на часы и заспешила. Праздник праздником, а обычных дел никто не отменял. Занятий, работы по ШНыру, да и пеги вроде пока не объявляли голодовки.

День выдался солнечным. Весь мир, казалось, пропитался весной. Горшеня обнаружил на пригорке проклюнувшийся белый цветок. Разлегся на животе, обхватил руками этот участок оттаявшей земли и в полном восторге созерцал, изредка издавая звуки, похожие на счастливое мычание.

Кузепыч с полудня топтался у ворот. Согреваясь, дробил лопатой черные сугробы, чтобы они скорее таяли, и, встречая подъезжавшие машины, принимал подарки. Они были в основном пафосные. Какие-то кубки, цветы, картины. Кузепыч ворчал, что вот, каждого тянет подарить что-то значительное, а чтобы ведра новые купить или кровельное железо, соображения никому не хватает.

Некий бывший шныр, едва переживший ужас первого нырка и сразу после этого ушедший, неплохо устроился в жизни. От него в ШНыр приехал грузовик с бронзовой фигурой Митяя Желтоглазого, отлитой в натуральную величину. Бугрящийся бранной мышцей Митяй восседал на крылатом коне. Лицо вдохновенно искажено, будто Митяя бьют током, а он терпит. Воздетые над головой могучие руки готовятся метнуть во врага огромный валун. Как выяснилось, подобным образом скульптор представлял себе закладку.

Едва взглянув на статую Митяя, Кавалерия велела оттащить фигуру на задний двор за пегасней. Когда, используя львов на нерпи, громоздкую фигуру перенесли, Меркурий вышел из пегасни и долго стоял рядом. Причем разглядывал он в основном не Митяя, а его коня.

– Жеребец хороший. Только с крыльями. Завал. Не там они. Крепятся. Не видел. Скульптор. Живых пегов. И Митяй был совсем. Не богатырь. Вообще, когда смотришь. На портреты первошныров. Поражаешься. Какие они были. Внешне обычные, – задумчиво произнес Меркурий.

– А по мне так ничего. Впечатляет, – отозвался Влад Ганич.

Поставленный чистить дорожки, он ошивался рядом с Меркурием, но ни одного сугроба пока не победил, поскольку, обманутый теплом, додумался выйти в весенних туфлях и теперь боялся их намочить.

Меркурий повернул голову и, вспоминая о чем-то, задумчиво посмотрел на Ганича.

– Ива еще. Не зацвела. Сережек на вербе. Нет, – сказал он. – Посмотри-ка. Ты. Пчел. Что-то я не видел их сегодня. В Зеленом Лабиринте.

Получив такое распоряжение, Влад с радостью воткнул лопату в сугроб и, прыгая по кирпичам и деревяшкам, лежащим на раскисшей тропинке, чтобы можно было пройти посуху, отправился к пчелам. Улей был уже выставлен на солнце. Отогревающиеся пчелы летали вокруг, ползали по крыше.

Удивительно, но невыносимый во многих других смыслах, Ганич очень любил возиться с пчелами. Пожалуй, больше всех в ШНыре, за исключением, быть может, Витяры и Меркурия. И пчелы его любили. Даже чужие пчелы порой ползали у него по рукам, по шее, заползали в волосы. Лицо у Ганича делалось в такие минуты мягче, добрее. Но это если больше никого не было рядом. Если же кто-то подходил – Ганич моментально деревенел, становился привычно противным и пчелы с него улетали.

Шагах в трех от улья Ганич остановился, присел на корточки и стал смотреть на пчел, стараясь на них не дышать. Что человеческое дыхание раздражает пчел, он понял еще прошлой осенью, когда сунулся к пчелам перед дождем и его ужалили в губу. Влад сидел на корточках довольно долго, удивляясь, что пчелы ведут себя необычно. В сторону Зеленого Лабиринта не летят, зато с большой охотой огибают ближайший куст и ползают по снегу. Одновременно из улья доносится беспокойный гул. Пчелы толпятся у летка. Садятся. Опять взлетают. Ганича поведение пчел озадачило. Он осторожно обошел улей и, особенно не дразня пчел, которые сегодня были явно не в духе, наклонился над тем местом, где они ползали по снегу. И понял, что это был совсем не снег…

* * *

Лекции, разумеется, никто не отменил, хотя младшие шныры и подослали к Кавалерии Кирюшу, чтобы он намекнул ей, что в такой праздничный день работать нельзя.

– А что можно? Сидеть в позе лотоса и восхищаться первошнырами? – уточнила Кавалерия.

– Ну хотя бы.

– Ну давай. Начинай! Только учти: отвлечешься хотя бы на минуту от восхищения – моешь лестницу, – сказала Кавалерия.

Кирюша вздохнул и поплелся на лекцию.

Она была про зарядные закладки. Афанасий, которого поставили заменять заболевшего Вадюшу, бодренько диктовал тему. Он всегда диктовал очень быстро, потому что, когда быстро диктуешь, нет времени разбираться, хочется тебе получать образование или не хочется. Просто пишешь, и все. И это обычно хорошо сказывается на образовании.

Изредка, продолжая диктовать, Афанасий опасливо посматривал на Фреду, которая быстро писала, набычив шишковатый твердый лоб. Люди с таким лбом часто испытывают необоримый зуд и с детства донимают всех предложениями пободаться. Потом он переводил взгляд на Макара, щурившегося как кот. На Лару – вопросительно-утонченно-капризно-красивую, точно подиумная манекенщица в очереди за кефиром. На Рину, веснушки на лице у которой любознательно сбредались к носу. На Влада Ганича, снимавшего с рукава пиджака соринку такую крошечную, что ее с легкостью унесли бы два микроба.

Первой надоело писать Фреде.

– А отксерить и всем раздать слабо? Или на компьютере набрать и распечатать? – спросила она, перехватывая ручку зубами и разминая пальцы.

– На компьютере никто учить не будет, – сказал Афанасий. – А так, пока пишете, хоть что-нибудь в голову просочится. Точка. Новый абзац. «Зарядные закладки обычно похожи на розовые бутоны, распускающиеся внутри камня. Точка. Если закладка имеет дополнительный фиолетовый оттенок, она является одновременно и охранной. Точка». То есть магам из форта Белдо к ней лучше не соваться. Глаза через уши вытекут.

– А можно нескромный вопрос? Это тоже писать? – озабоченно спросила Лара.

– Можно не писать, – разрешил Афанасий. – Это отсебятина. Точнее, отменятина.

Лара стала чесать ручкой голову и потеряла ее в густых волосах.

– Да, – протянула она. – С вами лучше, чем с Вадюшей. Того единственный шанс отвлечь – это спросить, сколько у него было жен и поклонниц.

– И что, много? – спросил Афанасий.

– Говорит, что много. Да только ведь врет как сивый гугл!

– Преподавателей не обсуждаем! – строго сказал Афанасий. – Все, шныры, уткнулись в тетрадки и предоставили свой мозг образовательному процессу!

Он немного выждал и продолжил диктовать. Зарядные закладки не являются ни красными, ни синими. Никакими другими свойствами, кроме способности возвращать энергию ослабленным фигуркам нерпи и отгонять эльбов, они не обладают. В Москве зарядок довольно много. Некоторое количество обнаруживают и уничтожают ведьмари. И столько же шныры должны установить новых. Обычно этим занимаются старшие шныры. Чаще всего Ул. И Родион. И Макс. И, – тут Афанасий скромно потрогал себя ручкой, точно убеждаясь, что он не обознался, – ваш покорный слуга!

Лара облизнула губы (временами, притворяясь обессилевшей, она опускала лоб на стол и незаметно откусывала шоколадку) и поинтересовалась, где в России еще есть закладки. Что, в одной Москве, что ли?

– Нет… – отозвался Афанасий. – Я же, кажется, говорил когда-то? В каждом крупном городе хотя бы одна, но имеется. И не только в крупных. А теперь давайте пробежимся по Москве. Чертите таблицу. Вы, конечно, многие точки знаете, но я подкину и новенькие.

Адреса Афанасий диктовал очень быстро, и Рина успела записать далеко не все. Зато ей хорошо запомнилась ломаная крыша старого дома, который приткнулся сразу под эстакадой, ведущей с Ленинского проспекта на Третье кольцо. Афанасий показал эту эстакаду с помощью русалки, сделав так, что на несколько секунд она словно втиснулась в единственную шныровскую аудиторию, растворив ее границы. И правда, скособоченный домик так тесно прижался к эстакаде, что Рине захотелось шагнуть с нее на крышу и обнять руками трубу из красного кирпича.

– А вот этого не советую! – предупредил Афанасий, когда Рина произнесла это вслух. – Закладка как раз в трубе, и она зашкаливающе сильная. Достаточно легкого касания нерпью, чтобы зарядка стала полной. А если еще и рукой ухватиться, она сварится до кости!

Тут образовательная составляющая рассказа Афанасия затопталась на месте, потому что хитрая Лара, которой надоело писать, подкинула нескромный вопрос: скольких ведьмарей одолел Афанасий в рукопашной схватке?

Афанасий поначалу твердо и очень достойно сказал, что это не ее дело, но потом неожиданно заволновался. А когда Афанасий волновался, он начинал безостановочно говорить. Чем дольше он говорил, тем больше путался, чувствовал, что говорение его утомляет всех окружающих, что лучше замолчать, но остановиться не мог и все говорил, говорил. И забирался в такие дебри, что не мог из них выбраться, и это становилось для него мучительным. Зато часто получалось, что люди, даже враждебно настроенные друг к другу, начинали совместно смеяться над Афанасием и это делало их почти друзьями.

Спасение явилось с неожиданной стороны. В аудиторию заглянул Ул и, шепнув: «Извините! Тут маленький трабл!» – поманил к себе Афанасия. В руках у Ула были какие-то бумажки. Причем довольно много. Ул и Афанасий сдвинулись головами и зашушукались. Рина догадалась, что Афанасий, которому Кавалерия поручила вести дела ШНыра, опять что-то накомбинировал. Ул, человек уличный, громкий, шептать умел плохо. То и дело его рокочущий голос подбрасывал имена: «Кавалерия», «Суповна», «Меркурий». Афанасий же точно козырем крыл их фразой: «Кузепыч прикроет, он в курсе!»

Макар, любивший секреты, чуть-чуть усилил голоса русалкой, и младшие шныры смогли все различать.

– Почему тут написано «бензин»? – наседал Ул.

– Потому что за сено! А сено – это бензин для лошади! – растолковывал Афанасий.

– А за электричество мы что, перестали платить?

– Как мы можем платить за электричество, когда последний месяц мы числимся как электроподстанция? Правда, скоро, боюсь, эту лавочку прикроют.

Ул хмыкнул:

– Да, чудо былиин, с тобой не соскучишься! А за газ мы не платим, потому что мы газовое месторождение?

– За газ мы, к сожалению, платим. Найди счет, на котором написано «дохлые растения триаса»! – сказал Афанасий и отошел с бумажками к окну, чтобы разглядеть при свете какую-то нечеткую печать.

Ул же остановился напротив доски, взял мел и нарисовал чайник. Рядом же с чайником изобразил зачеркнутую руку.

– Пять копеек образования! Что это? – спросил он у младших шныров.

– Чайник и рука! – отозвалась Лара, любящая догадываться о простых вещах.

– Нет! Это великая конвенция шныров из трех «не»: «никто чужой чайник не тырит, не трогает, не выключает». Придет старший шныр из нырка, поставит себе чайничек. А тут мелочь какая-нибудь чайничек увидит – и либо в комнату к себе его упрет, либо воду всю из него сольет. Ясельный пень, куда я клоню? – сказал Ул, слегка передразнивая Кузепыча.

Младшие шныры подтвердили, что пень ясельный.

– Это хорошо! – одобрил Ул. – Хотя бывает и другое! Раз чайник кипел, хозяин про него забыл и спохватился только через два часа. Бежит и видит: чайник расплавился вдрызг, а на стене помадой написано: «Великая конвенция шныров!»

Афанасий вернул Улу счета, и тот хотел уже было выйти, но тут, опережая его, дверь распахнулась. В аудиторию влетел Влад Ганич и, крикнув «Пчелы!», умчался, не дав больше никаких объяснений.

Ул и Афанасий поспешили за ним. Младшие шныры, не успевшие даже одеться, не отставали. Рина, бежавшая сразу за Афанасием, видела, что он подскакивает как на пружинках. Ну просто не человек, а порхающий эльф.

Кавалерия и Кузепыч были уже возле улья и озабоченно о чем-то переговаривались. Пчелы, волнуясь, метались перед летком, изредка образуя подобие бороды. Жужжание внутри улья нарастало.

По тропинке навстречу старшим шнырам крупно шагал Меркурий. За ним спешил простуженный Вадюша и что-то тревожно бормотал. Меркурий в ответ проводил себе большим пальцем по шее от уха до уха, точно отрезал голову.

Афанасий обратился было к Меркурию с вопросом, что произошло, но тот лишь с досадой отмахнулся и повернул к пегасне. Зато Вадюша, обожавший все объяснять, остался на тропинке. Он немедленно зашевелил плечиками, как прихорашивающийся попугайчик, и сунул большие пальцы в карманы желтой куртки.

– Рядом с пчелиным ульем мы нашли вот это! – сообщил он, показывая на что-то белое, лежащее в кустах. Ул посмотрел.

– Ну мешок! И чего такого-то? – спросил он.

Вадюша негодующе чихнул в рукав.

– Не просто мешок! – крикнул он. – Полипропилен! А что хранят в мешках из полипропилена? Что? Что? Что?

Ул играть в угадайку не стал, а просто развернул мешок.

– А, вот он где! Сахарок-то наш! – сказал он.

– Что?! – взвыл Вадюша. – Ты зна-а-аешь?

– А чего тут знать? У Кузепыча при разгрузке мешок с сахаром подмочило. Он его выставил просушить, и его где-то затаскали… Ишь ты, раскисло все! Вокруг не снег, а сироп какой-то! То-то пчелки порадовались! – Ул зачерпнул горсть снега и лизнул его, убеждаясь, что снег действительно сладкий.

– Это диверсия! – взвизгнул Вадюша. – Шныровским пчелам нельзя сахар! У них другой цикл развития! Старым пчелам это не страшно. Но если молодая, только что вылетевшая пчела подкормится сахаром, она может ошибиться при выборе! Может, это уже произошло! Никто не знает, сколько этот мешок тут провалялся!

К ним подошла Кавалерия, которая что-то напряженно прикидывала, прикасаясь то к улью, то к уникуму на своей нерпи. Ее рука со скипетром слабо сияла.

– Две! Не три, а именно две, – негромко сказала она.

– Что «две»?

– Вчера утром из улья вылетели две пчелы. Здесь они не остались и прошли сквозь защиту ШНыра. Очень не вовремя.

– И что теперь будет?

– А что будет? Подозреваю, что появятся два новых шныра, – серьезно ответила Кавалерия.

– А мы можем их не взять? Это же будут неправильные шныры! Шныры, от которых мы можем ожидать вообще всего! – засуетился Вадюша.

Кавалерия, снявшая до этого очки, чтобы по своей привычке потереть пальцами переносицу, внезапно вспыхнула и дужкой очков, как кинжалом, ткнула Вадюшу в грудь. Проволочная дужка даже погнулась немного, а Вадюша в ужасе отпрыгнул.

– Не имеем права не взять! – крикнула Кавалерия. – Что мы можем об этом знать? Пути, ведущие на двушку, неподвластны нашему разуму! Там, где сильный ломается, слабый внезапно одерживает победу. Правильные они или нет, но если пчелы их позовут – мы их примем!

Глава девятая

Мелкое дело Евгения Гамова

– Этим поступком он вышагнул из границ Бога.

– Бог безграничен.

– Да. Но там, где есть подлость, Его нет.

Из дневника невернувшегося шныра

После обеда к Рине подошел Вовчик и спросил:

– Мать, ты в Копытово, случаем, не собираешься? А то мне осла надо к писателям вести, а продукты одному не дотащить.

Рина хотя и обиделась немного на «мать», в Копытово собиралась. Кузепыч попросил ее купить двадцать лампочек по 60 ватт.

– А Окса?

– Она еще из города не вернулась. Так ты идешь?

– Хорошо. Только ты мне в Копытово напомни про лампочки!

– Идет. Только ты мне самому перед этим напомнишь, про что я тебе должен напомнить, – согласился Вовчик.

Он заскочил в пегасню и вывел из нее ослика Фантома. Сам Вовчик шел по тропинке, а ослик лениво трюхал рядом по снегу. Изредка нюхал снег и фыркал. Рина обнаружила, что Фантом лезет как перина, и, сжалившись, смахнула с его крупа висевший клок шерсти. Результат был очень предсказуем. Уже через минуту она сидела на корточках и, вырывая из блокнота страницы, торопливо строчила:

«Маркиз дю Грац, кавалер ордена Серебряного Шлема, покровитель Летающих Фей и первооткрыватель грозного животного «элефант», подошел к принцессе Эмилии.

– С вас поцелуй, сударыня! – сказал он. – Договоренность от пятого мая сего года!

Принцесса Эмилия пунктуально заглянула в записную книжку.

– Хм… Действительно, была такая. А подвиг? Вы его совершили? – строго спросила она.

– Айн момент!

Маркиз дю Грац достал из сумки что-то огромное и зубастое. Это была отрубленная голова ужасного людоеда. Принцесса Эмилия охнула и прижала руки к груди.

– За что вы его так? – спросила она слабеющим голосом.

Маркиз дю Грац деликатно кашлянул. Голова людоеда, просыпаясь, открыла глаза.

– Он меня победил! С вас поцелуй! – сказала она.

– Я не отказываюсь, но пусть он не смотрит! – смущаясь, потребовала принцесса.

Маркиз дю Грац отвернул голову людоеда к стене.

– Давай скорее! А то будешь за второй час проката платить! – разглядывая цветочки на обоях, поторопила голова людоеда.

Принцесса Эмилия притворилась, что ничего не услышала».

Пока Рина строчила, Вовчик терпеливо топтался с ней рядом. Потом, о чем-то вспомнив, достал телефон и позвонил Оксе. Продолжая писать, Рина слышала, как Вовчик сурово спросил:

– Когда ты будешь?

– Я совсем близко, – уклончиво отозвалась Окса.

– Я не спрашиваю, близко ты или далеко. Я спрашиваю: когда ты будешь?

– Я в двух шагах.

– В двух шагах от меня дерево! Ты что, на дереве?

– Нет. Я в электричке.

– А почему не слышно, как она стучит?

– Ну я почти в электричке!

– И когда ты будешь?

– Да я уже еду! Говорят тебе!

– Сосредоточься на вопросе. К-О-Г-Д-А? Ответ должен содержать время!

– Ну через час, – сказала Окса.

Вовчик вздохнул. Час в понимании Оксы – это было четыре часа нормального человеческого времени. Вовчик посмотрел на пишущую Рину и, усмехнувшись, поднес трубку к ней поближе, чтобы Окса успела услышать ее бормотание. И Окса услышала.

– Кто рядом с тобой? – сразу среагировала она.

– Я один! – сказал Вовчик.

– Я слышала женский голос!

– Тебе показалось… Прости – плохая связь! Телефон почти разряжен!

Вовчик повесил трубку. Окса перезвонила еще раза четыре, потом еще четыре и еще, но он не снял.

– Вот теперь она точно не будет нигде задерживаться! – довольно сказал Вовчик, созерцая в телефоне количество пропущенных вызовов, которых было уже больше десятка.

– Сними трубку! – потребовала Рина.

– Ни в коем случае! Сейчас нельзя снимать, – отказался Вовчик.

– Почему?

– Потому что она звонит, чтобы со мной насмерть поругаться. Без звонка же у нее ничего не получится! Нужен, понимаешь, факт ссоры, а тут его нет!

И Вовчик, очень довольный собой, направился к воротам. Рина, уже закончившая писать, сунула блокнот в карман и поспешила за ним. По пути она представляла, что вот какое-то государство хочет объявить войну соседнему государству, а другое государство не принимает посла. И вот посол прыгает перед запертой дверью, мокнет под дождем и мерзнет. Пытается написать «Вам объявлена война!» на бумажке и подсунуть под дверь, но бумажка не просовывается, а дождь размывает чернила. С той же стороны двери стоят министры и король и тихо хихикают, дожидаясь, пока посол ушлепает ни с чем, так и не объявив войны.

Пока они шли до ворот, Окса вызывала Вовчика еще раз шесть, а потом звонки неожиданно прекратились.

– Ага. Сейчас она перезванивает маме, – деловито сказал Вовчик.

– Чьей, твоей?

– Зачем ей моя мама? Своей маме. Надо же ей хоть кого-нибудь накрутить, пока она вспоминает, где ей зарядить сирина для экстренной телепортации.

– А он у нее разряжен?

– Разумеется. Иначе она давно бы свалилась нам на голову!

Вскоре они уже шли по Копытово. На окраине Рине попалась на глаза сараюшка, из трубы которой сочился дым. Вокруг сараюшки, отыскивая годный к сжиганию мусор, ходила женщина с испитым, опухшим лицом. Рина встречала ее в Копытово и раньше, но почему-то считала, что она бездомная. Впрочем, возможно, так оно и было, потому что сараюшка на окраине Копытово едва ли кому-то принадлежала.

Запомнила же эту женщину Рина потому, что у нее был пес – крупная приблудившаяся дворняга. Умнейшая собака. Они вместе и спали, и ели. Несколько раз Рина видела, как женщина, допившись до бесчувствия, спит на скамейке у остановки, а собака ее греет и угрожающе ворчит, когда кто-то подходит. Вот и сейчас она собирала щепки, а пес ходил за ней как привязанный.

– Видишь эту собаку? – спросила Рина у Вовчика.

– Ну?

– Она управляется глазами, и общение у них вообще на невербальном уровне. Просто единый организм. Мне кажется иногда, что ее ангел-хранитель превратился с собаку.

Вовчик что-то невнятно пробурчал, пытаясь протащить заупрямившегося Фантома в дыру забора и этим сократить путь. Осторожный Фантом, не любящий нестандарта, в дыру не пошел, и пришлось обходить метров за двести, по известному ослику маршруту. Фантом не любил неожиданностей.

Минут через десять они были уже у подъезда писательского дома. Здесь Вовчик остановился и деловито огляделся.

– Так, – пробормотал он. – Осла взяли. Рюкзаки для продуктов взяли. Сами себя взяли. Ну, топаем!

Он открыл подъездную дверь и пропустил вперед Фантома, который привычно затрюхал по ступенькам, поочередно останавливаясь у каждой квартиры. В большинстве случаев им открывали без звонка. Писатели как-то неуловимо ощущали приближение ослика. Одни бросались его гладить сразу. Другие долго мялись и блеяли, притворяясь, что пишут сами, а их интерес к крылатому копытному носит сугубо природоведческий характер.

С писателями Вовчик вел себя без церемоний. Сказывался большой опыт общения и знание контингента. Подходил и, решительно дернув дверцу холодильника, заглядывал внутрь. При этом Рина всякий раз вспоминала шныровскую пословицу «Дайте мне заглянуть в ваш холодильник, и я расскажу вам, кто вы».

Опыт Вовчика простирался так далеко, что он ухитрялся усмотреть даже то, что было упрятано очень далеко.

– Это что там у вас из пакетика торчит?

– Майонезик, изволите видеть! – с готовностью отвечали ему пишущие про заек.

– Нет, другое. Такое вот красненькое! Не икра, нет?

– Что вы! Какая икра в наше кризисное время! Это кетчуп! – блеял писатель, ухитряясь одновременно жадно тискать шею осла.

Вовчик деловито хмыкал и, прихватив кетчуп, сгружал в рюкзак консервы, причем нередко внимательно проверял дату. Не у всех, но у некоторых проверял.

– А то есть тут некоторые… хитрые… – намекал он грозно, и писатели смущенно опускали глаза.

Потом Рина с Вовчиком поднимались на следующий этаж.

– Кто там? – пугливо спросили из-за обитой кожзаменителем двери.

– Осел! – простуженно сказал Вовчик.

За дверью задумались. Потом пропищали:

– Хорошо, возможно, я вам открою. Только проводите его быстрее, чтобы не было сквозняка!

Вовчик шепнул на ухо Рине:

– Вечно с ним так. Без двух шапок на улицу не выйдет! А пишет про спецназ. Как-то почитали его с Оксой, так едва в живых остались! На каждой странице треск позвоночников и разрывы снарядов!

В квартире напротив обитала грузная дама, курящая трубку. Она опустилась перед осликом на колени и, обняв его за шею, пророкотала басом:

– Ну, здравствуй, друже! Поможешь с финалом романа?

Вовчик открыл холодильник. В холодильнике у дамы был только холод.

– А где еда? В прошлый раз хоть вареная картошка была! – спросил он, но робко, потому что даму с трубкой, видимо, побаивался.

– Увы, дорогой мой, я ее съела. В каждом писателе и актере живет противный капризон. Ему очень трудно быть хорошим человеком… Ну все, прочь-прочь, уводите осла! Мой роман, кажется, дозрел!

На четвертом этаже ослик Фантом, привычно толкнув мордой незапертую дверь, прошел в квартиру и, обжевывая висевшие пузырями обои, направился на кухню. Рина и Вовчик следовали за ним. По кухне в тельняшке бегал писатель Иванов, дергал себя за бороду и очень пугал своего соседа – толстенького положительного поэта Лохмушкина, пальцы у которого были похожи на перевязанные веревочкой сосиски. Не верилось, что это автор трепетных стихов, каждая строфа в которых – как обнаженный нерв.

Иванов козликом скакал по кухне и, почесывая поочередно то бороду, то мохнатую грудь под тельняшкой, вопил:

– Значится, так, Лохмушка! Делаем музоловки! Эту вот коробку подпираем палкой! Под коробку кладем морковь! Муза истории Клио сунется за морковкой, а мы ее – чпок! – коробкой! Она, конечно, трепыхаться начнет, а мы ей: «Цыц! Возжелала морквы, неверная? Трепещи!»

– Не трогай коробку! Она из-под нового принтера! – пискнул Лохмушкин.

– Руки прочь!.. Думаешь, я себе эту музу оставлю? Воинову подарю! Он хорошо пишет, но сюжеты у него рассыпаются!.. А это у нас что?

– А то ты холодильник не узнал! – безнадежно сказал поэт.

– Правильно, Лохмушка! В него мы запрем Мельпомену! Только она полезет за сардельками, а мы ее – чик! – и прихлопнули! Только сардельки должны быть отгрызены, чтобы Мельпомена ничего не заподозрила.

Писатель Иванов отгрыз крепкими зубами половину сардельки и мигом проглотил. Поэт ужаснулся:

– Что ты делаешь, безумец? Зачем ты ешь сырые сосиски?

– Для искусства ничего не жалко! А тебе мы поймаем Эвтерпу! Пусть муза поэзии штопает носки! Мы б и Терпсихору отловили – но куда она тебе с твоим плоскостопием?

Тут Иванов увидел ослика и с воплями кинулся его обнимать. Лохмушкин стоял рядом и, отворачиваясь к окошку, робко трогал Фантома мизинчиком, зачем-то шепча «Кис-кис!».

Вовчик озирался и, к удивлению Рины, почему-то медлил складывать в рюкзак консервы.

– А где… У вас же вроде еще один был? Пишущий? – спросил он.

Лохмушкин и Иванов переглянулись. Иванов стал серьезным, и его лицо даже ухитрилось приобрести мудрое выражение.

– На пятый этаж переехал. Сам захотел. Мы к нему ходим каждый день. Неважно там все. Умирает он.

– Как умирает? – не поняла Рина.

– Как все люди умирают. Ему остался месяц. Ну от силы полтора. И вот он переехал на пятый этаж, сидит в четырех стенах и как дикий дописывает какой-то роман для умирающей девушки. Боится не успеть высказать что-то очень важное, чтобы она прочитала.

– И девушка умирает? Что, тоже через месяц? – ошеломленно спросила Рина. Для нее это звучало как бред, но где-то в глубине бреда безошибочно определялась правда.

Иванов махнул рукой. Было заметно, что он не хочет это обсуждать. А Лохмушкин – тот вообще едва ли не за холодильник спрятался.

– Нет, там не то чтобы через месяц… Там непонятно… Может, и обойдется, – неохотно сказал Иванов. – В общем, сложно все… Зайдите к нему!

– А как этого писателя зовут? Ну который умирает? – спросила Рина, поднимаясь вслед за осликом на пятый этаж. Она испытывала странную робость и старалась подниматься как можно медленнее.

– Воинов, – сказал Вовчик, всех тут знавший.

Он немного помялся у дверей, набираясь храбрости, кашлянул в ладонь и позвонил.

Им открыл высокий человек, тоже бородатый, как и Иванов. Только у Иванова борода была дикая, растущая одновременно и из шеи, и из носа, и из ушей, а у Воинова бородка была слабенькая, реденькая, точно сплетенная из отдельных ниточек.

К удивлению Рины, Воинов не выглядел умирающим. Он не лежал в кровати, и к нему не вели капельницы. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на них. Ощущалось, что стоять ему тяжеловато, но не настолько, чтобы на лице отражалось какое-то героическое преодоление.

– Осла я гладить не буду! – сказал он, отступая чуть назад, потому что Фантом потянул к нему морду, проверяя нет ли в карманах чего вкусного.

– Почему? – спросил Вовчик разочарованно. Ему хотелось сделать для Воинова что-то хорошее.

– Потому что осел – это другое, – тихо сказал Воинов. – Раньше гладил, а теперь понял, что осел – это совсем-совсем иное. Может, он и неплох, но для чего-то самого важного он абсолютно не подходит.

Он повернулся и пошел в комнату. Дверь в нее была прикрыта. Не удержавшись, Рина заглянула и увидела стол. На столе – компьютер с большим плоским монитором, клавиатура, кофе, много разбросанных бумаг и лекарств.

– Вы тут работаете? – спросила Рина, хотя это было абсолютно очевидно.

– Ну да.

– А флешка? Вы сохраняете на флешку?

– Зачем?

– Ну, жесткий диск может полететь. Пропадет все.

– Да нет, – ответил Воинов рассеянно и, перевернув клавиатуру, подул, вытряхивая крошки. – Когда-то сохранял, трясся, суетился, а теперь нет. Писатель должен быть готов писать вилами по воде или пальцем по песку. Если хотя бы на миг усомнишься, что это не так, то все – смерть. Радость творчества – это когда пишешь вилами по воде и не боишься, что это исчезнет… Ну все, уводите осла!

– Если что-то будет нужно, вы это… скажите! – крикнул Вовчик уже с лестницы.

– Хорошо! – рассеянно отозвался из комнаты Воинов. Ощущалось, что он уже сидит за столом и печатает.

Вовчик и Рина вышли из подъезда. Рина кренилась под тяжестью перегруженного продуктами рюкзака.

– Вот она – жадность! Зачем ты набрала столько гречки? – укорил Вовчик, подпрыгивая, чтобы утрамбовать свой не менее увесистый рюкзак.

– Я набрала гречки?! Не ты?! Я?! – вскипела Рина.

– А кто? Хотя и писатели тоже хитрые. Небось черной икры никто не сунул, только баклажанную… Ладно! Давай перегрузим, а то ты сейчас по уши в асфальт уйдешь.

И, смилостивившись, Вовчик наполнил продуктами громадные карманы, с двух сторон крепко пришитые к попоне ослика Фантома. Ощущалось, что у Насты и Вовчика вопрос доставки продовольствия в ШНыр продуман в деталях.

– Я тебе должен был про что-то напомнить! Только я забыл про что! – вдруг сказал Вовчик.

Некоторое время оба вспоминали, а потом вспомнили, что надо купить лампочки.

– Кажется, десять по сто ватт! Или сто по десять ватт! – засомневалась Рина.

– Темень! По десять ватт не бывает, – заявил Вовчик. – Давай я сам куплю! А ты осла в ШНыр веди! Захвати мой рюкзак!

И он умчался. Рина оценила его хитрость. Куда приятнее идти в ШНыр налегке с несколькими лампочками, чем тащить два рюкзака и вести осла, который, несмотря на свою крылатость, характер имеет вполне соответствующий.

Рина попыталась остановить Вовчика, да куда там. Делать нечего. Пришлось связывать рюкзаки между собой и грузить на Фантома. Пока она его навьючивала, несколько раз ей пришлось о него очень основательно потереться, и теперь ей бредилось романом на греческую тему:

– Где-то тут был троянский конь! Никто не видел? – спросил хитроумный Одиссей, разглядывая четырехметровый след от ноги титана.

Царь Агамемнон поправил шлем.

– Нету больше коня, – сказал он.

– Ну тогда я пошел к жене. Спешить не буду. Лет через девять дойду, – сказал Одиссей.

Нагруженный ослик заупрямился, отказываясь трогаться с места, но Рина перехитрила его морковкой, которую привязала к палке, а палку привязала к спине ослика так, чтобы он видел морковь, но не мог до нее дотянуться. Тот же метод, что и с Гавром. Чем одурачишь гиелу – тем проведешь и ослика. Фантом пытался угнаться за морковью и бодро трюхал в нужную сторону.

Рина была на полпути в ШНыр, когда Фантом резко скакнул в сторону и, пытаясь взлететь, захлопал куцыми крылышками. Рина едва удержала его, повиснув у него на шее. Попутно она вскинула голову и увидела белый живот и раскинутые крылья с розовыми прожилками.

– Аль! Гамов! Убью! – крикнула она, грозя в небо кулаком.

Молодой человек, сидящий на спине у гиелы, махнул рукой. В следующую секунду он развернул Аля и, соскользнув с его спины, спрыгнул, гимнастически застыв на полусогнутых ногах. В правой руке у него был арбалет. За спиной – рюкзачок. Свистнул – и Аль послушно унесся, напоследок не удержавшись и задев Фантома кожистым крылом.

Ослик шарахнулся. Рина опять повисла у него на шее. Хорошо хоть на творчество ее больше не пробивало: видно, не до того было.

– Зачем ты напугал осла? Он все консервы по лугу раскидал!

– Я не пугал! Это все Аль! – возразил Гамов.

– Ну разумеется! А вот и не Аль! Ты виноват! Всегда виноват! И во всем! – крикнула Рина.

Принц красоты чуть поклонился:

– Прекрасно сформулированная жизненная позиция! Все заранее виновные найдены. Имеется ангел в количестве одного экземпляра и тиран, тоже в количестве одной штуки. Из тебя выйдет прекрасная жена. Ты умеешь готовить блинчики? – спросил он.

– Тебе?! Блинчики?! Сковородкой по балде – это запросто!

– Как я вижу, все кулинарные нюансы ты тоже продумала. Видимо, на ужин у нас будет что-то другое! – сказал Гамов и, неожиданно о чем-то вспомнив, выпрямился как солдатик.

– Я к тебе по делу! От имени уважаемого Дионисия Белдо имею честь пригласить тебя на день рождения его кота! – произнес он с клоунской торжественностью.

– Куда пригласить? У кого день рождения? – ошалела Рина, с трудом сдерживаясь, чтобы не покрутить у виска пальцем.

– День рождения кота – это, конечно, повод. Дионисий Тигранович не умеет встречаться просто так. Ему нужен вечный праздник, вечный круговорот! Сколько раз я у него обедал, и всякий раз оказывалось, что мы видимся в крайне неслучайный день. То где-то родилась сверхновая звезда, то не вовремя зацвел вещий кактус, то именно сегодня Юлий Цезарь сказал своим легионам речь, с которой начался новый виток истории.

Гамов говорил бодро, весело. Ощущалось, что он искренне рад видеть Рину. Но вместе с тем Рина улавливала в нем и нечто другое. Какую-то неприятную затаенность, точно он принес за пазухой камень и этот камень, тяжелый и мокрый, лежит сейчас у него под комбинезоном.

– Кот родился у Белдо! Ды-ды-ды! До-до-до! – ускоряя его, сказала Рина. Невольно это вышло в рифму. То, что она повисла недавно на шее у осла, не прошло даром.

– Точно! – с облегчением признал Гамов. – И поздравлять его придут все: и Гай, и все три Тилля, и… Альберт Федорович!

«Альберт Федорович» Гамов произнес с такой значительностью, что Рина не сразу поняла, о ком идет речь. Потом разобралась и нервно фыркнула в нос.

«Спасибо, хоть меня не назвал Анной Альбертовной!» – подумала она. От одного звучания этой «Анны Альбертовны» ей становилось тошно. Почему-то сразу представлялась громадная матрона, которая ест торт и роняет крошки себе на бюст.

– И где будет мероприятие? – спросила она.

– Наберешь номер. Тебя встретят и довезут, – сказал Гамов.

В руку Рине сама собой прыгнула маленькая твердая карточка. На ней был только телефон и маленькая, эскизно начертанная машинка. Ни имени водителя, ничего.

– Завтра в девять вечера. Выезжать надо не позже семи, – сказал Гамов.

– А если позже, тогда что? Кот обидится? – спросила Рина.

– Кот-то, может, и не обидится, – уклончиво отозвался принц красоты.

Рина усмехнулась. Кажется, Гамов всерьез считает, что она поедет.

– Пусть обижается. Зачем я нужна Белдо?

Гамов ответил не сразу. Видимо, и сам толком не знал. Только догадывался.

– Думаю, ты нужна не Белдо… Но, уверяю, никакая опасность тебе не грозит! После окончания мероприятия тебя вернут в ШНыр!

Рина заявила, что возвращать никого не придется, потому что она не поедет.

– Почему? – удивился Гамов. – Я же говорю: ничего не грозит! Если бы тебя собирались схватить, схватили бы уже сейчас!.. Смотри!

На что-то показывая, он вскинул вверх палец. Рина увидела двух берсерков на гиелах, которые кружили в небе метрах в ста над ними. Фантом, беспокоясь, приплясывал на месте. Рина всмотрелась в берсерков, пытаясь понять, не Тилли ли это. Нет, Кеша и Паша громоздкие, а эти легкие, поджарые, как жокеи. Кажется, из лучшей четверки берсерков.

– Все равно не поеду! – сказала Рина.

Гамов вздохнул:

– Отказываться нельзя. На случай, если ты откажешься, Белдо просил намекнуть тебе… что…

Принц красоты замялся.

– Договаривай! – мрачно велела Рина.

– …Кавалерии и вообще всем шнырам скажут, что ты дочь… сама знаешь кого!

Рина вцепилась ослику в повод:

– Это что? Шантаж?

– Да, – признал Гамов. – Чистейшей воды. Только, как ты догадываешься, шантажирую тебя не я.

Несколько мгновений Рина пристально смотрела на него, а потом повернулась и, обходя Гамова, занимавшего дорогу, зашагала по глубокому снегу. Ослик тащился за ней. Его подковы продавливали в мокром снегу отпечатки, быстро наполнявшиеся водой. Ботинки Рины, в отличие от копыт Фантома, заметных следов не оставляли. Они выбрали иной путь борьбы с жидкостью и увлеченно засасывали ее в шерстяные носки.

– Так какой твой ответ? Что им передать? – крикнул Гамов.

– Пусть говорят Кавалерии что хотят. Если они поймут, что на меня можно давить, в следующий раз потребуют пронести в ШНыр антизакладку или еще что-нибудь. Я не пойду! Лучше брошу ШНыр.

Гамов догнал Рину и схватил Фантома за уздечку. Хитрая Рина мгновенно ослабила руку, перестав тянуть повод к себе. Ослик ткнулся мордой Гамову в живот. На мгновение принц красоты застыл с вытаращенными глазами и отчетливо произнес:

– «Десантник Аполлонов хлюпнул разбитым носом, сплюнул и вытер саперку о траву.

– А говорили: Ахилл, Ахилл… Помахай мне тут еще пяточками! – проворчал он.

Рядом дрожал уцелевший Гектор. Аполлонов набросил ему на плечи плащ и сунул в руку флягу.

– Молодец, что позвал! Русские своих не бросают! – сказал он».

– Фамилия у десантника неважная. Погладь осла еще, – предложила Рина.

Гамов уныло кивнул. Его глаза мало-помалу прояснялись.

– Послушай, – сказал он Рине, – все это, конечно, очень здорово! Никуда не ходить, бросить ШНыр… Но в конце концов, день рождения кота – еще не вселенская трагедия! Если ты не пойдешь, это плохо скажется на твоем отце! Гай и так его недолюбливает.

Рина задумалась. Сколько раз она говорила себе, что ей все равно, что будет с Долбушиным, но…

– Хорошо! Передай своим хозяевам, что я буду, – сказала она.

– У меня нет хозяев! – рассердился Гамов.

Рина недоверчиво посмотрела на него:

– Что, правда, что ли? Я так и поняла. «Они мне не хозяева! Просто я выполняю свою работу! – сказал Бобик и, полаяв, полез в будку».

– Не думай, что мне приятно было браться за это поручение! Но если бы я отказался, вместо меня отправили бы берсерка! И чем бы все закончилось? Ты горячая, а берсерки все больные на голову. Ты бы схватилась за шнеппер – они за топорик. И все! – сказал Гамов.

Рина вспыхнула. Лучше бы он не оправдывался! Есть такие честные-благородные люди, которые в последний момент потихоньку сливают. Гамов, кажется, из этой компании.

– Значит, ты мне одолжение сделал!.. Знаешь что? А не послать ли тебя? – сказала она, отчетливо выговаривая слова.

Лицо у принца красоты вытянулось.

– …по мелкому, но важному делу! – договорила Рина.

Гамов отпустил повод, повернулся и, увязая в снегу, пошел к дороге. Его прямая спина выглядела зашкаливающе благородно. Просто гусарский поручик, бросивший вызов всему свету. Умница, мальчик! Правильная тактика! Когда на тебя злятся, выгоднее всего самому притвориться оскорбленным!

Глава десятая

Человек, который разговаривал с банковским сервером

Опасно, когда человек постоянно говорит о чем-то одном, даже со знаком минус. Например, если я буду постоянно, по три раза в день повторять, что ненавижу попугайчиков, то очень скоро я или совершенно на них зациклюсь, или все будут думать, что я тайный попугайчик и борюсь с самим собой. Ведь, в конце концов, кто мне мешает ненавидеть слоников или синичек? Почему меня закоротило именно на попугайчиках?

Из дневника невернувшегося шныра

На другое утро Рина проснулась с ощущением чего-то неприятного, что ей предстояло совершить. Она еще не помнила, в чем именно состоит это неприятное, но оно уже заранее отравляло ей радость от нового дня. Пакостное это было ощущение. Точно в ее душе что-то подгнивало, а она не понимала, что именно. Потом разобралась. Приглашение к Белдо.

«Ну ничего! – сказала она себе. – Это будет только вечером! А до вечера надо еще дожить! Может, мне еще кирпич на голову упадет».

Утешив себя таким образом, Рина оделась, позавтракала и отправилась в пегасню.

Сашка был уже там и, стоя рядом с мерином Бинтом, созерцательно разглядывал оводов. Оводы были новые, уже весеннего призыва. Из-за близости Зеленого Лабиринта всякая крылатая кровососущая живность выводилась в ШНыре очень рано и сразу летела на экскурсию в пегасню. Почему-то мерин Бинт казался оводам вкуснее других. Они норовили усесться ему на морду, лезли в края глаз. Хвост же Бинта доставал в лучшем случае до середины брюха. Правда, оводы, как Сашка уже обнаружил, особых мозгов не имели, и тактики атаки тоже. Садились сразу куда придется, и немедленно начинали жрать. Когда их давили, улететь не пытались и ловкости не проявляли. Удачно сел – полопал и улетел. Неудачно – значит, не сложилось.

«Будь я овод, я садился бы лошади на переднюю половину. Там бы она мне вообще ничего не сделала, ничем бы меня не смахнула», – гуманно думал Сашка.

Он, как бывший боксер, вечно просчитывал детали: куда достанет, куда не достанет. Где прилетит смазанно, где четко. В общем, наверное, и оводом он был бы результативным. Хотя и не таким жужжащим, как допустим, Кирюша.

Скорее угадав, чем услышав рядом с собой Рину, которая подошла совсем тихо, Сашка повернулся к ней и улыбнулся. Улыбка у него была простая и добрая. Улыбка ради улыбки, а не ради того, чтобы выразить какую-то эмоцию и, манипулируя, добиться своего, как это делал Гамов.

– Привет! Чего ты меня разглядываешь? О чем думаешь? – Сашка пальцем коснулся Рининого носа. Он утверждал, что, когда вот так вот нажимаешь на нос, все веснушки перемешиваются и меняют цвет. Рина ему не верила. Она была убеждена, что Сашке просто нравится нажимать ей на нос, путая его с кнопкой, а остальное он уже придумывает ради оправдания, чтобы не прекращать это делать.

– Дак так… – уклонилась Рина. – О всяком разном. А ты?

– Я об оводах. И еще о том, что надо попросить кого-нибудь написать книгу о таинственных похитителях носков! Ведь совершенно же ясно, что чистые носки кем-то похищаются! – сказал Сашка.

Рина засмеялась. Наблюдение было верное. Чистые носки и шоколадки – главная шныровская валюта. Рядом с Сашкой ей стало вдруг спокойно. Почему, когда человеку хорошо, он обязательно должен тревожиться и ждать откуда-нибудь беды?

«А вот буду счастливой, и все!» – сказала себе Рина и из упрямства стала счастливой.

Пегасня постепенно наполнялась шнырами. Яра была уже у Гульденка и губкой, перо за пером, бережно промывала ему крылья, выбирая солому и кусочки навоза.

– Дурная привычка у него! Прямо на крылья ложится! И как отучить, не знаю, – озабоченно пожаловалась она Улу.

– А если привязывать? – предложил Ул.

– Чтобы он вообще ложиться не мог? – недовольно отозвалась Яра.

Гульденок фыркнул и губами мягко прихватил ее за ухо. Яра оттолкнула его морду. Нежности – это хорошо, но может сформироваться вредная привычка. Так вот один шныр тоже разрешал пегу «дышать» ему в ушко, а однажды пег о чем-то задумался и шныр остался без уха.

В проходе кто-то шумно вздыхал. Рузя, которому Цезарь вчера наступил на ногу и сломал средний палец, прыгал в гипсе, опираясь на костыль. Вид у Рузи был виноватый. Перелом среднего пальца – это тот досадный случай, когда на ногу ты наступать не можешь и гипс носишь настоящий, но никто тебя не жалеет и все считают сачком.

Вздыхая, Рузя как завороженный смотрел на Икара, который, распахнув свое единственное крыло, тщетно пытался взлететь. Взмахи огромного белоснежного крыла были такими сильными, что по проходу, поднимая мусор, порывами проносился ветер. Сам же Икар едва стоял на ногах, поскольку другое его крыло, культяпка, как лихорадочно ни работало, только смешно дергало своим основанием.

– Вот так и я. Порой кажется: сейчас как взлечу! Крылышками порх-порх – и носом в лужу! – хмуро произнес кто-то рядом с Рузей.

Это был Родион, тоже, оказывается, подошедший и смотревший на Икара.

Рузя пораженно уставился на него. Родион, поняв, что нечаянно сказал это вслух, с досадой отвернулся и вышел из пегасни. Проходя мимо Икара, он коснулся рукой его смешно взмахивающей культяпки, ощутив лихорадочное, но тщетное напряжение спинных мышц молодого коня.

После возвращения из Екатеринбурга Родион выглядел скверно. Похудел. Щеки запали и от щетины казались ржавыми. Лишь глаза горели страшным, каким-то волчьим огнем. Когда он ходил в Копытово, то копытовские юнцы – из тех, что шатались у автобусной остановки в поисках к кому бы пристать, – перешептывались между собой, сколько этот мужик сидел и по какой статье.

В ШНыре удивлялись, что дорога могла его так измотать. Ул и Сашка быстро оправились. Уже через пару дней у Сашки на щеках исчезли следы обморожений. Лишь правое веко опухло. Видимо, в полете он тер его варежкой и занес какую-то инфекцию. Что касается Ула, то на нем ледяной ветер вообще никак не сказался. Его толстые, монгольской крепости щеки к морозу относились философски, да и плотное тело, несмотря на нескладность, было прочно, точно его вытесали из дубового пня.

Выскочив из пегасни, Родион шел по парку к корпусу. Шел быстро, но как-то неровно. Временами останавливался, замирал истуканчиком, в слабовольной, оцепенелой рассеянности тянулся рукой к шее и начинал яростно чесать, буквально раздирать ее ногтями. Потом, опомнившись, вздрагивал, отдергивал руку и, зачерпывая мокрый снег, обтирал лицо.

Как-то в один из таких дней, когда, сдавшись страсти, он опять раздирал свою шею, позволяя эльбу растворять себя взамен удовольствия, он оказался в Копытово. Зашел в магазин сразу после открытия. Было только пять или десять минут девятого. В магазине имелся винный отдел, где продавали в розлив. Там уже стояло двое завсегдатаев. Они были такие еще довольно приличные с виду, еще не обтрепанные, не нищие, с самыми легкими еще прожилками на щеках и носах, но уже какие-то суетливые, покашливающие, смущенно бравурные.

Она выпили по небольшому стакану, заели конфеткой и почему-то остались стоять, чего-то еще ожидая в себе, но уже, видимо, думая о следующем стаканчике.

Родион смотрел на пьянчужек и понимал, что ничем от них не отличается. Такая же страсть. Только у них своя страсть – у него своя. Но природа страсти абсолютно одна и та же. Полный контроль. Ты себе не хозяин. Ты тряпка, в которой действуют химические силы. Действуют до полного уничтожения. Это война, и миром ей не завершиться.

Кавалерия уже несколько дней приглядывалась к Родиону и хмурилась. Один раз она даже попыталась поговорить с ним.

– Человек существует от подарка к подарку. От чего-то радостного в своей жизни до чего-то радостного. От надежды к надежде. В моей же жизни ничего этого нет, – сказал Родион.

– Не ной! – поморщилась Кавалерия. – А то я сейчас заплачу!

– Кому вы заплатите? – влез в чужой разговор проходивший мимо Влад Ганич. У него, как всегда, возникали свои ассоциации.

В общем, разговора не получилось.

У корпуса Родиону попался Макс, тащивший на плече здоровенный арбалет, который он выискал в хранилище первошныров. Вид у арбалета был ветховатый, при прицеливании он требовал упора, но на пути у болта было лучше не оказываться.

Со своим арбалетом Макс шел как собака с косточкой. На общение был не настроен и хотел забиться куда-нибудь в уголок и тихо ковыряться, рыча на посторонних, чтобы не мешали. Макс хотел обойти Родиона по снегу, но тот заступил ему дорогу. Остановившись, Макс вскинул голову.

– Пы… привет! Ч… чего те-те… тебе? – поздоровался он.

– Я похож на лакея? Да или нет? – резко спросил Родион.

Макс ошарашенно уставился на него:

– Пы-пы-пы… почему? Ну ты сы-сы-сказанул!

– Мне нужна не болтовня, а или «да», или «нет»! Ну! Похож я на лакея?

– Н-нет.

– Плохо, – серьезно сказал Родион. – А что выдает, что я не лакей?

– В-в-взгляд. У лакея взгляд лы-лы-лы… лакейский. А ты так с-смотришь, что х-хочется с-спрятаться! И двигается лакей мягче, с же… желанием у-услужить.

– Значит, будем избавляться от взгляда и услуживать! – непонятно к чему сказал Родион и, мрачно усмехнувшись, прошел к ШНыру. Макс, разинув рот, долго смотрел ему вслед.

Немного позже стало известно, что Родион ненадолго заходил к Кавалерии. О чем они говорили, осталось неизвестным, но, видимо, разговор не сложился, потому что в кабинете у директрисы ШНыра что-то разбилось и Родион выскочил от нее как ошпаренный. Еще полчаса спустя его видели на центральной аллее ШНыра, ведущей к подъездным воротам. Родион быстро шел, наклонившись вперед, и за плечами у него был рюкзак.

У ворот ему попалась Наста, метавшая саперку в ящик. Метала она красиво, с переворотом. Лучше ее в ШНыре саперку бросали только Ул с Родионом да, пожалуй, Макс, хотя тот больше предпочитал арбалеты. Из трех бросков Наста промазала только один, да и то потому, что немного перекрутила, экспериментируя. Возле нее Родион ненадолго остановился. Наста понимающе покосилась на его рюкзак.

– Валишь? – спросила она кратко.

– Валю, – ответил Родион.

Наста выпрямилась. Разговаривая с Родионом, она гоняла во рту спичку. Причем делала это мастерски. Казалось, спичка движется сама, без всяких усилий. Спичка скользила вместе со взглядом Насты, который она переводила с Родиона на его рюкзак и обратно.

– Ну и вали! Скатертью дорожка, – сказала Наста. Головка спички вскинулась к ее носу, а потом резко опустилась вниз.

– Я все равно буду с вами! – с усилием сказал Родион. – Всегда.

– Угу, – сказала Наста. – Про «всегда» я поняла. В детстве у меня был аквариум. Любила я это мокрое дело. Рыбки очень добрые, но когда одна рыбка заболевает, к ней сразу подплывает другая и выедает ей глазик. Этим она хочет сказать: «Держись, подруга, я с тобой!»

На лице у Родиона появилось выражение муки. Он подался вперед, точно хотел что-то сказать или объяснить, но вместо этого упрямо и зло махнул рукой и, толкнув незапертые ворота, быстро зашагал к электричке.

* * *

Тем временем в пегасне Кирилл с Леной чистили Аскольда.

– А ну стой! Морду наклони, опилки висят! Стой, кому говорят! – безнадежно подпрыгивая, чтобы достать до опилочной бороды, орал на Аскольда Кирилл.

Разыгравшийся Аскольд топтался в деннике, грозя размазать Кирюшу и Лену по стенке. Ул подошел к ним и, оставаясь снаружи, стукнул по сетке над кормушкой.

– Аскольд! Пой! Мой! – крикнул он.

Жеребец послушно застыл, позволяя продолжить чистку.

– Как ты это сделал? – спросил потрясенный Кирилл.

– Да никак. Мы тут с Афанасием вечно спорим! Я ему талдычу, что пеги понимают интонации, а не слова! Между «стой!», «пой!», «рой!» или «мой!» для них особой разницы нет. А Афанасий филолух, ему за слова обидно, и он из принципа не соглашается, – пояснил Ул.

– Так и люди, в общем-то, – задумчиво протянул Кирилл. – Можно сказать «идиот!» так, что человек растает от счастья. А можно сказать «ты просто чудо!» – и тебя выкинут в окно.

– Ты просто чудо, Кирюша! – промурлыкала Лена, убедившись, что окон поблизости нет.

После обеда, с кастрюлей, полной куриных костей и вчерашней вермишели, Рина отправилась к Гавру. Там-то, в сарайчике, ее и отыскал Сашка, вскоре после их утренней встречи в пегасне отпросившийся в Москву на спарринг. Под глазом у Сашки краснела четкая подкова пропущенного удара. Настроение у него было неважное. Уже в Копытово, телепортировавшись из Москвы, он заскочил на детскую площадку отжаться на брусьях. Там на площадке была женщина с ребенком. Она посмотрела на шныровскую куртку Сашки, на его подбитый глаз и на всякий случай отодвинула подальше от него своего ребенка.

«Неужели со мной все так печально?» – подумал Сашка. Как у человека, рано потерявшего мать, отношение к женщинам у него было сложное. Он одновременно и не понимал их, и идеализировал, и остро переживал всякое женское недоверие, воспринимая его как трагедию, как признак своей внутренней ущербности. Причем отношение к нему Рины никак в эту схему не вписывалось. Рина была за скобками.

Другой женщиной, находившейся за скобками, была мама. По ней Сашка словно бы и не скучал и часто не вспоминал о ней, но иногда из памяти сами выплывали какие-то детали. Например, что, когда мама готовила суп, то всегда бросала туда целую луковицу. И эта луковица плавала как подводная мина. Он начинал думать об этой луковице – и вдруг память замыкало и он видел мамины руки. И тогда глаза начинало щипать.

Гавр, уплетавший кости, на мгновение прервался, чтобы сбить Сашку с ног и убедиться, что на объедки он не претендует. Рина подняла Сашку из снега и, взяв его двумя пальцами за подбородок, на свет рассмотрела его синяк.

– Псих! Его по лицу железками бьют, а ему нравится! – сказала Рина.

Отчасти она даже гордилась тем, что Сашка пару раз в месяц ездит в город на спарринги, а потом приезжает оттуда едва живой.

– Какими железками? Железками – из меня бы мозги вытекли, – буркнул Сашка.

– А чем?

– Сегодня перчаткой. Иногда бывают пластиковые трубы с обмоткой. Иногда – нога в защите. Чаще что-то вполне цивильное и даже где-то заботящееся о человеке.

Бросив Гавру заранее припасенную кость, Рина заперла его в сарайчике и вместе с Сашкой пошла в ШНыр.

– Скажешь Кавалерии, что вечером меня не будет? Отпросишь, ладно? – сказала она, когда они перелезли через забор и, спрыгнув на противоположную сторону, по колено провалились в снег.

– К Мамасе? – спросил Сашка.

– Секрет, – ответила Рина.

Сашка кивнул и не стал допытываться. За это Рина его очень ценила. Если доверяешь человеку, позволяй ему иметь и тайны.

– А если Кавалерия спросит, почему ты сама к ней не подошла? – поинтересовался он.

– Скажи ей, что… Ну не знаю, придумай что-нибудь!

Сашка со вздохом пообещал придумать, хотя с воображением у него было туговато. Другое дело Кирюша. Он наплел бы такого, что Кавалерия вначале сочувственно выслушала бы его, а потом, разобравшись, назначила бы и Рине, и Кирюше по три дежурства. Причем Рину бы назначила дежурить по кухне, а Кирюшу – по пегасне, потому что Рина и так не вылезает из пегасни, а Кирюша из кухни. Своей болтовней этот балабол отыскал ключик к Суповне и треплется с ней «за жизнь». Суповна все за него делает, а Кирюшу кормит икрой из селедок и поджаренным хлебом, который он обожает. А какой смысл наказывать человека тем, что для него лучше всякого подарка?

Собралась Рина быстро. Сняла шныровскую куртку, расшнуровала нерпь, разрядила и убрала в тумбочку шнеппер. Из оружия оставила себе только нож на ноге и небольшую коробочку с набором старшего шныра. Удобно разбитая на пять отделений, коробочка легко помещалась в ладони. В ней были песок с двушки, хвоя, сосновая смола и тополиный пух. Обычный вредительский набор старшего шныра.

Правда, пользовалась Рина этим набором неумело. Недавно, когда она ехала в электричке, вагон задергался, что-то хрустнуло, и весь состав, скрежеща, остановился. По насыпи забегали люди. Дремавшая Рина открыла глаза и обнаружила, что пол под ее ногами провалился, да так, что стали видны вывернутые, почти на боку лежащие колеса электрички, заклинившие рельсы. Сама же Рина висит практически в пустоте, потому что сиденье еще как-то держится.

Несколько минут Рина, поддавшись общему критическому настроению пассажиров, шумно возмущалась разгильдяйством железнодорожников, пока не обнаружила, что из ее кармана из перевернувшегося пузырька вытекает родниковая вода с двушки и, сбегая по ноге, смывает с каблука красную глину. В глину же эту Рина влезла в раскопе у Первой гряды.

Уже в ШНыре, куда Рина добралась еще очень не скоро, поскольку движение электричек было парализовано, Сашка долго считал что-то, определяя расстояние между родником, где вода была набрана, и грядой, и на что-то умножая.

– Шестнадцать умножить на десять в четвертой степени килограмм – это сколько? – спросил он озабоченно.

– А что?

– Ровно настолько ты нагрузила бедный вагончик. Ты же помнишь, что чем больше расстояние между элементами с двушки, тем сильнее они срабатывают?

Рина, не любившая признавать, что чего-то не знает, осторожно кивнула.

– Вот! – продолжал Сашка. – Тебе еще повезло, что тебя саму на шпалы не утащило. Видимо, самый большой пласт глины сразу отвалился.

Погладив свою шныровскую куртку, одиноко висевшую на спинке стула, Рина натянула взамен нее свитер. Джинсы же оставила те, что были. Правда, кто-то из брезгливых ведьмочек, типа Млады или Влады, наверняка заявит, что джинсы пропахли пегасней, но здесь легко можно возразить, что не пегасней, а гиелой, и попросить выражаться поточнее.

Перед тем как выйти, Рине захотелось взглянуть на себя в зеркало. Увы, зеркала в комнате не было, вчера его прострелила из шнеппера Алиса, которой не понравилось, как она выглядит, но Рина вышла из положения, включив на ноутбуке веб-камеру.

– Ну не то чтобы красавица, но с такой внешностью уже можно работать! – похвалила она себя и посмотрела на часы.

«Десять минут восьмого. Пора!» – сказала она себе и, убедившись, что в комнате никого больше нет, набрала номер с визитной карточки, которую получила от Гамова. Трубку сняли сразу, это видно было по появившемуся на экране таймеру, но при этом в ней не раздалось ни звука. Разве что кто-то дышал.

– Алло! – сказала Рина нервно.

Тишина.

– Это я! – сказала Рина.

В трубке продолжали внимательно молчать.

– Это Рина! Вы меня слушаете?

Опять молчание. Но молчание внимательное. Даже участливое.

– Ну Рина, Рина я! Которая Анна Альбертовна!

– Очень хорошо, Анна Альбертовна! Я жду вас в Копытово у магазина «Дашенька». Серая машина, – сказал вежливый и немного грустный мужской голос.

– Я ее узнаю? – спросила Рина.

– Узнаете! – таинственно пообещали ей.

Рина потащилась в Копытово, тихо раздражаясь на людей, которые способны запоминать названия магазинов. Сама она этого дара была начисто лишена. Все эти «Дашеньки», «Полины», «Петровичи», «У Володи» сливались для нее в единую массу. Для самой Рины все магазины делились на продуктовые, хозяйственные, книжные, супермаркеты и так далее. Тогда хоть понятно, о чем речь. А то «Дашенька»! Фр-р!

Требуемый магазин Рина все же отыскала. Это был один из новых, недавно появившихся в Копытово магазинов, переделанный из выкупленной трешки на первом этаже. Возле магазина стояло несколько машин, но лишь одна из них была серой, и лишь в одной в салоне сидел водитель. Это был невзрачный «каблучок», какие обычно приобретают мелкие торговцы. И товар можно загрузить, и семью на дачу перевезти. Рина испытала легкое разочарование. Она почему-то была уверена, что за ней пришлют «Мустанг» с эскортом мотоциклистов. А тут какой-то сарай на колесах.

Рина подошла к «каблучку» сбоку и постучала в стекло. Водитель встрепенулся. Вздрогнул. Рина поняла, что он заснул и она его разбудила.

– Простите! – извинилась она. – Я э-э… Альбертовна… которая Анна!

Водитель закивал и, выскочив из машины, распахнул заднюю дверь. Это был дядечка средних лет, похожий на бритого Дон Кихота. Лицо худое, щеки впалые. На подбородке и щеках – полуседая щетина.

– Простите! – извинился он. – Спереди не сажаю. Там у меня все завалено.

Рина протиснулась в салон. По правде говоря, и сзади у него тоже было все завалено. Бумаги, обертки от шоколадок, ноутбук с треснутой крышкой, картонные стаканчики из-под заварной лапши. Похоже было, что в машине он и спит, и ест, и вообще проводит целые дни.

– Здравствуйте, Анна Альбертовна! Я из форта Альберта Федоровича. А-Эф просил меня приехать, чтобы вашу доставку на мероприятие не доверили людям Тилля. Фамилия моя Завьялов. Не слышали?

Рина осторожно покачала головой. Для себя она уже решила, что фамилию «Завьялов» запоминать не станет. А будет внутренне называть этого человека «Рыцарь Печального Образа».

Дядечка вздохнул и, закрыв за Риной дверь, вернулся за руль. Машина тронулась. Ехали они медленно, с частыми остановками. Шоссе в Москву было забито. Не проявляя нетерпения, Рыцарь Печального Образа чухал на своем «каблучке», как на ослике. И молчал. Почему-то Рину эта тихая езда раздражала. И водитель тоже раздражал. Хотелось поискать виноватых. Сорваться на ком-нибудь, что вот, ей приходится тащиться в Москву на ведьмарское мероприятие.

– Вы же не бедный? – спросила она дядечку.

Человек за рулем «каблучка» задумался.

– Луну мне не купить, – осторожно отозвался он.

– А машина почему такая страшная?

– Она не страшная. Она верная. Верная машина не может быть страшной.

Рина чуть наклонила голову. Хороший ответ.

– А дар у вас какой? – спросила она, зная, что без особого дара в форт ее отца не попасть.

– Я умею разговаривать с банковскими серверами! – отозвался Рыцарь Печального Образа.

– И что? Они вам отвечают?

– А как же! Ведь им очень одиноко. Все только используют их, и никто не любит. Поэтому они очень нервные, особенно поначалу.

– Ну поговорите! – Рина сунула ему ноутбук, но водитель его не взял, а вытащил из бардачка какую-то особенную телефонную трубку. Набрал номер и вдруг издал серию звуков, похожую не то на брачную песнь дельфина, не то на писк допотопного модема.

– Через компьютер тоже можно, но я больше люблю по старинке, – шепотом объяснил он Рине.

Трубка отозвалась ему такими же звуками, только более резкими и раздражительными. Она точно огрызалась и дерзила. Рыцарь выждал немного и выдал еще серию звуков. Серия эта была длинной и успокаивающей. И опять трубка отозвалась. Только теперь в ее попискивании сквозила уже какая-то грусть и даже словно бы осторожная жалоба. Далекий сервер жаловался Завьялову, а тот его успокаивал. Через какое-то время сервер издал последний писк и разговор прервался.

Печальный Рыцарь убрал трубку в бардачок.

– А системы безопасности как же? – спросила Рина.

– Какие там системы безопасности! – вздохнул Завьялов. – Это тоже серверы, и им тоже одиноко. Мы просто поговорили по душам.

Рина недоверчиво хмыкнула. Около получаса они ехали молча, а потом, соскучившись, Рина включила радио.

– Экстренная новость! – ворвался в машину бодрый голос диктора. – Только что шестьдесят процентов акций крупнейшей интернет-компании «Бугл» проданы за два доллара семьдесят девять центов неизвестному предпринимателю из России. Произошло это из-за сбоя сервера Нью-Йоркской биржи, однако по закону данная сделка не может быть аннулирована. Работа биржи приостановлена. «Бугл» срочно созывает совет директоров.

Печальный Рыцарь за рулем рыдвана покачал головой.

– Откуда семьдесят девять центов-то взялись? Это небось какие-нибудь комиссионные! Вот жулье! Все ищут где урвать! – проворчал он.

Рина дико уставилась на Завьялова:

– Так это вы?

Тот вздохнул.

– Ну вот… – пожаловался он. – Опять на меня Альберт Федорович обидится, что я с ним не согласовал. Но я не виноват. Просто их головному серверу было грустно. Ему так надоели все эти акции, страсти, мелочная жадность! Его буквально тошнило от них! Он мечтал влюбиться в бабочку! В маленькую такую бабочку! Хотя бы в капустницу. И чтобы она ответила ему взаимностью. Обняла бы его крылышками, поцеловала хоботком!

Рине стало страшновато ехать в одной машине с человеком, у которого такие фантазии.

– И я ему это пообещал, – озабоченно продолжал Рыцарь. – Правда, я не знаю пока, где возьму эту бабочку, но у меня есть прикидки, к кому можно обратиться. Есть там одна девушка, которая выдумывает бабочек…

– Сервер хочет влюбиться в бабочку? Это же бред! Сервер – это просто куча микросхем, жесткие диски и вентилятор! – не выдержала Рина.

– Это ты так считаешь. И все так считают. Вот именно поэтому я умею разговаривать с серверами, а вы все нет!

Рина покорно кивнула, признавая его правоту.

– И что вы будете делать с этими акциями? – спросила она.

Завьялов пожал плечами:

– Не думал еще. Отдам детским домам или больницам. Мне они не нужны.

– А обратно «Буглу»?

– Нет, это было бы неспортивно, – отказался Рыцарь.

Глава одиннадцатая

Отец и дочь

С детьми всегда два состояния. Пока ребенок маленький, все ждешь, пока он от тебя отстанет. А когда ребенок взрослый, все ждешь, пока он о тебе вспомнит и пристанет ради чего-нибудь, кроме денег.

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Невзрачная машинка остановилась у подземного перехода, ведущего к метро «Китай-город». Печальный Рыцарь припарковался. Вышел. Выпустил Рину.

– На подземке поедем? – спросила Рина.

Завьялов покачал головой. Он выглядел измученным. Все время, пока они толкались по московским пробкам, ему трезвонил влюбленный сервер и требовал бабочку. Они спустились по лестнице и остановились у светлых, плотно подогнанных камней.

– Знаешь, что это? – спросил Рыцарь. – Остатки укреплений Белого города. Когда-то над нами была огромная стена, окружавшая весь центр.

Рина погладила камни. Они были настолько огромные, что с трудом представлялось, как их поднимали до изобретения кранов. И как их вообще привезли в Москву.

– Вообще-то Китай-город – это территория первошныров. Когда-то здесь были наши подземья, – сказала Рина.

Завьялов усмехнулся:

– Сочувствую. Жизнь не терпит пустот. Что забросили шныры, то досталось…

– …ведьмарям, – задиристо подсказала Рина.

– Трем фортам, – поправил Рыцарь.

По переходу прохаживался низколобый мужчина со зверским лицом. В руке у него был огромный букет роз. Рина некоторое время напряженно размышляла, зачем ему букет. Потом разобралась. Все смотрели на букет и не замечали, что в другой руке мужчина держит большой бумажный пакет из гипермаркета, из которого выглядывает обмотанная кожаными полосами ручка топора.

– Свои! – сказал ему Завьялов.

– Свои все дома сидят! – неприветливо ответил звероподобный и, воровато оглядевшись, коснулся одного из камней в трех местах.

Чтобы это проделать, ему пришлось переложить букет в другую руку. При этом одна из роз сместилась, и Рина разглядела внутри букета прикрытый розами деревянный короб магазинного арбалета. Берсерки Тилля такими арбалетами не пользовались.

«Значит, Гай уже здесь!» – подумала она, понимая, что сейчас, быть может, последнее мгновение, когда еще можно убежать.

Камень тяжело провернулся на тайном шарнире. Открылась узкая щель. Первым в щель протиснулся Завьялов, за ним Рина. Едва они сделали несколько шагов, как камень встал на место. На мгновение Рину затопило ужасом. Слепо колотя кулаками, она рванулась назад, ударилась грудью о холодный влажный камень и опомнилась, лишь услышав зовущий ее голос Завьялова. А ведь были люди, которых замуровывали в городских стенах, оставляя умирать. Какой мучительной была их смерть!

– Спокойно! – вполголоса сказала себе Рина. – Мы еще искупаемся в бензине с сигаретой в зубах!

Еще через десяток шагов коридор расширился. Здесь уже не было так темно. Голубоватый свет сочился прямо из камней.

– Держись ко мне поближе! Ступай только туда, куда и я! – посоветовал Печальный Рыцарь.

– А что такое? Ловушки? – спросила Рина с опаской.

– Да, – отозвался Завьялов. – Еще первошныры ставили. Мы теряли здесь слишком много людей.

– Вы?

– Ну больше белдосики и берсерки. Невозможно объяснить берсерку разницу между амазонитом и жадеитом. Или серпентином и хлоритом. А первошныры именно так предупреждали о ловушках. Идешь себе спокойно. Вокруг банальный известняк или сланцы – и вдруг ни с того ни с сего вкрапился лабрадор с триклинной сингонией. Ну, значит, будь начеку!

Рина усмехнулась. Да уж. В каменном деле шныры знают толк, потому что это помогает отыскивать закладки. Тут что-то одно – либо бестолково рой, как трактор, в тех местах, где уже рыли до тебя, либо умей наблюдать и подмечать, где какая порода выходит на поверхность. Кавалерия и Меркурий с закрытыми глазами, лишь на ощупь, узнают и назовут любой камень. И предскажут, какие другие минералы и кристаллы могут оказаться поблизости. И стоит ли вообще здесь искать закладку. Даже старшие и средние шныры неплохо секут в камнях. Лишь младшие, по словам Кавалерии, пребывают пока «в инфантильной дреме головного мозга».

– А вы были в ШНыре? Ныряли? – спросила она у Завьялова.

Печальный Рыцарь остановился. Рина почувствовала, что вопрос ему неприятен.

– Я убил свою пчелу, – сухо ответил он.

– Пчелу нельзя убить. Их и в кипятке варили, и чего только не делали, – сказала Рина.

– Я убил ее недоверием. Она все звала меня, ползала по руке, по щеке, а я все не шел. А однажды стало слишком поздно, и она умерла. Хотя в кипятке я ее не варил. Даже пытался кормить ее медом, – сказал Печальный Рыцарь.

Рина недоуменно моргнула.

– А маршрутка номер H вас разве не… – начала она.

– Да. Разумеется. Но я пробыл там недолго и ушел, – отозвался Завьялов. – Пообещал себе, что приду завтра. Потом – что приду через неделю. Потом – что через месяц. Ну и дальше уже ясно. У многих бросивших шныров пчелы не умирают, а у меня умерла. Наверное, я действительно был способен на многое, но…

Он махнул рукой и дальше шел уже не оборачиваясь. Через пару минут им снова попался берсерк, прятавшийся в вырубленной в стене нише. В вежливом определении Рины это был «сильный психический тип», то есть психопат с топором.

– Пароль! – прорычал он, выступая прямо перед ними.

– Альберт Федорович будет недоволен, – отозвался Печальный Рыцарь, и берсерк, почесав пальцами щетину, которая издавала звук ежиных колючек, неохотно уплелся в нишу.

Рина и ее провожатый проследовали дальше.

– Это что, пароль такой? – прошептала Рина.

– Причем универсальный, – ответил Завьялов.

Вскоре после встречи с берсерком коридор завершился тупиком. Спутник Рины извлек из кармана два матовых стеклышка на цепочках. Одно оставил себе, другое протянул Рине.

– Прыгун? – спросила она, качнув стеклышко за цепочку.

Повелитель серверов с тревогой взглянул на нее. Потом наклонился и шепнул на ухо:

– Чисто дружеский совет! При Гае не щеголяй осведомленностью! Его бесит, что шныры знают о прыгунах. Я вообще не должен был вести тебя здесь, но мы опаздывали.

– Разве встреча не тут? – удивилась Рина.

– Нет, конечно. Однако на «Китай-городе» есть проход, и многие предпочитают им пользоваться.

Рина приложила стеклышко к глазу и увидела дверь, приблизительно и без особого старания начерченную углем.

– Готова? Идем!

Печальный Рыцарь шагнул и исчез. Рина немного выждала и последовала за ним. Каменная стена прорвалась как бумага. Рина, не ожидавшая, что все произойдет так легко, не устояла на ногах, но, едва коснувшись коленом пола, сразу вскочила.

Она находилась в коридорчике обычной московской квартиры. Причем стояла совершенно одна. Ее спутник уже куда-то исчез. Коридорчик был не то чтобы тесный, но захламленный. Пахло птичками, котиками и старой кожей громоздких, благонадежных диванов. На врезанной в стену вешалке, капая слезами уличного дождя, болталось несколько зонтов. Под вешалкой валялись разрозненные пушистые тапочки, а между ними, довольно неожиданная в этой мирной обстановке, стояла прислоненная к стене секира.

Рина, ожидавшая чего-то совсем другого, вертела головой, пытаясь понять, где она.

– Не разувайся! Не разувайся! Проходи прямо в обуви! – издали закричал кто-то, кого Рина пока не видела.

Рина осторожно двинулась на голос. К коридорчику примыкала узкая темная комната, в которой по правую руку угадывался стеклянный шкаф. Рина прошла сквозь нее. При каждом шаге паркет под ногами потрескивал, а в стеклянном шкафу позванивали блюдца. За темной комнаткой оказалась еще одна и еще… И в каждой комнате обязательно таился шкаф, обязательно потрескивал паркет и обязательно вздрагивали блюдца.

Вскоре Рина уже почти бежала. Почему-то эта анфилада ужасно пугала ее, хотя она примерно понимала уже, что это одна и та же комната. Ей даже пришло на ум, что она замурована здесь и теперь так будет всегда. Дурная бесконечность повторяющихся ситуаций. Блюдца, блюдца, комнаты, комнаты. И ШКАФ.

Под конец Рина уже бежала так быстро, что, вырвавшись из очередной зеркальной тьмы со шкафом, оказалась прямо посреди огромного, раздвинутого до безграничности зала. Яркий свет ослепил ее. Она остановилась, невольно прикрыв глаза сгибом руки. Вокруг гудели голоса. Голосов было много, очень много.

Рина отняла руку. Увидела нарядных дам, мрачных берсерков, пухлых дельцов, бойких молодых людей, девушек. Все кипело. Все двигалось. Жило. Официанты в черных фраках скользили по паркету с подносами. Рина поняла, что попала на общий сбор всех трех фортов.

Когда разогнавшаяся в повторяющихся комнатах Рина так неосторожно ворвалась в зал, множество лиц повернулось к ней. Даже живая музыка на балконе и та дрогнула и провалилась куда-то, потому что маэстро, спиной почуяв тишину, на миг забыл дирижировать и опустил смычок.

Издали к Рине, всплескивая ручками, уже устремлялся Дионисий Тигранович, который и кричал насчет тапочек. За ним, как два черных крыла, неслись Младочка и Владочка. Все трое были сплошная укоризна. Рине стало окончательно ясно, что сбор всех фортов происходил в его квартирке.

– Котик тебя так ждал! Так ждал! Ты где была? – закудахтал Белдо.

– Там комнаты! – испуганно оглядываясь, пожаловалась Рина.

– Ах да! Младочка, коза такая, напутала с пятым измерением! Я попросил ее сделать попросторнее, а она взяла да и размножила гостевую комнатку! Ну не глупо ли? Там даже лампочка перегорела! Раньше одну надо было менять, а теперь десять! Какой расход! Какой расход! – пискнул Белдо и тут же, не переставая ворчать на Младочку, обнял Рину своими мягкими ручками.

Рина хотела вырваться, да куда там! Поверх Дионисия Тиграновича ее уже обняла Млада, а поверх Млады – Влада, которой пришлось обнимать уже сразу троих. Так они и стояли точно огромный бутерброд. И Рина понимала, что, если сейчас резко рванется, они вчетвером просто грохнутся на пол.

– Каждый человек, чтобы не одичать, должен получать в день восемь обнимашек! Мы даже на календарике их отмечаем точечками! – проворковал Дионисий Тигранович.

– Мы обволакиваем тебя любовью! Тебя и Владочку! – добавила Млада, незаметно впечатывая острый каблучок в ногу Влады, которая только что из изощренной мести огрызла ей сережку.

Наконец Рине удалось выскользнуть. Встопорщенная как воробей, она ощущала себя настолько «обволокнутой» любовью, что ей хотелось схватить из коридора секиру и покрошить тут всех в капусту.

– А вот и мой котик! Посмотри, какая прелесть! Ну разве он не чудо? Разве его не хочется затискать до смерти? – умилился Белдо, хватая Рину за руку и подтаскивая к атласной подушке.

На подушке лежал виновник торжества – до безобразия жирный белый кот – и равнодушно отворачивался от деликатесного кусочка рыбки, который протягивала ему Млада. Это был знаменитый Клавдий Мурз – вечный кот Белдо, которому, по утверждению Дионисия Тиграновича, было уже сорок лет. На самом деле это был уже пятый или шестой кот с таким же именем. Когда Клавдий Мурз становился старым, его незаметно утилизировали и заменяли молодым, потому что откровенно дряхлых котов Белдо не любил. А старичок делал вид, что не замечает легких изменений в расцветке и характере, потому что ему было так удобно.

– За шкирку его – и на балкон! И не кормить недели две, – брякнула Рина.

– Правильно! – внезапно обрадовался Белдо. – За шкирку! И не кормить! Я то же самое всегда говорю! Это все Младочка! Она вечно мне все поперек делает!

Младочка пару раз удивленно моргнула длинными ресницами, но спорить не стала. Белдо держал Рину за руку вроде бы ненавязчиво, но цепко. Одновременно он скользил взглядом по залу, озабоченно кого-то высматривая.

«Гая?» – подумала Рина, в свою очередь пытаясь найти глазами Долбушина, которого она даже мысленно не называла пока отцом.

Здесь были все. Первые и даже не первые люди трех фортов. Была девушка в кожаных, до локтя, перчатках. Не просто в перчатках, а в перчатках, которые еще закрывались на молнии. Рина догадалась, что это та самая Рая Великанова, студентка зоотехникума, от прикосновения которой все становится шоколадным. Не далее как неделю назад она превратила в шоколад эскалатор станции метро «Выхино», по забывчивости послушавшись голоса дежурной и взявшись за поручень.

Была тут и девушка-художница с узким, невероятно красивым носом и загнутыми вверх бровями. Когда ей что-то было нужно, она касалась пальчиком каменных плеч берсерков и говорила:

– Юноши, дайте мне охристый пакет! Только ни в коем случае не желтый!

И берсерки, снося все на своем пути, кидались за пакетом. И лишь добежав до стены, внезапно останавливались и тупо спрашивали: «А охристый – это че ваще такое?»

Заметив, что Рина с удивлением посматривает на эту девушку, Белдо поймал ее за локоток и шепнул на ушко:

– Да-да-да! Это Катя Грекова!.. Ей повинуются все мужчины, даже если этого не хотят! Правда, для этого она должна коснуться их ногтем указательного пальца.

Догадавшись, что речь идет о ней, Катя Грекова приблизилась к Белдо и кокетливо царапнула грудь Дионисия Тиграновича ноготком.

– Юноша, принесите мне минеральной водички! С газом, но без газа! – велела она.

К ее крайнему изумлению, Дионисий Тигранович остался на месте и никуда не побежал. Лицо у Кати оскорбленно вытянулось, а кончик носа побелел. Видимо, это был первый случай, когда ее ослушались.

– Мужчины, Катенька! Мужчины!.. Следите за губами! – противненьким голоском сказал Белдо и цепкой своей ручкой протащил Рину дальше.

У фонтана, от пенной струи которого подозрительно пахло баварским пивом, Рина обнаружила Кешу и Пашу Тиллей, которые, увидев ее, с явным ехидством привстали и произнесли «Здрасьте!».

Кеша и Паша были тут не одни, а со своим родителем. Грозный глава форта берсерков казался сейчас пухленьким и добреньким, как бритый Санта-Клаус. Сидя рядом с Кешей и Пашей на куцем стульчике, Тилль любовался своими сыновьями. Он весь был буквально растворен в них. Они жевали и глотали, и он невольно глотал вместе с ними, точно пытался разделить их удовольствие от пищи. Когда Кеша или Паша говорили (по правде сказать, оба были не ораторы), то и Тилль невольно шевелил губами, точно помогая им выговаривать слова.

– У вас чудесные мальчики! – не удержавшись, сказала Рина.

Кеша и Паша сердито засопели, зато старший Тилль, не поняв иронии, благодарно взглянул на нее и с одышкой признал, что мальчики да, молодцы. Радуют папу. Только вот кушают плохо. И девушки у них постоянно меняются. Несерьезный подход, потому что ему уже хочется поскорее стать дедушкой.

И с печалью в глазах Тилль уставился на Рину, точно ожидая, что она сейчас кинется помогать воплощать его мечту. Из неудобного положения Рину выручил Дионисий Тигранович.

– Не надо нам никаких колясок! Нам учиться надо! На двушечку нырять! Закладочки людям приносить! – прощебетал он и, утягивая Рину от Тиллей, повел ее за собой.

– Ты произвела на них выгоднейшее впечатление! – сказал он Рине. – Когда женщина уходит – хочется, чтобы она пришла. Когда женщина приходит – хочется, чтобы она ушла. А мы удалились и этим их сразили!

– Ну да, – сказала Рина. – Только это не работает. Когда женщина ушла, надо быстро-быстро закрыть за ней дверь. Тогда женщина моментально остановится и начнет быстро возвращаться, притворившись, что что-то забыла.

Белдо захихикал. От него пахло так цветочно, и одет он был так ярко, что, окажись рядом бабочка, она непременно бы на него села, спутав его с розанчиком.

– Да-да! Я знаю, что ни один из этих пухлых поросят тебе не нравится! Твое сердце принадлежит другому!

– Кому? – ошеломленно спросила Рина.

Белдо от прямого ответа уклонился. Вместо этого таинственно сказал:

– Он говорил: ты шла через поле с осликом!.. Ты не поверишь, как я мечтаю иногда переселиться в Копытово! В маленькую квартирку с крошечной кухонькой, где гудел бы и трясся ночами холодильник. Я сидел бы на этой кухоньке и писал мемуары, а шныры приводили бы ко мне ослика!

Рина недоверчиво уставилась на него. Как-то она плохо представляла себе Белдо в Копытово. А Младочка и Владочка, интересно, где будут жить? На балконе?

– Но нет. Пожалуй, нет, – продолжал Дионисий Тигранович. – Это было бы слишком мучительно! Нет! Я не могу больше примерять роли, не испытывая горечи!

– Какие роли? – не поняла Рина.

– Как какие? Когда я был юн, то много читал. Сотни, тысячи книг! И легко мог представить себя в любой роли. Путешественника, пирата, благородного разбойника! Мое воображение подхватывало меня и несло! Я брал крепости, отыскивал клады, влюблялся сам, в меня влюблялись! Когда ты молод – все роли твои. А теперь я стар, и мне остались только две роли – роль дряхлого босса мафии и роль доброго волшебника. И обе эти роли мне тесны!

– Даже и доброго волшебника? – спросила Рина очень искренним голосом.

Белдо остановился, повернулся к ней и лукаво погрозил пальчиком. В глазах у него – пожалуй, впервые за вечер – Рина заметила беспокойство и голодную, умную, хорошо спрятанную жадность. Так вышколенная собака смотрит на обедающих людей, ожидая, пока ее подзовут, но даже кончиком хвоста не решаясь выказать нетерпение.

«Ему что-то от меня нужно», – поняла Рина, и ее сердце сжалось от неприятного предчувствия.

Где-то впереди мелькнул Гай. Его мятое лицо на миг раздулось и опало между могучих спин охранников. Опасаясь упустить Гая и понимая, что с Риной ему не пробиться, Белдо с сожалением отпустил ее руку, подпрыгнул и засеменил в толпу, безостановочно повторяя «Звенитезвенитезвените!». Если кто-то не соглашался «звенить» и не успевал отодвинуться, то отлетал в сторону – такая могучая сила таилась в тщедушном старичке с ревматическими ножками.

Едва Белдо исчез, как рядом с Риной вынырнул печальный повелитель серверов и колючим подбородком ткнул в сторону окна:

– Ну наконец-то он ушел!.. Альберт Федорович вон там! Не желаете поздороваться?

Рина сказала, что не желает, но все же стала пробираться к окну. Из-за пятого измерения путь к нему оказался неблизким. Завьялов куда-то исчез, а рядом с Риной возникла Лиана Григорьева, больше обычного похожая на юного Пушкина.

– Приветствую! – сказала она и, продолжая какую-то свою внутреннюю мысль, добавила: – Что-то я в последние дни катастрофически ничего не успеваю! Я должна вогнать себя в прокрустово ложе расписания. Или я элементарно разрушусь!

– Почему? – спросила Рина.

– Объем загрузов и неприятностей на одну единицу времени слишком высок. Неприятности и загрузы – это мусор. Понятно, что мусор нельзя выкидывать ни в раковину, ни в унитаз. Но все же у унитаза пропускная способность выше, а раковину забьет сразу. Так вот: все эти дни я – раковина.

– А мечтаете стать чем? – не удержалась Рина.

Лиана укоризненно цокнула языком.

– А ты колючка! И это, в целом, хорошо, но плохо сказывается на статистике замужеств, – сказала она.

Рина наконец пробилась к окну. Долбушин ее пока не замечал. Долговязый и суровый, он опирался на свой зонт. Его телохранитель Андрей, похудевший после ранения, в остальном же прежний, стоял чуть в стороне, зорко отслеживая обстановку и не забывая задиристо коситься на берсерков Тилля.

Возле Долбушина, опасаясь даже случайно коснуться его зонта, подпрыгивал молодой человек, похожий на чистенькую, абсолютно прирученную свинку.

Рина что-то краем уха слышала о нем. Фамилия у него была смешная – Кавунчик. «Переспрашивательная фамилия», – говорила о ней Лиана Григорьева, утверждавшая, что всякий человек, услышавший фамилию «Кавунчик», сразу переспрашивает: «Как-как?» – после чего хотя бы раз, но хихикнет.

Кавунчик покупал обычный ширпотреб и силой своего дара отправлял его в далекое прошлое до момента его изобретения. Не так давно, например, он через венецианских купцов впарил турецкому султану лазерную указку и куклу, которая при нажатии на живот пела песенки. Используя лазерную указку для управления кораблями, султан двигал в море свой флот. Отыскивать же в песенках куклы пророческий смысл собирались мудрецы со всего Востока. Когда в куколке закончилась батарейка, безутешный султан утопил в мешках весь свой гарем, казнил хранителя сокровищницы и послал шнурок главному визирю.

При всем при том дела Кавунчик вел аккуратно, стараясь не слишком влиять на историю.

Рина остановилась от Долбушина шагах в двух и стала ждать, пока он ее заметит. При этом она ровным счетом ничего для этого не предпринимала. Просто стояла и смотрела. У Лианы Григорьевой хватало ума не засвечивать Рину подачей каких-либо звуков. Она находилась чуть позади и тоже ждала. Так они стояли не меньше минуты, а Кавунчик все бормотал. Как Рина поняла, он выпрашивал у Долбушина разрешения загнать какому-то древнему македонскому правителю несколько детских книжек для его сынишки. Хороший мальчик, любознательный.

– Надеюсь, будет не как в прошлый раз? – недовольно спросил Долбушин.

Кавунчик слегка поднапрягся, соображая, какой раз мог быть назван прошлым. Видимо, накладок случалось немало.

– А что… – начал он.

– А ничего! – отрезал глава форта. – Кто недавно отослал в прошлое партию молний для брюк?

– Да что там молнии, я вас умоляю! Мелочь для венецианских модников! – залебезил Кавунчик.

– Да, – ехидно согласился Долбушин. – Вот только завернуты они оказались в вырванные странички из комиксов с машинками, вертолетами и подводными лодками. И попали эти странички к мальчику по имени Леонардо!

Кавунчик очень смутился. Покраснел горячими, с четкой границей пятнами, как краснеют только пухлые и очень белокожие люди. Заерзал на месте. Рина не выдержала и засмеялась, просунув конопатый нос между плечами людей, загораживающих ее от Долбушина. Глава форта услышал ее смех, вздрогнул, повернулся. В глазах его плеснула радость, которую он попытался скрыть, заместив ее деловым выражением. И это тоже было смешно. На мгновение он показался Рине даже забавнее хитрюги Кавунчика. И уж конечно бесконечно роднее.

– Так да? Альберт Федорович, вы разрешаете послать книжки? – быстро спросил умный Кавунчик, нарочито втискиваясь между Риной и Долбушиным.

– Да-да-да, – Долбушин нетерпеливо махнул рукой, чтобы тот поскорее куда-нибудь сгинул, провалился, в общем, исчез. Кавунчик закивал и, очень довольный, улетучился.

– У меня такое чувство, что я знаю, про что будут эти книжки. Какие-нибудь военные энциклопедии. И правителя, скорее всего, зовут Филипп. Он одноглазый. А его малютку-сына зовут Александр, – сказала Рина.

– Думаешь, они читают по-русски? – усомнилась Лиана.

– Вряд ли. А зачем? В детских книжках есть картинки!

Озабоченно хмурясь, Лиана двинулась отлавливать Кавунчика, но тот, спеша поскорее улизнуть, катился через толпу как бильярдный шар. Кругленькая форма его живота весьма способствовала этой бильярдности.

– Не. Не пойду. Мне все ноги отдавят… Пусть себе завоевывают мир, если им больше делать нечего. Бедная слабая женщина в это вмешиваться не будет, – отказалась она.

Рина уже была рядом с Долбушиным. Тот со щелчком открыл зонт, отгородив отцу и дочери очень маленькое, но все же только их собственное место в мире.

В первые секунды Рине, вытащенной сюда против ее воли, хотелось ворчать. И она начала было, но быстро ощутила, что ее ворчание не имеет силы. То есть она, может, и ругалась, но и сама себя не слышала, и Долбушин смотрел на нее необыкновенно радостно.

– Тьфу! – сказала Рина, невольно поддаваясь этой радости. – С тобой и не поссоришься! Ты сегодня как сухарь с вареньем!

«Сухарь с вареньем» рассеянно моргнул. Сравнение его явно не восхитило. К тому же в этот момент под зонтом, прикрывавшим их от посторонних, ухитрилась проскользнуть Лиана. Долбушину это не понравилось. Он хотел пользоваться обществом дочери в одиночестве.

– Принеси, пожалуйста, мне… э-э… чашку, – сказал он первое, что пришло ему в голову.

– Чашку? – удивилась Лиана. – Зачем?

– Я что, не могу попросить чашку? – возмутился Долбушин.

– Да можете, наверное… Вот, кстати, и чашка!

И Лиана сунула шефу чашку, которую держала в руке.

– Эта чашка влажная! – сказал Долбушин.

– Ну и что? Все равно она нужна вам для мокрых дел!

– Внутри у нее что-то липкое!

– Сахар. Но вы же все равно будете его туда класть! И вообще чашка – это предлог, если на то пошло.

Глава форта вздохнул:

– Ладно. Я вижу, что деспотом сегодня быть не получится. Аня… то есть не Аня… – исправился он, заметив недовольную складку на лбу у дочери, – тебя хочет видеть Гай!

– Цель? – сказала Рина.

– Это важно, – ответил Долбушин. – Действительно важно.

– Для кого? Для ведьмарей или для шныров?

– Для всех. Больше ничего сказать не могу.

Радость у Рины вдруг как-то сразу улетучилась. Она уставилась на отца упрямо и зло:

– Почему ты за меня не заступился?

Долбушин оскорбленно выпрямился:

– Я заступился! Не просто заступился. Первоначально Гай хотел, чтобы тебя выкрали люди Тилля. С огромным трудом мне удалось убедить его и… – он искоса взглянул на ручку зонта, – этих людей отказаться от их намерений.

Рина посмотрела на лицо отца и впервые заметила на скуле длинную царапину. Не ссадину даже – счес. Она и раньше видела подобные счесы на пегах, когда неточно выпущенный арбалетный болт проходил вскользь, не ударив наконечником, а лишь задев кожу оперением.

– Ты как Гамов, – сказала она с грустью. – Он тоже готов совершать зло, чтобы не совершилось куда большее зло. Он не понимает, что это… ну, в общем, не работает.

Откуда-то вынырнул Белдо, сияющий, как двести пять тысяч именинников.

– Мальчики! Девочки! Кисички! Котики! Посмотрите, кого я вам привел! Вы будете так рады! Так рады, что просто безюмно счастливы! – запищал он, отодвигаясь.

Привел он с собой Гая и четырех его арбалетчиков.

Глава двенадцатая

Мечты сбываются

Наука и вера не противоречат друг другу. Вера говорит: дом был построен строителем. А наука: дом был построен из плит такого-то размера с использованием башенного крана!

Кавалерия

На Рину Гай взглянул совсем кратко и сразу отвернулся.

– Здесь шумно! Думаю, нам лучше пройти куда-нибудь еще, – сказал он.

Один из арбалетчиков Гая, неправильно истолковав эти слова, неосторожно сунулся к Рине, но ручка долбушинского зонта, преградив дорогу, ткнулась ему в грудь. Прикосновение было совсем мимолетным, но арбалетчик схватился за грудь и, задыхаясь, отступил. Лицо его посерело.

Трое других охранников вскинули свои коробчатые арбалеты, взяв Долбушина на прицел. В свою очередь Андрей, опустившись на правое колено, разом вскинул обе руки. Два крошечных, но грозных арбалета нацелились один на Гая, другой на Дионисия Тиграновича. Андрей знал, какие цели надо выбирать в первую очередь, и на охрану не отвлекался.

Белдо занервничал и стал искоса посматривать себе под ножки. Он, как видно, прикидывал, не грохнуться ли в обморок, но прежде желал убедиться, что не ушибется.

Ноздри у Гая расширились.

– Разве я не обещал, что встреча будет дружеской? Убрать оружие! – спокойно приказал он.

Его арбалетчики перестали выцеливать Долбушина. Чуть помедлив, их примеру последовал и Андрей.

– Я просто сказал, что здесь шумно и много посторонних ушей, – продолжал Гай. – Ну же, Дионисий Тигранович! Подыщите нам уголок!

Глава форта магов, прыгавший туда-сюда как синичка, чтобы успокоить и Долбушина, и арбалетчиков, приятно оживился.

– Ах! Ну конечно! В комнату Младочки! Лучшего места нет во всей Вселенной! – захлопотал он. – Младочка! Ангел мой! Ты же пустишь нас на свой островок уединения?

Млада такой просьбе явно не обрадовалась, зато воодушевилась Влада, на чью комнату пока не покушались.

– Идите за мной! Я покажу дорогу! – вскрикнула она, устремляясь вперед.

За Владой, шипя как змея и пытаясь незаметно, но больно толкнуть подругу в спину, семенила ангел Младочка.

Рина, пожав плечами, двинулась было за ними, но Долбушин поймал ее за руку.

– Я иду с вами! – сказал он.

– Разумеется, Альберт! Почему нет? – Гай обернулся к одному из своих охранников. – Найди нам Тилля!

Арбалетчик скользнул в толпу. Комнатка Млады, в которую ей так не хотелось пускать гостей, была смесью некромагического салона с уголком гламурной барышни. Розовые пуфики, зеркальца, ватки, кровать в форме сердечка. И тут же гильотина, тяжелые черные шторы и восковая куколка, утыканная булавками.

Один из охранников Гая, держа наготове арбалет, заглянул в шкаф. Засады там не оказалось, зато за висевшей одеждой обнаружили запертую стальную дверцу с торчащим ключом, а за дверцей – скелет, на котором еще заметны были обрывки белой рубашки.

– Максик, что ли? – удивилась Влада, всматриваясь в рубашку скелета и в его белые зубы. – Да, точно Максик! А ты говорила, что он тебя бросил! Помнишь, даже гадать ко мне приходила?

Млада задержала на скелете рассеянный взгляд, побледнела и, покачнувшись, ударила себя ладонью по лбу.

– Прости меня, Максик! Ах я курица! – простонала она.

– Девочки! Девочки! Эмоции потом! Кыш-кыш!

Вороны, причитая, вылетели прочь. Белдо посмотрел на скелет и печально произнес:

– Це-це-це! Вот она жизнь какая сложная штука!

Затем аккуратно притворил стальную дверцу и, двумя пальчиками провернув ключик, стал любоваться своими ногтями. Рина аккуратно присела на край кровати Млады. Долбушин замер рядом с ней, держа зонт на плече, как солдат ружье. Его телохранитель Андрей стоял у стены и не отрываясь смотрел на Гая и его телохранителей.

Вскоре снаружи послышался шум. Это явился Тилль вместе с Кешей и Пашей. Сыновья Тилля начали было самоуверенно втискиваться в комнатку, но Гай, с удивлением взглянув на них, дернул головой.

– Я не звал так много Тиллей! Нам достаточно будет одного, старшего, – сказал он.

Паша и Кеша униженно побагровели и, оглянувшись на что-то буркнувшего отца, стали протискиваться мимо охраны. Перед тем как окончательно удалиться, один из юных Тиллей посмотрел на Рину, и она ощутила в его взгляде лютую зависть. Еще бы, ведь ради нее, Рины, здесь собрались все главы фортов, а их, великих наследников, прогнали как собачек.

Гай подошел к столику Млады и указательным пальцем брезгливо сбросил на пол куколку с булавками. Тилль как медведь ворочался в тесной комнатке, пока Белдо не усадил его на пуфик, такой маленький, что он сразу скрылся под главным берсерком. Сам же Дионисий Тигранович был так мил, ловок, легок и компактен, что, никого не побеспокоив, ухитрился бы расположиться и на кончике иглы.

– Ну вот! – сладко прочирикал Белдо. – Вот мы все и в сборе! Конечно, не хоромы, но где еще рождаться истине, как не в тесноте сердец?

Гай разжал пальцы. На его желтоватой ладони искорками мерцал спирально закручивающийся аммонит. Рина замерла. Это был тот самый камень, который отняли у нее Тилли.

– Узнаешь? Это твое? Где ты это взяла?

Тяжелый взгляд Гая медленно поднимался от пола, словно карабкаясь по одежде Рины. Ей казалось, что по ней ползет паук. Когда взгляд коснулся ее лба, Рина ощутила, будто на голову ей дуют ледяным воздухом из фена.

«Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла!» – быстро подумала Рина, зная, что эта скороговорка вынесет мозг кому угодно.

Видимо, Гаю стало больно, потому что он слегка поморщился. Ощущение ледяного фена исчезло.

– Ах, какое чудо! Рог Аммона из альпийского триаса! – воскликнул Белдо, приплясывая вокруг Рины и в восторге прижимая к груди ручки. – Просто обожаю все эти окаменелости! Двустворчатые моллюски, брахиоподы, кораллы, морские лилии, белемниты!

– Хватит, Дионисий! Так где ты это взяла? – повторил Гай, уже не пытаясь узнать о горестной судьбе цапли.

– Я взяла? Впервые вижу! – ответила Рина, отворачиваясь.

– Неправда! Врать-то зачем? Здесь все свои… Она дала это моим мальчикам! – добродушно пробасил Тилль.

– Дала, как же… – передразнила Рина и, не сообразив, что выдает себя, брякнула: – Я бы им еще и саперкой по шее добавила, если б ближе подлетели!..

– Они напали на тебя? Почему ты мне ничего не сказала? – спросил Долбушин голосом, предвещавшим для отпрысков Тилля мало хорошего.

Гай нетерпеливо махнул рукой, призывая обсудить это позднее, в узком семейном кругу.

– Так откуда аммонит? С двушки? Прииск у Первой гряды? Вряд ли ты нырнула бы дальше!

– Не знаю никаких двушек, гражданин начальник! Нашла на улице у мусорного бака, – гнусаво сказала Рина, подражая Макару. – Хотела отнести в музей, а тут подвернулись два этих свинота и стибрили… Кстати, сумочку пусть тоже вернут! Она на балансе!

Белдо бочком, как птичка, подскочил к Гаю и царапнул аммонит ноготком. Посмотрел на пальчик. Отпрыгнул.

– Это не закладка! – разочарованно воскликнул он.

– Разумеется! – легко согласился Гай. – Обычный натечный опал, хотя и отличного качества. А вот это уже не опал!

Переложив аммонит в левую руку, правую он сунул в карман и бережно извлек пластиковый контейнер. В контейнере Рина увидела точно такой же аммонит, повисший в прозрачном, чуть подрагивающем геле.

Внутри аммонита что-то вспыхивало одиночными синими искрами, но сияние было очень слабым. Гель и контейнер разделяли раковину с рукой Гая.

Гай держал аммонит и контейнер в разных руках, подальше друг от друга. Причем удерживал их с определенным усилием, тщательно следя, чтобы они не соприкасались. Рина видела, что раковины притягиваются друг к другу. И чем ближе оказываются, тем ярче плещет живым светом аммонит в контейнере.

– Закладка! – сипло произнес Тилль.

– Вы исключительно наблюдательны, Ингвар! – похвалил Гай, любуясь аммонитом через контейнер. – Причем закладка, которая до сих пор не нашла себе владельца, потому что никто… ну да это долгая история!

– Откуда она у вас? – спросил Долбушин.

– Да все оттуда же. Когда-то давно я вытащил ее из сумки у разбившегося шныра. Причем разбился он даже без моей помощи. Но это тоже отдельная история…

Гай говорил это отрывисто, любуясь закладкой. Лицо у него было нежным, как у матери, которая смотрит на своего спящего ребенка.

– Не знаю, заметили ли вы, Альберт, – это не просто очень похожие аммониты! Это вообще один и тот же камень! Те же валики с краевыми бугорками! Те же блики, те же вкрапления! Разве что этой царапины нет, но это, подозреваю, след от саперки! Такие камни достойны того, чтобы их извлекали без спешки! Не трясущимися ручками! – он с укором взглянул на Рину.

Рина, оскорбленная тем, что ее ручки назвали трясущимися, забыла повторить, что нашла камень на улице.

– Не буду хвастать, у меня прекрасная память на камни, – продолжал Гай. – Многих людей я не запоминаю и с третьего раза, но камень… камень мне достаточно увидеть лишь однажды. Поэтому, когда я увидел этот опал у Ингвара, я был потрясен. Помчался в свой запасник и понял, что не ошибся. Да, это он!..

Гай еще секунду смотрел на аммонит, а потом опустил руку. И опять держал обе раковины далеко друг от друга.

– А если они соприкоснутся? Или контейнер помешает? – спросил Долбушин.

– Контейнер, конечно, помешает, но все равно рвануть может сильно. На наши похороны, Альберт, никто не явится, потому что хоронить будет нечего, – сказал Гай.

Долбушин перекинул свой зонт через плечо.

– Весело, – сказал он кратко.

– Я тоже веселюсь, – признал Гай. – Давно уже. С того дня, как понял, что обе эти закладки – одно целое… А теперь, Альберт, у меня к вам единственная просьба! Убедите вашу дочь, не проявляя героизма – потому что какой тут героизм, когда ей ничего не угрожает? – показать нам точное место на карте двушки, где она нашла эту раковину. Предельно точное место… После этого, если она пожелает, свой аммонит сможет унести с собой!

Рина хотела резко ответить, что ни за что ничего не скажет, но отец коротко и сильно сжал ей руку.

– Хорошо. Я поговорю с ней. Она отметит, – пообещал он.

– Не когда-нибудь, а сейчас! Карта двушки у меня с собой. Чисто случайно, разумеется. Я тоже нашел ее на улице у мусорного бака и забыл отнести в музей, – сказал Гай насмешливо.

Он достал карту и развернул ее прямо на кровати у Млады. Карта развернулась в четыре раза, затем в восемь раз – и заняла всю кровать. Края ее, свесившись на пол, коснулись ковра. Рина узнала заболоченную луговину, лес, ручей. Вот Первая гряда. Вот Прииск. Козырек. Вторая гряда. А дальше? Ведь точно есть и дальше, но как назло, эта часть карты свешивается на пол, и не разглядеть!

Более подробной карты двушки не было и в ШНыре. На ней обозначалось множество знаков, значения которых Рина не знала. Правда, попадалось кое-что и знакомое. Вот «двигаться строго на север», вот «пега не оставлять и не привязывать», а тут во вполне благонадежном месте – знак смертельной опасности. Рина жадно смотрела на карту и жалела, что не может впитать все в себя и запомнить! Ах, почему у нее в голове нет фотоаппарата! Может, потом из мозга можно будет как-нибудь вытащить?

– Легко! – ласково заверил ее Гай. – Но для этого придется вначале вытащить сам мозг. Это я тебе чисто по-дружески говорю. Фельдшер Уточкин неплохо с этим справлялся.

Рина испуганно оглянулась на него и, сообразив, что забыла заблокировать мысли, защитилась все той же сдохшей цаплей.

– Так покажешь место? – в полутьме плохо освещенной комнатки Гай сверкнул синеватой улыбкой, которая почему-то казалась движущейся. – Я подозреваю, что это где-то здесь, да?

– Нет, – сказала Рина, специально не глядя на карту, потому что интуитивно ощущала, что Гай нацелил палец в правильный квадрат, хотя и немного дальше, чем она в действительности забралась. Все-таки приятно, когда тебя переоценивают!

В тесную комнатку втиснулся один из берсерков. Ухитрившись никого не задеть, с ловкостью циркового медведя он добрался до Тилля и что-то быстро зашептал ему на ухо.

– Ты уверен? – спросил Тилль озабоченно. Затем подошел к Гаю и тоже что-то быстро шепнул.

– Странно! – сказал Гай, вздрагивая бровями. – Как же он сюда пробрался? Ну так проверьте его!.. Нет! Пусть это сделают мои люди!

Тилль решительно направился к выходу. За ним суетливо засеменил Дионисий Тигранович, ухитрившийся подслушать шепот берсерка на ухо Тиллю и теперь слабеньким голоском зовущий Младочку и Владочку. Воспользовавшись сумятицей, следом за ними выскользнула и Рина.

Толпа закружила ее. Она сразу потеряла и Белдо, и Тилля и растерянно озиралась, оглушенная звуками и голосами. Ее толкали. По залу скользили официанты с бокалами на подносах. Один из них, слепо наскочивший прямо на Рину, привлек ее внимание своей длинной, очень спутанной рыжей шевелюрой, закрывавшей ему лоб и большую часть лица.

Она как раз удивленно разглядывала его шевелюру, размышляя, как можно с такими волосами что-либо видеть, когда сбоку от того же официанта возник один из арбалетчиков Гая. За его спиной ябедливо подпрыгивал Дионисий Белдо.

Секунду или две арбалетчик пристально смотрел на официанта, пытаясь что-то припомнить и попутно сосчитать взглядом других скользивших по залу официантов. Потом, приняв какое-то решение, двинулся по залу ему наперерез. От лохматого не укрылся повышенный интерес к его скромной персоне. Он остановился и, показывая, что никуда не уходит и ждет, помахал арбалетчику рукой. Затем, извинившись, передал свой поднос одному из шатко бредущих мимо инкубаторов. Инкубатор впал было в ступор, а потом чему-то обрадовался и галопом пронесся вперед, балансируя бокалами на подносе. Видно, решил, что официант теперь он и это очень весело.

Охранник Гая был уже совсем рядом. Правой рукой он тянул из-за спины коробчатый арбалет, а левой примеривался к рукаву рыжего. Лохматый, сохраняя все тот же жалобный вид, зачем-то полез под белый китель.

«Документик ищет!» – подумала Рина.

Телохранитель считал иначе. Отбросив арбалет, которым он уже не успевал воспользоваться, он прыгнул на официанта. Тот уклонился, круто развернувшись в бедрах, и в руке у охранника, успевшего вцепиться ему в волосы, осталась вся его рыжая шевелюра. Арбалетчик в ужасе уставился на нее. Должно быть, ему показалось, что он содрал с официанта скальп. Но это был всего лишь парик.

Дальше разбитое время застыло, раскалываясь на кадры. Рука официанта показалась из-под кителя. Теперь в ней было что-то плоское и на глаз ломкое. Серебристая паутина, вмерзшая в тонкий и отчего-то не растаявший слой льда.

«Паукс? Нет?» – мелькнуло в мыслях у Рины. Сама она никогда не видела паукс, но слышала, что паутина с двушки, если пронести ее сквозь болото, становится в человеческом мире исключительно сильной атакующей закладкой.

Вскинув закладку над головой, официант на мгновение застыл, набираясь решимости.

– Ну что, ведьмарики? Потанцуем? – крикнул он сорванным голосом.

Теперь, когда парик больше не скрывал лица, Рина узнала его. Поняла, что сейчас произойдет. Атакующая закладка, брошенная себе под ноги, – верная смерть для того, кто это сделал. Но и не только для него. Для всех, кто сейчас в зале.

– Родион! – отчаянно крикнула Рина. – Не надо, Родион!

Ее вопль настиг Родиона в момент броска. Он повернулся. Узнал ее. Отшатнулся. В медленно падавшем пауксе, не достигшем еще пола, уже в воздухе что-то начало трескаться. По тонким паутинкам пробегал белый усиливающийся огонь. Родион гортанно крикнул, сделал маленький шаг вперед, резко раскинул в стороны руки, точно для того, чтобы занять собой больше пространства, и бросился на паукс грудью.

Рина стояла столбом. Смотрела. Ждала непонятно чего. Ее переклинило. Что-то полыхнуло. Мимо пронеслась хрустальная чешуя бокалов. Потом и Рину понесло куда-то, подбрасывая и прикладывая об пол. В полете она почему-то упорно думала, догонит осколки бокалов или нет. Но так и не узнала, догнала ли. Тишина. Чернота. Провал.

* * *

Очнулась Рина от повторяющихся прикосновений чего-то холодного и мокрого. Тряпки? Губки? Она хотела возмутиться и потребовать убрать от себя это мокрое, но оно тотчас влезло ей в рот, и она по вкусу определила, что имеет дело с салфеткой. Ничего, кроме салфетки, так противно не раскисает и не распадается на отдельные катышки.

Рина собралась с возмущением выплюнуть салфетку, но тут чей-то голос плаксиво пожаловался:

– Ну и где ее папенька, позвольте вас спросить? Он что, возомнил, что я вот так вот буду бесплатно сидеть и протирать его дочь? А если я простужу пальцы?

– Он побежал за врачом, Дионисий!

Мокрая салфетка опять влезла Рине в рот, а потом стала возюкать где-то возле уха. Видимо, тот, кто ею водил, вообще не смотрел на Рину и выполнял свою работу явно халтурно.

– В зале полно врачей… Толпы! Натурально толпы! Владочка по первому образованию психолог! А Младочка по второму образованию логопед!.. Или по третьему. Я всегда путаю…

Рина осторожно приоткрыла глаза. Увидела спинку дивана, шторы – и больше ничего, потому что побоялась осмотреться. Белдо откинул окончательно раскисшую салфетку и брезгливо вытер пальчики о брюки.

– Она не приходит в себя уже час! И ведь абсолютно никаких ран, хотя буквально расплющила мой любимый горшок с бегонией! Между прочим, я каждый день лично ковырял в нем спичкой! Помогал корням дышать! – продолжал плакаться Дионисий Тигранович.

Кому он жаловался, Рина не понимала, пока повторно не услышала другого голоса, то высокого, как звон хрустального бокала, то вдруг проседающего. Гай.

– Дионисий, ее отец заплатит вам за бегонию!

– Бе-бе-бе! Мне не нужны его противные деньги! Мне нужна именно моя бегония и именно моя спичечка! Где? Где она? Она ее тоже потеряла! – едва ли не со слезами воскликнул старичок.

По невидимому хрустальному бокалу застучали ножом. Так звучал смех Гая. Похоже, он был чем-то очень доволен.

– Дионисий, вы не представляете, как нам всем повезло! В первые несколько секунд пауксу нужно большое, просто гигантское количество кислорода!.. Если же накрыть его, даже просто придавить книгой – разрушения будут минимальными! Этот парень и сам-то пострадал меньше, чем я ожидал. Не бросься он на закладку, думаю, столичные власти устроили бы на месте вашего дома бассейн. Такими замечательными котлованами не разбрасываются. К тому же и землю не пришлось бы вывозить! Прекрасные оплавленные стенки, по прочности превосходящие гранит… Налил себе водички – и купайся!

Рина лежала тихо, чтобы не выдать, что очнулась. О ней не вспоминали. Она чувствовала, что в комнате только Белдо и Гай.

– Вам легко говорить. Все ваше цело! – прохныкал Белдо, поплевывая на салфеточку, которой собирался протереть Рине лоб. – А у меня уничтожен драгоценный паркет! Я сам лично чудовищно пострадал! У меня испорчены любимые брюки! Их забрызгало красным вином!

– Ну-ну, Дионисий! Держитесь! Вы же мужчина!

Узнав, что он мужчина, Белдо издал исключительной пронзительности писк, комментирующий, как видно, всю зашкаливающую степень его мужественности.

– А все же Родион – это нечто! – с восхищением произнес Гай. – В Екатеринбурге вторгся в наш важнейший проект и… Не знаю, понял ли про сдвоение закладок. Сегодня едва не уничтожил добрую половину всех фортов, включая и нас с вами!.. И главное – он же уходил из ШНыра!

Белдо пошевелил пальчиками, показывая, что уйти-то он ушел, но как-то не сильно далеко.

– Да, опять Родион! Я же предлагал его немножечко… э-э… устранить, – пискнул он, явно стесняясь этого слова. – Вы же первый были против!

– Уж очень хорош! С тем же рвением, с которым он зачищает ребят Тилля, он мог бы работать и на нас. Хорошие наездники быстро осваивают гиел, а по шныровскому бою он вообще не знает равных. Мог бы обучать для нас берсерков, – с сожалением произнес Гай. – А та девица, что мы к нему послали? Что, никак?

– Женщина разрушает человека медленно, а вы потребовали от нее слишком быстрых результатов. Девочка начала спешить, занервничала, и он соскочил с крючка. А тут еще Тилль со своими неумелыми дуболомами… – раздражительно сказал Дионисий Тигранович.

– Ничего… Теперь он у нас. И в ближайшее время никуда от нас не денется… А теперь вот что… надо кое-что обсудить! – Гай оглянулся на дверь и, оттерев Белдо к окну, что-то быстро и тихо заговорил, видно не отдавая себе отчета, что его стеклянный голос почти не превращается в шепот.

– Даня… двумя новыми… Вы, кстати, в курсе, что одна из пчел…

– Да-да, но тшш-ш! Нам это очень удобно! Хотя, возможно, все произойдет и не сразу! – поспешно ответил Белдо и, отпрянув от Гая, пугливо оглянулся на Рину.

– Я не могу здесь больше, Дионисий! Просто не могу, и все! – внезапно произнес Гай.

Он стоял, глядя не в окно уже, а в стену, на которой шевелились нечеткие тени. В его голосе звучала мука. Старичок торопливо метнулся к Гаю. Его чуткое сердце умело ловить моменты чужой искренности. В эти мгновения Белдо сам как будто раздваивался. Одна половинка его существа сама становилась искренней. Другая же жадно ловила информацию, систематизировала и поспешно раскладывала ее на полочках.

– А? Что? Где? Почему? – спросил он жадно.

– Мне тесно здесь. Я хочу за Вторую гряду! И я прорвусь туда! По трупам пройду, но прорвусь! – скалясь, сказал Гай.

Дионисий Тигранович мелко закивал.

– Да-да-да, – сказал он поспешно.

Гай не слушал его:

– Однажды я видел то, что за Второй грядой. Всего однажды, издали… Очень, очень давно! Поверьте, спутать это ни с чем невозможно. Вы рисовали акварелью, Дионисий? Знаете, что бывает, когда на свежую картину случайно плеснешь воды?

– Как в нырке, когда все растворяется! – тихо отозвался Дионисий Тигранович.

– Да, как в нырке. Но это больше нырка! Воде не важно, что на рисунке: лес, скалы или башня. Она размывает все до начальной сути, до бумаги.

– И вы шагнете в белый огонь? Осмелитесь? – почти беззвучно произнес Белдо.

– Да, шагну. Этот белый огонь – он везде один! И здесь, и там! Пространство, время, даже неприступная гряда – все условность! Акварель не может не уступить воде!

– Но вы же сгорите!

– А что сгорит? Этот огонь не сжигает! Только бы мне попасть туда – в незащищенное сердце двушки. Этот огонь добр, очень добр… Он только притворяется строгим! А там я сотворю для себя любую плоть, если мне вообще нужна будет плоть! Понимаете вы это? Или, может, вам выгодно притворяться глупым, а, Дионисий? Выгодно?!

Голос Гая бился стеклом. Резал уши.

– Нет-нет! – поспешно пролепетал глава магического форта. – То есть я не притворяюсь… Я действительно…

Лицо Гая перестало желейно дрожать. Теперь это была не мертвая медуза, а кусок желтоватого пористого сыра.

– Действительно глупы? Это грустно!

Из коридора донесся шум. Жалобные голоса, шепот. Млада и Влада пытались кого-то остановить, но их без церемоний отгоняли зонтиком.

– Трите ее салфеткой, Дионисий, трите! Насколько я понимаю, ее родитель отыскал-таки медицинское светило, – сказал Гай, и по лицу Рины начала поспешно елозить салфетка.

Дверь распахнулась. В комнатку ворвался Долбушин. За ним без большой охоты тащился пухлый пожилой человек в золотых очках и дорогом кашемировом пальто, накинутом поверх пижамы. Это и было медицинское светило, которого настойчивость главы форта выдернула ночью из постели.

– Ну и где здесь больной? – спросило светило, изучая почему-то не Рину, а подпрыгивающего Дионисия Тиграновича, который, вероятно из застенчивости, ухитрялся чесать правое ухо левой рукой.

Долбушин бесцеремонно снес с дороги Белдо и пробился к диванчику.

– Вот! – закричал он, показывая на Рину, которая притворялась едва очнувшейся.

Светило приблизилось к Рине, невнимательно отвернуло ей пальцем веко, зачем-то потрогало щеку, коснулось запястья и, особенно не заинтересовавшись пульсом, вернуло свою руку обратно.

– М-м-да, – произнесло светило с непонятным выражением. – Чудно! Ну что я могу тут сказать, без оборудования, без ничего? Имеется девушка. Лежит на диване. Давление, видимо, в норме. Зрачок реагирует на свет. Мозг, похоже, не пострадал… Хотя кто его знает… Девушка, вы помните, как вас зовут?

– Аня! – сказал Долбушин.

– Рина! – сказала Рина.

Светило, сильно не удивляясь, потерло пальцем свою пухлую щеку, оставив на ней розоватый след.

– М-да… Ну что тут сказать?.. Определенные несостыковочки есть, но это уже скорее по части психиатрии… Привозите ее утром в мой центр. Обследуем. Возможно, обнаружим что-нибудь интересненькое, типа гастрита или нарушения осанки. Кушает ребеночек хорошо? Не занимается спортом типа горных лыж? А то кожа обветренная и веки воспалены.

– Как это «утром»? Вы что, издеваетесь, профессор? Она час была без сознания! – крикнул Долбушин.

– Да, – охотно согласилось светило. – Не исключаю… В этом возрасте шок легко может перейти в крепкий здоровый сон… Ну так я пошел? Тут точно больше нет больных? – Профессор, закончив изучать Белдо, который зачем-то прыгал на носочках, с осторожностью взглянул на Гая, гибкое лицо которого на мгновение исказилось так, что заставило усомниться в существовании под кожей черепа.

– Больше нет. Идите, профессор, вас проводят! – сказал Гай.

Из коридора в комнату вдавились два берсерка. Взглянув на арбалеты в их руках, светило хмыкнуло, явно ставя всем подряд невысказанный диагноз, и, пройдя между ними, направилось к выходу. Берсерки повели его по сложному переплетению коридоров. Он шел, а через две стены, кусая от боли руки, лежал израненный и обожженный Родион.

* * *

Долбушин помог Рине подняться с дивана:

– Собирайся! Мы едем к профессору!

– Ну да, – ехидно сказал Белдо. – Надо очень быстро к нему ехать, пока он совсем не удрал.

Глава финансового форта угрожающе перебросил зонт через руку.

– Мы едем к врачу! – с угрозой повторил он. В его голосе была маниакальность хирурга-любителя, который собрался зашивать метровой иглой сантиметровую царапину.

Дионисий Тигранович взглянул на Гая и попытался закупорить дверь своим хилым тельцем.

– Аммонит! – жалобно повторил он. – Пусть покажет на карте, где она его нашла! Буквально одну точечку!

– Все карты после. Девочке нужен врач!

Губы у Белдо запрыгали.

– У меня разгромили весь дом… Я очень несчастен! – жалобно сказал он.

Долбушин сдвинул его с прохода.

– Я пришлю к вам бригаду уборщиц, – пообещал он.

Пугливо косясь на зонт, Белдо кинулся к Гаю.

– Сделайте что-нибудь! Он же ее уведет! – крикнул он.

– Минуту, Альберт! – звякнул голосом Гай.

Долбушин ударился локтем о ручку двери. Поморщился. Было больно.

– Никаких минут! Мы уходим!

– Разумеется! Не устраивать же нам, в конце концов, войну фортов! И чего ради? – сказал Гай, непонятно улыбаясь. – Дионисий Тигранович! Если мне не изменяет память, когда-то к вам попала укороченная нерпь с гепардом, принадлежащая этой девушке. Было такое?

В груди у Белдо что-то булькнуло.

– У меня ничего нет! – жадничая, крикнул он.

– Дионисий, перестаньте! Гепард вам не подчиняется, сама нерпь разряжена, – повторил Гай. – Принесите ее!

– Зачем?

– Хочу на нее взглянуть. Ну же, Дионисий! Не заставляйте вас умолять!

Белдо, причитая, потащился в заветную комнатку. Там он извлек из шкафа альбом старинных голладских гравюр. Прислушиваясь, не идет ли кто, наскоро пролистал, отыскав толстого, с сизым носом, трактирщика. За спиной трактирщика таился темный, в трещинах масла буфет. Заметив Белдо, трактирщик неуловимо зашевелился на бумаге, заманивая Дионисия Тиграновича в свое подозрительное заведение.

Продолжая по инерции скулить, глава магического форта ноготком открыл верхний ящик нарисованного буфета и, смело вдвинув руку в пятое измерение, извлек укороченную нерпь с гепардом. Пухлый подбородок трактирщика задрожал жирными складочками.

Не глядя на нерпь, чтобы не растравлять себя, глава форта магов быстро поставил альбом на полку и вернулся к Гаю. Рина упрямо стояла в дверях, мешая Долбушину увести ее. Увидев Белдо, Гай сразу вскочил и выхватил нерпь у него из рук:

– Принесли? Отлично! Ну-ка, ну-ка!

Гай погладил тусклую фигурку гепарда. Она не вспыхнула. Лишь слабо озарились контуры.

– Смотрите, Альберт! Вот он единственный уникум, от которого ни Дионисию, ни Тиллю, ни, боюсь, даже мне нет никакой пользы. Опасная игрушка! Чтобы животное тебя слушалось, его надо любить и искренне желать ему добра. Если же будешь иметь какие-то тайные мысли, оно обидится и сделает неправильные выводы. Даже простой хомяк способен вцепиться в палец так, что его зубы сойдутся у тебя в кости. Про хищников я даже не упоминаю… Один случайный образ – и тебе элементарно перегрызут горло.

– Моя дочь его не возьмет! – крикнул Долбушин.

Рина вцепилась в нерпь. Глава финансового форта тянул ее в одну сторону, Рина в другую, да и Гай не отпускал. Белдо прыгал рядом и, сохраняя нейтралитет, грыз ногти. Арбалетчики Гая и телохранитель Долбушина стояли в коридоре, опасливо косясь друг на друга и уже смутно понимая, что тут разберутся и без них.

Неожиданно Гай выпустил нерпь и, подойдя к дивану, развернул карту:

– Долбушины, минуту! Между собой вы разберетесь позднее!.. Рина! Я не прошу вступать со мной в какие-либо сделки! Я просто возвращаю нерпь, потому что она твоя… Ты же окажи мне мелкую услугу! Скажи: ведь аммонит был найден не здесь?

Палец Гая коснулся карты там, где к прииску Первой гряды примыкала овальная, похожая на проплешину площадка. Рина, не удержавшись, быстро взглянула на карту, не ощутив в волосах холодящего дуновения. Тонкий палец безошибочно скользнул ниже и правее, остановившись на нижней границе площадки.

– Значит, тут? Там такие старые раскопы, похожие на перечеркнутый знак равенства. Да? – спросил Гай.

Рина замешкалась с ответом. Потом все же выпалила «Нет!», зная уже, что не успела блокироваться песенкой. Или не захотела?

Гай свернул карту. В четыре раза, затем в восемь. Его узкие пальцы работали быстро и безошибочно, как у сотрудника отдела упаковки.

– Альберт! – сказал он весело. – Отдайте же вы ей нерпь наконец! Насколько я знаю людей, она все равно ее у вас отнимет!.. Ну, не смею задерживать!. Спасибо за отличный вечер, Дионисий!..

Глава тринадцатая

Фонд освобождения хомячков

Один талант всегда зажигается о другой, потом от него зажигается второй, от второго – третий и получается милый такой, бесконечный пожарчик, протяженностью в века.

Йозеф Эметс, венгерский философ

В медицинском центре Рина не задержалась и сбежала в буквальном смысле из-под томографа. Она неслась по длинному коридору, а за ней, задыхаясь, спешили Долбушин, Лиана Григорьева и телохранитель Андрей. Да где им было поймать шныра!

– Останови ее! – закричал Долбушин на Андрея.

– Это можно! – Андрей, точно хирург, выбирающий инструмент, задумчиво потянулся к самому тяжелому своему арбалету. Долбушин ударил его зонтом по руке:

– Ты что, сдурел?

– Да что я, не понимаю? Я ж хотел, чтоб ее рикошетом задело. Или в каблук попасть! – обиженно сказал Андрей, разминая онемевшие от зонта руки.

Пока глава форта разбирался со своим охранником, Рина прыгнула в лифт и уехала.

– Бедная девочка! Она может погибнуть! – сказал Долбушин.

– Конечно, может. Сигала как заяц, а в лифт так вообще скакнула. Психически здоровые люди так не прыгают, – согласилась Лиана Григорьева.

Глава финансового форта привалился к стене. У него вдруг закружилась голова. Молодая флегматичная медсестра сунула ему ватку. Долбушин брезгливо отодвинулся.

– Что это? – спросил он.

– Ватка с нашатырем! Поводите себе у носа – полегчает!

Долбушин забрал у нее ватку, послушно понюхал и скривился:

– Ну и дрянь же!

– Все же хорошо, что вы, Альберт Федорович, не бабушка! Представляю, что тогда было бы! Какие заботы! Какие страсти! – дразнящим голоском сказала Лиана Григорьева.

– Что-о? – грозно спросил Долбушин.

– Ну, отцовская любовь – ценная вещь, вот вас как завозит, но с любовью бабушек она ни в какое сравнение не идет. Была я тут недавно в женской колонии. Шерстяные носки отвозила от одного фонда. Так знаете, кого там больше всего? Воровок? Убийц? Как бы не так! Бабулечек, сидящих за внуков. Внук-наркоман распространяет дурь и на всякий случай хранит ее на балконе у бабушки. Ну а какая бабушка сдаст внука? Так бабушка за него отбывает и ему же еще из колонии носочки мои фондовские пересылает… Беспокоится, чтобы не замерз!

Долбушин махнул рукой и, не слушая ее, пошел к лифту.

А Рина уже спешила по улице, на ходу ухитряясь шнуровать укороченную нерпь. Ощущалось, что все это время нерпь не использовали. Фигурки потускнели и были разряжены, а шнурок – тот вообще не пойми как ухитрился отсыреть и даже кое-где покрылся грибком. Но шнурок можно и поменять. «Расходная. Часть», – говаривал Меркурий.

Москва была утренняя, серенькая. Все куда-то спешили, имея опаздывающие лица. В ШНыр Рина возвращалась на электричке. Денег на билет у нее не оказалось, поэтому пришлось перелезать через забор вместе с другими безбилетниками, а всю дорогу бегать от контролеров. Впрочем, с ней вместе носилась целая толпа, что обеспечивало групповую защиту. Четыре контролера хотя и были крепкого сложения, но все же не такого, чтобы устоять, если им навстречу рванет человек двадцать пять.

Это заставило Рину расслабиться, она стала бегать не так ретиво, отбилась от группы и была схвачена за рукав:

– Билет!

– Нету билета, – сказала Рина, ленясь притворяться.

Контролер задумался.

– А ты кто вообще? – зачем-то спросил он, разглядывая ее куртку.

– Я дочь мультимиллионера! – гордо ответила Рина.

Контролер хмыкнул, отпустил ее и бросился отлавливать какого-то приотставшего мужичонку.

С дороги Рина связалась с Сашкой, чтобы тот ее встретил, а к Сашке непонятно каким образом прицепился Гамов. Видимо, рыскал на гиеле где-то поблизости и увидел Сашку. И вот теперь Гамов с Сашкой шли по полю к станции, минуя Копытово – существовал такой обходной путь. Над ними, зорко высматривая хозяина, летел Аль. Погода была неприятная. Сыро, холодно. А тут еще резкий порывистый ветер. Гамов достал из кармана очки-полумаску, надел, небрежно щелкнул по очкам ногтем и сообщил, что они выдерживают выстрел из шнеппера и, кроме того, позволяют видеть в темноте.

Заметив, что Сашка заинтересовался, Гамов загорелся и показал ему еще много чего. Плоский термос с трубкой. Захочешь выпить кофе – трубку в губы, и вперед. Крепление для шнеппера на бицепсе. Ниже патронташ с шариками для перезарядки. Показывая, как они действуют, Гамов выстрелил в лежащую на обочине автомобильную покрышку. Послышался сухой звук хлопка. Из покрышки вырвало здоровенный, с ладонь, клок резины.

– Не хило? – Гамов коснулся рукава Сашкиной куртки, точно сравнивая ее с покрышкой. – Ваша драконья кожа… ну, в общем, ты понимаешь, о чем я…

Сашка в ответ похлопал Гамова по жилету. Внешне жилет выглядел как обычная армейская разгрузка, но внутри угадывалась многослойная защита.

– Из шнеппера не просадишь? – спросил Сашка.

– Конечно, нет! Можешь в меня выстрелить! – скромно разрешил Гамов.

Сашка потянулся к карману. Достал шнеппер. Натянул тетиву.

– С удовольствием! Но у меня… понимаешь, пнуфом заряжен! – сказал он.

Гамов что-то промычал и больше выстрелить не предлагал. В Арктику ему не хотелось.

На станцию они пришли за десять минут до электрички. Ноги у Сашки были мокрые почти до колен. У Гамова, разумеется, нет, потому что у него и ботинки были особенные. Пахло солидолом, которым густо намазали забор, чтобы не перелезали безбилетники. Под платформой на старых телогрейках, положенных на деревянные поддоны, разлеглись громадные дворняги, которым не мешал грохот поездов. Одна дворняга уже кормила недавно родившихся щенят.

Аль, обожавший дразнить собак, спрятался за трубой склада напротив станции. Выглядывал оттуда так, что его видели только дворняги, и скрывался. Дворняги исходили лаем. Даже собака-мать, продолжая лежать на боку и кормить щенят, порой не выдерживала, вскидывала морду и рявкала так, словно кто-то кашлял в барабан.

Солнце затянулось дряблой тучкой, и пошел дождь. Он был такой мелкий, что казалось, будто воздух плачет. Сашка мерз и мок, переступая на месте.

– Подождем. Подождем под дождем! – бормотал он и опять начинал по кругу повторять одно и то же. Эта фраза его гипнотизировала. Он никак не мог из нее выбраться.

Гамов некоторое время с удивлением на него поглядывал, а потом осторожненько отошел в сторону. Электричка выскочила как-то вдруг, дала длинный гудок у переезда и втиснулась на станцию.

Из вагона вышла Рина и остановилась, высматривая встречающих. Рядом, бегая вокруг мамы и буквально обматываясь вокруг нее, носился маленький мальчик.

– Вот у дяди спроси! Да скажите же ему, что драконов не бывает! – воскликнула мама, обращаясь к подошедшему Гамову.

– Ну, дядя, отвечай! – сказала Рина.

– Мальчик! Драконов не бывает! – сказал Гамов и погладил куртку Рины, отозвавшуюся скрытым в ней теплом.

– Не трогай меня! – сказала Рина раздраженно. – Моей куртке это не нравится!

– А что ей нравится?

– Ей нравится одиночество!

Обратный путь до ШНыра показался Рине неуютным. Гамов лез с вопросами. Сашка мерз и молчал. Сама Рина злилась на Гамова за приглашение к Белдо. Кроме того, у нее болели нога и спина, потому что она все же ободралась, сокрушая горшок с любимой бегонией Дионисия Тиграновича.

Они шли по полю, сопровождаемые низко летящим Алем, и искали безопасную тему для разговора. Такую тему быстро нашел умный Гамов, обнаруживший, что Рина о своем пребывании у Белдо говорить не хочет. Он стал вспоминать обстоятельства гибели своих телефонов:

– У меня один телефон в кефире утопился! Хороший был аппарат. Платиновый корпус, четыре степени защиты! На дне океана мог неделю лежать. Но я, видно, забыл гнездо для зарядки пробкой изолировать.

– А у меня буквально одной капелькой воды телефон угробился. Капелька воды – я сам видел, как она летит, – и полный труп… А до этого мок сколько раз – и ничего! И вроде как выключил его сразу, высушил – бесполезно! – отозвался Сашка.

– Да? – удивилась Рина. – А у меня телефон с пятого этажа падал на асфальт – и только крышка отлетела. А потом – буквально через неделю – свалился со стола и накрылся. Видать, перебор ему уже показалось.

У ограды ШНыра Гамов попрощался. Свистнул. Животом прыгнул в седло проносящегося мимо Аля и унесся прочь. Рина с Сашкой перебрались через забор. Здесь, уже в ШНыре, Рина на несколько мгновений прижалась щекой к Сашкиной груди и закрыла глаза.

– У тебя сердце бьется, – сказала она.

– Что? Правда? – удивился Сашка и неуклюже погладил Рину по спине. – А у тебя лопатки торчат! – сообщил он, не зная, что еще сказать.

Рина засмеялась, оттолкнула его и пошла по снегу, пробиваясь к тропинке.

– Я к Кавалерии, – сказала она.

– Ты ночью хоть спала? – спросил Сашка.

– Ну какой-то ночью, безусловно, да, – признала Рина.

В комнате она наскоро переоделась и, прихрамывая, потому что нога болела все сильнее, заторопилась к Кавалерии. Ей хотелось поговорить с ней наедине, однако это оказалось невозможным. В кабинете у Кавалерии сидели Макс и Афанасий. Афанасий разбирал счета ШНыра, а Макс ему помогал. Точнее, считал, что помогает, поскольку топтание по бумажкам не всегда означает помощь.

Временами закопавшемуся в бумажках Афанасию становилось очень себя жалко. Он поднимал голову и печально спрашивал у Кавалерии, когда надо все закончить.

– В девятнадцать тридцать будет еще рано, а в девятнадцать тридцать пять – уже поздно. Впрочем, трудись как трудится! Я нисколько не ставлю тебя во временные рамки! – ласково отвечала Кавалерия.

Сама директриса стояла у окна и осторожно, стараясь, чтобы вода не попала на листья, поливала фиалку. Цветы на фиалке были огромные и все почему-то разные по оттенку. Рина подозревала, что Кавалерия поливает ее водой с двушки, потому что изначально фиалка была обычнейшая. Рузя подарил ее Кавалерии на прошлую «Восьмую марту». И не только одной Кавалерии. Он вообще купил тогда фиалок десять на автобусной остановке в Копытово. И у кого-то они быстро засохли, у кого-то тихо хирели, а у Кавалерии вот и листья-то едва видны были за цветами.

– Еду я, а в автобусе бумажка висит! Ну я читака, я все читаю. «Обращайте внимание на подозрительных лиц!» Я стал обращать, вертеть головой, и, представляешь, все люди в автобусе какие-то подозрительные! Натурально все! Я прям чуть на ходу не выскочил!.. – говорил Афанасий Максу, скашивая глаза и спеша переложить какие-то счета из одной стопки в другую, пока не увидела Кавалерия.

Макс хохотал басом и закидывал назад руку, чтобы почесать спину. Под водолазкой бугрились мышцы.

– Смеешься? Ну-ну-ну, смейся! – укоризненно продолжал Афанасий. – Между прочим, это из-за тебя нам в прошлом году едва электрические провода не отрезали!.. Ну тогда мы еще не были электроподстанцией!

– П-п-п-п… платить по-по-потому что надо в‑в-в-во-время… – заикнулся Макс.

– Сам плати в‑в-в… – передразнил Афанасий. – А если денег нет!. – Не надо было тебе с электриками ссориться. Приехали обычные работяги, топчутся у машины, курят, а тут выскакивает помесь танка с кузнечиком и начинает размахивать арбалетом. Если бы не Кузепыч, отрезали бы… А Кузепыч шу-шу… – за рукав прораба в сторону отвел и ушушукал его как-то.

– Так отрезали ж!

– Отрезали кусок провода от гнилого столба, который в поле торчал. Электрики тоже люди. Могут иногда ошибиться. А у тебя, Макс, не получается с людьми разговаривать. Ты с ними сразу ссоришься!

– А ты вокруг них зайчиком п-п-прыгаешь, п-подлизываешься. Смотреть п-п-противно! – плюнул Макс.

Афанасий поморщился:

– Я замазываю те трещины, которые ты создал своим хамством! Это, знаешь, проще всего – всем нахамить, а потом забиться в угол, притвориться недопонятым правдолюбом и ни фига не делать!

Кавалерия закончила поливать фиалку и, вернувшись к столу, подозрительно уставилась на две кучки бумажек.

– Минуту! – сказала она. – Разве все так лежало?

– Примерно так! – сказал Афанасий. – Ну более-менее! Просто Макс их нечаянно рукавом смахнул.

Столкнувшись с такой наглой ложью, Макс побагровел и начал так сильно заикаться, что не смог выговорить буквально ни звука. Покраснев еще больше, так что возле него и находиться стало горячо, он, растопырив пальцы, стал приближаться к Афанасию с явным намерением его удушить.

– Ну-ну, дружище… На тебя никто не обижается! Зачем же так близко принимать все к сердцу? – крикнул Афанасий, бегая от Макса вокруг стола.

Кавалерия вытащила из правой кучки несколько счетов и начала их разглядывать.

– Макс, оставь его!.. Этого счета я еще не видела, а лежит почему-то в просмотренном! – удивилась она. – Что это за ОМСБ и почему он оплачивает нам овес для пегов? ОМСБ – Омский социальный банк? «Б» – это же банк?

– Не совсем банк. Примерно банк, но не совсем, – осторожно сказал Афанасий.

– А что?

– ОМСБ – Общество маньяков с бензопилами.

– Очень смешно! Обхохочешься!

– Да какая разница, какие буквы! – отмахнулся Афанасий. – Главное – суть. А тут суть, чтобы у пегов был овес.

– Суть-то, конечно, главное! – согласилась Кавалерия. – Но тогда почему общество маньяков с бензопилами пользуется печатью фонда по освобождению хомячков? Что это вообще за фонд?

– Ну понимаете, – издали начал Афанасий, – людям хочется сделать что-нибудь хорошее! И вот они собирают в Интернете деньги на то, чтобы выкупать хомячков из зоомагазинов и выпускать их в дикую природу… На шныров-то напрямую собирать нельзя. Лошади какие-то летающие, закладки, двушка… для психически здорового человека это звучит как бред. И…

– …и освобожденные хомячки дружным строем идут в лесостепи? – перебила Кавалерия.

– Не совсем. На эти деньги мы покупаем овес, – твердо сказал Афанасий.

Кавалерия вздохнула.

– И что мы будем делать? – спросила она. – Это все смешно, конечно, но денег-то и правда нет.

– Что-нибудь придумаем! – бойко пообещал Афанасий в надежде, что придумывать это что-то будет не он.

Кавалерия усмехнулась:

– Да уж! Придумаешь ты! Придумывать придется мне или Кузепычу! Скажу тебе по секрету, что жизнь человека старше тридцати лет – это выслушивание песенки «Денег дай, дай денег» из сорока разных источников. И постоянная необходимость думать, кому ты сам можешь спеть эту песенку.

Приподняв брови, она просмотрела еще пару счетов, нахмурилась, на минуту задумалась и, взяв все бумажки из левой кучи, переложила их в правую:

– Все, бухгалтер! Брысь отсюда! Я устала! После того как «Общество по сознательной борьбе с бессознательным имени Зигмунда Фрейда» вырыло нам двести метров дренажных канав, меня уже ничем не удивишь. Я иногда, знаешь, хожу мимо этих канав и думаю, не являются ли они причудливой игрой моего воображения?

Афанасий радостно подскочил и умчался, сопровождаемый мстительным Максом, не отказавшимся от намерения его придушить.

– Ну… чего у тебя? – спросила Кавалерия, поворачиваясь к Рине. – Погоди! Давай я сяду! А то я чувствую, сейчас будет еще одна песенка – «Все хорошо, прекрасная маркиза!».

Рина подождала, пока Кавалерия сядет, несколько раз глубоко вздохнула и выпалила все, что случилось в последние часы. Говорила она с закрытыми глазами, потому что знала, что лицо Кавалерии с его бесконечно меняющимися скептическими выражениями будет ее отвлекать. Она выпаливала слова в пустоту, точно роняла камешки в пропасть, и не слышала никакого отклика. Ни восклицаний, ни вопросов, ни скрипа стула. Полная тишина. И это было страшно.

Досказав до того места, когда Родион бросился на паукс, Рина осторожно приоткрыла один глаз. Кавалерия сидела неподвижно и, опустив голову, смотрела на блики солнца на полировке письменного стола.

– Он жив! – торопливо добавила Рина. – Я слышала, как Гай говорил об этом Белдо. Паукс взорвался не так сильно, потому что для взрыва ему нужен объем. Это же хорошо?

– Просто великолепно! – мрачно отрезала Кавалерия.

– Великолепно? – растерялась Рина.

– Ну да. И Гай, и Белдо будут ему очень благодарны. А про благодарность Тилля я вообще не упоминаю. Он всегда был мясником… И Тилль, конечно, не забудет, что, не попадись ты на глаза Родиону, от половины его форта не осталось бы и зубных пломб.

– Надо его освободить! – вскакивая с места, горячо крикнула Рина.

– Надо, – сразу согласилась Кавалерия. – Соберемся сейчас впятером – ты, я, Меркурий, Макс, Штопочка – и сразу всех освободим… А перед тем как освобождать, посмотрим какой-нибудь жизнеутверждающий американский боевик, где один человек разрывает в клочья целую дивизию и отделывается царапиной на подбородке.

– Но ведь делать же что-то надо… – беспомощно начала Рина.

– Надо. Но что именно и когда, я решу сама… Больше ты ни в чем не хочешь признаться?

– Нет… То есть еще про пчел они говорили, но это уже не я натворила, – поспешно добавила Рина, заметив, как Кавалерия нахмурилась.

– Что про пчел? – быстро спросила Кавалерия.

– Белдо и Гай откуда-то знают, что из ШНыра вылетели две пчелы. И вроде как с одной из пчел что-то не так… Они ужасно рады. Оба.

– Новость сквернее некуда, – сказала Кавалерия. – О пчелах Гай мог узнать только от эльбов. Но раз эльбы смогли почувствовать пчел, то это неправильные пчелы! Иначе их бы никак не отследили! Пчелы с примесью болота. Понимаешь?

Рина мотнула головой, поскольку понимала не до конца.

– Теперь эти пчелы позовут двух новых шныров, – продолжала Кавалерия. – Оба они будут, мягко скажем, странноватыми, а один может оказаться предателем. Шныром с трещиной в душе, от которого можно ожидать чего угодно. По сути, это будет ведьмарь со свободным пропуском в ШНыр! Вот почему Гай был так рад!

– Так давайте не принимать их в ШНыр! – сказала Рина. Ей все казалось очень просто. Почти элементарно.

– Да не можем мы! Никак не можем! Во-первых, человек может все же выстоять! Во-вторых, его же позовет пчела! – с досадой воскликнула Кавалерия.

Это был первый случай, когда она с силой хлопнула открытой ладонью по столу. Ушибла ее – и жалобно, как-то даже по-детски принялась дуть на пальцы. Рине почудилось даже, что грозная директриса ШНыра готова заплакать.

– Но почему? – жалобно спросила Рина. – Ведь это же золотая пчела!

– Правильно! Золотая! Но что такое золотая пчела при всех своих невероятных качествах? Всего лишь пропуск! Она не дает дара, не меняет характера! Лишь ищет подходящего человека и приводит его в ШНыр! А тут она доверит проход в ШНыр человеку, который постепенно может стать орудием эльбов! Причем их орудием здесь! По эту сторону забора!

Кавалерия вскочила, схватила с одной из верхних полок банку и, заранее морщась, сдернула тугую крышку. Над банкой поднялся едкий белый дымок. Рина, случайно вдохнув его, закашлялась:

– Что это?

– Вытяжка мертвого эльба! – сказала Кавалерия. – Как думаешь, пить можно?

– Ну не знаю! Может, и можно, – из упрямства ляпнула Рина.

Кавалерия молча сунула банку ей под нос. Рина поспешно отпрянула.

– А теперь немного изменим вводные! – Кавалерия подошла к крану и, набрав в стакан чистой воды, плеснула в него немного жидкости из банки.

Вода приобрела приятный, чуть зеленоватый оттенок. Вонь мгновенно исчезла. Рина почувствовала, что ей хочется протянуть руку, взять стакан и жадно выпить. Она даже невольно потянулась к стакану, но Кавалерия, заметив это, выплеснула жидкость в раковину. Там что-то зашипело, забулькало.

– Эльбы знают, что чистый яд пить будут не многие. А вот разбавленный – дело другое. Ему же главное примешаться – хотя бы в малой мере. В самое благое дело, в самую хорошую мысль, в самое доброе чувство. Капля за каплей он будет накапливать свое присутствие, пока доза яда не окажется критической. Добровольно прыгнете в болото, потому что оно уже будет в вас!

Последнюю фразу Кавалерия договорила уже совсем тихо. Провела ладонью по лицу, снимая с него паутину усталости.

– Ладно! – сказала она. – Еще новости у тебя есть?

Вместо ответа Рина закатала правый рукав и показала Кавалерии нерпь. Потом закатала рукав на левой руке и показала Кавалерии другую нерпь, на сей раз укороченную. Кавалерия цокнула языком:

– Надо же! А на ноге у тебя, случайно, нет нерпи? А то знаешь, разные бывают формы шныровской увлеченности.

– Это нерпь с уникумом! Гай заставил Белдо вернуть ее мне. Тот чуть от жадности не умер, но вернул, – сказала Рина.

Кавалерия слегка нахмурилась, поманила ее к себе и, придерживая рукав, долго смотрела на потертую кожу нерпи и тусклые, изредка слабо мерцавшие фигурки.

– Заряди ее! Сходи в Зеленый Лабиринт! – сказала она наконец. – Терпеть не могу незаряженные нерпи и сдыхающие телефоны. В них есть что-то неполноценное.

– Но ее же дал мне Гай! Вернул мне уникум! – воскликнула Рина.

Кавалерия не отвечала, продолжая разглядывать нерпь. Потом осторожно сказала:

– Да. Вижу.

– И?.. – жадно спросила Рина, потому что расставаться с гепардом ей очень не хотелось. Но и оставлять его у себя тайком от Кавалерии она считала неправильным.

– Возвращение уникума – поразительный поступок. С другой стороны, гепард – уникум, от которого ведьмарям нет никакой пользы. Вздумай Гай оставить его у себя, на него бы на улице набрасывались все животные и птицы без разбора. Вороны клевали бы. Кошки и собаки вцеплялись бы в ноги… Про гиел я вообще не говорю. Зверя, понимаешь ли, не так просто обмануть, как кажется. Мы и так при Адаме лишили животных рая, и они поневоле простили нам это, но все равно лучше лишний раз не показывать зверям то, что у тебя в душе, если там чего-то не то…

– Но Гай… он же… не просто так? – выпалила Рина, счастливая оттого, что сможет оставить гепарда у себя.

– Конечно, нет. Он на что-то надеется.

– Но носить эту нерпь можно?

– Да носи. И гепарда используй насколько сумеешь. Он твой… – сказала Кавалерия, улыбаясь, пожалуй, впервые с тех пор, как Рина у нее появилась.

Рина ощутила, как между ними перебрасывается мостик полного доверия, однако прежде, чем он перебросился окончательно и затвердел, собственная нерпь Кавалерии полыхнула. Свечение фигурок пробилось даже через толстый рукав. Кавалерия, видимо обожженная, тихо вскрикнула и, вскочив, отбежала за полки.

– Прости! – быстро сказала она Рине.

Сквозь книги, неплотно стоявшие на полках, Рина видела, как Кавалерия подтягивает кверху рукав и осторожно касается лбом своей пылающей нерпи. Когда она вернулась к Рине, ее нерпь все еще сияла, но уже не так ярко. Если прежде казалось, что рукав облит расплавленным золотом, то теперь золото, пожалуй, превратилось в серебро.

Двигалась Кавалерия порывисто. Она точно не верила самой себе и одновременно была полна решимости. Встала. Села. Прошлась по комнате. Опять села. Подошла к зеркалу и коротко взглянула на себя, точно сама с собой советуясь. Октавий на полу кашлянул лаем.

– Что случилось? – спросила Рина испуганно.

– Пчелы нашли хозяев, – ответила Кавалерия.

– И?

– Нужно посылать за ними… Позови ко мне Кузепыча, Витяру и Афанасия… Разыщи их срочно!

– А маршрутка номер Н? Мы же можем… – начала Рина.

– Боюсь, на этот раз придется обойтись без маршрутки. Тем более что маршруткой этих двоих явно не удивишь… Признаться, я сбита с толку!

Больше Кавалерия ничего не объясняла, а только торопила, и Рина помчалась искать Афанасия и Витяру с Кузепычем. Витяру она обнаружила в парке ШНыра бодающимся с Горшеней. Горшеня стоял на четвереньках и в полном восторге толкал Витяру глиняным лбом. От ударов его глиняного лба Витяра отлетал в снег, но немедленно вскакивал, разбегался и мчался в атаку. Несмотря на шишки на лбу у Витяры, ощущалось, что ему это доставляет немалое удовольствие. Но больше Рина удивилась даже не Витяре, а Горшене. Она знала, что ни с кем другим в ШНыре Горшеня бодаться бы не стал.

Заметив Рину, Горшеня встал и важно застыл, выпятив живот, а Витяра смущенно откашлялся и вылез из сугроба.

– А мы тут… это… общаемся… – сказал он.

– Иди к Кавалерии, общительный ты наш! Там тоже твоего общения ждут! – ответила Рина.

– От ты дуся! – воскликнул Витяра, всплескивая руками.

Он виновато оглянулся на Горшеню и побежал за Риной. Пока он бодался с Горшеней, за ворот ему набился снег. На ходу Витяра подскакивал, чтобы согреться, и руками хлопал себя по бокам. В ШНыре не было никого бестолковее, смешнее и одновременно нравственно чище, чем Витяра. Кто еще мог всю ночь лепить пластилиновый ШНыр, а потом заснуть во время нырка? Спокойно проспать все болото на спине у пега и проснуться уже на двушке? Или поймать в Копытово у подъезда чужой беспарольный Wi-fi и после весь день ощущать себя страшным преступником? Под конец муки совести становились настолько нестерпимыми, что Витяра брал хворостину, сам себя хлестал по руке и только после этого успокаивался.

Вот и теперь, прыгая рядом с Риной, Витяра выпаливал все, что приходило ему в голову:

– Какое емкое слово «гаджет»! Гаджеты – гад же ты. Ну разве не гад он? Гад! Сколько времени всегда сжирает! Я если со смартфоном пересижу, потом всегда себе пальцы кипятком обливаю… Ну не совсем, конечно, крутым кипятком, но таким основательным!..

– Угу, – рассеянно сказала Рина.

Витяра замерцал ушами, переключаясь на другую тему.

– А еще я люблю скачивать из Интернета старые фотографии! Века так девятнадцатого! Смотришь – и не верится, что все на них уже умерли!.. А раз не верится, то, значит, живы! Понимаешь?!

Рина вздохнула.

– Иди давай к Кавалерии, гаджет! Мне еще Кузепыча с Афанасием искать!

– А чего она от меня хочет? – опасливо спросил Витяра.

– На месте узнаешь!

Витяра потащился к Кавалерии, а Рина отправилась за Кузепычем и Афанасием.

Глава четырнадцатая

«Полосатый шмэл»

Каждый человек – одна какая-то доминантная мысль, одна цельность. Одно препятствие держит. Одно что-то. И почему говорят, что человек сложный? Сложные только барышни, которые не могут выбрать, чего им больше хочется – селедочки или шоколадной конфетки.

Кавалерия

На асфальте у остановки «Универсам» сидит девушка. Спокойно так сидит, хоть на нее и косятся. На ней неприметная куртка с капюшоном, плотные джинсы, неубиваемые туристические ботинки. На руках – перчатки с пластиковыми вставками. Хоть через колючую проволоку перебирайся. Под капюшоном – черная горнолыжная шапка, которая сейчас ничем не отличается от обычной, но мгновенно становится маской с прорезью для глаз и носа, если дернуть ее вниз. В данный момент шапка ничего не скрывает и можно разглядеть худое скуластое лицо. Громадные глаза. Под глазами – синеватые подковы. Брови густые, ершистые. Подбородок узкий, но упрямый. Девушку с таким лицом можно повести за собой на плаху.

По дороге, высматривая непорядки, медленно едет полицейская машина. Останавливается. Из нее начинает медленно вылезать упитанный служитель закона. Видимо, его внимание привлекло, что девушка сидит на асфальте и одета как-то очень альтернативно.

Интерес полицейского к ее скромной персоне не утаивается от девушки. Она встает, поворачивается и идет к забору ближайшей стройки, который близко, метрах в десяти. Идет она неторопливо, почти лениво. Точно так же неторопливо тащится и полицейский. Это как гонка двух черепашек. Полицейский следует за девушкой и наверняка видит ее туристическую сидуху, на которой ручкой написано «Не ходи за мной – я сама потерялась!».

Девушка доходит до забора. Он из тонких листов жести. Такие заборы легко гнутся, но пальцы порой режут до кости. Здесь она весело оглядывается, слегка кланяется полицейскому, подпрыгивает и, едва коснувшись забора пластиковыми вкладками своих перчаток, с легкостью кошки перемахивает на другую сторону. Жесть успевает лишь чуть дрогнуть, а ее уже нет.

Полицейский запоздало срывается на неуклюжий бег. Подбегает к забору. Некоторое время стоит возле него в растерянности. На него с любопытством глядят с остановки. Чтобы не потерять лицо, полицейский тоже пытается подпрыгнуть, но жесть начинает гнуться, забор кренится, и он вовремя понимает, что это не самая хорошая идея.

Служитель закона возвращается в патрульную машину, и та резко срывается с места. Видимо, надеется заехать на стройку через ворота, до которых метров триста.

К остановке подходит троллейбус. Распахивается передняя дверь. Пассажиры послушной цепочкой, как гуси, грузятся в салон. Двери вот-вот готовы закрыться, когда через тот же забор легко перемахивает девушка. Все это время она спокойно ждала с той стороны, вовсе не собираясь в панике бежать через стройку, на что надеялся полицейский.

Девушка заскакивает в троллейбус последней. Троллейбус трогается. Лицо девушки отражается в стекле рядом с надписью «Оплачивайте проезд!». Брови торчат как ежиные колючки, белеет маленький упрямый подбородок, и сверкают два огромных глаза. Да, не красавица, ну и что? Зато она – это она, и разве этого мало? Девушка смотрит на себя и усмехается. И в этой усмешке она отражается как-то сразу и вся.

Конечно же это Юля. Хватит называть ее как-то иначе.

Юля едет в троллейбусе и смотрит по сторонам. Дороги свободны. Троллейбус катит по асфальту бесшумно и быстро, с каким-то внутренним звоном, какой бывает у электрических машинок в парке аттракционов.

Остановки через две кто-то нерешительно касается ее локтя. Юля видит, что рядом с ней с сиденья начинает подниматься молодой человек, который все это время, оказывается, боролся со своей совестью, заткнув уши наушниками.

– Садитесь, пожалуйста!

Юля с интересом разглядывает юношу. Чистенький такой, точно ваткой на палочке помытый. Куртка у него красивая, дорогая, но по чердакам в такой не пошастаешь. Все эти молнии отдерутся, свето-отражательные полосы на рукавах тоже. Да и в темноте выдадут, стоит тому, кто тебя ищет, зажечь фонарик.

– Девушка, ау! Садитесь! – повторяет молодой человек нетерпеливо. Он делает доброе дело, поэтому и хочется покричать.

Юля наконец понимает, что обращаются к ней.

– Да ну! Я не устала! Сиди сам! – отказывается она.

Молодой человек, немного помявшись, опускается обратно и снова затыкается наушниками. Через минуту он опять вскакивает и уступает место уже не Юле, а какой-то другой девушке, вошедшей в троллейбус, такой же чистенькой и порхающей, как и он сам. Перед тем как опуститься на сиденье, девушка кратковременно косится на Юлю, не понимая, почему та не села. Юля демонстративно отворачивается. Порхающая девушка садится и большим пальцем начинает что-то делать в своем смартфоне. Роется в нем точно курица. Юля смотрит на нее, и ей хочется взять ее шапку двумя руками и сильно дернуть вниз, натянув на глаза. Ей хочется выть волком и грызть поручни троллейбуса. Почему все так? Почему одним все, а другим ничего?!

Хотя что, собственно, не так? Разве каждый не получил именно то, чего хотел?

Молодой человек все-таки оторвал пятую точку от сиденья. Герой! Родина тебя не забудет, и военкомат наградит! Легкомысленная дурочка села и копается в телефончике. Тоже правильно. Вдруг там что-то важное потеряется? Сама же Юля осталась гордой, но сильной. Разве не этого она хотела?

Но все равно горечь не отступала. Юля собралась уже осторожно боднуть лбом троллейбусное стекло – просто чтобы охладиться, как вдруг чья-та тяжелая рука легла ей на плечо. Она резко обернулась, готовая, если потребуется, врезать локтем и сразу бежать. За ее спиной стоял грузный смуглый мужчина и грозил ей пальцем.

– Слюшай! Ты ныкуда не уходи, да! – сказал он.

– Это еще почему? – грубо спросила Юля.

– Полосатый шмэл на тебе! Ты ровно стой! Я его убивать буду! – сказал мужчина и стал осторожно заносить ладонь.

На другом своем плече Юля увидела большую, тусклым золотом облитую пчелу. За мгновение до того, как добровольный помощник накрыл ее ладонью, Юля шарахнулась и, отпрыгнув от него, выскочила из троллейбуса.

Пробежала несколько метров. Остановилась. Опять уставилась на плечо. Она была убеждена, что пчелы там больше нет. Улетела. Но та сидела, даже пританцовывала, бегая по кругу, точно собака, которая проминает снег перед тем, как улечься.

Юля щелкнула пчелу пальцем. Та, не слетая, перебежала по ее куртке на спину. Пока она бежала, Юля безуспешно пыталась дотянуться и сгрести ее рукой. Не получилось. Потерлась спиной о дерево – снова не получилось согнать. Наконец пчела появилась на другом плече и опять начала вертеться. Юля схватила ее, на миг ощутив литую, совсем не пчелиную тяжесть, и швырнула пчелу в урну, где, зажженная, видимо, окурком, дымила бумага. Попав в дым, пчела на секунду потерялась и хотя и появилась из урны почти сразу, за Юлей не полетела, а бестолково закружилась вокруг.

Юля через галерею магазинчиков чесанула к метро. Навстречу ей из подземного перехода уже поднимался молодой человек, худощавый, изящный, с выбившимися из-под шапки льняными волосами. Юля посмотрела на него совсем мельком, отметив, впрочем, все это.

«Почему говорят «принцесса на горошине»? На самом деле, «прЫнцев на горошине» куда как больше! Ходят такие вот тютики и мечтают о Василисе Премудрой и Прекрасной, которая все за них разрулит да еще и красавицей будет!» – подумала Юля так или как-то очень похоже, потому что мыслят люди все же не словами, а мгновенными яркими образами, сменяющими друг друга.

Увидев Юлю, принц на горошине на мгновение оцепенел, а затем, шагнув в сторону, расставил руки, загораживая ей дорогу.

– Погоди… стой… погоди! – торопливо крикнул он. – Вот так совпадение! Меня послали за тобой! Я Афанасий! Я из ШНыра! Мы даже как-то виделись!

Юля остановилась. Она вспомнила, что действительно видела его, причем недавно. Надеясь перехватить денег в долг (на что он получил, впрочем, только громкое «ха-ха!»), Макар назначил ей встречу на конечной станции, а из электрички вышел как раз вместе с этим принцем, на шею к которому с радостным воплем сразу кинулась смешная девушка, одетая пестро, как канарейка.

Юля запомнила эту девушку, потому что, ожидая электричку, та все время подпрыгивала от холода и спорила сама с собой, что поезд придет чуть раньше расписания. А еще у девушки в одной руке был соленый огурец, а в другой шоколадка, и она по очереди откусывала и то и другое. Когда электричка уже почти подошла, девушка быстро выкинула недоеденный огурец в урну, а шоколадку спрятала в карман, после чего, видимо не исключая поцелуев, быстро прополоскала рот из маленькой бутылочки, поспорив сама с собой, что не забыла взять эту бутылочку.

Сейчас, задержанная Афанасием, Юля нервно оглянулась, проверяя, не летит ли за ней пчела. Может, и правда отстала, сбитая с толку дымом горящего мусора? Афанасий все еще маячил перед ней. Стоя в ведущем в метро переходе, посреди лестницы, они всем мешали. Афанасий взял Юлю за рукав и, проявляя мягкую властность, потащил ее наверх, в город:

– Идем! Тут рядом, кажется, имеется в наличии некое кафе!

– Я не могу! – сказала Юля.

– Я тоже не могу! – заверил ее Афанасий. – Но НАДО! Идем! Совсем ненадолго!

Юля неохотно подчинилась.

«Некое кафе» оказалось мини-пекарней восточной кухни, выгороженной прямо на улице. Сама кухня обогревалась, а та часть, где стояли столики, нет. Афанасий заказал две самсы, причем такие острые, что после каждого укуса Афанасий и Юля икали и плакали.

– Эх! Вот бы на огонь подышать! Мне кажется, была бы струя пламени! – сказал Афанасий.

В самсе таился бараний жир. Вытекая, он застывал крупными желтоватыми каплями, удивительно похожими на расплавленный воск. Юля ковыряла их ногтем. И правда, натуральная свеча! Когда сестра умерла, она ставила в храме свечи и подолгу стояла, бездумно глядя, как они горят и превращаются в восковые лужицы.

Афанасий мучительно выискивал глазами салфетку. Капли жира на пальцах приводили бедного принца в ужас. Юля же, напротив, только посмеивалась. Как-то, скрываясь от берсерков, она две недели питалась только крысами и голубями. Так что жиром ее было не испугать.

– Не заморачивайся! Оближи пальцы, и все дела! – посоветовала Юля.

– Как?!

– А так… – сказала Юля и, подавая ему пример, облизала свои пальцы.

Афанасий брезгливо отшатнулся, и Юля почувствовала, что он с младенчества устрашен микробами. Небось мама бегала за ним хвостиком, протирая спиртом любую игрушку, за которую он брался.

– Я же после метро, – жалобно сказал он, пытаясь вытереть руки магазинным чеком. – Я так не могу, как ты! Ты же не была сегодня в метро!

– Нет.

– Вот видишь!

– Но я по теплотрассе проползла метров четыреста…

Афанасий задумался, видимо, сравнивая теплотрассу и метро, чтобы убедить себя, что метро грязнее.

– А теплотрасса… она ведь… ну там же горячая вода? – сказал он осторожно.

– Реки горячей воды! – воскликнула Юля. – А еще через каждые десять метров обязательно лежит детское мыло, из трубы выведен кран и висит свеженькое полотенчико… Ну, там, крыски пробегают иногда… трупики попадаются, бомжики спят… Ладно, не смешно… Чего тебе надо?

Афанасий осторожно выглянул из кафе. Отовсюду доносился ледяной звон – это со всех труб, крыш, козырьков, киосков сыпались, разбиваясь, крохотные сосульки. Мимо Афанасия, исчезая в метро, тек бесконечный людской поток. За ними никто не следил. Они были пугающе никому не нужны.

Когда Афанасий вернулся, Юля сидела напряженная и что-то накрывала на столе перевернутым пластиковым стаканчиком, придерживая его двумя руками. Афанасий понимающе усмехнулся.

– Держишь? Не улетит? – заботливо спросил он. – А теперь осторожно тряхни челкой!

Слово «осторожно» Юля восприняла как-то неправильно и так дернула головой, что едва не разбила затылком витрину со свежеиспеченными булками. На стол с ее волос упала золотая пчела. Перевернулась и как ни в чем не бывало поползла по Юлиному рукаву. Афанасий так и впился в нее глазами. На вид пчела была самая обычная. Никаких отличий от любой шныровской пчелы. Ну разве что более новая, яркая, совсем недавно выдохнутая ульем. Жизнь еще не истерла ее.

– Моя пчела чуть поменьше. У тебя она какая-то крупноватая, примерно как у Ула, – сказал Афанасий.

Юля вскинула на него одичалые глаза.

– То есть я ЧТО – шныр, что ли? – спросила она.

– Ну да, – ответил Афанасий просто. – Приятно иметь дело с подготовленным человеком! Никаких маршруток не надо. Никаких похищений. Можно не объяснять, кто такие ведьмари, и так далее. Пустяковое у меня задание!.. Еще самсу?

– НЕТ!

– Я знал, что ты откажешься! – обрадовался Афанасий.

– Почему она меня выбрала? – спросила Юля.

Пчела ползла по ее рукаву и была уже почти у локтя. Юле стоило неимоверных усилий ее не сбрасывать. Она даже вцепилась в столик.

– Почему-то выбрала. Возможно, у тебя есть какой-то дар или талант, – осторожно ответил Афанасий.

– Да? И она меня специально искала? Ну такую одаренную? Бродим с лопатой по кладбищу – отрываем таланты? – спросила Юля.

Афанасий уставился на нее с недоумением:

– А это тут при чем? Говоря про талант, я имел в виду нечто совсем другое. В тебе есть нечто, что может быть полезно ШНыру… Что – не знаю, но что-то точно есть. А так, в широком смысле если рассуждать, бездарных вообще нет.

– Как это нет? Навалом всяких тупиц!

– Неправда. Любого человека возьми, даже самого… ну абсолютно любого – и у него обязательно окажется дар. Это может быть дар силы и защиты, как у Ильи Муромца, дар первооткрывателя, как у Беринга, дар надежды, слова, правды, терпения, сокровенного ума и еще сотни других даров. И самое скверное, что может произойти, – неправильно повернуть свой дар. Изменить ему. Предать.

Юля соображала, изредка поглядывая на пчелу. Та доползла до пластиковой накладки на плече и теперь бегала вокруг, прикидывая, нельзя ли как-нибудь под нее подлезть. Потом, вероятно, вспомнила, что можно решить вопрос иначе, и без усилий протиснулась прямо сквозь пластик. А еще мгновение спустя Юля ощутила, что она коснулась кожи, проскользнула над ключицей и бежит теперь по позвоночнику, пользуясь тем, что там самой природой проложена дорожка. Почему-то прикосновения лапок пчелы и ее холодного брюшка пугали Юлю. Ей хотелось упасть на пол и кататься в надежде раздавить пчелу.

– Изучает, – понимающе сказал Афанасий. – Они поначалу всегда так… Каждый сантиметр тела им надо обследовать. Изучить тебя, словно ты ее улей. В уши будет залезать, в волосы, в нос. Моя такая же была! А теперь вот не часто прилетает, только когда очень нужна. Обленилась! Все больше в Зеленом Лабиринте тусуется.

– Так что, говоришь, у каждого есть дар? – спросила Юля, отвлекая его от пчелы.

– У каждого. Даже если и не прилетала пчела, – Афанасий смешно подпрыгнул на складном стульчике, который жалобно пискнул под ним и попытался сложиться.

Юля недоверчиво огляделась, в надежде отыскать поблизости хотя бы одного явного бездаря. На глаза ей попалась сердитая женщина за стеклом пекарни, которая швыряла в кошку куском фарша, желая ей подавиться и сдохнуть. Кошка, трескавшаяся от толщины, мужественно направлялась к фаршу выполнять наказ.

– Даже у нее дар? У этой вот?! Какой? – спросила Юля.

– Ну… если совсем навскидку… дар заботы о животных. А возможно, и дар плеча, – сказал Афанасий, почти не задумываясь.

– Чего?

– Ну быть для других плечом, – пояснил Афанасий. – Ты не представляешь, скольким людям может помочь такая вот тетенька! На кого-то вовремя наорет. Кого-то накормит. Плачущей девушке полотенце даст лицо вытереть… Кошки опять же, собаки всякие! На Суповну, кстати, чем-то похожа, да?.. А, хотя ты Суповну не знаешь пока!

– А музыка там? Литература? Иностранные языки? Это не дар?

– Тоже дар, – охотно признал Афанасий. – Но такой дар… ближе к таланту… Если человек сволочь, какой ему смысл быть музыкально одаренным? Ну будет музыкально одаренная сволочь. Поэтому к дополнительному таланту обычно прилагается человеческий дар, без которого талант ничего не стоит. Ну там, терпение, доброта, сила воли и так далее. Если же человек не замечает своего главного дара и развивает в себе один талант, то что толку? Ну будут быстро бегающие ноги, еще одна дуделка в трубу или говорилка на иностранных языках.

Юля не столько слушала Афанасия, сколько двигала лопатками, пытаясь объяснить пчеле, что в мире есть и другие дороги, кроме ее позвоночника.

– Стукни меня по спине! – попросила она.

Афанасий осторожно стукнул.

– Да что ж ты двумя пальцами! Сильнее! – велела Юля.

Афанасий послушался и стукнул намного старательнее. Юля поморщилась.

– Так хорошо? Не слишком сильно? – спохватился Афанасий.

– Замечательно, – похвалила Юля. – Но мимо…

– Еще стукнуть?

– Больше не надо! – отказалась Юля.

Она подошла к выходу и толкнула дверь. Большая капля талого снега, скользнув по козырьку, упала ей точно на нос.

– А если я не захочу быть шныром? Вы что, меня насильно будете к себе забирать? – задиристо спросила она.

Афанасий пожал плечами.

– Я с Кавалерией не говорил по этом поводу, но едва ли. Ты буйная. Ты нам там разнесешь все, а кому это надо? – ответил он честно. – Если бы насильно, она бы не меня послала, а Макса с Улом или одну Штопочку…

– Как это? Макса с Улом вместе, а Штопочку одну? Она бы со мной справилась? – усомнилась Юля. Имена эти и люди не были для нее совсем уж новыми. Кое-кого она уже видела, а о ком-то слышала от Макара.

Афанасий не стал спорить.

– Штопочка… она, знаешь… всякая может быть… – ответил он уклончиво. – Так что передать? Что я тебя приглашал, а ты отказалась?

– Да! Ты все правильно понял! – одобрила Юля. – Так и скажи! Мне нужно не в ШНыре сидеть, а мстить ведьмарям!

Афанасий не уговаривал. Даже, как показалось Юле, почему-то обрадовался:

– Замечательно… То есть я хотел сказать: жалко. Я тогда передам Кавалерии, что ты отказалась, потому что тебе нужно мстить ведьмарям!.. Правильное, кстати, дело!.. Одобряю! Ну пока! Звони, если что!

Он бочком проскользнул мимо Юли и заспешил к метро. Юля запоздало отметила, что, хотя Афанасий и сказал «звони!», номера телефона почему-то не оставил.

– Стой! – крикнула ему Юля.

Афанасий неохотно вернулся.

– Ну чего? – спросил он. – У меня электричка!

– Я же отказалась в ШНыр идти! Почему пчела не улетает?

– Это ты у нее спроси. Может, считает тебя шныром? – пожал плечами Афанасий. – Но ты не волнуйся… Если ты в ШНыр не пойдешь, она скоро умрет. А так давить ее, взрывать, прятаться от нее – это все бесполезно… Даже время не трать. Ну так я пошел?

– Погоди! Этот… как там его, Макар… он же у вас в ШНыре? – спросила Юля.

– Ну, в общем, да, – ехидно признал Афанасий. – Есть, кажется, такой. Как ты там сказала его зовут?

Юля отвернулась.

– Ладно, я ему позвоню, если что… Соображу, как вас найти! И не говори пока ничего этой вашей Коннице! – велела она.

Через полчаса Афанасий был уже на вокзале. Электричка ушла у него перед носом. Он даже сумел, добежав, стукнуть ее ладонью по ускользающему боку. Сгоряча он едва не телепортировался прямо в электричку, но спохватился, что на вокзале и платформах может оказаться ведьмарский сюрприз. Эдакая неприметная блокировочка. Уж больно место очевидное. Ведьмари тоже не дураки и понимают, что шныры, хочешь не хочешь, часто бывают на вокзале.

Поэтому Афанасий остановился и грустно проводил электричку взглядом. Вернулся, купил себе самую дешевую шипучую воду и, икая, выпил. Вода пахла зубной пастой. До новой электрички было сорок минут, однако скучать Афанасию не пришлось, поскольку уже через четверть часа рядом с ним непонятно откуда образовалась Гуля и бросилась ему на шею.

– Откуда ты здесь взялась?..

– А где радость? – обиделась Гуля.

– Радость здесь! – сказал Афанасий и, не имея возможности похлопать себя по груди, поскольку Гуля висела у него на шее, похлопал Гулю по спине.

– Я поспорила, что найду тебя! И нашла? Представляешь! В такой огромной Москве! И ты оказался почти под боком, противный!

– С кем ты поспорила? – спросил Афанасий.

– А, с пьянчужкой каким-то!.. На бутылку коньяка!.. Представляешь, он не знал, как открыть коньяк! Вертел его в руках как бомбу какую-то!

– Постой… зачем коньяк? Ты же выиграла, не он! – растерялся Афанасий.

– Ну да! Но я ему все равно купила!.. Да хватит разговаривать! Поцелуй меня!

– Я не могу. Я выпил икучей воды. Во время поцелуя я могу взорваться, – сказал Афанасий, но Гулю все же осторожно поцеловал.

Гуля потащила его за рукав к скамейке, поспорив с парочкой, которая на этой скамейке уже сидела, что они сейчас поссорятся. И правда, несколько секунд спустя девушка уже куда-то мчалась, а молодой человек ее догонял и пытался остановить. Девушка размахивала руками, вырывалась.

– Спорим, что они не помирятся? – жалостливо предложил Афанасий.

– Спорим, помирятся? – успокоила его Гуля. – Но не на нашей скамейке!.. Вот видишь, помирились уже!.. Ну давай я буду на тебя смотреть!

И она стала смотреть на Афанасия влюбленными глазами. Афанасий же невольно дергал плечиком и поправлял волосы. Потом понял, что это глупо, и покраснел.

– А я недавно встретил очень красивую девушку! – выпалил он, сам не зная зачем. Видимо, тоже из своеобразного кокетства.

Гуля подалась вперед.

– Что? Как? – испуганно спросила она. Ее лицо стало вдруг маленьким и жалким.

– Не волнуйся. Во французской военной хронике… Но ей сейчас лет за девяносто. По самым скромным меркам.

Гуля задумалась.

– Ну хочешь, мы ее поищем? Сколько тут до Франции лететь на пеге? Хочешь, я с тобой поспорю, что ты ее найдешь и будешь с ней счастлив? – великодушно предложила она.

– Не надо! – заорал Афанасий. – Тьфу-тьфу-тьфу!

– Ты что, суеверен?

– Мое «тьфу-тьфу-тьфу» не носит мистического характера. Оно лишь показывает, что я не уверен в стабильности зафиксированного результата, – путано сказал Афанасий и больше не дразнил Гулю своими сложными «любовями». А то еще правда поспорит. Она такая.

Вскоре подошла электричка. Афанасий простился с Гулей, получив от нее на прощание семьдесят или восемьдесят поцелуев в клювик и в ушко. Еще через минуту он сидел на свободном месте у окна. Электричка мелко задрожала и тронулась, выползая из Москвы. В какой-то момент она надолго остановилась. Пока она стояла, Афанасий смотрел в окно электрички на работающих у насыпи таджиков. Они были немолодые, но худые, ловкие и, должно быть, сильные. Двое из них сбивали ломами лед, а третий, расстегнув строительную жилетку, присел отдохнуть.

Афанасий думал, что вот они – простые, надежные, неутомимые, не жалеющие себя. Когда надо работать – работают. Когда приходит беда – плачут. Когда надо жениться – женятся и не ищут в браке сложных противоречий и страданий. И что в простоте своей они гораздо мудрее его сложности.

«Я тоже хочу таким быть!» – тоскливо подумал Афанасий. Он был так зол на себя, что ему хотелось самого себя высечь.

Пострадав немного, Афанасий заснул в чреве проглотившей его электрички. Изредка он просыпался, и ему казалось, что электричка стоит на месте, а мимо нее проезжают гаражи, мокрые деревья и заборы.

Натренированный долгой жизнью в Подмосковье, проснулся он уже перед Копытово. Когда зевающий Афанасий вышел из вагона, первым, кого он увидел, была Юля. Она переминалась с ноги на ногу и нетерпеливо закручивала на пальце стеклышко на цепочке. Рядом у столба стоял здоровенный песочный рюкзак, в котором, как подозревал Афанасий, находилось все ее имущество.

– Ну пошли, что ли! – сказала она. – Но учти: я уйду от вас когда захочу! Или вам будет только хуже!

– Можно я не буду бояться? – спросил Афанасий. – Я, понимаешь, спал в электричке, и теперь у меня восприятие жизни несколько замедленное.

Глава пятнадцатая

Concordia discors[4]

Человек абсолютно не создан для отдыха. Дай ему два-три лишних дня отдыха – он выть начинает, разрушать себя, мечется, как волк в клетке, и при этом изо всех сил старается сделать вид, что отдыхать он любит и очень ему это нравится.

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Даня сидел на кухне и ссорился со своей родной тетей. Занятие было увлекательное, особенно если учесть, что тетя у него была, чисто по совместительству, молодым кандидатом философских наук. Только что тетя обожгла себе духовкой палец и теперь, держа его под струей холодной воды, доказывала Дане, что мир – иллюзия и его не существует.

– Не надоело? – зевнув, спросил Даня.

Тетя оскорбленно застыла. Несуществование мира было ее излюбленной темой, которую она раскрывала ровно три раза в неделю, читая лекции на курсах повышения квалификации пожарных. Пожарные слушали ее с глубоким пониманием. Они видели на своем веку столько страшных пожаров, что вполне готовы были признать, что мир действительно иллюзия, прах и пепел.

– Что «не надоело»? Не был бы ты так любезен пояснить? – поинтересовалась тетя, поворачивая под струей свой обоженный палец.

– У тебя болевой порог как у поэтессы. У нее побелка на кухне свалилась в кастрюлю с супом, а ей кажется, что она окружена всеобщей ненавистью, – сказал Даня. – И вообще философия как наука состоит из многих отдельных правд, которые все вместе образуют ложь!

Тетя поморгала глазами, отыскивая убийственный аргумент. И она его нашла.

– С карапузами не спорю! – ледяным голосом заявила она, созерцая племянника, который даже сидя почти касался затылком потолка.

Даня не остался бы в долгу, но в этот момент его рука, которой он пытался взять чашку, прошла ее насквозь и сомкнулась на пустом месте. Даня закрыл глаза. Нечто похожее происходило с ним пятый раз за два дня, и он понемногу уже начинал к этому привыкать.

«Спокойно! – подумал он. – Все хорошо. Сейчас получится».

Он попытался взять чашку в третий раз, но вышло даже хуже, чем прежде. Пройдя ее насквозь, пальцы ухитрились материализоваться прямо в наполнявшем чашку кипятке. Даня завопил. Дернул рукой. Чашка упала и разбилась.

Минуту спустя Даня стоял рядом с тетей, пытаясь одновременно с ней держать руку под струей ледяной воды. Оба охали и хихикали – уж больно все это было нелепо. Вскоре у тети зазвонил телефон, и она убежала в коридор. У нее был почти десятилетний роман с женатым человеком, доктором экономических наук, роман чисто телефонный, выражающийся в том, что они по четыре с половиной часа в день выносили друг другу мозг. Когда Даня был на несколько лет моложе и на полметра короче, он любил подслушивать их разговоры, потому что всякий раз узнавал множество новых слов. Причем слов, конечно, не ругательных, а крайне интересных. «Метаморфозы», «деградация», «оскудевание», «лоботомия», «эдипов комплекс» и множество похожих, из которых самым приземленным было слово «подкаблучник».

Сейчас Даня давно уже не подслушивал, поскольку знал уже все умные слова на свете, да и тетя со своим экономистом в затянутости своего тупикового романа еще года два назад начали повторяться и шли теперь по второму или третьему кругу. Когда тетя ушла, Даня еще с минуту постоял у раковины, а затем стал собирать с пола осколки чашки и вытирать чайную лужу с лежащим в ее центре кусочком лимона, похожим на отражение луны. Осколки он собрал вполне себе благополучно, а с лимоном опять началась какая-то потусторонщина.

Даня никак не мог его ухватить: рука все проходила под пол, как у призрака, и не исключено, что даже выглядывала из потолка у нижних соседей, потому что Даня слышал снизу не то хрип, не то неясный крик.

«Ну поехали! Последняя попытка! Соберись!» – велел себе Даня.

Он дал сам себе легкую затрещину (это у него вполне получилось) и, зажмурившись, чтобы ни на что не отвлекаться, опять устремился рукой к лимону. Сжал руку, что-то схватил и, внезапно издав короткий вопль, распахнул глаза.

Лимон продолжал преспокойно украшать собой дно чайной лужи. В руке же у Дани был пучок свежевырванной зеленой травы. Зеленой, сочной, с непередаваемым ощущением сокровенно запрятанного в ней солнца. Той самой травы, что бывает только на двушке у ручья!!!

До самого вечера Даня скитался по квартире, не находя себе места. Все думал, думал, и даже сам толком не знал о чем. Мысли вертелись и прыгали. В этой круговерти мыслей он порой проходил двери насквозь, пугливо оглядываясь и проверяя, не заметил ли кто. Но никто не замечал. Всем было не до Дани.

Тетя объяснялась со своим поклонником, в десятый раз бросая трубку и требуя больше не звонить. Потом она, впрочем, перезванивала сама.

Папа был на работе. Сидел у себя в отделении банка в душном кабинете, изредка выходя из него и объясняя старушкам, как пользоваться платежным терминалом. Он мог бы этого и не делать, потому что у него были подчиненные, но ему тоже требовались прогулки и хоть какие-то развлечения.

Из родительской комнаты доносились звуки дрели. Это мама сверлила потолок, намереваясь повесить бронзовую люстру с пятнадцатью рожками. До того как оказаться у них в доме, люстра висела в театре. Мама купила ее по Интернету, очень дешево.

Вечером Даня лег очень рано. Не хотел попасться на глаза родителям и объяснять, почему руки у него проходят сквозь стол. Ночью он ворочался, царапал ногтями простыню, а когда утром проснулся и посмотрел на свои пальцы, то едва не закричал. Под ногтями у него были черные каемки земли, а к земле пристали мелкие вытянутые семена. Сам не зная зачем, Даня аккуратно выскоблил семена стержнем от ручки (ручка мазала, и под ногтями появлялись синие каемки) и спрятал их в коробочку из-под рыболовных крючков.

Потом снова повернулся к дивану, на который все это время не смотрел. По подушке ползла большая золотая пчела.

– О! Прилетела! Дня три тебя не видел! – приветливо сказал Даня.

Считая, что это его пчела, он протянул ей руку. Он не был уверен, что рука опять не начнет исчезать, но все равно попробовать стоило. Пчела преспокойно забралась Дане на палец и по пальцу побежала вверх.

– Ты какая-то не такая! В варенье, что ли, свалилась? – приветливо спросил у нее Даня.

В ШНыре пчелы регулярно падали в варенье. Иногда Суповна даже закатывала их в банки, откуда они потом вылетали прямо через стекло.

И правда, пчела была светлее, чем всегда. На вид даже не золотая, а точно отлитая из меди и натертая замшей. Даня озадаченно разглядывал ее, удивляясь непривычной новизне своей пчелы.

Пчела добежала ему до локтя и хотела бежать дальше, когда откуда-то сверху на руку Дани свалилась еще одна золотая пчела. Эта была уже тусклее, но двигалась решительнее, и вообще ощущалось, что это зрелая, уверенная в себе пчела. Позолота ее была обтершейся, крылья чуть желтоватые, натруженные. Одно даже словно с трещинкой или с подгибом.

По этому крылу Даня и узнал ее. Это была его пчела! Трещинка же возникла оттого, что Макар когда-то от большого ума выстрелил в Данину пчелу пнуфом в упор. Почему-то на своей пчеле проверять действие пнуфа он не стал, а вот на чужой ума хватило.

Эта вторая пчела побежала навстречу первой. Несколько мгновений пчелы ощупывали друг друга усиками, а затем бестолково забегали по слабому бицепсу Дани, толкаясь головами, наскакивая и то и дело подгибая брюшко, чтобы пригрозить жалом.

Даня ничего не понимал. Схватив себя за пижаму, он дернул рукав, резко натянув ткань. Пчелы слетели, заметались в воздухе, а потом обе как свинцовые шарики врезались Дане в лицо. Даня схватился за скулу, отскочил и издали кинул в пчел подушкой.

– А ну пошли отсюда! Вы что, взбесились?.. Кто вообще эта вторая?! – жалобно крикнул он.

Пчелы метались по комнате, стукаясь в стены и ковер. Это было какое-то ослепительное безумие. С каждым мгновением они все больше ускорялись, и вскоре Даня уже почти не различал их. Видел только, что от злости пчелы раскалились так, что воздух в комнате стал горячим. Они врезались в стены, сорвали полки, опрокинули стул, вдребезги разбив его спинку. В стенах появлялись дырочки, похожие на пулевые. Чтобы уцелеть, Даня попытался залезть под диван, но проблема состояла в том, что щель под ним была небольшой. Даня в нее не помещался. Потом с перепугу как-то поместился, но опять услышал вопль и понял, что тело его, ставшее прозрачным, опять частично протиснулось сквозь потолок к бедным соседям.

Пришлось вылезать и возвращаться в свою комнату. Пчелы, только что сбившие на пол стопку из десяти книг, немного успокоились и теперь, не теряя друг друга из виду, ползали по стене.

В дверь вопросительно стукнули.

– Нельзя! – запоздало крикнул Даня, но в комнату уже заглянула мама. В руках у нее была дрель.

– Да что у тебя тут такое? – спросила она. – Чашки на кухне прыгают!

Даня набрал в грудь побольше воздуха. Он принципиально не врал родителям, а защищался длиной речи в надежде, что к середине его правды собеседник тихо уснет, как обычно и происходило, когда Даня начинал издали озвучивать все резоны. «Во-первых, это не совсем так, – говорил Даня. – Во-вторых, это требует уточнения… в‑третьих, мне хотелось бы отметить некоторые предварительные моменты…» Когда он доходил до «в-восьмых» и «в-девятых», самые большие правдоискатели начинали тихо пятиться и удирать. Однако сейчас оказалось, что можно обойтись и без «в-восьмых», потому что его ответ был маме не нужен.

– Я купила карниз для штор, – похвасталась она. – Хороший карниз. Длина четыре метра десять сантиметров. До ремонта висел в филармонии… Хочешь у тебя повесим, а то мне негде?

– У меня же есть уже шторы!

– Да при чем тут шторы? Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? Карниз!.. Кстати, шторы мы тебе тоже повесим.

– А цель? Я умру, а шторы останутся… – буркнул Даня.

Этим он хотел выразить, что все материальное никакой ценности для него не имеет и, следовательно, ему все равно. Вешай хоть сто карнизов, только не спрашивай у меня разрешения. Но опять же мама поняла его в другом смысле.

– Ну это да, конечно, – сказала она. – Но тут такой карниз! Представляешь, четыре метра! Натуральный дуб! Он вообще всех переживет! Он и до театра, говорят, где-то висел.

Мама посмотрела мимо сидящих на стене пчел и вздохнула, размышляя, видимо, о карнизе.

– Слушай, а у тебя горелой бумагой пахнет! – рассеянно сказала она и вышла.

Даня, подпрыгивая как тушканчик, кинулся тушить дымящиеся обои. Загорелись они там, где сидели обе разозленные пчелы. До пожара дело не дошло, но большой кусок обоев изменил цвет и даже отчасти обуглился.

Пока Даня колотил по обоям тапками, а затем заливал их найденным на столе вчерашним чаем, пчелы наблюдали за ним со своих мест, а потом обе разом оказались на Дане – одна на правом его рукаве, а другая на левом.

Там они и остались, сердито косясь одна на другую и угрожая жалом, однако в бой больше не вступали. Даня вначале не понимал, что все это значит, а потом сообразил, что силы пчел примерно равны, победы никто не одержал и пчелы, осознав это, решили придерживаться тактики вооруженного нейтралитета.

При этом ни одна из пчел ни на секунду не теряла другую из виду. Стоило одной перебежать на бицепс – и другая перебегала на бицепс, только другой руки. Если перебегала на плечо, и вторая оказывалась на плече, и так сохранялась идеальная симметрия.

– Вы что, поделили меня? – догадался Даня. – Но я против! Я свободная личность!

Пчелы отнеслись к протесту Дани равнодушно. Одна переползла на его правое ухо, а другая на левое, и обе на мгновение застыли на мочках. Вздумай кто-нибудь сфотографировать Даню, его дразнили бы до конца жизни, утверждая, что он зачем-то нацепил тяжелые золотые серьги.

Это было уж слишком. Не выдержав, Даня вороватым движением сбросил пчел и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь. В коридоре он прижался спиной к стене и некоторое время выжидал, последуют за ним пчелы или нет. Пчелы не последовали, хотя дверь препятствием для них не являлась.

Даня успокоился. Почистил зубы, позавтракал и углубился в справочник по медицине катастроф. Он был очень сложный, с таблицами и схемами, что Даню, однако, ничуть не пугало. Справочники он читал всегда внимательно. Даже номер страницы и тот прочитывал, хотя на содержание он вообще никак не влиял.

В свою комнату Даня долго не возвращался, и, воспользовавшись этим, туда просочилась мама с четырехметровым карнизом. Даня вообще не понял, как она его туда затащила, потому что коридор у них был на глаз не больше трех метров. Прямо какое-то чудо со вталкиванием слона в спичечную коробку.

Некоторое время мама донимала Даню требованием держать карниз, опуская его то выше, то ниже, но потом рассердилась, что он хотя и помогает, но лицо имеет вялое, незаинтересованное в конечном результате.

– Видеть тебя не могу! Пошел бы ты погулять! – сказала она и позвала папу, который уже вернулся домой.

Папа тоже имел лицо вялое и незаинтересованное, но он был хотя бы привычной жертвой. Мама могла, сверля стену, высверливать ему заодно и мозг, жалуясь, что ей никто не помогает улучшать их общее жилище.

Даня некоторое время потоптался в коридоре, разбираясь в своих желаниях, а затем воспользовался советом мамы и отправился пройтись.

* * *

Даня шел и думал. Невесть откуда взявшиеся пчелы шевелились у него под курткой, причем шевелились удивительно синхронно, хотя, по идее, куртка должна была мешать им видеть друг друга. Изредка Дане это надоедало. Он начинал чесаться и бить себя по куртке ладонью, требуя у пчел перестать по нему ползать.

– Чего чухаешься? Блохи заедают? – флегматично спросил у него пенсионер, гулявший с собакой.

Даня негодующе подпрыгнул и, перешагнув заборчик, через который любому другому пришлось бы перелезать, проследовал дальше. Он тек по городу, точно по кровеносным сосудам, перемещаясь из узких сосудиков в основные артерии.

Узкий проулочек вливался в улицу пошире, а та совсем уже в широкую и важную улищу. Даня не дошел еще до важной «улищи», когда рядом остановилась машина. Это был невообразимый рыдван алого цвета. Низкий, хищный, спортивный, двухдверный. На капоте – пятна ржавчины. К тому же рыдван одноглазый – вторая фара у него была разбита.

– Гуляем? Садись, подкину! – крикнул кто-то.

В окно машины высунулась голова. Крепкая, с небритыми колючими щеками. Волосы светлые, жесткие, как щетина на зубной щетке. Бровки тоже светлые, щеточками. Мясистые уши торчат. Массивный круглый подбородок, напоминающий проклюнувшуюся не на месте пятку, и неожиданный задиристый нос.

Прямо из машины Дане протянули руку. Точнее было бы сказать – лапу. Лапа эта была как клешня у краба. Боцманская такая лапень. Пальцы невероятно короткие, но, кажется, ржавые гайки могут откручивать.

Даня находился в такой растерянности, что состыковать лицо, рыдван и клешню сумел не сразу. Лишь увидев втиснувшиеся в пальцы голубоватые буквы «кулак», он все мгновенно понял и вышел из своего тумана.

– Кузепыч! – воскликнул он пораженно.

– Угу, он самый, – сказал Кузепыч. – Садись давай! А то тут останавливаться нельзя!

Даня не стал отказываться. Он обошел рыдван с противоположной стороны, открыл невероятно тяжелую дверь и плюхнулся на сиденье.

– Никогда с вами здесь не ездил! – сказал Даня.

– Я сам, грустный пень, с собой тут редко ездил… Стоит, понимаешь, в сарае под брезентом, и все дела, – признал Кузепыч и, точно извиняясь, погладил рыдван по рулю. – Старый, конечно, зато мощь какая! Двигатель четыре литра! Четыре! Как по газу вдарил – ни один берсерк не догонит… Ну если не заглохнет.

За его спиной кто-то завозился. Даня обернулся и увидел чью-то спину. На тесном заднем сиденье, подогнув колени к груди, спал человек.

– Кто это? – спросил Даня с тревогой.

– Да Витяра же! – сказал Кузепыч с досадой. – Мне его, ясельный пень, дали тебя уговаривать. На усиление меня как бы. А он, елки зеленые, взял и задрых!

– Уговаривать меня на что? – спросил Даня тревожно.

Кузепыч не ответил. Он выезжал с улицы на серьезную улищу. Оказавшись на улище, он понесся и метров через семьсот засел в пробке на пересечении улищи с важным проспектом. Когда-то Афанасий рассказывал Дане, будто Кузепыч никогда не добирается в одно и то же место одной дорогой. Он любит искать новые. Поэтому порой выходит, что пешком идти двадцать минут, а Кузепыч на машине добирается два с половиной часа через какое-нибудь Щелково.

Оказавшись в пробке, Кузепыч откинулся на спинку сиденья и вытер красное лицо платком. Потом в тот же платок и высморкался, причем с такой энергией, что платок аж раздувало от его дыхательных сил.

– Короче, тебе надо возвращаться в ШНыр! Прямо сейчас, – пропыхтел наконец Кузепыч. – Как тебя уговорить, я не знаю. Поэтому или сам уговаривайся, или этого вот буди!.. Эй ты, подъем!

И он мотнул головой, указывая подбородком на спину Витяры.

– Не надо, – сказал Даня.

– Вот и я о том же, что не надо!.. Да чего ж этот тормоз встал! Проезжай давай! – крикнул Кузепыч и загудел, требуя у водителя впереди стоящей машины провалиться под асфальт. Тот в ответ тоже стал сигналить, объясняя, что под асфальт проваливаться отказывается.

– Как же я вернусь в ШНыр? Я же закладку взял? – спросил Даня испуганно.

– А я уж не знаю, как ты вернешься. А только велено́ нам, чтобы тебя вернуть! – строго произнес Кузепыч. «ВеленО» он ударил на последний слог, и это вышло невероятно убедительно.

– А закладка? – опять спросил Даня.

Кузепыч засопел:

– Пчела ж к тебе прилетала?

– Да, – испуганно подтвердил Даня.

– Ну так чего ж тогда? Если пчела прилетала, то, ясельный пень, проход в ШНыр для тебя милости просим. Вот те и вся музы́ка! А если еще какие-нибудь уговоры нужны, то буди «от-ты-дусю»!

И Кузепыч опять стал порываться толкать Витяру в спину. Даня удержал его за руку.

– Не надо! – всполошился он. – Жалко!

– Жалко? – переспросил Кузепыч. – Жалко знаешь у кого бывает?..

И он расхохотался, причем так, что лбом уперся в гудок. Видимо, ему показалось невероятно смешным, что жалко бывает у пчелки и к Дане тоже прилетела пчела. И вообще куда ни посмотри и чего ни скажи – всюду одни пчелы.

– Хорошо, – покорно согласился Даня. – Я поеду в ШНыр. Но у меня теперь вообще-то, если вас не смущает, две пчелы!

– Ну че тебе сказать по этому поводу? Поздравляю. У кого-то и одной нет, а у тебя, ясельный пень, две! – отозвался Кузепыч.

– А вещи? – Даня сообразил, что с каждой секундой уезжает все дальше от своего дома, а возвращаться Кузепыч явно не собирается.

– Вещи потом возьмешь. А то вон за мной ведьмарики пристроились! Ту машину видишь?

Даня пугливо обернулся:

– Красную?

– Нет. За ней которая. Желтоватая такая, невзрачная… Давно уже за нами тащится… Да только далеко не утащится! – с предвкушением произнес Кузепыч и, воспользовавшись тем, что они выехали на проспект, так вдавил газ, что Даня едва не влип спиной в сиденье.

Желтоватая машина сразу отстала.

– Вот! – хмыкнул Кузепыч. – И я о том же! Только как бы нам опять в пробке не залипнуть… Достань-ка на всякий случай шнеппер! В бардачке там!

Даня дернул ручку на себя, попутно осознав, от какого слова бардачок именуется бардачком. На колени ему хлынула целая вселенная предметов, среди которых были здоровенные садовые ножницы, две-три окаменевшие булки со следами зубов, охотничий нож без ножен и шнеппер. Когда Даня доставал шнеппер, в недрах бардачка запиликал телефон.

Даня даже вздрогнул от смешного пиликанья этого телефона. Мобильник у Кузепыча был древний, примерно как машина. В любом салоне связи стали бы тихо хихикать, если бы у них попросили подыскать к нему, допустим, зарядку. Но одного у телефона нельзя было отнять: он был настолько громким, что Даня слышал в трубке голос Кавалерии едва ли не сквозь голову самого водителя.

– Алоу! – басом рыкнул Кузепыч, тыкнув пальцем стершуюся кнопку.

– Даню нашли?

– Есть такое дело про «нашли», – подтвердил Кузепыч.

– Витяра помог?

– Угу. Прямо соловьем разливался. Теперь вот тут лежит.

– Кто лежит? – озадачилась Кавалерия.

– Ну этот… соловей… храпит тут…

Кавалерия вежливо помолчала, видимо даже не пытаясь что-то понять о храпящих соловьях.

– Приезжайте скорее. Есть новости о Родионе, – сказала она.

– От Родиона? – переспросил Кузепыч.

– О Родионе!.. – строго повторила Кавалерия, и что-то такое прозвучало в ее голосе, что Дане стало жутко.

Глава шестнадцатая

Темница дядюшки Белдо

Родион вытащил из револьвера пустую гильзу и зачем-то стал вытирать ее о рукав. Гильза тускло отливала латунью. Лицо у Родиона было пустым и грустным.

– Зачем?! – закричал Ул. – Что ты наделал?! Ты же ее любил!

– Она читала Бродского, – печально сказал Родион.

– И?..

– Ты не понимаешь: ей – нравилось – читать – Бродского!

ВВР = Внутренние

Воображалки Рины

Родион метался и бредил, временами начиная лихорадочно царапать шею и затихая. Потом опять бредил и опять метался. Всплывало давнее воспоминание: в торговом центре к потолку прилип кем-то упущенный гелевый шар в форме сердца. Нетерпеливо покачивается между двумя рядами ламп. Рвется наружу. Родион буквально слышит крик шарика: «Пусти меня, потолок! Пусти! Хочу лететь!»

Когда Родион случайно зашел в тот же магазин на следующий день, шарик уже ослаб, одряб, но все еще висел у потолка. На третий день шарик еще сильнее ослабел и висел уже не у потолка, а гораздо ниже. Родион, свесившись с ведущей на второй этаж лестницы, поймал его и вынес на улицу. Вот она – свобода! Но шарик уже никакой свободы не желал. Он жался к земле, а потом его подхватил ветер и унес, цепляя об асфальт.

– Пусти меня! Пусти! Не хочу! – шептал Родион, и чудилось ему, что тот шарик – это он.

Наконец пелена начала раздвигаться. Родион застонал, пошевелился и вдруг услышал голоса, звучавшие совсем близко.

– Ой, смотри, хозяин! Родион свет Шнырович очнулся! – пропищал кто-то.

– Ну и что? Пусть себе валяется! – пасмурно отозвался другой голос, но, странным образом, из той же точки пространства.

– Ага… на нашем диванчике! Уже целые сутки! Может, зарубим его?

– Чем зарубим? У нас нет наших секир.

– Эх, жаль нельзя задушить охранника! Его оружием мы бы зарубили другого охранника. Потом бродили бы и потихонечку всех зарубали! Последним зарубили бы Белдо. Отобрали бы у него наши секиры. А секирами зарубили бы Родиона, который освободил бы диванчик! Хороший у меня план?

Что-то звякнуло.

– Замечательный. Только отсюда не сбежишь…

– Тогда у меня другая идея! – пропищал первый голосок. – Давай не душить охранника! Давай задушим Родиона свет Батьковича!..

– Ну хорошо! – неохотно разрешил второй голос. – Души! Только давай я отвернусь!..

Родион напрягся. Когда чьи-то пальцы коснулись его шеи, он рванулся, с силой вцепился в чье-то запястье, почему-то очень мало сопротивлявшееся, что-то сорвал с него и, взглянув, коротко вскрикнул. В руке он держал куклу. Кукла была носатая, с лысиной и длинной узкой бородой, сплетенной вместе с волосами. Родион вспомнил, что когда-то она валялась в Зеленом Лабиринте, но потом Алиса, хранящая Лабиринт, выбросила ее за ограду ШНыра.

Освобождая руки, Родион отшвырнул куклу.

– Не порти моего друга! А то я рассержусь и шуточки закончатся! – сурово предупредил кто-то.

Рядом с диваном на коленях стоял длинноволосый мужчина, такой же плешивый, как его кукла, с таким же точно носом и бородой. Одет он был во что-то льняное, длинное, с кучей пришитых ленточек и колокольчиков. Это они все время звякали.

Память у Родиона была цепкой на лица.

– Триш! – пробормотал он. – А я-то думаю: кто этот маньяк?

– Ой, девочки, маньяк! Ой, где маньяк? Ой, пустите посмотреть! – запищал длинноволосый, пытаясь спрятаться под диван.

Спрятаться он так и не сумел, зато, когда поднялся, в руках у него опять была кукла, которую он немедленно надел на руку. Оказавшись на руке, кукла с достоинством отряхнулась и, смахнув с одежды несколько соринок, поправила бороду.

– Он какой-то псих, – сказала она, жалуясь на Родиона. – Чуть меня не поломал! А тебя, хозяин, обозвал маньяком! Конечно, это чистая правда, но ведь все равно обидно!.. Можно было как-нибудь деликатно обойти этот момент. Назвать тебя, например, наемным убийцей. Нет?

– Где я? – спросил Родион.

– Ты тут! – сразу отозвалась кукла. – А ты себя потерял, да? Бедненький!

– Отстань!

– Не отстану! Хочешь, зеркальце дам? Оно там, в ванной!

Родион удивленно вскинул голову.

– В ванной? – переспросил он. – Почему в ванной? Так где мы?

Кукла начала оживленно жестикулировать, вознамерившись что-то долго объяснять, но Триш опередил ее.

– Да скажи ты ему кратко: мы в секретной тюрьме форта Белдо! Дедушка нас отсюда никогда не выпустит! Заморит! – проворчал он.

– В тюрьме?

Родион огляделся. Место, в котором он находился, мало походило на темницу в том виде, как их обычно изображают. Ни решеток, ни железной двери. Больше это напоминало тесную унылую однушку. Каморку его бабушки на Парковых улицах. Только у бабушки все же ощущался уют. Здесь же он начисто отсутствовал. Даже окно и то было нарисовано мелом на кирпичной стене. Для того же, чтобы никто не сомневался, что это именно окно, а не что-либо другое, на нем написали мелом «в ОкНо не прыГать».

– Это я написал! – похвасталась кукла Триша.

– Нет, я! Я! Я! – оспорил Триш и дал кукле подзатыльник.

Кукла обиделась и боднула его в нос. Триш наградил ее еще одним подзатыльником. Несколько секунд они боролись, после чего кукла ухватила Триша за горло. Триш упал на колени, завалился назад и застыл на полу.

– Кончай цирк! – сказал Родион. – Так что, правда тюрьма? А ты здесь за что?

Триш сел на полу. Вытер куклой лицо:

– Люди неблагодарны! Белдо затаил на меня злобу еще после Зеленого Лабиринта. Стал требовать, чтобы я убрал кое-кого из форта Долбушина, а я не справился… Он обиделся и стал нашептывать Гаю. В общем, долгая история… Подозреваю, старичок не выпустит меня отсюда до самой смерти. И тебя тоже. Нам выписали билет в один конец.

– А выбраться отсюда?

– Думаешь, я не пытался? – вздохнул Триш. – Проблема в том, что этой комнаты не существует! А раз ее не существует, то из нее нельзя и сбежать.

Кукла на его руке ожила.

– А-а-а! – завопила она, колотя хозяина по коленке. – Скажи ему! Скажи! Не молчи! Или я покусаю тебя, когда ты будешь спать!

Триш, как видно, испугался куклы, потому что от греха подальше руку с ней отвел:

– Ну-ну, хватит! Что сказать?

– Все скажи! Про эту комнату!

– Говорю про комнату, – устало согласился Триш. – Вариант базовый. Из комнаты ты попадаешь на кухоньку. Через коридор. Из кухоньки ты попадаешь в комнату. Тоже через коридор. Вариант продвинутый. Из комнаты ты попадаешь в ванную. Из ванной ты попадаешь либо в кухоньку, либо в комнату. Опять же в схеме задействован коридор. И это все. Других вариантов нет. Я понятно объяснил? Схемы прикладывать не надо?

Родион стиснул ладонями виски. Голова вдруг закружилась так, что он вынужден был лечь.

– Опять на мой диванчик! – взвыла кукла. – Опять! Да что же это, батюшки, такое!

– Замолчи! – попросил Родион.

Но Триш молчать не собирался. Он дал Родиону еще с минуту полежать, а потом потащил его на кухню.

– Пора выводить тебя в свет и представлять человечеству! – заявил он, и Родион внезапно осознал, что в маленькой квартирке-тюрьме они были не единственными пленниками.

Кухня оказалась точь-в-точь такой, какой Родион ее себе и представлял. Кран, плачущий одинокой холодной слезой. Холодильник. Пара посудных шкафчиков. Растрепанная железная мочалка для отдирания пригоревших сковородок. И, конечно же, нарисованное на стене окно. Только здесь «в ОкНо не прыГать» уже никто не писал, а просто нарисовал подоконник и лежащего на нем котика.

Между холодильником и раковиной что-то шевельнулось. Родион оглянулся и увидел громадную кучу хлама. Куча шевелилась на полу и имела очертания человека.

– Здравствуйте, ваше величество! – закричала кукла Триша, сгибаясь в поклоне.

– Кто это? – спросил Родион.

– Как кто? Разве ты не понял? Король, разумеется! Кланяйся скорее, а то он рассердится! – зашептала кукла. – Вон как пыхтит!

– Король чего?

– Король мусора! – пояснила кукла. – Кланяйся! Я тебе добра желаю!

Она попыталась пригнуть голову Родиона пониже. Тот стал сопротивляться, и тогда кукла с Тришем благоразумно отскочили, предоставив упрямца его собственной судьбе. Родион отважно шагнул навстречу куче, однако ничего сделать не успел. Куча мусора точно взорвалась.

Фольга от йогурта залепила Родиону глаза. На шее повисли тряпки. Мокрый журнал, скатанный в трубку, хлестнул его по щеке. Обломок сломанного стула толкнул под колени. Родион упал. Вскочил, слепо ринулся в атаку.

– Не дерись с ним! Он тебя побьет! – предостерегающе крикнул Триш.

Родион зарычал, отлепляя от своего лица фольгу. Под ноги ему неизвестно откуда свалилась кожура банана. Обхватила его ступню. Ноги ему обкрутили непонятные колготки, причем так, что Родион смог бы теперь только прыгать зайчиком. Он сделал смешной прыжок и, ничего не видя, потому что фольга опять прилипла к глазам, врезался в стену.

– Я же говорил: не дерись с ним! – шепнула кукла Триша и уже громче добавила: – Простите его, ваше величество!.. Это простой смерд! Вырос в коровнике! Он не стоит вашего великолепного гнева!

Убаюканная лестью куклы, куча мусора уползла в угол и затихла. Все отлетевшие от нее бумажки, шкурки и тряпки, взвившись в воздух, вновь прилипли к своему хозяину. Тот утробно и невнятно забурчал, точно ежиха, устраивающая возле себя своих ежат, и затих.

Триш взял Родиона под локоть и утащил его к нарисованному окну.

– Да-да-да, так вот и живем! – примирительно зашептал он. – Между прочим, действительно очень мощный боец! Только с головкой раздружился. Это он с тобой в одну десятую сил, не сомневайся!.. Белдо его очень ценил! Пока однажды сам не оказался в мусорном контейнере. Целую ночь там просидел и обозлился, понятное дело. А ведь он тоже, как и ты, просто брякнул ему чего-то не то! Забыл сказать «ваше величество» или что-то в этом духе.

– А он вообще разговаривает?

– С мусором – да, – ответил Триш. – А так вообще не поймешь ничего. Одно бурчание. Но с ним и не надо особо разговаривать. Только здороваться не забывай. И еще одно запомни: никогда не пытайся отобрать у него даже фантик. Хуже будет!

– Ха. Ха. Ха, – произнес кто-то очень громко, раздельно и без всякого смеха в голосе.

В коридоре распахнулась дверь. Из ванной появился маленький плотный человечек. Прическа у него была ершистая, лоб низкий, а узенькие очочки в металлической оправе поблескивали крайним упрямством. Похож он был на зануду-интеллигента из тех, что три часа, не повышая голоса, готовы отстаивать свою правоту, повторяя одно и то же, пока собеседник не взвоет и не начнет биться головой об стену.

Куча мусора зашевелилась, напоминая о себе и требуя уважения.

– Кстати, здрасьте, ваше величество! – произнес ершистый человечек.

Куча затихла. Плотный человечек посмотрел на Родиона.

– Ну-с! И где? – спросил он строго.

– Что «где»? – не понял Родион.

Человечек кивнул, показывая, что ничего другого, кроме крайней тупости, от Родиона он и не ожидал.

– Благодарность! Он поблагодарил тебя? – спросил он у Триша.

– Нет, – ответил Триш.

– За что вас благодарить-то? – с вызовом спросил Родион.

– Посмотри, во что ты одет! – потребовал человечек.

Родион посмотрел. Форма официанта, которую он использовал для маскировки, исчезла. Пропала и поддетая под нее шныровская куртка. Сейчас на Родионе была незнакомая фиолетовая футболка, а поверх нее – какая-то странная жилетка. Родион взглянул на нее, потом отвел взгляд, потом опять невольно взглянул. Чем дольше он смотрел, тем яснее осознавал, что именно в жилетке было необычного. Она была составлена из множества разноцветных шерстяных носков! Причем именно составлена, а не сшита. Носки каким-то образом надежно держались, хотя никакие нити их не скрепляли.

– А моя куртка где? – спросил Родион.

– Увы! Ее больше нет! – сказал Триш. – Мы целые сутки над тобой просидели. Вначале хотели придушить, но чистой подушки не оказалось, а грязной душить неудобно. Короче, вылечили твои ожоги, одежонку подыскали. А куртка твоя сгорела почти вся… Кусочки там вон!..

И Триш кивнул на ревниво забурчавшую кучу мусора, которая явно не собиралась ничем делиться. Родион подумал немного и обрывков куртки забирать не стал, хотя в карманах еще могло что-то остаться.

– А вы Король чего? – спросил он у ершистого человечка, который уже бегал по кухне, хлопая дверцей холодильника и ругая жадного Белдо, из вредности так намудрившего с заклинанием, что им в холодильник ссылались из супермаркетов только несвежие продукты.

– Обижаешь. Выше бери. Он не король. Он Повелитель носков, – сказал Триш.

– Как это?

– Ну осуществляет общее стратегическое руководство носками всего мира. Только чистыми, разумеется, и не рваными. Потому что рваными управляет уже Король мусора… Они из-за этого вечно ссорятся!.. Бывают же и носки с маленькой дырочкой. А сюда он попал потому, что повздорил с Тиллем и натравил на него рекламный шерстяной носочек! – насплетничала кукла Триша.

Ершистый человечек перестал бегать и, посмотрев на куклу, сурово произнес:

– Твои объяснения столь же излишни, как хлеб к макаронам!

– Молчу-молчу! – сказала кукла и двумя ручками зажала себе рот.

– А что страшного в рекламном носке? – озадачился Родион.

– Видишь ли, выставка проходила в царстве овец – в Новой Зеландии. Носочек был средненьких таких размеров, с автобус. Пока он долетел до Москвы, попал под дождь, промок и покрылся льдом… А Тилль оказался в этот момент в резиденции Гая! Носок все там разнес, и его еле-еле усмирили четырьмя огнеметами, потому что арбалетных болтов он не боялся… – неохотно объяснил ершистый человечек.

Он зажег газ и бросил на пол горелую спичку. Куча мусора в углу беспокойно зашевелилась и издала свистящий звук, словно хозяйка, зовущая собачку. Спичка подползла к ней по полу и, подпрыгнув, примагнитилась к остальному хламу.

– А теперь поди отбери… Зато у нас всегда чисто! – сказал Триш.

Родион хмыкнул и побрел в ванную. Она оказалась маленькой, но чистой. Видимо, Король мусора и здесь заботился о поддержании порядка. Включив воду, Родион долго умывался ледяной водой, изредка посматривая в зеркало на свое отражение. Выглядел он неважно. На щеке порез, на подбородке еще несколько мелких порезов, видно от разлетевшегося в пыль хрустального бокала. Левое ухо обожжено.

Родион прикоснулся к нему, и его шатнуло от боли. Не отдавая себе отчета, что делает, он потянулся к шее, чтобы, раздирая ее ногтями, получить облегчение.

– Не надо! – сказал кто-то слева от него. – Будет только хуже! Вначале чуть лучше, но потом очень плохо. Чтобы убрать это «плохо», тебе придется бесконечно повторять, и все закончится тем, что ты станешь как тот, от кого ты это унаследовал… Помнишь, как он умер?

Родион быстро обернулся, но никого не увидел. Только ванну, до самого верха наполненную водой, у которой был странный розоватый оттенок.

– Кто это? – спросил Родион.

– Я! – ответил голос из воды.

– Ты – это кто?

– Я – это я! Тот-Кто-Знает-Всё.

– Ты знаешь все? – спросил Родион осторожно.

– Да. Я знаю все!

– А кто ты сам?

– Этого я не знаю. Даже имени своего не помню. Подозреваю, что я был когда-то в ШНыре и взял закладку. А потом все как-то расплывается. Но я действительно знаю всё. Хочешь я скажу тебе номер и серию твоего паспорта? И каким отделением он выдан?

– Тоже мне чудо! – поморщился Родион. – Это и так легко выяснить.

– Тогда, может, как звали твою бабушку? Или прабабушку твоей бабушки? Или сколько нужно термитов, чтобы до костей обглодать лошадь?.. Спроси хоть что-нибудь!

– Ну хорошо. Что лежит у меня в кармане? – Родион сунул руку в карман брюк.

– Чек из супермаркета на сумму четыреста двадцать три рубля двенадцать копеек, – ответил голос даже быстрее, чем Родион вытащил слипшуюся в комок бумажку. – Хочешь, скажу, какими купюрами и монетками кассирша дала тебе сдачу?

– Нет, – сказал Родион. – Я и сам не помню. Лучше скажи, почему я тебя не вижу?

– Потому что человек состоит из воды! – назидательно произнес Тот-Кто-Знает-Всё. – Ты видишь воду? Вот это и есть я! Только не вздумай вытаскивать пробку! Впрочем, я принял меры, чтобы заварить ее намертво. Кроме того, мне ничего не стоит вскипеть и превратиться в пар.

– Понятно, – сказал Родион. – А как нам отсюда вырваться, ты знаешь?

Ванна плеснула точно от смешка. По розоватой воде пошла легкая рябь.

– Вырваться нельзя. Триш и Ерш сто раз у меня выпытывали. Тут все изолировано. Такой идеальный кокон. Сюда что-то может попадать, продукты, например, или воздух, а отсюда ничего уже не выйдет. Даже отходы – вода там из раковины и всякий хлам, – все попадает прямиком в болото.

– Но Белдо-то может нас освободить?

– Может, – заверил Тот-Кто-Знает-Всё. – Но я очень сомневаюсь, что он этого захочет. Он знает, что я очень зол на него. И Триш очень зол. И Ерш. И Король. Все очень злы. Ты же тоже зол?

– Да.

– Вот. И я о том же. Зачем ему нас освобождать, скажи, пожалуйста!

– А где эта тюрьма хоть находится? В доме Белдо? – спросил Родион.

– По сути, да, – сказал Тот-Кто-Знает-Всё. – Подозреваю, что мы обретаемся в крохотной шкатулочке, запертой где-нибудь в сейфе. Может, даже и сейфа нет, а есть какая-нибудь чайная коробочка. Только не спрашивай, как пять здоровых мужиков, ванная и кухня могут поместиться в этой коробочке. Потому что могут, и очень легко.

– Пятое измерение? – понимающе спросил Родион.

– Да, и не только. Эльбам много чего известно. И они даже иногда делятся своим знанием. Но только с тем, с кем им выгодно. А я делился со всеми подряд, поэтому меня сюда и заточили.

Родион осторожно присел на перевернутый таз. Он задумался, и рука его вновь невольно потянулась к шее. И вновь он ее отдернул. Пришлось буквально вцепляться в ее запястье другой рукой.

– Да-да-да, – сказал Тот-Кто-Знает-Всё. – Вот и я о том же. Пока ты был без сознания, ты очень растравил свою болячку. В тебе сидит эта проклятая личинка. Но ей надо расти. Поэтому она будет терзать тебя. Теперь будет тяжело. Особенно ночью, я думаю.

– Все равно не понимаю, – огрызнулся Родион. – Не вижу логики! Вот я хочу, допустим, шоколада. Я его покупаю, съедаю и больше не хочу шоколада. Тема закрыта.

– Да. Но назавтра ты можешь захотеть опять и купишь его уже без внутреннего сопротивления. Путь-то открыт. Послезавтра этот шоколад уже покажется тебе невкусным – и ты купишь новый сорт. Через месяц перепробуешь все виды шоколада. И все равно зажрешься – и все равно останешься недоволен. А дальше возможны два варианта. Либо ты будешь лопать шоколад, вообще не разбирая его вкуса, вместе с фольгой и бумагой, либо впадешь в другую крайность. Станешь привередничать и покупать какие-нибудь крошечные, особо вкусные шоколадки… И опять ничего, кроме тоски и горя, тебя не ждет. Твоя воля пробита. Ты труп.

Они помолчали. Тот-Кто-Знает-Всё молчал легко и задорно, а Родион – с мрачным сопением. Не молчал, а точно волок что-то огромное и незримое.

– И потом, ты ведь не шоколада хочешь? – внезапно спросил Тот-Кто-Знает-Всё.

Родион мотнул головой.

– Вот и я о том же. Шоколад – это было бы еще шоколадно.

– И что эта личинка? Можно как-нибудь ее прикончить?

Тот-Кто-Знает-Всё пошел задумчивой рябью. В ванной запахло разведенным мылом.

– Думаю, да, – сказал он. – Не знаю, как насчет Зеленого Лабиринта, но на двушке она точно издохла бы. Но для этого нужно как минимум вырваться отсюда и пройти через болото. И уж конечно не делать того, чего эта личинка от тебя добивается.

Они снова молчали, и молчали долго. Родион жадно напился из-под крана, Тот-Кто-Знает-Всё тихо плескался и даже немного вылился из ванны. Чтобы вернуться, ему пришлось частично перейти в газообразное состояние.

– Смешно! – задумчиво сказал Тот-Кто-Знает-Всё. – Я так велик, что удивляюсь сам себе, но при этом максимум, чего мне хочется – это чтобы по мне пустили кораблик.

– Какой кораблик?

– Бумажный. Из газеты. Пустишь? – спросил он с надеждой. – А то Триш и Ерш на меня злятся, с ними и говорить бесполезно.

– Почему злятся?

– Потому что ванна занята. Им приходится мыться в тазике. Не могут же они мыться во мне? Я им не разрешаю, но понимаю их горе. Иметь ванну – и мыться рядом в тазике!

– А Король мусора не злится?

– Нет, он боится воды… Так что кораблик? Газета вон там, на шкафчике!

Взяв газету, Родион машинально взглянул на дату. Прошлогодняя. И фотография на первой полосе кажется теперь смешной, а ведь была когда-то сенсацией. Как же быстро стареют новости!

Родион сделал из газеты шляпу. Еще раз согнул – и шляпа стала корабликом.

– Так? – спросил он.

– Да, – отозвался Тот-Кто-Знает-Всё. – Но это однотрубный пароход! А я хочу двухтрубный. Ровнее сгибай… Эх, хорошо бы проклеить дно скотчем! А то, знаешь, газеты быстро размокают…

– А где скотч?

– Скотча нет. Ну ничего… Пускай так! Удовольствие тем острее, чем более краткий характер оно имеет.

Родион осторожно погрузил кораблик в розоватую воду. Вода пошла волнами, и кораблик сам собой поплыл от одного края ванны до другого. Доплывал, аккуратно разворачивался и следовал обратно. Вода благоухала. Родион почти физически ощущал растворенную в воздухе радость. Не желая мешать этой радости, пусть даже и чужой, он сел на кафельный пол, прислонился спиной к краю ванны и закрыл глаза.

Глава семнадцатая

Дядя Юра, Боря и Никита

Между двумя любыми людьми гниющей тушей лежит их эгоизм.

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Через какое-то время в дверь постучали.

– Эй, шныр, ты там, случайно, не умер? – раздался голос Триша.

– Нет, – отозвался Родион.

– Это ты правильно, – одобрил Триш. – А то непонятно, чего нам с телом делать… Да ты сиди, сиди! Мы не против!

И он удалился. С кухни было слышно, как Ерш переругивается с Королем мусора из-за открывашки, которую Король начинал считать своей собственностью всякий раз, как она случайно оказывалась на полу.

– Ей еще можно открывать банки! – упрямился Ерш. – Во-первых, другой у нас нет. Во-вторых, ее еще можно починить. Ручка только немного треснула.

Куча мусора утробно урчала.

– Да, – соглашался Ерш. – Я не чинил ее. Возможно. Но, позволь на это возразить тебе вот что…

– И часто они так? – спросил Родион, переставая слушать, поскольку голос Ерша звучал как диск пилы-болгарки.

Тот-Кто-Знает-Всё отозвался не сразу. Ему было хорошо.

– А?.. Что?.. Да постоянно!.. Не представляешь, как приятно ощущать в себе этот кораблик! Мы с ним как единое целое. Я могу рассказать тебе его историю целиком, начиная с момента, когда деревья, ставшие газетой, были еще семенами.

– Не надо, – вежливо отказался Родион. – Лучше скажи, выберемся ли мы отсюда?

– Я не предвижу будущего. Оно сложнее, чем просто знание всего. Да и потом, зачем нам отсюда выбираться? Разве здесь так уж плохо?

Родион ощутил, что это тупик. Тому-Кто-Знает-Всё не хотелось ничего менять. Он был вполне самодостаточен в своей ванне, спрятанной где-то в пятом изменении в недрах бардачной квартирки Дионисия Белдо.

– Хорошо… – сказал Родион. – Тогда давай иначе… Что сейчас самое важное? В нашей ситуации?

Двухтрубный пароход мягко развернулся и закачался на воде где-то близко от головы сидящего спиной Родиона.

– В мире нет не важных вещей. Когда-нибудь все дробные части мозаики – не миллиарды даже, триллионы частей – соберутся в единое логическое целое и мы поймем, почему все было так, а не иначе, – прожурчала вода.

– Хорошо… – сказал Родион еще терпеливее. – И что мне делать? Какой вопрос тебе задать, чтобы ты мне ответил?

– Ты должен спросить: «О чем я должен тебя спросить?»

– Зачем?

– Затем. Ты спросил – я тебе ответил. Ну!

– О чем я должен тебя спросить? – покорно повторил Родион.

– Вот так хорошо! Ты должен спросить про аммонит… Даже не про аммонит. Про Матрену Аляпову и Носко Гнездило… Потом обе истории все равно сольются в одну. А еще лучше задай вопрос «Как все началось?». Мир полон историй, но никто почему-то не хочет слушать их с самого начала. Все слишком торопятся и пропускают самое главное. Ты готов?

– Да.

– Когда-то наш мир был точно таким, как двушка, – начал Тот-Кто-Знает-Всё. – И даже болото когда-то было таким. Разница лишь в том, что болото погибло, наш мир еще борется, двушка же абсолютно новый мир. Начальная же структура миров почти идентична.

– То есть на двушке есть океаны? – не удержался Родион.

– Возможно. Нас пока пустили на такой маленький кусочек этого мира, что мы можем только догадываться.

Родион не верил:

– И болото было на них похоже?

– Да. Иначе ключевые закладки не находились бы на одних и тех же местах, – тихо прожурчал Тот-Кто-Знает-Всё.

Родион недоверчиво вскинул брови. Важные новости часто воспринимаешь с опозданием, точно им приходится пробиваться сквозь толстое одеяло.

– Да, – подтвердил Тот-Кто-Знает-Всё. – Я прочитал это в мыслях Гая, за что меня сюда и сослали. Представь три картонных круга, лежащих один на другом! И вот кто-то протыкает их раскаленной иглой! Там, где их протыкают, возникают закладки! В одних и тех же точках трех кругов! Это даже не симметрия, а абсолютная идентичность! Представляешь?

– Плохо, – признался Родион.

– Тогда осознай главный вывод, который из всего этого следует! Наш мир был как двушка, и многие закладки могли сохранить силы! У НАС МОГУТ БЫТЬ ЗАКЛАДКИ!

– То есть три мира одинаковые, что ли? А солнце где на двушке? А в болоте?

– В болоте солнца уже нет. А на двушке оно в центре мира, – терпеливо ответил Тот-Кто-Знает-Всё. – Но когда-нибудь оно вспыхнет и все зальет своим светом. Не смущайся отличиями! Просто верь, и все. И пойми, что все три мира, несмотря на кажущиеся отличия, очень связаны между собой. Да и эльбы с людьми, к сожалению, связаны. У них тоже когда-то были леса и текли реки.

– Но тогда зачем шнырам нырять за закладками на двушку? Искали бы их здесь.

– Потому что закладка может иметь силы только в одном из миров! Допустим, в нашем мире это просто камень или часть корня дерева – а там это артефакт огромной силы!.. Или, наоборот, у нас это закладка, а у них – обычный камень.

Родион надолго задумался. Он отличался от большинства шныров тем, что думал всегда очень продолжительно и над самыми обыденными вещами. Афанасий и Ул часто из-за этого над ним подтрунивали. Особенно быстрый на мысль Афанасий. Зато после раздумий Родион сразу начинал действовать. Например, если бы Афанасий и Родион вместе прочитали о подвиге столпника, то Афанасий мигом – в пять секунд! – оценил бы все величие этого подвига, весь его размах, все-все-все. Рассказал бы о страданиях человека, о чистоте души, о язвах, ранах, голоде, ветре и ночных холодах. Восхитился бы, замахал руками – и через десять минут, утомив болтовней свой речевой аппарат, спокойно отправился бы пить бульончик. И уж на столп в пустыне точно бы не полез. Родион бы думал об этом столпнике месяца два. Мучительно, навязчиво думал бы. Ругал бы этого столпника. Называл бы его маньяком и помешанным. Фыркал. Злился. А потом полез бы на столп. Хоть на три дня, но полез бы.

Вот и сейчас Родион долго думал, и Тот-Кто-Знает-Всё его не торопил. Забавлялся с корабликом.

– Тупо как-то, – сказал наконец Родион.

– Что тупо?

– Ну зачем-то заводятся какие-то шныры. Во всем себя ограничивают, куда-то там ныряют, ломают себе шеи… А можно, оказывается, просто наклониться и поднять закладку где-нибудь в Измайловском парке или вообще найти этот камень вмурованным в стенку магазинчика, – в голосе Родиона прозвучала неприкрытая досада.

– Нет! – сказал Тот-Кто-Знает-Всё. – Не так. В Измайловском парке, подозреваю, ты подберешь обычный булыжник. Сила закладок циркулирует. Это подвижная сила. Со временем она может переходить из одного мира в другой. Например, в болоте сейчас закладок явно нет. А были. Значит, сила оттуда ушла. В нашем мире закладок уже очень-очень мало. Большинство закладок «передвинулось» на двушку.

– То есть у нас их искать бесполезно?

– Почти бесполезно, но все же шанс есть. Наверное, и на Красной площади раз в сто лет можно обнаружить белый гриб – ведь и Красная площадь была когда-то лесом на берегу реки, – но все лучше искать грибы где-нибудь в другом месте. Так и с закладками.

– Ну пусть хоть так, – сказал Родион чуть мягче. – Тогда понятно. Но раз и Гай знает, что закладок в нашем мире мало, к чему вся эта суета?

– Ну, во‑первых, они все же есть. Даже десять или двадцать закладок – это уже очень много! – строго сказал Тот-Кто-Знает-Всё. – А во‑вторых, если где-то в нашем мире существует Первая гряда, значит, в нем есть и Вторая гряда. Представь себе только! Где-нибудь в России преспокойно живет себе село Матрешкино, которое находится ЗА ВТОРОЙ ГРЯДОЙ!

– Да, но без закладок, – возразил Родион. – Матрешкинцы пьют паленую водку и гоняются на тракторах за курами.

– Да. Но там наверняка лежит двойник какой-нибудь сильной закладки на двушке! Пусть лишенный ее сил, но двойник… И… впрочем, наступил черед истории. Когда-то жили два первошныра – Носко Гнездило и Матрена Аляпова. Она была маленького роста, как девочка, но умная и тараторила со скоростью триста слов в минуту. Спорить с ней было бесполезно. Она все знала. А если где-то и ошибалась, то все равно спорить с ней было бесполезно. А он огромный, длиннорукий. Нет, не богатырь! Просто очень такой здоровый!

Тот-Кто-Знает-Всё говорил медленно, точно был не только рассказчиком, но и слушателем. В плеске его голоса слышалось удивление человека, который, зная все о других, забыл все о себе.

– Они были вместе. Постоянно. Матрена вечно бегала и тараторила, размахивая руками, а Носко Гнездило стоял, вздыхал и почесывал затылок. Потому что пока он собирался отвечать на какую-нибудь предыдущую ее идею, у Матрены уже возникало три новых. Или шесть новых. Или девять. Когда же ему нужно было куда-то пойти, он просто перекидывал Матрену через плечо и шел. Можно было, конечно, сказать ей «Пойдем!» – но тогда у нее возникли бы еще какие-то идеи. Куда идти, в какой последовательности, что с собой брать и так далее. Она что-то вопила с плеча, но не очень сердито… Когда болтаешься на плече, непросто осуществлять полноценное руководство.

– Он же вроде хороший шныр был, – сказал Родион.

Ему казалось, что всякий хороший шныр должен держать свою девушку в ежовых рукавицах. Чтобы она стояла всегда у стеночки по стойке «смирно», с пылесосом за плечами, с веником у пояса и по-возможности держала в руках хлеб и соль.

– Да, хороший. Нырял далеко. Не жалел себя. И они очень любили друг друга, – спокойно подтвердил Тот-Кто-Знает-Всё.

– А Матрена далеко ныряла?

– Тоже далеко. Ведь они были все же первошныры. Правда, он нырял дальше… А потом произошла абсолютно закономерная вещь. Матрена стала ждать ребенка.

– И, разумеется, у нее сразу появилась куча идей! – хмыкнул Родион.

– Само собой. Тысячи идей. Но больше всего они опасались, что ребенок не сможет остаться в ШНыре. И что сами они должны будут уйти.

– И они ушли?

– Погоди! Тут все сложнее. Незадолго до рождения ребенка Матрена куда-то пошла – и вдруг пропала. Здесь потерялась, в нашем мире, не на двушке. Ее искали всем ШНыром – бесполезно.

– А по нерпи связаться?

– Матрена не взяла ее с собой. У нее вечно были какие-то мысли, как правильно ее шнуровать, а как неправильно. В результате она изобрела такую сложную форму шнуровки, что вообще перестала носить нерпь. Носко Гнездило искал Матрену вместе со всеми, звал ее, совершенно потерял голос, а на шестой час поисков отправился в пегасню, поменял пега на свежего и пошел в нырок. Его пытались остановить, потому что нырять в таком состоянии нельзя, но он всех расшвырял.

– Почему он нырял? Цель?

– Носко Гнездило всегда искал ответы на двушке, даже если вопрос был задан здесь. Наверное, потому он и считался одним из лучших шныров. Такие закладки, как он, приносили только Митяй Желтоглазый и, может, еще шныров пять.

– Он прошел через болото? – спросил Родион со знанием дела.

– С трудом, но прошел. Эльбы, разумеется, показывали ему Матрену застрявшей в болоте. Она звала на помощь, протягивала к нему руки, а он, закусив до крови губу, скакал вперед и даже не оглядывался.

– Не верил им?

– Разумеется. Им нужно было, чтобы Носко замедлился. К тому же эльбы кое в чем путались. Например, показывали ему Матрену в нерпи, а он точно знал, что она без нее. С пегами тоже была какая-то путаница. Тот, на котором она якобы застряла, преспокойно стоял в пегасне.

– Да и количество Матрен наверняка зашкаливало, – усмехнулся Родион. – Когда у тебя застряла в болоте одна жена – это еще терпимо. А когда через каждые пятьдесят метров из болота торчит по одной твоей жене, все вопят и заламывают руки – это уже перебор.

Над ванной поднялось розоватое облачко, принявшее форму вопросительного знака.

– Да, так все примерно и было! Как ты догадался?

– Эльбов много. Они между собой не могут договориться. Всегда найдется какой-нибудь эльб-новичок, который создаст свою собственную Матрену с двумя лишними головами и, считая, что особой разницы нет, будет ловить на нее, как на живца, – сказал Родион презрительно.

– Да, имелись и такие Матрены… – согласился Тот-Кто-Знает-Всё. – Но Носко все равно было чудовищно тяжело. На двушку он пробился едва живой. Пег весь в мыле. Оба надышались-таки испарениями. На двушке Носко не стал лететь к гряде. Он слез с пега, расседлал его и привязал к сосне. А сам побрел сам не зная куда. Он спотыкался, падал. Разбил нос, поцарапал щеку. Вставал, что-то бормотал, плакал, молился.

– Молился? – переспросил Родион недоверчиво.

– А как же иначе? Молитва – это не какие-то волшебные слова, которые нужно произносить в определенном порядке. Молитва – это мольба, просьба, убеждение, жалоба, поиск пути, жажда совета. Часто все вместе. Порой самая горячая молитва, запиши ее на бумаге, покажется постороннему полной бессмыслицей. Она разовая, для одного-единственного человека. Но это молитва. И ее обязательно услышат, если она будет достаточно горячей и в основе ее будет лежать чистое, искреннее, без потайного какого-то изгиба желание.

Двухтрубный пароходик грустно качнулся.

– И Носко услышали? – поинтересовался Родион.

– Да. Ответ он получил почти сразу. Правда, неожиданный.

– Какой?

– Упал в яму.

– Что? – переспросил Родион, думая, что ослышался.

– Да. В узкую яму, почти в трещину. В сосновых лесах попадаются такие, ведь сосны часто растут и на скалах. Трещина была засыпана гнилыми ветками, а поверх веток – сосновыми иголками. Настоящая ловушка. Наступишь – и ухнешь вниз быстрее, чем что-либо поймешь. Почти сразу падение прекратилось, и Носко увидел, что он в паре метров под землей. Обрадовался, что еще не слишком глубоко. Попытался выбраться, но не сумел. Ногу намертво подперло камнем, осыпавшимся с ним вместе. И этот камень застрял между сапогом и краем ямы. Нога болела, но Носко чувствовал, что кость цела. Никаких серьезных повреждений, не считая кучи царапин. Вот только не освободишься.

– А наклониться было нельзя?

Розоватая вода колыхнулась. Тот-Кто-Знает-Всё смеялся:

– В узкой трещине? Представь себе пробку в бутылочном горлышке, куда эта пробка может наклониться? Минут десять Носко отчаянно барахтался, царапал стенки ямы, засыпая себе глаза землей. А потом вдруг вспомнил, что у него есть нерпь. Успокоился. Использовал русалку. Кое-как вытащил ногу из сапога. Вылез из ямы. Потом опять забрался туда, уже со всеми предосторожностями, и осторожно извлек из ямы свой сапог. Камень тоже захватил, чтобы посмотреть на него. И уже на поверхности осознал, что держит в руке синюю закладку! Какой-то древний хвощ, оттиснувшийся внутри камня и сиявший так, что смотреть на него было больно.

– Носко не слился с ней?

– Нет. В тот момент его волновала только судьба Матрены. Он смог бы взять десять закладок и не слиться. Он бросил закладку в сумку, даже не разбираясь, какой дар она несет, и вскоре вернулся в ШНыр…

– Я думал, он останется на двушке на несколько часов, – сказал Родион.

– Он не смог. Стал задыхаться. Едва не сварился заживо и вернулся.

Родион понимающе кивнул. Пару раз и с ним такое случалось, когда он пытался прорваться дальше, чем был готов. Однажды он уцелел только потому, что бросился в ледяной ручей и долго лежал в воде, вскидывая лицо, чтобы зачерпнуть воздух и сразу нырнуть вновь. Двушка умеет вежливо намекнуть гостю, что он задержался.

– А дальше? – спросил Родион.

– Носко вернулся. Пересел на другого пега. И опять отправился на поиски Матрены.

– И нашел ее?

– Да. Хромая, она брела по лесу. Он кинулся к ней. Обнял. Матрена дрожала от холода, плакала. Носко накинул на нее свою куртку. Посадил в седло. Повез в ШНыр. Дорогой Матрена согрелась, и острые словечки так и посыпались из нее. Оказалось, что она тоже провалилась в яму. И тоже упавший с ней вместе камень придавил ее ногу к стенке. И вот только час или два назад ей удалось вытащить ногу. «Камень просто как сам выскочил! А ведь намертво сидел!» – повторяла Матрена удивленно.

– Занятно, – сказал Родион.

– Более чем, – согласился Тот-Кто-Знает-Всё. – В тот же вечер Носко нашел ту Матренину яму, оказавшуюся трещиной в скальнике, а в яме – камень, похожий на его синюю закладку как две капли воды, но только без чудесной силы, разумеется.

– И догадался, что, если стронуть камень с места в одном мире, он точно так же стронется и в другом? – сказал Родион.

– Да. Если сдвинуть камень здесь, закладка сдвинется и там… Если перенести – перенесется. Ты никогда не двигал магнит по стеклу так, чтобы второй магнит двигался по тому же стеклу с другой стороны? В детстве я занимался этим буквально часами.

«Оно и видно!» – подумал Родион, вспоминая про газетный кораблик.

– Ну-ну! А он-то тут при чем? – обиженно произнес Тот-Кто-Знает-Всё, и Родион спохватился, что мысли прозрачны не только у Гая.

– Не буду, – сказал он. – А что стало с этими камнями дальше? Что это была за закладка?

– Да, в общем, никто этого толком и не узнал. Матрена додумалась коснуться одним камнем другого. И когда она свела их вместе… Знаешь Большой овраг?

– Еще бы! Я в нем чуть шею не свернул, – сказал Родион.

– Так вот: прежде там была гора. К счастью, Матрена свела камни, пролетая на пеге на большой высоте, и сразу же бросила их, когда поняла, что сейчас произойдет. Матрена отделалась трехнедельным заиканием и тем, что ребенок родился почти на месяц раньше… Но он выжил. Недоношенные дети часто бывают талантливыми. Лермонтов, Наполеон, Байрон, я, наконец, – скромно произнес Тот-Кто-Знает-Всё.

– А что стало с ребенком после? Остался он в ШНыре? – с внезапным любопытством спросил Родион.

Тот-Кто-Знает-Всё от ответа уклонился.

– Это уже совсем другая история. К камням она не относится, – сказал он.

Высокая волна поднялась из ванны, как язык, вылизнула кораблик и опустила его на колени Родиону.

– Подержи его немного! А то он, кажется, надумал размокнуть, – сказал Тот-Кто-Знает-Всё и вдруг беспокойно заколыхался, обливая Родиона водой.

– Что случилось? – спросил Родион.

– Сейчас разверзнутся небеса, – предупредил Тот-Кто-Знает-Всё. В его голосе восторг смешивался с беспокойством.

– Что разверзнется?

– Ты слышал. Советую держаться. Поспеши!

Родион неохотно взялся за поручень на ванне, со всеми предосторожностями подумав про себя, что Тот-Кто-Знает-Всё слегка вскипел мозгами. Где он тут увидел небеса, когда над ними только желтоватый потолок с подтеками краски?

– А ты не хочешь других тоже предостеречь? – поинтересовался Родион.

– Они все равно не успеют. И опять же, за ними должок. Триш хамил, а Ерш тайком стирал во мне свои носки! Мне это никогда не нравилось! – мстительно произнес Тот-Кто-Знает-Всё.

Он еще говорил, когда небеса действительно разверзлись. Мир, в котором пленный шныр уже начал устраиваться, треснул по швам. Руку Родиона дернуло в сторону, едва не оторвав от плеча. Захрипев от боли, он ухитрился перехватиться. Мгновение спустя его окатило водой. Потом опять окатило, потому что вся ванная тряслась и прыгала, точно кто-то огромный переворачивал ее.

За нос Родиона укусила дверка шкафчика. Мокрое полотенце обхватило его за лицо. Родион замычал и боднул его, попутно отпинываясь от шкафчика, который метался туда-сюда и все никак не мог упасть. Полотенце влепило Родиону затрещину. Он опять боднул его и укусил, болтаясь на поручне. Пока Родион сражался с полотенцем, мир запрокинулся уже в последний раз. Родион свалился в пустую ванну. На него, источая запах жидкого мыла, пролился Тот-Кто-Знает-Всё. Рядом шлепнулся бешеный шкафчик. А еще несколько секунд спустя, когда мокрый Родион вылез из ванны, дверь распахнулась. Ее просто снесли с петель.

На пороге скромно, как зайчик, стоял Дионисий Белдо. Рядом громоздились три здоровенных мужика. Один постарше, два помоложе. По габаритам они легко могли сойти за топорников Тилля, но топорники любят дорогую обувь и дорогие часы. Эти же амбалы были одеты явно скромнее. Но все же Родион не спешил с заключением до тех пор, пока не увидел костяшки на их руках. Костяшки были настолько набиты, что больше походили на огрубевшие конские копыта.

Поначалу Родион удивился, что Белдо ведет себя таким паинькой, но потом заметил, что гигант постарше держит его за ухо.

– Вам это так с рук не сойдет! – шипел Дионисий Тигранович.

Амбал, не меняясь в лице, задрал руку выше. Чтобы не остаться без уха, Белдо вынужден был привстать на цыпочки.

– Ну хорошо! – сказал он быстро. – Может быть, и сойдет!.. И, пожалуйста, без рукоприкладства! Это низменно!

Откуда-то появился Триш. Свою куклу он не потерял, и бодрость духа тоже, а вот выглядел неважно. Видимо, когда небо разверзлось, его пару раз приложило кухонным столом. За Тришем тащился Еж и полз взбешенный Король мусора. Он потерял где-то фантик и два гвоздя и теперь всех подозревал в краже.

Один из амбалов взял Триша за шиворот и развернул к себе. Триш не обиделся. Напротив, радостно изумился.

– Венды! Хозяин, нас, кажись, спасли венды! – ошеломленно прохрипела кукла.

Король мусора угрожающе запыхтел, предупреждая попытку одного из амбалов наступить ему на руку.

– Пнуйцы! – поправил Родион. – Не венды они. Пнуйцы.

– Да, – признал старший гигант. – Я дядя Юра. Это Боря и Никита… Кто тут будет Родион?

– Я!

Дядя Юра посмотрел на Родиона и, хмыкнув, потер подбородок. Лицо у дяди Юры было отчасти сборное. Когда-то ему пришлось близко познакомиться не то с битой, не то с кастетом.

– Тебе привет от дяди Сережи, Лешика и Кузи! Просили передать, что теперь они с тобой в расчете.

– Как там они поживают? – спросил Родион.

– Лечатся, – лаконично ответил дядя Юра и взглянул на Белдо, точно прикидывая, не полечиться ли и ему тоже, за компанию.

– Я сдался добровольно! – торопливо просюсюкал Дионисий Тигранович.

– Да уж, – сказал дядя Юра. – Нам просто повезло, что ты сунулся на улицу и забыл задействовать свои штучки… Ну а там уже механика простая! Заклинание летит две секунды, сглаз – три секунды…

– …а кулак – три удара в секунду! – хором произнесли Боря и Никита.

– При чем тут кулак? Какой кулак? – запищал Белдо, подпрыгивая и рискуя оторвать себе ухо, за которое его продолжали держать. – Я же отдал их вам! Чего вам еще нужно? Можете забрать с собой Младочку и Владочку! Их нельзя надолго запирать в шкафу! У них от этого портится характер, а он, по правде говоря, и так кошмарный. Птаха тоже забирайте! Он, бяка, не погиб смертью храбрых, когда я его об этом попросил!

Голос Дионисия Тиграновича забирал все выше, грозя сорваться на откровенный визг, но так и не сорвался. Внезапно Белдо замолчал и закашлялся. С плеча у Ежа спорхнул шерстяной носочек, который он до этого гладил как котенка. Пролетев по воздуху, носочек мягко заткнул Дионисию Тиграновичу рот.

– Только не вздумайте его кусать! – строго предупредил Еж. – Это мой любимый носочек! Его зовут Бизюлька! Если ты его покусаешь – он взбесится. Если взбесится он – взбешусь я.

Дионисий Тигранович льстиво закивал. Он всегда был понятливый.

Родион оглянулся. Он помнил, что за его спиной находилась ванна, из которой он недавно вылез. Ванна никуда не делась, но он не сразу это понял, потому что она стала совсем крошечной. Почти кукольной. Теперь он, если бы захотел, легко спрятал бы ее в карман.

– Это как? – спросил он ошарашенно.

– ЛЕДЕНЦЫ ОТ КАШЛЯ, – сказал дядя Юра.

– Что?

– Вы были внутри банки леденцов от кашля. Этот друг, – дядя Юра звучно хлопнул Белдо по тощей спине, – прятал вас там. А банку – за трубой кухонной вытяжки.

– Мы сидели в жалкой жестянке из-под леденцов? Все это время? – глухо спросил Триш у своей куклы.

Кукла молча обхватила голову руками и закачалась взад и вперед.

– Я его убью! – сказал Триш тихо. – Дайте мне кто-нибудь секиру! Хотя зачем мне секира? Я могу увеличить отрицательную вероятность, и он сейчас насмерть подавится вылетевшей пломбой!

Белдо умоляюще замычал через носочек.

– Он хочет сказать, что хорошо вас кормил! – расшифровал дядя Юра.

– Замечательно кормил! – умилился Еж. – Иной раз утром просыпаешься, идешь к холодильнику. А в холодильнике все полки забиты майонезом! Двадцать пачек майонеза и ни корочки хлеба! Лопаешь три недели один майонез и ждешь, пока о тебе вспомнят и пришлют хотя бы вермишели!

Шерстяные носки, жилеткой покрывавшие тело Ежа, пришли в движение. Из дальних комнат вырывались все новые и новые носки и, слетаясь к Ежу, кружили вокруг. Триш шевелил пальцами и что-то бормотал, переглядываясь с куклой. Белдо побледнел от скверных предчувствий.

Внезапно один из молодых пнуйцев, зачем-то шагнувший в сторону, завопил и, отлетев на метр, врезался в стену.

– Кто это сделал?! – взревел дядя Юра.

– Да никто! Он наступил на фантик! – защищая кучу мусора, сказал Триш.

– Чего-о-о?!

– Там был фантик Короля. На фантик нельзя наступать.

Дядя Юра вздохнул. Продолжая держать Белдо за ухо, свободной рукой он развернул Родиона к двери.

– Идти можешь? – спросил он.

– Да, – сказал Родион.

– Тогда иди! – сказал ему дядя Юра. – И имей в виду, что шныры и пнуйцы друзьями не стали. Били вас, бьем и будем бить. Так что попадешься где-нибудь – не обессудь. И другим вашим передай.

– Заклинание летит две секунды, сглаз – три секунды, а кулак – три удара в секунду! – недружным хором процитировали молодые пнуйцы. Недружным хор был потому, что Боря помогал Никите подняться с пола.

– А Триш? А Еж? – спросил Родион.

– С нами все будет хорошо, – сказала кукла Триша, очень подчеркивая это «с нами». При этом она ласково поглядывала на Дионисия Тиграновича.

Из запертого шкафа донесся грустный вой Млады и Влады. Кажется, они передрались, как пауки в банке.

– Иди! Кстати, твоя нерпь – вот! Правда, она разряжена! – сказал Родиону дядя Юра, подталкивая его в спину.

Очень дружелюбно подтолкнул. Причем подталкивал Родиона не только он один. Подталкивал его и Еж, который, похоже, мало заботился о своей судьбе, зато очень заботился о судьбе Дионисия Тиграновича. Тот ощущал это и взволнованно дрыгал ножкой, дальновидно не выплевывая, впрочем, носок, потому что еще двадцать носков, куда менее чистых, угрожающе вились вокруг его головы.

Но Родиону было как-то все равно. Он вышел из квартиры Белдо и осторожно пошел вниз, держась рукой за перила. Между вторым и первым этажом у него сильно закружилась голова. Он остановился, и рука его невольно взвилась к шее – раздирать ногтями вздувшуюся ранку.

– Не вздумай! – предупредил кто-то.

Родион вздрогнул. Наклонился. Вниз по ступенькам неспешно сбегал розоватый ручеек.

– Это ты?! – спросил Родион.

– Ну да! – просто заверил его Тот-Кто-Знает-Всё. – Я.

– Утекаешь?

– Как видишь. Не хочу больше попасться ни Гаю, ни Белдо. И не попадусь, можешь быть уверен.

– И что теперь будешь делать? – спросил Родион.

– Найду где-нибудь ванну. Буду лежать там и думать… Есть куча замечательных джакузи, дорогущих, бурлящих, со всякими прибамбасами, которыми никто никогда не пользуется. Уж я-то догадываюсь, где их искать, поскольку я знаю абсолютно всё!

Глава восемнадцатая

Нина

Наша проблема в том, что мы все примеряем на себя. «Мне нравится», «мне не нравится», «я хочу», «я не хочу», «я думаю», «я считаю»… Пока эту гадину, эту яшку проклятую, не раздавишь – никогда счастлив не будешь. Даже и пытаться глупо.

Кавалерия

– Рина, зайди ко мне!

Рина, спешившая к Гавру с полным тазом объедков, остановилась. Когда тебя зовет из окна своего кабинета директор, да еще высунувшись по грудь, – это уже тревожно. Рина сунулась было на крыльцо ШНыра, но Кавалерия нетерпеливо крикнула, чтобы Рина подходила прямо к окну, что она и сделала.

– Родиона видела? Как он? – спросила Кавалерия.

– В пегасне сидит. Раньше он скорее удавился бы, чем брикет сена принес. А теперь запросто! Сам предлагает! – сказала Рина удивленно.

Она не знала, что Родион старается все время быть на людях и чем-то занимать себя. Оставаться наедине с собой он боялся, зная, что рука потянется к шее. С элем у Родиона шла война не на жизнь, а на смерть. Всякий раз, как Родион забывался и раздирал ранку, эль начинал расти. Когда сдерживался хотя бы сутки, эль начинал метаться. Родион ощущал его голод и адскую злость. Это было очень больно, но Родион понимал, что это единственно верный путь. Уморить личинку голодом, не уступив ей. Все другие способы не действовали. Странно, что ограда ШНыра пропускала Родиона.

Кавалерия заглянула к Рине в таз:

– Почему так много испорченной еды?

– Надя страдала.

– Пять баллов за лаконичность! – воскликнула Кавалерия.

Действительно, более кратко выразить свою мысль было невозможно. Когда Надя страдала, у нее все валилось из рук и пригорало. Когда Суповна видела, что что-то пригорело, то приходила в такое состояние, что у Нади появлялся уже настоящий, а не надуманный повод для страданий.

– Где Сашка? – спросила Кавалерия.

– В нырок ушел.

– Ясно. Тогда придется взять кого-то другого. Идешь сейчас в Зеленый Лабиринт – ищешь Влада Ганича. Едете с ним в Москву. Именно едете! Никаких телепортаций!.. В Москве ищешь Нину. Найти ее поможет Макс, который сейчас в Москве проверяет зарядники. Вопросы есть?

– Да, – сказала Рина. – А почему Ганича? Можно кого-нибудь другого взять?

– Ты что, не любишь Ганича? – удивилась Кавалерия.

– Э-э… Может, напротив, я люблю его слишком сильно?

– Вот и будешь приучаться любить его не так сильно. И вообще, не груби руководству! – сказала Кавалерия.

Рина грустно кивнула, после чего уточнила, зачем ей вообще нужен Влад.

– Ганич будет проверять зарядки вместо Макса, которого ты заберешь, чтобы искать Нину. А с Ниной… тут вот какое дело…

Кавалерия замолчала. По дорожке, сунув руки в карманы, проходила Юля. Все эти дни она шаталась по ШНыру, абсолютно ничего не делая и всем своим видом показывая, что ей здесь не нравится. Но все же почему-то не уходила отсюда. А вчера вечером целый час просидела в кухне у Суповны, наблюдая, как Суповна с лицом палача громадным ножом рубит капусту. Суповна молчала, и Юля молчала. И это перекидывало между ними мостик единения.

– С Ниной вот что… – продолжала Кавалерия, проводив Юлю задумчивым взглядом. – Я вспомнила, что она может найти любой предмет! А закладка тоже предмет!

– Знаю, – сказала Рина. – Но только если посмотрит на того, кто его потерял.

– Да, – признала Кавалерия. – Но кто ей помешает увидеть Гая? Который в свое время мог видеть на двушке немало сильных закладок!

– Но почему…

Кавалерия нетерпеливо махнула рукой, прерывая ее:

– Я много размышляла о закладках-двойниках. Сопоставляла то, что узнала от Родиона, то, что узнала от тебя, и то, что знала сама. Ставила себя на место Гая, который всеми силами хочет прорваться на двушку. И вот что я поняла. Гаю нужна чудовищно сильная закладка из-за Второй гряды, двойник которой существует и в человеческом мире. Так?

– Допустим, – осторожно признала Рина, тоже знавшая об открытиях Родиона. – Но здесь-то она не закладка, а просто камень. У нас силу сохранили только не очень мощные закладки.

– Правильно! Но когда одна закладка сдвигается ЗДЕСЬ, она сдвигается и ТАМ! То есть можно взять камень-двойник сильной закладки у нас и перенести ее из-за Второй гряды, допустим, на Первую и положить на видном месте. Там, где его найдет любой неопытный шныр и от жадности в него обязательно вцепится. Потом, уже в болоте, эльбы ставят в известность Гая, и он перехватывает этого шныра вместе с закладкой. Вариант?

– Вариант, – подтвердила Рина.

– Но могут быть и другие варианты! Этого-то я и боюсь больше всего! – сказала Кавалерия и, больше ничего не объясняя, непонятно глянула куда-то вдаль, где у ворот, циркульно переставляя ноги, шагал Даня, вновь начавший обживаться в ШНыре.

Рядом с Даней тащился Макар и, забегая вперед, выпрашивал у него нож. Нож у Дани был отличный. Подарок Меркурия. Как-то в походе тот увидел, как Даня пытается перерезать ветку новокупленным «китайцем». Меркурий взял у него «китайца» из рук, потрогал большим пальцем сталь, хмыкнул и достал из валенка свой нож. Такой простенький, небольшой. У этого ножа не было ни заклепок, ни пилки, ни встроенного в ручку свистка. Но дерево толщиной в руку он перерезал будто хлеб.

– Сам вытачивал. Когда молодой был. Владей, – сказал Меркурий и, вручив нож Дане, хлопнул его по плечу.

С тех пор главной мечтой Макара было выменять у Дани этот ножик или как-нибудь иначе его спионерить. Но Даня, разумеется, не горел желанием с ним расставаться. Макар знал об этом и доставал Даню бесконечным занудством. Он еще с детства усвоил, что если повторить «дай-дай-дай» десять тысяч раз, то тебе действительно дадут. Или ту вещь, которую ты выпрашиваешь, или табуреткой по голове. Но без ответа ты не останешься, это точно.

Вот и сейчас, в очередной бесконечный раз услышав «дай-дай-дай», Даня не выдержал.

– Хорошо! – пообещал он.

Макар радостно подался вперед.

– Дам, если ты повторишь то, что я тебе сейчас скажу. Слово в слово! Идет?

Макар нахмурился, ища подвох.

– Только если это не будет какая-нибудь тупость про меня… – сказал он.

– Нет, не тупость. И не про тебя, – успокоил его Даня. – Готов? Ну, поехали! Если повторяешь – даю нож, если нет – отстаешь от меня навсегда.

Макар нетерпеливо закивал.

Даня улыбнулся, втянул носом воздух и на одном дыхании, без единого усилия выговорил:

– Дифференциал квазискалярного мономорфизма раннего Возрождения от градиента дивергенции потенциала ротора сечения гуманистической составляющей поднятия расслоения векторного поля космогологий Абеля в полукольце диффеоморфизмов гипертекста является левой непрерывной К-группой моноида этического идеала циклической симплекс-группы конформного преобразования эстетического созерцания множества нонкомформистов в себя…

Макар слушал Даню разинув рот. Когда Даня замолчал, Макар зашевелил губами, задвигал руками, но так и не произнес ни единого звука.

– Еще раз повторить? – предложил Даня.

Макар, не отвечая, высоко подпрыгнул, кулаком несильно ткнул Даню в грудь и, повернувшись, побежал по снегу.

– Бойся меня, длинный! А нож я у тебя все равно уведу! – крикнул он издали.

Даня сердито шагнул и вдруг, исчезнув, появился прямо перед Макаром, хотя тот был уже метрах в двадцати. Макар от испуга подался назад и сел в снег. Призрак, который выплывает перед тобой из воздуха, – к такому зрелищу может привыкнуть не каждый. К тому же призрак, который обретает плоть не сразу, а в течение двух или трех секунд. Вначале появляется скелет, потом кровеносная система, мышцы, жировая ткань, и потом все обтягивает кожа. И все это происходит в уже готовых контурах призрака.

– Все-все, длинный! Мир! Я все усвоил! Только вернись туда, где ты был! – поспешно сказал Макар.

Даня мило улыбнулся, отступил немного назад и стал исчезать. Исчезал он в обратной последовательности. Вначале кожа, потом жировая ткань, мышцы, кровеносная система и наконец кости. Конечно, быстрее всего исчезала жировая ткань, которой у Дани почти не было.

После возвращения в ШНыр Даня ощущал себя оглушенным. Вначале он боялся, что ограда его не пропустит. Долго стоял у открытых ворот и набирался храбрости.

«Это будет торжественно… – убеждал он себя. – Я сейчас досчитаю до трех и шагну! А дальше я или перестану существовать, или…»

Однако никакой торжественности не получилось, потому что уже на счет «один» проснувшийся Витяра стал вылезать из рыдвана Кузепыча. Разумеется, полез через переднюю дверь, поскольку задней не существовало. Вылезая, Витяра сдернул рыдван с мешавшего ему ручника, и тот, качнувшись вперед, толкнул Даню чуть пониже таза.

Получив такой весомый пинок, Даня взмахнул руками, прыгнул, чтобы устоять на ногах, и внезапно обнаружил, что он уже в ШНыре. Пчелы, выбежавшие у него из рукавов, закрутились на месте, а потом, точно о чем-то вспомнив, разом взлетели и направились к улью, вокруг летка которого вертелась уже целая борода из пчел. Пригретый солнцем улей просыпался.

И вот уже несколько дней Даня не знал, чем себя занять. В нырки Кавалерия его пока не пускала. Суповна прогоняла его с кухни, куда он, не любя безделья, попытался приткнуться, чтобы чистить картошку. Поначалу Суповна отнеслась к нему благосклонно, но уже к концу первого часа Даня принялся наводить на кухне свои порядки. Сказал, что котлы стоят нерационально, вследствие чего затрачиваются лишние усилия, а картошку Суповна чистит устаревшим методом, что приводит к потере примерно пяти процентов ценного клубня.

– И ты меня научишь, внучек, чистить правильно? Пятьдесят лет неправильно чистила, а теперь правильно научусь? – всплеснув ручками, умилилась Суповна.

– Да научу, конечно! Не вопрос! – простодушно ответил Даня, не замечая ужасных знаков, которые подавали ему кухонная Надя и первоубитый Гоша.

Суповна, трогательно моргая, медленно приближалась к Дане. Тот, считая, что она пришла обучаться, начал выискивать в тазу подходящий клубень, но уже в следующий миг страшная сила оторвала его от земли. Метра два Даня пролетел по воздуху, пытаясь стать призрачным до того, как пробьет головой стекло. И это ему удалось. В стекле таинственным образом застряли только брюки. Причем застряли как-то загадочно, не разбив его, а точно вплавившись. Смотреть на эти брюки приходил весь ШНыр, а у каждого приходившего Суповна спрашивала:

– Что, внучек (внучка), и ты меня будешь учить картошку чистить?

И все торопливо отвечали, что нет-нет, ни в коем случае.

– А кастрюльки подвигать не хочешь? А то совсем бабка ополоумела!

Пришедшие дальновидно заверяли, что и кастрюльки переставлять не желают. После чего пугливо смотрели на брюки Дани, навек ставшие украшением стекла и даже отчасти шторкой, и торопливо смывались из кухни.

После упомянутых событий Даня оставил идею улучшения кухонной деятельности ШНыра и занялся реформированием библиотеки. Целыми днями он бродил между стеллажами, переставляя книги с полки на полку по одному ему ведомому принципу. Правда, нельзя сказать, что работа продвигалась быстро, потому что, прежде чем переставить книгу, Даня ее обязательно прочитывал.

Постепенно он научился выживать из библиотеки Вадюшу, который любил шататься по ней без особой цели, шумно вздыхать, чесать грудь, пыхтеть и производить всевозможные утробные звуки, сопровождавшие его интеллектуальную деятельность.

Выживал же его Даня следующим образом. Подходил и негромко произносил:

– Позвольте разрешить спонтанно возникшее недоумение!

Вадюша тревожно вздрагивал.

– Вчера вы посоветовали мне прочитать учебник картографии со страницы двадцать четыре до страницы сто сорок девять! – продолжал Даня. – Но на странице сто сорок девять два абзаца новой темы. Значит ли это, что и новую тему надо читать целиком?

– А самому подумать? – вяло возражал Вадюша.

– Думать самому мне никогда не лень. Поэтому я прочитал и новую тему, и ту, что после нее, потому что новая тема закончилась на странице сто шестьдесят семь, а там уже начиналась следующая тема. Однако в результате прочтения у меня возникло сорок два вопроса. Можно я вам их задам? – Тут в руках у Дани как по волшебству возникала книжечка.

Вадюша неосторожно соглашался, однако очень скоро Даня, у которого то и дело возникали попутные вопросы, настолько его припекал, что Вадюша сбегал из библиотеки и несся по коридору, похлопывая себя ладонями по канареечной курточке.

В общем, по всему уже видно было, что Даня заново обжился в ШНыре в компании двух своих пчел.

* * *

Расставшись с Кавалерией, Рина отнесла Гавру тазик с объедками и вернулась в ШНыр, чтобы переодеться и вымыть голову. Это было очень нужно, потому что Гавр ухитрился сбить ее в снег и облизать. Рина попыталась защититься от него тазом и выплеснула на себя часть еды.

Когда, хлюпая стекшим ей в ботинки супом, Рина вошла в комнату, там были только Лена и Лара. Лена драила шваброй полы, а Лара, любуясь собой в зеркало, красила помадой губы.

– Чего ты хочешь? Ну вообще по жизни! Детей? Фу! А я – романтики! – облизывая губы, говорила она Лене.

– Ну так будешь одинокой восьмидесятилетней бабкой, в жизни у которой была романтика! – с непрошибаемым спокойствием сказала Лена.

Лара хихикнула. В данный момент это было ей не особенно страшно. Пока Рина искала чистую одежду, в комнату вошла Алиса, прозрачная от ненависти к миру. Она никому ничего не говорила, смотрела прямо перед собой, но вокруг нее образовывалась страшная звенящая пустота.

– Вот! Явилась королева всех презрением обливать! – неосторожно ляпнула Лара.

Алиса вздрогнула и начала медленно к ней разворачиваться. Лена, встав рядом с Ларой, молча взвесила в руке мокрую тряпку, всем своим видом показывая, что они вместе: Лара, Лена и тряпка. Тряпка, с которой струйкой стекала грязная вода, была серьезным аргументом. Алиса остановилась, зачем-то схватила с кровати полотенце и выскочила из комнаты.

– Уф… пронесло… спасибо тебе… я чуть со страху грыжу себе на ноги не уронила… – сказала Лара.

– Может, она не за этим приходила? Не ругаться? – спросила Рина.

– А за чем приходила?

– За полотенцем.

– Да полотенце-то даже не ее. Это она просто так его схватила, потому что я угадала. А приходила она истерику устраивать… Она опять всех нас ненавидит и не может разобраться, кого больше! – сказала Лара.

– А какой смысл у истерики?

Этого Лара не знала, зато, как оказалось, знала Лена.

– Смысла у истерики никогда нет. Смысл истерики – воспроизводство состояний! – объяснила она.

– А мне кажется: смысл истерики – в мольбе о помощи. Человек, устраивающий истерику, просит помочь ему, – возразила Рина.

– И чего же ты не помогла? – спросила Лара.

– Страшно стало.

Вымыв голову и переодевшись, Рина помчалась искать Ганича. Влада она, как Кавалерия и говорила, обнаружила в Зеленом Лабиринте. Он сидел на скамейке, уютно расположенной там, где самшит смыкался подковой, и увлеченно писал что-то в блокноте. Его тонкое лицо, освещенное мерцанием, разливавшимся от главной закладки, казалось очень вдохновенным. В эти мгновения Влад походил на поэта, творящего свое лучшее в жизни произведение. Он что-то черкал, вырывал листы, комкал их, бросал. Снова жадно начинал писать. Окажись здесь скульптор, он мог бы вылепить с Влада молодого Пушкина.

Одна из скомканных страниц упала Рине под ноги. Она подняла ее, развернула. На листе целовались два каких-то грубо нарисованных человечка. Одна из фигурок была в галстуке. У другой на юбке было нарисовано 10 % и большой знак вопроса.

«…предложить Ларе тысячу под десять процентов годовых. В договоре незаметно изменить «годовых» на «ежедневных». Когда откажется платить, согласиться на поцелуй, но не раньше, чем она вернет хотя бы тысячи две…»

– Сильно! – сказала Рина. – Да что там две тысячи! Ты младенцами бери! По младенцу на рубль долга! И все будут такие в галстучках разводить папу на деньги!

Влад испуганно вскинул голову и, увидев у нее в руках свой лист, бросился его вырывать. Рина, дразня его, не отдавала. Ганич все же отобрал, искоса взглянул, что там было написано, и, покраснев, разорвал бумажку в клочья.

– Чего тебе надо? – огрызнулся он.

– Надо шоколада. Но ты не дашь. Или нет – дашь, но я с тобой до конца жизни потом не расплачусь… Ладно, идем!

– Куда?

– Макса подменишь на осмотре зарядников… Если хочешь поговорить или протесты какие-то – все вопросы к Кавалерии.

Протестов у Ганича было море, а возражений еще больше, но Кавалерии он боялся, и Рина это прекрасно знала. Поэтому Влад грустно спрятал блокнотик, застегнул куртку и потащился за Риной, по дороге пытаясь выведать, почему Кавалерия выбрала именно его.

– Без понятия. Все вопросы к руководству, – монотонно отвечала Рина.

Опасаясь испачкать в грязи отутюженные брючки, Влад тащился по полю со скоростью черепахи, и на электричку они, конечно, опоздали. К тому времени оба уже замерзли на ветру, и пришлось заходить в ближайший к станции магазинчик, чтобы погреться.

Здесь Ганич поставил на место продавщицу, которая стала требовать у них чего-нибудь купить, а не торчать в магазине просто так.

– Прекрасно, девушка! Дайте мне конфет! – заявил Влад.

– Каких? У меня их шестьдесят видов! – сказала продавщица.

– Вот! Все шестьдесят видов по две конфетки! На каждый вид – отдельный пакет и кассовый чек! А если что-то не нравится – тогда жалобную книгу! – сказал Ганич.

Продавщица ушла за жалобной книгой, но по дороге что-то напутала и вернулась не с книгой, а с мрачным дядей в наколках, который, кивнув на дверь, довольно-таки еще добродушно пробасил:

– Вот что, ребятки… давайте по-хорошему!

На улице шныры снова быстро замерзли и завернули на этот раз в кафе.

Кафе было чистенькое, теплое. К этому времени Ганич успел надоесть Рине до тошноты, и, придвигая к себе меню, чтобы опять не подумали, что они греются бесплатно, она ласково спросила:

– Владичек! Если бы у тебя был выбор, что бы ты заказал – курицу или рыбу?

Ганич дрогнул веком. «Владичком» его называли редко, и как к этому относиться, он еще не выработал.

– Рыбу! – подумав, ответил он.

– Дайте мне, пожалуйста, курицу! – крикнула Рина официантке.

– Почему курицу? – удивился Влад.

– Потому что твой выбор стал определяющим! – объяснила Рина.

Официантка принесла курицу, и Рина поняла, что ошиблась. Курица была такой жесткой, словно при жизни участвовала в марафоне. Пока Рина ковыряла курицу, Ганич сидел напротив и ехидно на нее поглядывал. Рыбу он себе не стал заказывать из жадности, так что делать ему в кафе оказалось нечего, и он развлекался тем, что воровал салфетки и зубочистки, рассовывая их по карманам.

Под конец Ганич до того обнаглел, что перетаскал с ближайших столиков вообще все салфетки, и Рине не во что оказалось завернуть курицу, чтобы отнести ее вечером Гавру. Наконец подошло время бежать на электричку.

В электричке Гамов плюхнулся у окна на единственное свободное место и, хлопая глазами, стал смотреть на Рину.

– Ты же не против, что я сел? – спросил он.

– Конечно, нет! Я бы в краску никогда не уселась! – великодушно ответила Рина.

– В какую краску?!

– Ну или в мед… Я не разглядела, что там за лужа!

– А-а-а!

Ганич в ужасе подлетел на полметра, и освобожденное им место немедленно занял какой-то здоровячок, который, побив все рекорды, спустя двадцать секунд уже спал, культурно надвинув на глаза кепочку.

В Москве они связались с Максом по кентавру. Проверяльщик зарядных закладок стоял у вросшего в землю домика у эстакады Третьего кольца и соображал, каким образом забраться на гнилую крышу.

– Теперь это не твоя проблема, а вот его! – сказала Рина, кивнув на Ганича.

– Я не полезу на грязный дом! Пусть его сперва помоют! – заупрямился Ганич.

– Ау! – крикнула Рина. – Мойщики домов, ау! Да где же вы? Вас зовут!

Никто не отозвался. Над их головами, осыпая их мелким мусором и выдыхая газы, проезжали взбирающиеся на эстакаду машины.

– Надо же! Нет никого! – сказала Рина. – Мойщики, очевидно, помчались за швабрами.

Ганич потрогал стену дома указательным пальцем.

– Не полезу! К трубе вообще прикасаться нельзя! Я не хочу, чтобы рука сварилась! – повторил он, чуть не плача.

– Так не прикасайся. Так просто проверь.

– Запачкаюсь!

– Комбинезон надо было брать! Разделся до трусов, надел комбинезон. Что-то там сделал, опять разделся до трусов – и опять в костюмчик… Ну мы пошли! Не скучай!

И Рина схватила Макса за рукав, утаскивая его за собой.

Нину они отыскали довольно быстро. Она вместе с Фиа ходила по торговому центру. За ними таскал пакеты маленький мужчинка с обиженным лицом, подпрыгивающий от своей правоты. Правоты у него было столько, что весь мир ее не вмещал и оказывался перед ним виноват.

– Это Антон Антоныч! – представила Фиа.

Маленький мужчина подпрыгнул, чтобы показаться чуть выше.

– А он… – осторожно начала Рина.

– Да, – подтвердила Фиа. – Он тоже наш, из форта Дионисия! Ему принадлежат все документы мира, забытые в сканере!

– И в‑все? – заикнулся Макс.

Фиа уставилась на него с крайним удивлением:

– «И все?» Да это о-го-го сколько! Ты не представляешь, как много важных документов забывают в сканере!.. Сотни тысяч важных бумаг! Антон Антоныч мог бы купить этот торговый центр, если бы захотел!

Маленький мужчинка хихикнул и сделал два мелких прыжка.

– А зачем его покупать? Он и так мой! Они забыли в сканере свое свидетельство о собственности! – похвастался он.

Минут через десять, убедившись, что Макс с Риной никуда уходить не собираются, Антон Антоныч куда-то слинял, унося с собой свое обиженное лицо и один из пакетов.

– Уф! Наконец-то отвязались! – сказала Нина. – Приклеился ко мне и все ходит, ходит… И не пойму, чего хочет! Вроде как даже и не ухаживает… – добавила она торопливо, заметив, что Макс стал подозрительно багроветь, начиная поглядывать в ту сторону, куда удалился Антон Антоныч.

– Не догонишь уже! – сказала Фиа.

– Я не до-до-до… а болт из арбалета до-до-до… – уточнил Макс.

Нина погладила его по мощному предплечью. Она обожала, когда ее ревнуют.

– Да не ухаживает он, не ухаживает… Просто оглушенный, – пояснила она.

– Чем оглушенный? – удивилась Рина.

– Всем оглушенный, – вместо нее объяснила Фиа. – Он же недавно у нас! Жил себе мужик до сорока двух лет, работал в фирме по ремонту офисной техники. Принтеры чинил, компьютеры… А тут – бах! – занесло его к Дионисию в форт, подселили ему эля, и стал он повелителем сканеров! Теперь денег у него куры не клюют, времени свободного вагон, а на что его тратить, он не знает, и вот обиделся на весь мир, что только сейчас все это приобрел, а не в двадцать лет… В общем, если хочешь несчастного человека сделать еще несчастнее, дай ему много денег!

– Кстати, как там Белдо? Жив? – спросила Рина, слышавшая от Родиона, что у Дионисия Тиграновича неприятности с пнуйцами.

Фиа с Ниной смущенно переглянулись. Было заметно, что они что-то знают, но сказать не решаются.

– Говори ты, – сказала Фиа.

– Нет, ты! – отказалась Нина. – Чего сразу я? А тебя Белдо все же побаивается! И Млада с Владой тоже…

– Фиа пы… побаиваются? Это пы… почему? – удивился Макс.

– Да была там одна история. Я на Младу обиделась. Представила себе кое-что… В финале у ее любимого кресла оказались зубы и пищеварительный аппарат… – смутилась Фиа. – Теперь Млада мне больше не хамит. Всегда первая здоровается!

– Так с Дионисием Тиграновичем что? – повторила Рина.

Фиа наконец решилась:

– Да ничего. Жив-здоров. Сидеть только не может… И крапива почему-то по всему подъезду валяется! Целые охапки… Я к ним случайно пришла, когда Млада и Влада ее выбрасывали.

– Где они только взяли эту крапиву? В Москве-то она еще и не выросла, – затарахтела Нина.

В присутствии Фиа Рина не решилась узнавать у Нины о Гае. Поэтому они просто отправились бродить и до вечера бродили по магазинам. Денег у Нины было навалом. Недавно она нашла кубышку с золотыми червонцами, которую двести лет назад припрятал один купец в подвале своего дома в Замоскворечье.

– А где ты купца-то увидела? – спросила Рина.

– А, на картине… – сказала Нина. – Впервые со мной такое, чтобы я по картине что-то нашла. Обычно все же живой человек нужен. А тут сидим с Гулькой в кафе… а там дизайн под старину… самовары всякие, подковы, а на стене картина… Я вгляделась, вижу – лицо у купца хитрое! Такой жук не может ничего не припрятать! А тут еще Гуля со мной поспорила… В общем, я это место яснее увидела, чем вот тебя сейчас!.. Хорошо, хоть дом не снесли.

С каждой минутой Нина приходила во все более игривое настроение. Она уже колотила Макса по руке, повторяя «Куда ты затащил меня, ужасный человек?». И это при том, что, в общем-то, она сама завела его в женский магазин, хотя сам он с куда большей радостью потолкался бы между штанг и спортивного питания. Потом Нина все так же позволила Максу «затащить» ее в кондитерскую, где, купив горсть конфет, развоевалась еще больше.

– Я страшная пьяница! Съела конфету с ликером – и теперь бузю! – кричала она так громко, что к ним даже выслали официантку.

– Девушка, потише! – сказала официантка, вежливо улыбаясь.

– Как я могу быть потише, когда в конфетке был алкоголь?.. Эти трое меня куда-то тащат! И вообще – этот вот парень – он, знаете, шныр! Эта вот девушка на гиеле летает, а к этой лучше вообще спиной не поворачиваться, потому что у вас касса сейчас танцует и монетками плюется.

Официантка, покачав головой, отошла – и очень вовремя, потому что касса действительно подпрыгнула и вылетевшая из нее монетка попала Нине в лоб.

А Нина уже кричала Максу:

– Сфотографируй! Сфотографируй все это!

– Что это? Кы-кы-кассу?

– Нет! Вот тех вот людей! Смотри, какая сцена: фотограф, который фотографирует фотографа, который только что сфотографировал фотографа! И все это отражается в зрачке еще какого-нибудь фотографа! А?! Ценная мысля?

«Мысля» была и правда ценная, вот только Фиа вопли Нины уже поднадоели. И Рина ей тоже надоела. Видимо, потому, что Рина нравилась Сашке и Фиа в этом быстро разобралась, хотя о Сашке они и не говорили. Разве что совсем случайно и вскользь.

– Ну я пошла? А то еще поубиваю кого-нибудь… Злая я, – откровенно призналась Фиа и умчалась, по ошибке прихватив один из Нининых пакетов. Она неслась по ярко освещенному стеклянному тоннелю гипермаркета, а вокруг нее плясали оживающие манекены и проносились крылатые тени с косами. Похоже, Фиа и правда была сердита.

После ухода Фиа Макс с Ниной стали выживать и Рину. Им хотелось остаться вдвоем. Рина была совсем не прочь одарить их таким счастьем, потому что эта парочка вконец развоевалась. Украденная женщина Нина уже швырялась конфетами, а Макс носился как лось и, сшибая на своем пути стулья, столы и охранников, ловил конфеты ртом.

– Послушай! Ты сосредоточиться можешь? – недовольно сказала Рина.

– А то! – гордо сказала Нина и тотчас, промахнувшись, попала конфетой в полицейского.

Полицейский оказался адекватным, но все равно это заставило Нину на время успокоиться и с видом нашкодившей зайки сесть на стульчик. Чтобы не скучать, она стала засовывать соломинку из-под молочного коктейля в солонку и облизывать ее.

– Обожаю соль! Просто ложками ем! А Гулька – та сахар ложками ест! Странно, да? – сказала она.

– Ты что-нибудь искала для Гая в последнее время? – спросила Рина.

Нина опять засунула соломинку в солонку и попыталась втягивать соль через трубочку. У нее ничего не получилось, и она обиженно накуксилась.

– Не-а, не искала, – сказала она. – Но я уже у Гая не в любимчиках! У меня появился конкурент. На километр под землей видит… С ним прямо по городу ходить страшно! Как рентгеном просвечивает! Всюду скелеты какие-то под асфальтом находит, драгоценности, серьги… Я только потерянное ищу или спрятанное, а он все подряд!..

– А минусы какие?

– Минусы, что он страшно рассеянный. При мне пытался воткнуть вилку в собственные очки.

– А в последнее время он что-нибудь находил?

Нина задумалась:

– Мне, понимаешь ли, забывают докладывать, собаки такие!.. И вообще, мне кажется, Гай из Москвы уехал. И этого поисковика с собой прихватил. И Тилля, кстати, тоже.

– Куда уехал? – жадно спросила Рина.

Желая поскорее отделаться от Рины, Нина нетерпеливо махнула рукой. Ладонь у нее была белая и широкая, а пальцы, напротив, тоненькие и кончики их красненькие, как клюква.

– Куда-то туда! Или туда. В общем, далеко! – отмахнулась она.

Рина на всякий случай посмотрела, куда указывает ее рука. Если направление было верным, Гай и его поисковик сидели сейчас в детском магазинчике напротив и хихикали, выбирая памперсы для Белдо.

Перед тем как окончательно распрощаться с сумасшедшей парочкой, Рина отловила раскрасневшегося Макса за руку и, так и не сумев сомкнуть пальцы у него на запястье, отвела его в сторону:

– Попроси у Нины, если она чего узнает, сказать тебе! Видимо, Гай ищет двойники закладок… Понял?

– С-с-скажу! Все скажу! А ты и-и-иди! – пообещал Макс и слинял к Нине.

Чувствуя, что избрала для своего поручения сы-самого к-к-красноречивого о-о-оратора, Рина отправилась к Мамасе. Мамася, погрустневшая, но одновременно и просветлевшая, сидела рядом с Элей. Эля рисовала. Мамася помогала ей, причем как-то всем телом помогала. Даже и язык высунула, и головой короткие движения делала, хотя по бумаге карандашом водила все-таки Эля.

– Ты не брала мои шерстяные носки? С утра не могу найти! – спросила она у Рины вместо приветствия.

– Как? Я не видела тебя две недели, – сказала Рина.

– Ну да… – отозвалась Мамася. – Знаю. Я просто на всякий случай спросила. Надо же кого-то поругать. Ноги ужасно мерзнут.

Примерно зная привычки Мамаси, Рина оглядела комнату:

– Вон твои носки! Ты их в батарею засунула!

– А говоришь, не брала! – радостно закричала Мамася, бросаясь выуживать свои носки. Эля помогала ей, прыгая рядом. На Рину она посматривала ревниво. Видимо, воспринимала Мамасю как свою исключительную собственность.

Рина, не удержавшись, показала Эле язык. Эля начала кричать «Бе-бе-бе!», тоже показывать язык и бросаться кубиками. Мамася, с трудом утихомирив ее, усадила смотреть мультики.

– У нее интеллект сейчас лет на семь! – сказала она.

– В семь лет не кидают кубиками в приличных людей! – возразила Рина, потирая лоб.

– В приличных – да, – согласилась Мамася.

Вскоре они уже сидели на кухне и Мамася предлагала:

– Тебя покормить? Гречку или что?

Рина выбрала вариант «или что», привлекший ее заманчивой недосказанностью.

– Увы, у нас есть только холодная гречка. Сегодня весь день читали и рисовали. Я как-то забегалась, – призналась Мамася.

Рина понимающе усмехнулась. Есть мамы, которые кормят детей, а есть мамы, которые с детьми занимаются. Понятно, что возможны наложения качеств, но все же это скорее исключение, чем правило.

Вскоре Мамася уже стояла у плиты и обжаривала гречку. Рина подошла и, обняв ее сзади, уткнулась носом в ее волосы. Оказалось, что она даже немного выше Мамаси. Так они простояли долго, образуя материнско-дочернее единство, пока прибежавшая из комнаты Эля не принялась ныть, что у нее закончился мультик.

– Я же тебе много мультиков поставила, – удивилась Мамася.

– Я зна-а-аю. Но я твой ноутбук уронила, и мультик зако-ончился!

– Что-о?!

Едва Мамася с круглыми глазами умчалась в комнату, как у Рины вспыхнул кентавр на укороченной нерпи. Рина коснулась его, принимая вызов, и в кухню втиснулся громкий голос Сашки:

– Скорее возвращайся! Тут все на ушах! Главная закладка сдвинулась!

– Кааа-ак?!

– Возвращайся! – повторил Сашка, и кентавр погас.

Глава девятнадцатая

Козырь Меркурия

Вечность – не уничтожение времени, а его абсолютная собранность, цельность, восстановление. Вечная жизнь – это не то, что начинается после временной жизни, а вечное присутствие всего в целостности.

Протоиерей Александр Шмеман

В ШНыр Рина телепортировала прямо с кухни Мамаси. Так спешила, что забыла в прихожей свои ботинки и уже в ШНыре спохватилась: что теперь подумает Мамася? Что у нее дочь украли через форточку или что она без обуви упрыгала по сугробам?

Смущенно поглядывая на нелепые тапочки в виде котиков, которые Мамасе подарили в издательстве на Восьмое марта, Рина помчалась к Зеленому Лабиринту. Издали еще ощущалось, что в Лабиринте собралась добрая половина ШНыра. На полдороге Рине попалась сердитая Суповна с тесаком в руках, который весь был облеплен рыбьей чешуей. За Суповной, переругиваясь на ходу, прыгали недоубитый Гоша и кухонная Надя.

– Вернись! Выключи огонь! Сгорит все! – шипела на Гошу Надя.

– Сама выключи!

– Что я, бегать должна? Ты мужчина!

– Что я, виноват, что ли, что я мужчина? – возражал Гоша.

Надя даже остановилась от удивления.

– Ты хоть сам понял, что сказал? – спросила она шепотом.

Гоша опомнился, постучал себя согнутым пальцем по лбу и потащился на кухню.

Пройдя Лабиринт, Рина оказалась у каменного фонтана. Здесь она увидела Кавалерию, Сашку, Ула, Меркурия, Кузепыча, Вадюшу и еще человек десять. Все они растерянно стояли в нескольких метрах от главной закладки. Сам камень был сильно сдвинут и лежал на боку.

– Может, он сам упал? – спросила Рина.

– Ага. И протащился по земле метра полтора! Вон как все взрыхлило! Даже след остался, – произнес кто-то рядом.

Рина увидела Алису, которая смотрела на нее, накручивая на палец цепочку со смертными жетонами.

– И кто это сделал?

– Я! – сказала Алиса.

– Ты?!

– Издеваешься, что ли?! Без понятия кто! Сам сдвинулся! – с вызовом ответила Алиса.

Она протянула руку, коснулась зеленой стены Лабиринта, и Рина увидела, что побеги самшита и шиповника потянулись к ее ладони точно собака, мечтающая, чтобы ее погладили. К Рининой же ладони не потянулся ни один даже самый маленький листик. Ей стало обидно, но она утешила себя мыслью, что ведь не она Хранительница Лабиринта, а раз так, то нечего и дуться.

Кавалерия и Меркурий о чем-то озабоченно переговаривались. Рина попыталась подойти к ним, но Кавалерия недовольно взглянула на нее, и Рина осталась на месте. Вскоре рядом с ней появилась Яра.

– Ты что-нибудь знаешь? – спросила у нее Рина.

– Все случилось сегодня ночью, а заметили только сейчас, – сказала Яра.

– Кто-то пришел в Лабиринт и сдвинул закладку?

– Нет, к ней не подойдешь!.. Сваришься! И потом она слишком тяжелая. Даже льва может не хватить. Разве что сокол Суповны…

На плечо Яре легла тяжелая рука. Рядом стояла Суповна и поигрывала блестевшим чешуей тесаком.

– Ась? Кажись, звал меня хто? – спросила она.

– Нет-нет! Это мы так! – поспешно сказала Яра.

Суповна усмехнулась и, все так же вертя в руке тесак, подошла к Кавалерии, где уже обретался бесцеремонно примазавшийся Вадюша. Теперь они беседовали вчетвером. Временами Суповна, сердясь, начинала жестикулировать, и тогда Вадюша тревожно отводил пальчиком в сторону ее тесак, мелькавший у него перед носом.

Рина взглянула на стоявшую рядом Яру.

– У тебя лицо другое какое-то! – сказала она.

Яра вздрогнула.

– В каком смысле «другое»? – быстро спросила она.

– Стало такое круглое.

– С Улом переобщалась. Вот у кого физиономия как арбуз, – буркнула Яра.

Рина ощутила, что что-то не так.

– Нет, ты не поняла. Тебе идет. Ты мне такая нравишься… Ты сейчас такая… более смягченная, что ли, – сказала она.

Яра что-то невнимательно буркнула, уже не слушая ее, и ушла из Зеленого Лабиринта, сопровождаемая большим шмелем, который, видно привлеченный теплом, то и дело садился на прогретое солнцем плечо ее куртки. Яра шагала по размокшей дорожке, назло себе ступая мимо кирпичей и деревяшек, которые кто-то выстроил тут цепочкой для сохранения сухости ботинок.

«Пора! – говорила она себе. – Вот уже замечают, что лицо круглеет. Потом и живот заметят… Но это все не важно. Другое важно… Чего я жду? Надо решаться!»

Внезапно перед Ярой выросла облупленная стена. Она удивленно остановилась и определила, что это пегасня. Она шла не сюда. Ноги сами принесли. У входа в пегасню стояла оседланная старушка Дельта.

«На Дельте? – подумала Яра. – Никогда!.. Хотя почему нет? Какая разница, на ком?»

Яра сунула ладонь под попону. Потрогала спину. Нет, сегодня Дельта не работала. Видно, кто-то только собрался пролетать ее, а то обленилась старушка. Младшие шныры на ней уже не летают, а новых пока пчелы не позвали. Вот разве что Юля скоро начнет, хотя пока только издали смотрит. Привыкает.

Двигалась Яра лихорадочно. Боялась передумать. Решение назревало в ней уже давно, но одно дело решить – а совсем другое – сделать… Только бы Ул не остановил! Яра тревожно оглянулась. К Дельте никто не подходил. Где-то в пегасне кто-то возился, спотыкался о ведро.

Этот звук напомнил Яре о чем-то важном. Торопясь, она забежала в пегасню. Нырнула в денник к Гульденку. Обняла его за шею. Обычно, касаясь теплой шеи молодого пега, Яра испытывала смущение. Ее казалось, что она отбирает что-то от памяти Эриха. Однако сейчас этого чувства не возникло.

– Прости! – шепнула она и выскочила из денника.

Уже, забираясь в седло, окинула себя взглядом, проверяя, нет ли на ней чего синтетического… Кажется, нет. Рискнем! Вперед, старушка!

Дельта тоскливо оглянулась. Ей хотелось стоять в деннике, толкать мордой поилку и ждать овса. И зачем люди куда-то спешат? Разве им плохо дома? Яра продолжала настаивать, понукать. Сдавшись, Дельта сделала шаг. Второй. Тронулась. Нехотя затрусила, ускоряясь. Взлетела.

* * *

Меркурий, Вадюша, Кавалерия и Суповна проговорили недолго. Уже через несколько минут Меркурий вдруг повернулся и, прихрамывая, куда-то пошел. За ним, хватая его за рукав, спешил Вадюша. Суповна смотрела Меркурию вслед и задумчиво почесывала лоб ручкой своего тесака.

Меркурий наведался к себе в комнату, а затем по тропинке направился в пегасню. С плеча у него свисала сумка. За спину на ремне был переброшен небольшой старинный арбалет, который Меркурий предпочитал любому шнепперу. Никто больше в ШНыре с арбалетом не нырял, хотя ни у кого другого и не было арбалета, способного выдержать нырок. Арбалет же Меркурия был абсолютно благонадежен. Лишь железо, дерево, воловьи жилы, олений рог и желтоватые накладки из моржовой кости. Заряжался он, правда, долго, особым воротом, зато бил с такой мощью, что даже Макс задумчиво кряхтел и не мог найти этому никаких объяснений.

– Вы нырять? Вам же нельзя! – догнав Меркурия, крикнула Рина.

Меркурий Сергеич отмахнулся. Ноздри у него были забиты ватными шариками, из-за чего нос казался львиным.

Вскоре Рина увидела, что Меркурий седлает Цезаря, а поодаль, держа безопасную дистанцию, Штопочка выводит Зверя. Цезарь и Зверь всхрапывают и, поджимая уши, скалятся, угрожая друг другу.

Рина помчалась к Кавалерии, которая вместе с Суповной уже подходила к зданию ШНыра.

– Тапки! – сказала Суповна, уставившись Рине на ноги.

– Ну и что, что тапки? – вскинулась Рина.

– Вот и я говорю: «Ну и что, что тапки»! – повторила Суповна и, ободряюще ткнув Рину в плечо кулаком, поднялась на крыльцо.

Кавалерия же остановилась.

– Что случилось? – спросила она.

– Меркурий и Штопочка ныряют! – сообщила Рина.

Кавалерия заиграла бровями.

– Меркурий – да, – подтвердила она.

– Ему же нельзя!

– Он сам так решил, – недовольно отозвалась Кавалерия. – Сказал нам: «Жить. Вообще. В целом. Вредно. Но. Приходится».

– А Штопочка зачем?

– Она не ныряет. Прикрывает нырок. Меркурий сейчас не в лучшей форме, а в небе гиелы. Еще в чем-то дать тебе отчет?

И, показывая свою готовность отчитаться, Кавалерия вытянулась, как солдатик по стойке «смирно». Рина была себе не враг. У нее хватило ума о Меркурии больше не говорить. Она лишь уточнила:

– Закладка… Почему она сдвинулась?

– А самой подумать? Закладки сильнее каменного фонтана в нашем мире нет. И у нас же находится камень, который был когда-то его двойником. Гай, как видно, догадывался, в каком месте двушки Митяй Желтоглазый отыскал главную закладку, и сумел обнаружить камень-двойник. С его помощью он пытается воздействовать на каменный фонтан.

– Каким образом?

– Точно не знаю, – ответила Кавалерия. – Но версия есть. Помнишь, Ул с Родионом летали в Екатеринбург? После Родион рассказывал, что раненый делмэн упоминал о большом валуне, который ищут все ведьмари. И раз Гая сейчас в Москве нет, значит, поиски увенчались успехом. Готова поспорить: сейчас из Екатеринбурга в сторону ШНыра едет неприметный трейлер. На нем написано «ПРОДУКТЫ» или «МЕБЕЛЬ», но внутри у него камень-двойник.

– Нет!

– Почему «нет»?

– Тогда и наш каменный фонтан непрерывно двигался бы! – наудачу выпалила Рина. – Повторял бы перемещения своего двойника. Несся бы по воздуху навстречу грузовику или в противоположную от него сторону!

Кавалерия цокнула языком:

– Это в случае, если каменный фонтан оставался бы на двушке. Тогда действительно в разных мирах происходили бы синхронные процессы. А сейчас оба камня в одном мире.

– Но они же влияют друг на друга! Я видела, что фонтан сдвинут! – воскликнула Рина.

Кавалерия невесело усмехнулась.

– Сдвинут, говоришь? – переспросила она. – Если бы только сдвинут! Идем!

Она повернулась и быстро, так что Рина едва ее догнала, зашагала к Зеленому Лабиринту. Все уже разошлись. Рядом с каменным фонтаном не было никого, кроме Алисы, которая, сидя на корточках, внимательно смотрела на фонтан. На плечах у Алисы, на ее куртке, на волосах сидели десятки бабочек. Они открывали и складывали крылья, и от этого казалось, что по Алисе прокатываются волны красок.

Рина хотела окликнуть ее, но Кавалерия строго сжала ей запястье, и Рина промолчала. Да она и сама уже спохватилась, что, если покажет сейчас Алисе на этих бабочек, Алиса начнет давить их, сгонять и устроит очередную постановочную истерику.

Вместо этого Кавалерия осторожно обошла Алису, как если бы никакой Алисы не существовало, а вместо нее торчал бы пенек, и приблизилась к каменному фонтану. Рина попыталась последовать за ней, но неведомая сила остановила ее метрах в двух. Ближе Рина продвинуться не смогла. Правда, сейчас это не обидело ее, а скорее обрадовало.

«А то я бы обнаглела!» – подумала она.

– Смотри внимательно! – велела Кавалерия Рине.

– Куда?

– На камень! Замечаешь что-нибудь?

Рина вгляделась в прорезанные в камне бороздки. Хотя фонтан и был сдвинут, в бороздках оставалась вода, и Рине показалось, что она мелко дрожит. А вместе с водой дрожит и отражение неба.

– Сотрясается! – сказала Рина.

– Да, – согласилась Кавалерия. – Именно так я и догадалась, что тот второй камень, его двойник, в движении.

– Но почему он не срывается с места?

– Думаю, ткань мира потому и ткань, что обладает определенной способностью к сжатию. Два разных конца простыни можно свести вместе так, что они окажутся в одной точке пространства, но при этом останутся противоположными концами. И при этом, если не придерживать второй конец простыни свободной рукой, она все равно будет понемногу двигаться, шевелиться на кровати…

– Как наш каменный фонтан? – сказала Рина.

– Да. Вообще два камня-близнеца не должны находиться в одном мире. Помнишь, что случится, если закладку соединить с антизакладкой?

– Взрыв.

– Точно. Огромный выброс энергии. Даже если мы сейчас разбежимся и унесем с собой улей с золотыми пчелами – все равно без закладки ШНыру не существовать. Каменный фонтан – его основа. Он поддерживает все нерпи, защиту ограды, вообще все, – сказала Кавалерия.

– Какой Гаю смысл уничтожать ШНыр? – возразила Рина. – Не будет ШНыра – не будет перебежчиков, не будет перехваченных закладок…

– Это да. Но Гай и в огонь шагнет, чтобы прорваться на двушку. Им владеет маниакальная идея, что сердце двушки беззащитно.

– А разве это не так? – спросила Рина.

– Понятия не имею! – с досадой ответила Кавалерия. – Если Гай за свои пятьсот или сколько там ему лет всего не узнал, то я-то тем более не справочное бюро!

Видимо, голос ее прозвучал слишком громко. Алиса рывком встала. Потревоженные бабочки разом сорвались с нее. Одну из них, севшую на щеку возле рта, Алиса сумела прихватить губами, а потом резко дунула. Бабочка закувыркалась как осенний лист.

– Дураки! – произнесла Алиса. Смертные жетоны вызывающе звякнули. – Все гады! – еще громче сказала Алиса.

Сказала в сторону, непонятно к кому обращаясь, но, кроме Рины и Кавалерии, рядом с ней никого больше не было. Кавалерия никак не отреагировала, лишь дрогнула бровью. Алиса расхохоталась, повернулась и пошла прочь из Лабиринта.

– Кто-то, похоже, перегрелся! – прошептала Рина, зная, что Алиса может и вернуться, чтобы продолжить скандал.

– Напротив! – улыбнувшись, отозвалась Кавалерия. – С Алисой все очень неплохо.

– Она хамит!

– Нет. Не хамит. Это нравственный кашель. Человек выздоравливает, но еще кашляет… Некоторые другие нравятся мне куда меньше.

Рине захотелось уточнить, кто эти «некоторые другие», но она почувствовала, что ответа не получит, и вместо этого рискнула задать повторный вопрос, зачем нырнул Меркурий Сергеич.

Кавалерия, наклонившись, сорвала с клумбы хризантему. Потянулась было ее нюхать, но не донесла до носа и раздраженно отбросила:

– Он считает, что нам нужен козырь! Говорит, что Гай опережает нас на один ход! Если мы не перехватим инициативу, он нас додавит.

– А что за козырь? – спросила Рина.

На глаза Кавалерии попалась брошенная хризантема. Она подняла ее и с грустью расправила примятый цветок.

– Бывают же такие звери! – сказала она.

– Так это же, простите, вы сорвали… – смущенно начала Рина.

Короткая косичка Кавалерии дернулась как кошачий хвост:

– РАЗУМЕЕТСЯ! Вот я и говорю: «Бывают же такие звери!»

– А-а-а, – осторожно протянула Рина.

– Когда человеку нечего сказать, он говорит «а-а-а», – передразнила Кавалерия. – Кроме синих и красных, бывают закладки сросшиеся. Представь, что крохотный камешек – синяя закладка. И вот этот камешек волей случая оказывается внутри капли смолы или какой-нибудь улитки, которая, в свою очередь, является красной закладкой. И все это застывает на века с чудовищной, непредсказуемой силой внутри! Когда такая закладка оказывается в человеческом мире, она спутывает все карты! Как если бы на шахматной доске появилась фигура сильнее ферзя!

– А Меркурий знает, где эта сросшаяся закладка? – спросила Рина.

Кавалерия не то вздрогнула, не то пожала плечами:

– Он не говорил. Но наверняка догадывается, иначе не нырял бы… У каждого бывалого шныра есть на двушке секрет. Место, куда его постоянно влечет и которое он утаивает от других. Не потому, что там закладки лежат штабелями, а потому, что это его место. Внешне оно может быть неприметным. Какой-нибудь ручей или сосна с выступающими из земли корнями.

– И у вас есть такое место?

– Все может быть, – уклончиво ответила Кавалерия.

– Но почему Меркурий не достал сросшуюся закладку раньше, если знал, где она?

– Всякое появление сильной закладки должно быть своевременным. Но теперь приходится рисковать.

– И чего от такой закладки ожидать? – спросила Рина.

– А вот это хороший вопрос! Просто отличный! Пять баллов за вопрос! К сожалению, я пока не могу поставить себе пять баллов за ответ, поскольку не знаю его.

Глава двадцатая

Сросшаяся закладка

Истина прячется не в словах, а в промежутках между ними. В недоговоренностях. В крошечных трещинках.

Из дневника невернувшегося шныра

Грузовик был уже на МКАДе. Смирный новенький трейлер «Рено» с контейнером. Нет, не угадала Кавалерия, предположив, что на контейнере будет написано «Мебель». Просто трейлер и трейлер, ничем не отличающийся от всех прочих. Гаишники им совсем не интересовались, да если бы и заинтересовались чем-то, то лишь незначительностью груза и дальностью расстояния, на которое этот груз перевозили. В контейнере не было ровным счетом ничего, кроме единственного валуна, тщательно закрепленного на деревянном каркасе, чтобы он при торможении не бился о стенки.

На груз, хотя в данном случае это было не обязательно, имелись все необходимые документы. В них четким, несколько старомодным, привыкшим к завитушкам пера почерком значилось, что грузовик перевозит «Памятник всеобщему финалу». Гай, помещавшийся в кабине между Тиллем и одним из своих арбалетчиков, имел своеобразное чувство юмора.

Сидевший за рулем молодой арбалетчик Коля имел тем не менее серьезный водительский стаж, поскольку водил все виды машин едва ли не с пеленок. Еще у Коли был «греческий нос наоборот». Проще говоря, нос его походил на крошечную, постоянно ерзавшую кнопку и вообще чем-то напоминал пупок.

Грузом, таившимся внутри контейнера, Гай дорожил настолько, что не спал уже несколько дней и даже отказывался пересесть в собственную машину, которая с охраной тащилась теперь за трейлером.

Пробка на МКАДе походила на лениво ползущую змею. В блеске весеннего солнца каждая машина – чешуйка на ее бесконечной спине. Промучившись треть МКАДа, «Рено» свернул на ведущее к Копытово шоссе. Здесь затора уже не было. Ничего не мешало трейлеру разогнаться, но почему-то его скорость не увеличивалась. Напротив, трейлер двигался толчками. Новенький двигатель мучительно подвывал. Что-то в нем хрустело. Казалось, что и Гай, и Тилль, и водитель – все сидят на вулкане. Воняло паленой проводкой. Рывок – остановка. Рывок – опять остановка. Дальше – хуже. Точно мелкий горох просыпался на ржавый лист. И снова скребущий, уже непрерывный звук.

– Что еще такое? Мотор полетел? – сердито спросил Гай.

Коля обиженно повернулся к нему. Он так старался, что и шею вытянул. Лицо напряженное, сердито-ухарское. Казалось, что трейлер не сам едет, а Коля толкает его сзади или тащит за собой на веревочке.

– Да нет, мотор старается, – сказал он, выгораживая машину.

– А стреляет что?

– Это подшипники летят. Перегруз, что ли?

– Перегруз? Откуда? – спросил Тилль.

– Не знаю. На второй и то не тянем уже при полном газу. Убьем же двигатель. Сцепление вон почти сгорело…

Гай оглянулся. Где-то за его спиной каменным сердцем бился валун.

– Убивай двигатель. Машину убивай. Все убивай, – сказал Гай. – Только бы добраться. Остальное не имеет значения.

Им нетерпеливо сигналили. Они всем мешали. Постепенно даже терпеливому Коле надоело высовываться в окно и грозить водителям кулаком. Они съехали на обочину и дальше потащились уже по ней – с завыванием мотора, с толчками. За ними, то обгоняя, то вновь пристраиваясь, ехал джип с охраной Гая и еще один джип с берсерками.

Тилль, нервничая, достал пачку сигарет. Последние дни он почти не курил и теперь его мучительно тянуло подымить. Гаю же вполне хватало запаха паленой проводки и резиновой вони плавящихся шин.

– Нет, Ингвар! Никакого курения! Вы бросили, – сказал Гай.

– Разве бросил?

– Да.

– Почему?

– Потому что я зол и вас прикончу. А трупы не курят, – объяснил Гай.

Тилль, тоскуя, щелчком отправил сигарету за окно. Аргумент был сильный.

– Сколько до ШНыра осталось? – спросил он.

– Сорок пять кэмэ, – сказал Коля.

– Чуть меньше, – заметил Гай, даже не пытаясь взглянуть на навигатор, на который до этого посмотрел шофер. – Чуть меньше… Сорок два где-то.

– Навигатор не может ошибаться, – возразил Тилль.

– Разве я говорю, что он ошибается? Он беззастенчиво врет. Он считает по шоссе, а я считаю по шоссе, а потом по старой тележной дороге. Вы не застали ее, Ингвар? Как вы относитесь к телегам?

К телегам Тилль не относился никак. Он был навеки отравлен металлом представительских марок.

– Может, собрать у ШНыра весь мой форт? Для страховки? Ребята мигом примчатся! – предложил он.

Гай покачал головой.

– Не потребуется, – отрывисто сказал он. – Главное – довезти камень.

– А потом? – спросил Тилль. – Что будет потом?

«Для вас – ничего. Гибель при взрыве, потому что вы – жалкая плесень. Для меня – бессмертие и прорыв в сердце двушки. Или – если не сложится – тоже ничего», – хотел сказать Гай, но сдержался.

– Дальше для всех откроется новая страница! – произнес он.

Еще ему нужно было, чтобы трейлер доехал и водитель с Тиллем от ужаса не выскочили бы по пути.

* * *

Сашка стоял на крыше пегасни и сбрасывал лопатой не пойми как уцелевший снег. Внизу, у ворот, задрав голову, торчала Окса и, следуя своей привычке не замолкать, тарахтела:

– Вот у Вовчика моего скоро день варенья! Думаю, что ему подарить! Художники дарят картины. Писатели дарят книги. Э-э! Кто у нас еще есть?

– Боксеры!

– Да! – сказала Окса. – Боксеры дарят… кто знает, что боксеры дарят?

– Удар по голове! – сказал Сашка, сбрасывая снег рядом с ней.

Окса, надумав отчего-то испугаться, шарахнулась и врезалась в Насту. Та не осталась в долгу, и секунду спустя Окса улетела в лужу, едва устояв на ногах.

– Ты что, больная? Сейчас врежу! – закричала она.

– Сперва догони!

– Я не догоню! Саперка догонит! – заявила Окса.

– Можем проверить… Давай встанем через лужу и будем бросаться саперками! А какая у тебя саперка? С накручивающимся кольцом или неразборная, армейского образца? – заинтересовалась Наста.

Ощутив, что она это всерьез, Окса сразу стухла:

– У меня правильная саперка. Но она у меня не с собой… Иди лечись! – проворчала она и утащилась в пегасню.

Наста тоже отправилась в пегасню и некоторое время провела в деннике у Арапа, вороного жеребца с белым лбом, который боялся лишь Зверя и вечно грызся с Цезарем. На нем рисковал нырять лишь Меркурий – и то пока у него не начались носовые кровотечения. Арап был нервным и, пугаясь, начинал нести, пытаясь сбросить всадника.

Наста стояла и, отталкивая от себя фыркающую морду жеребца, пытающуюся повесить слюни ей на куртку, гладила короткий рубец на его крупе. Рубец чувствительностью не обладал. Арапу было не больно, но все равно он на всякий случай прижимал уши. Наста вспоминала день, когда со спины у раненого Арапа упал Игорь, нескладный одинокий шныр, после которого осталась целая тетрадь дневников.

О чем думала Наста, никто не знал. И сама она тоже не знала. Мысль ее походила на быструю реку со множеством водоворотов, в которые и сама Наста боялась попадать, потому что ее начинало плющить и злобить. Хотелось наказывать всех, и прежде всего себя. В одну из таких минут она и отрезала свои прекрасные волосы.

Арап исхитрился и ткнул ее мокрой мордой в щеку. Наста вытерла лицо ладонью, ощутив, что на обслюнявленную кожу налипла шерсть. Арап лез как перина.

– А ну сгинь! Дождешься у меня!

Наста вышла из денника и, зачерпнув старой строительной каской овса, дала Арапу. Тот потянул к овсу губы. Ел Арап очень интересно. Вначале зарывался в овес мордой, а потом отдергивал ее и фыркал, точно проверял, не испугается ли овес.

Пегасня кипела обычной шныровской жизнью. Ул пытался выпросить у Кузепыча новую уздечку. Смешно было смотреть, как они, оба круглые, плотные, толкались в узком проходе животами, напирая друг на друга. Кузепыч, признавая в целом за Улом определенные права на уздечку, не то чтобы явно отказывал, но чинил препятствия.

Наста вышла из пегасни и, обогнув ее, направилась по отмостке вдоль дальней стены. Там в нише заложенной двери лежало старое монгольское седло. Последние лет десять оно служило шнырам чем-то вроде скамейки. Закуток был подходящий, безветренный и одновременно укромный. Чаще всего он служил для тайного курения и секретных свиданий. Кроме того, его очень ценили отлынивальщики.

Сейчас на монгольском седле, вытянув ноги, сидела Лара и лениво отвечала на звонок.

– Слушай, ну что ты такая вредная? Я сделаю для тебя все что угодно! – громко обещал кто-то, слышный даже сквозь корпус смартфона.

– Что, правда? Ремонт моей бабушке сделаешь? Коляску для двойняшек купишь?

Голос в трубке от неожиданности осекся. Лара скинула звонок. Немного подождала, глядя на экран. Собеседник не перезванивал.

– Запомнила ключевые слова? Работают как кувалда! Девяносто процентов парней сразу отпадают! На коляску для двойняшек еще кое-кто соглашается, а вот на бабушку нет! – сказала она Насте.

– Сдрысьни! – Наста переступила через вытянутые ноги Лары и пошла к воротам.

Влажный весенний воздух, ветер и постоянная капель тревожили Насту. Она шла по парку, задевая ветки, и ей казалось, что деревья плачут. Небо было ясное, синее.

Наста остановилась у ворот и, держась за них руками, вгляделась в черные влажные холмы. Она сама не знала, что тянуло ее к воротам. Но что-то тянуло. Часто она стояла здесь и смотрела вдаль, точно ожидала, что появится принц на белом коне. Но принца не было. Куда чаще со стороны Копытово показывался Вовчик, ведущий в поводу осла, или Рузя, спешащий поведать, что именно он сломал, обжег или вывихнул себе на этот раз.

Наста уже хотела уходить, когда правее Копытово, оттуда, где один овраг переходил в другой, отмечая русло когда-то бывшей здесь пересохшей речки, возникла точка. Наста долго вглядывалась в нее, пока не поняла, что точка двойная. Одна большая, а другая, рядом с ней, поменьше. Наста вскинула голову, проверяя свою догадку, – и точно: сопровождая пега, в небе маячило крошечное, временами исчезающее в тучах пятно.

Для кого-то эти точки на мокром поле и пятна в небе не сказали бы ничего. Насте же они поведали многое. Она поняла, что кто-то устало бредет к ШНыру по раскисшему полю и ведет в поводу пега. Наверху же маячит одинокий берсерк. Вот только почему не нападает? Ожидает приказа? Не уверен в своих силах? Ждет подкрепления?

Наста не склонна была к абстрактным суждениям. Она не доверяла мысли, не подкрепленной действием. В следующий миг она уже дергала рукав, высвобождая нерпь. Коснулась кентавра. Хрипло крикнула, вызывая Макса и девицу Штопочку. Макс еще искал арбалет; Штопочка, сматывая бич, еще только спешила к пегасне, а Наста уже выскочила за ворота и, увязая в мокрой земле, побежала. Несколько раз споткнулась. Один раз упала. Вскоре она уже знала, что человек, бредущий с пегом, – Меркурий. А еще через минуту, задыхаясь, подбежала к нему.

Меркурий шел, сильно хромая. Каждый шаг давался ему с трудом. Он делал его рывком, закусив губу, точно выдергивал из бедра вонзившееся шило. Сумка грузно покачивалась у него на боку. Меркурий был смертельно уставший, осунувшийся. Нос широк как у льва, ноздри набиты какими-то тряпочками. Кровь уже не алая, а бурая. Высохла. На висках – капли пота. В бороде застряли сосульки, внутри которых что-то желтеет. Наста присмотрелась. Песок.

Таким же уставшим выглядел и Цезарь. Было непонятно, идет ли пег потому, что его ведет Меркурий, или Меркурий идет потому, что держит жеребца под уздцы. Меркурий устало поднял голову. Увидел Насту.

– Идем. Проводишь. Меня. Я сильно ушиб. Ногу, – сказал он.

– Почему вы не в седле?

Меркурий чуть приподнял руки. Попытался улыбнуться:

– Упал. Не смог залезть. Смешно. Самому.

– Там берсерки.

– Эльбы их предупредили. Когда проходил. Болото. Но. Не суются. Закладка опасна для гиел.

Меркурий покачнулся, но устоял и шагнул вперед.

– Вам больно?

– Пока. Не очень. Шок.

– А потом?

Меркурий не ответил. Вопрос, с его точки зрения, был бессмысленный. Пройдя шагов десять, он остановился, снял с плеча сумку и перевесил ее на плечо Насты. Ту даже в сторону накренило – такой тяжелой она была.

– Отнесешь. В Лабиринт. Поставишь у главной закладки. Лучше. Чтобы касалось. Все. Ясно, – сказал он.

– Я не смогу подойти к закладке, – торопливо сказала Наста.

– Придумай. Что-нибудь. Беги. В сумку не заглядывать. Закладки. Голой рукой. Не касаться.

– А то сольюсь? – уточнила Наста.

– Нет. Умрешь.

Наста шмыгнула носом и небрежным толчком локтя загнала тяжелую сумку за спину.

– Погоди, – окликнул ее Меркурий.

Наста остановилась.

– Еще забыл. Важное. Там на двушке. Я кого-то видел. Далеко. Не рассмотрел. Кто. Проверь. Кто еще в нырке.

– Никого, – уверенно сказала Наста.

– Ты. Проверь. Место было. Нетипичное. За закладками туда. Не ныряют… Беги.

Наста неуклюже побежала по влажному полю. Навстречу ей от ворот уже мчался Макс с тяжеленным арбалетом в руках, а со стороны пегасни, спеша набрать высоту, на Звере неслась Штопочка. На Штопочке – телогрейка с торчащей ватой, бейсболка, одетая козырьком назад, в зубах закушен фильтр от снесенной ветром сигареты, в правой руке – бич, а во всей фигуре – столько готовности принять бой, что смотреть и то страшновато.

Берсерки, которых в небе было уже двое, углядев сверху Штопочку и Макса, не приняв бой, неторопливо скрылись в тучах. Особой спешки в их действиях не было. Преимущество в высоте оставалось за ними. Из арбалета их не достанешь, а Штопочке быстро не подняться. Берсеркам уже ясно было, что Меркурий проскочил. Связываться же со Штопочкой и Максом не входило в их планы. И не потому, что трусили. Трусов Тилль у себя не держал. Просто берсерки хорошо понимали математику боя и все его риски. Красивые жены, коттеджи, дорогие машины, все жизненные удовольствия, псиос. Это на одной чаше весов. А на другой – бешеные шныры, которые ставят на карту все и у которых нет ни удовольствий, ни особняков, ни псиоса. В общем, маньяки! А с маньяками есть смысл схватываться лишь тогда, когда в сумке у них закладка. А если закладки нет – пусть маньячат себе по своей программе.

Наста была уже в ШНыре. Спешила к Лабиринту. Вот уже дохнуло на нее разогретым на солнце самшитом. Сумкой она задела шиповник. Сгоряча дернула. Посыпались, выворачивая лепестки, обмякшие розы. Завертелись перед глазами потревоженные майские жуки. Наста неслась, торопясь поскорее оказаться у главной закладки. Лабиринту спешка не нравилась. Он требовал к себе уважения. Акация кололась. Виноград вцеплялся в волосы. Тесные ветки лавра преграждали путь. Уверенная, что хорошо ориентируется, Наста петляла, пока грудь ее не уткнулась в толстый можжевеловый ствол. Только тогда она остановилась, удивленно уставившись на него. Ствола этого она никогда раньше не видела, древность же его говорила о том, что последние лет триста он был все на том же месте.

Наста метнулась назад. Повернула. Опять повернула. И опять уткнулась, но на этот раз уже не в ствол, а просто в тупик, которого здесь, по ее расчетам, никак быть не могло.

«Заблудилась!» – поняла она и, заставляя себя успокоиться, начала распутывать путь.

Здесь она, кажется, проходила? Или нет? Зеленые стены казались ей неотличимо одинаковыми. Вокруг все цвело, благоухало. Летали бабочки, ползали пчелы. Тяжелые шмели толкались в ветках, добираясь до дальних цветов.

«Три поворота налево не бывает… Да, точно! Потому что замкнется квадрат! То есть, если я поверну два раза налево, то потом надо направо… Ну и что из того? А если я с самого начала повернула не туда?.. Стоп, здесь я, кажется, уже была. Опять этот можжевеловый ствол. Или это уже другой?»

То ускоряясь, то останавливаясь и застывая, Наста пробродила около часа. Теперь она мечтала найти если не каменный фонтан, то хотя бы выход. Однако и этого она уже не могла сделать.

Попыталась связаться по кентавру, но спохватилась, что ее засмеют. Да и что она скажет? Что заблудилась? А где? Как опишет место? Справа стенка, слева стенка и вокруг все такое зелененькое?! Ах да, пчелка летит! Очень важная деталь! Наста вспомнила историю, что кто-то пробродил в Лабиринте неделю. Все это время он питался гусеницами и бутонами роз, и когда его обнаружили, то он сам едва ли не жужжал, путая себя со шмелем.

Напрасно Наста подпрыгивала, чтобы определить, где находится. Ближе к входу? Или ближе к фонтану? Увы, даже это понять было невозможно. Даже ее попытки забраться на можжевеловый ствол ни к чему не привели, потому что к тому времени и можжевеловый ствол она уже потеряла, а искать место, где она его потеряла, чтобы по дороге еще раз сбиться с пути, было вариантом бессмысленным.

«Сейчас я закрою глаза! – сказала себе Наста. – И пойду ощупью! Это, конечно, глупо, но не глупее, чем все остальное! Если у меня и были до этого какие-то более правильные идеи, они себя не оправдали!»

Она закрыла глаза и тронулась, раскинув руки и ощупывая открытыми ладонями зеленые стены. Временами Наста во что-то утыкалась, наудачу поворачивала, опять утыкалась. Тяжелая сумка с закладкой тянула ее все время на одну сторону, и поэтому вправо она поворачивала несколько чаще, чем влево, поскольку и сама кренилась туда же.

Неожиданно вытянутая рука Насты коснулась чего-то непохожего на растительность, стала удивленно шарить, поползла выше и ухватилась за что-то выступающее, теплое, но на самом кончике холодное и довольно твердое. Наста начала любознательно щупать.

– Нос мой отпустила! – кисло сказал кто-то.

Наста с воплем отпрыгнула, и тотчас тяжелая сумка, давно дожидавшаяся этого мгновения, толкнув под колени, утянула ее вниз. Перед ней, скрестив на груди руки, стояла Алиса.

– Я тебя ищу, а ты меня за нос! – сказала она вполне мирно. – Меня, между прочим, на поиски отправили… Не понимаю, как тут можно потеряться? Как же ты раньше здесь ходила?

– По ориентирам… А потом где-то сбилась и…

– Ясно, – насмешливо сказала Алиса. – А просто по сторонам посмотреть нельзя?.. Смотри, даже цветы дорогу показывают!

– Что они показывают?

– Ну вот смотри… Видишь, лавр и акация опутаны усиками винограда? Как бы связаны вместе? И причем не что-нибудь, а центральные стволы! Это подсказка! И две одинаковые розы тоже подсказка!

– На шиповнике? Да они все одинаковые!

– Только на первый взгляд. На самом деле одинаковых роз очень мало… не больше, чем близнецов среди людей.

– Значит, нам сюда?

– Да!

Они свернули и пошли. Метров через десять жадно озирающаяся Наста остановилась и закричала:

– Две одинаковые розы! Вот! Значит, нам сюда!

– Нет, не сюда! – едва взглянув, сказала Алиса.

– Почему?

– Потому что на розах черные мелкие жучки. Если хоть один жучок есть – подсказка обнуляется. И тут еще виноград, смотри, недозрелый и вялый. А там, где проход к закладке, он всегда как налитой…

– Все, вдова! Тихо! У меня мозги вскипают от твоих подробностей. Мне надо совсем просто! – сказала Наста.

Алиса усмехнулась:

– Ну тогда вот еще вариант! Если кустарник одного вида повторяется по четной схеме, а, допустим, лавр или акация по нечетной, то четная схема главнее, при условии, что насекомые не указывают обратного.

– То есть идти за бабочками? – попыталась упростить Наста.

– Ага! Сходила тут одна за бабочкой… Видела я на днях скелет…

– Где? – оглянулась Наста.

– Да там, далеко… Прямо в кустарник врос. Видно, пытались насквозь пробиться. Вбежали с разгона, застряли, а обратно никак… Это, кажется, с того раза, как ведьмари прорывались. А может, и кто из наших. На скелете же не написано.

Разговаривая, Алиса ухитрялась легко находить дорогу. Один раз она нырнула туда, где, как казалось Насте, и прохода-то не было. Пришлось буквально продираться, протаскивая за собой сумку.

– Не застряли! – сказала Наста.

– Угу, – согласилась Алиса. – Это новый путь. Тут новые проходы все время образовываются, а старые зарастают. Лабиринт-то живой.

– А как ты знала, что пройдем?

– По майским жукам. Они любят места новых проходов. А если еще и самшит сильнее обычного пахнет – при желтых-то листиках снизу, – тут уж верный признак, что не застрянем… Все! Мы на месте!

Наста увидела каменный фонтан, находившийся там же, где и в прошлый раз. В бороздках фонтана дрожала вода. Причем дрожь, как показалось Насте, стала сильнее. Кроме того, по верхней части камня пробежала сеть мелких трещин.

Вокруг буйно цвели хризантемы. Рядом с клумбой на корточках сидел Влад Ганич. Узнать его было непросто – так густо он был облеплен пчелами. Пчелы ползали друг по другу, образуя ковер, и, кажется, Ганичу это нравилось, поскольку он не делал никаких попыток спастись.

Алиса хмыкнула:

– На него пчелы – на меня бабочки. Надо же… Ну все! Я дальше не пойду! – заявила она, хотя дальше идти было уже и некуда.

Наста осторожно опустила сумку на землю:

– А закладку положить? Мне к фонтану не пробиться!

– Он положит! – сказала Алиса и, издали ткнув пальцем во Влада, нырнула в расступившийся Лабиринт.

Наста осторожно открыла сумку. Увидела кусок затвердевшей глины. Похоже, когда-то давно глина спеклась так, что даже потекла. Наста потянулась было к глине, но, вспомнив предупреждение, отдернула руку. Перчаток у нее с собой не было, и тогда она просто вытряхнула глину на землю, держа сумку за край. Внутри куска полыхала синим маленькая растопыренная лягушка. В животе у лягушки красной точкой светилась проглоченная муха.

Смотреть на лягушку долго Наста не стала.

– Эй! – крикнула она Ганичу. – Просыпаемся!

В пчелах открылись два глаза. Потом рот:

– Чего тебе?

– Почему пчелы тебя не кусают?

– Они не любят лишних движений и дыхания, – укоризненно сказал Влад. – А ты заставляешь меня на них дышать… Вот, одна уже в нос поползла.

Наста не стала извиняться:

– Ты можешь положить эту закладку к фонтану? Нужно, чтобы вплотную. Меня уже отсюда не пускает.

Ганич посмотрел на закладку, точно оценивая ее.

– Сколько дашь? – спросил он.

– Повтори еще раз. Я не расслышала. И, если можешь, подойди поближе! – попросила Наста.

Влад подходить дальновидно не стал и после краткого торга согласился на бесплатный вариант.

– Умница! А теперь давай, зайка, шевели лапками!

«Зайка» фыркнул и принялся бойко шевелить лапками:

– Я могу приблизиться к фонтану примерно дотуда… Если не дотянусь – палкой подвину… Может, хоть рублей пятьсот подкинешь?

– Запросто. Но пинками. Один мой пинок стоит десять рублей, но тебе будет пять. Со скидкой.

Влад усмехнулся и потянулся к закладке.

– Руками нельзя!

Двигаясь осторожно, чтобы не тревожить пчел, Влад достал аккуратно свернутые перчатки. Все сложено пальчик к пальчику, скатано и тщательно перехвачено резинкой. И это при том, что новыми перчатки не выглядели.

– Запасливый! – оценила Наста.

– А то! – Влад убрал резинку в карман и, чтобы она случайно не выскочила, закрыл его на молнию.

– Она же копейку стоит!

– Согласен, копейку, но, понимаешь, сложность в том, что они продаются только упаковками. А упаковка…

Наста закивала, спеша поскорее со всем согласиться, только чтобы Влад перестал разглагольствовать и ускорился. Ганич все же довел свою мысль (а это была правильная, бережливая, во всех отношениях экономическая мысль) до развязки и лишь после этого, натянув перчатки, занялся закладкой.

– Вот оно – мух-то глотать! Не глотала бы мух, не погибла бы! – сказал он, разглядывая лягушку.

– А она не погибла, – заметила Наста. – Живые закладки не гибнут!

– Ну да, – согласился Влад. – Еще миллион лет – и она вылезет из глины. Потом еще миллион – и доест муху. Но муха тоже живая закладка, и доесть ее нельзя. В общем, миллиончика через три мы столкнемся с созревшим парадоксом…

Держа закладку, он попытался продвинуться вперед. У него это получилось, но с усилием, точно он шел навстречу сильному ветру. При этом ветер был неощутимым, не тревожившим ни одной из пышно цветущих хризантем. Преодолевая сопротивление, Влад наклонился и бросил закладку. Бросил несильно, так, чтобы она только коснулась фонтана и остановилась. Однако у земли тяжелый камень взмыл, подхваченный незримой силой, и, коснувшись фонтана, втянулся в него. Камень пошел мгновенной рябью и затвердел. Дрожь камня прекратилась. Без видимого усилия он приподнялся и лег на прежнее место в центре клумбы. И вновь по выточенным бороздкам побежала вода. Лишь смятые хризантемы и длинная борозда свидетельствовали, что фонтан действительно сдвигался.

– Все? – недоверчиво спросил Влад.

– Все, – ответила Наста. – Но ведь меня просили положить ее РЯДОМ!

– Я пытался. Ты сама видела. Но ведь обратно не достанешь?

– Это вряд ли.

Они помолчали, глядя на главную закладку.

– Ну что? – сказал Влад. – Нам велели – мы сделали. Что еще? Я не знаю.

Пчелы разом поднялись с него и рассыпались по цветам Лабиринта. Только одна пчела осталась – должно быть, его собственная. Немного посидев для закрепления прав собственности, она покрутилась на месте и тоже отправилась на цветы.

– Интересно, почему фонтан тебя пускает? И пчелы любят? – спросила Наста.

– Не знаю, – провожая пчел взглядом, рассеянно отозвался Ганич. – Наверное, потому, что я гад.

– А ты гад? – переспросила Наста.

– Почему я гад?

– Ну ты же сам сказал.

– Я сказал? – удивился Ганич. – Ничего я не говорил.

Вспомнив, что Меркурий просил выяснить, кто еще ушел в нырок, Наста поспешила в пегасню. Обратный путь она проделала уже без Алисы, поскольку, стараясь не сбиться, не пропустила ни одного из известных ей ориентиров.

Оказалось, пока она блуждала, Меркурий добрался до пегасни сам, и это обнулило поручение. Когда Наста подходила, одновременно с ней к пегасне подбежал и Ул. Еще ничего не зная, на ходу он что-то жевал и был вполне жизнерадостен. Тем сильнее оказался удар.

– Ул! Яры нет! И Дельты нет, – выглянув из ворот, крикнула Рина.

Ул перестал жевать.

– Что? Дельты? Почему Дельты? – спросил он.

Это известие в первую секунду ошеломило Ула, пожалуй, даже сильнее, чем исчезновение Яры. Когда шныр уровня Яры ныряет на «табуретке» Дельте – это уже говорит о многом. Об отчаянии. Или о непродуманности нырка.

– Дельта. Уже. Здесь, – глухо произнес кто-то рядом.

Меркурий сидел на бревне и морщился, ощупывая ушибленную ногу.

– Вот и хорошо, чудо былиин! А то я уже начинал помалешку психовать! – сказал Ул.

Меркурий молчал, старательно не глядя на него. Ул что-то ощутил и вдруг, шатнувшись вперед, стремительно покатился к деннику, прыгая как отрикошетившее от земли ядро. Попавшегося ему на пути Афанасия он снес, даже не заметив.

Дельта, выше брюха покрытая грязью, меланхолично жевала овес, пышным хвостом отмахиваясь от мух. Грязь уже подсыхала. Кое-где была черной, но местами серела. Рядом с Дельтой вертелись жеребята. Дельта всегда была всеобщей мамашей.

– А Яра? – жалобно спросил Ул.

Старая кобыла подняла морду, покосилась на него и вновь принялась за овес.

– Дельта. Вернулась. Одна! – сказал Меркурий, появляясь в воротах пегасни. – Эта «табуретка» откуда угодно. Дорогу. Найдет.

– А Яра? – повторил Ул.

Меркурий молчал.

– Она что, сбросила ее?

– Скорее. Всего. Вон и крылья. В грязи. Они где-то. Завязли. Думаю, Яра поняла. Что лошадь залипнет. И спрыгнула… Но не думаю. Что в болоте. Я видел ее. На двушке.

– И давно она уже в нырке?

– Часа четыре, – сказал Меркурий. – Погоди. Принеси карту. Я покажу тебе место. Где я ее видел. Но она может оказаться. Далеко оттуда.

Ул метнулся к деннику Азы. С полдороги вернулся. Кинулся в амуничник за седлом. В амуничнике уже кто-то был. Ул нетерпеливо схватил его за плечо, требуя посторониться. Человек, стоявший к нему спиной, сбросил его руку. Ул узнал Родиона.

– Давай обойдемся без конечностей! – сказал Родион. – Я тоже ныряю. Вдвоем шансы выше.

Ул схватил седло, потник и бросился к Азе. Спустя минуту ее копыта уже простучали по проходу. Аза, которую Ул почти тащил за собой, пыталась упрямиться, поскольку Ул в спешке забыл соблюсти несколько ритуалов с оглаживанием, сухариками, яблочками и прочими принятыми у них нежностями.

Звякнули ворота, и почти сразу выглянувший наружу Родион увидел, что Ул взлетел, даже не разогрев Азу.

– Эмоции. Эмоции, – сказал он и отправился к Митридату.

Вначале он долго чистил его. Затем медленно и тщательно седлал. Потник ему чем-то не понравился. Поменял. Потом не понравилось седло. Поменял и седло. Долго затягивал подруги. Казалось, Родион изо всех сил старается сделать все, только чтобы не лететь. Дважды его рука тянулась к шее и он отдергивал ее, а потом, на секунду задумавшись, понял, что, сам того не заметив, уже раздирает рану ногтями, тихо рыча от удовольствия.

Поняв это, Родион не стал отдергивать руку, а медленно отвел ее и посмотрел на свои пальцы как на что-то враждебное и мало ему подчиняющееся.

– Хорошо тебе? Думаешь, победил? – спросил он, обращаясь непонятно к кому. – Ну что ж… Скоро тебе будет еще лучше!

С этими словами он отвязал всхрапывающего Митридата и повел его за собой. Вот они уже за воротами. Здесь уже ничего не мешало сесть в седло, но Родион почему-то медлил. Все продолжал идти и вести за собой коня. Он ощущал себя выжженным, мертвым.

Он не думал больше о Яре, не думал об Уле, вообще ни о ком не думал, даже о себе. Ему было мерзко, тяжело. Но тут внезапно что-то очень простое остановило Родиона. Он увидел, как под скамейкой в луже дрожит отражение березы. Был ветер. Лужа рябила. Изредка со скамейки срывались капли воды и падали прямо в березовый ствол, разбегавшийся кругами. Родион все смотрел и почему-то не мог оторваться.

И только когда Митридат ухитрился опустить морду и начал пить из лужи – пить, можно сказать, ту самую березу, – Родион очнулся. Резким толчком, не касаясь стремян, взлетел в седло. Прогрел жеребца легкой рысью, затем перевел в галоп и взлетел.

Уже во время взлета, стоило Родиону отвлечься, руку помимо его воли повело к шее. Опомнившись, он отдернул ее. Эль волновался тем сильнее, чем большую высоту они набирали. Он еще не знал про нырок, да и не мог знать, это была примитивная прожорливая личинка, суженная до волчьего своего голода, но она что-то чувствовала уже.

Родион понимал этот страх, отзывавшийся в нем как собственное его чувство. Страх липкий, панический, который заставлял его губы прыгать. Больше всего ему хотелось вернуться в шныровский парк, отпустить Митридата и, уткнувшись лбом в дерево, раздирать себе шею. Забыться, сдаться… Стать как те двое бравурных пьянчужек, пришедших в магазин сразу после открытия.

Митридат по спирали продолжал набирать высоту. Ему не нужно было указывать, что делать. Вскоре он был уже высоко и нетерпеливо ждал, поглядывая вниз.

«Пора!» – подумал Родион.

– Поедем, красотка, кататься! Давно я тебя не катал! – произнес он почти шепотом, обращаясь к элю, и тронул бока жеребца шенкелями.

Глава двадцать первая

Глоток раскаленного солнца

Женщина никогда не простит тебе, если ты без совета с ней обмажешь хижину глиной, выбросишь треснувший кувшин или откажешься заплатить колдуну за защиту козы от духов. Но она же никогда не простит тебе слабости в решении любого важного вопроса. Например, если женщина, отговариваясь чем-нибудь, не захочет родить сына или дочь, а муж сразу не подавит этот бунт либо после, слушая женщину, согласится унести новорожденного ребенка в чащу, то любить и уважать такого мужчину женщина никогда не будет.

Уют-Закар-Аюратта

(советы африканским мальчикам)

Трейлер резко клюнул, почти уткнувшись кабиной в землю. Проехал еще с метр, дернулся, заскрежетал и замер. Из-под радиатора, точками воды оседая на стекле, с шипением вырывался пар.

Носик шофера вспыхнул яркой кнопкой.

– Все, – сказал он. – Конечная станция. Эта лошадь дальше не поскачет.

Гай, уже несколько минут сидевший с застывшим, почти мертвым лицом, толкнул дверь и спрыгнул. Медленно обошел трейлер, разглядывая его. Резина была даже не изжевана, а изрезана дисками так, что болтались какие-то тягучие ремни. Передние колеса почти лежали на асфальте.

– Я тут ни при чем! – виновато сказал арбалетчик.

Гай остановился.

– Отпирай! – приказал он.

Забежав вперед, водитель кинулся открывать контейнер. Потом попытался подсадить Гая. Тот, отмахнувшись, запрыгнул сам. Подошел к камню. Положил на него ладонь и задержал на минуту, вслушиваясь во что-то, происходящее внутри.

– Я вызвал новый трейлер! И машину с краном! – крикнул снаружи Тилль.

Из-за своей толщины забраться в контейнер он не мог. Гай оглянулся на него из темноты. На мгновение его зрачки показались главе форта берсерков вываренными, как у эльба.

– Бесполезно, – сказал Гай. – Они успели. Я почувствовал это уже давно, но еще на что-то надеялся.

Тилль задрал голову, боясь спросить, откуда Гай об этом узнал. Хотя канал сведений у Гая всегда один – его опекун.

– А камень? Что с ним делать?

– Ничего. Он бесполезен. Это теперь просто камень.

– Но как же… – начал Тилль.

– Они добавили к своей закладке то, что сделало ее единственной во Вселенной. Теперь у нее нет двойника.

Гай спрыгнул и направился к ожидавшей его машине. Тилль догнал его. Говорить на ходу толстяку было тяжело.

– Все плохо? Уф… Но у нас еще… уф… остались неправильные пчелы, – отдуваясь, сказал он.

– Они сработают. И даже лучше, чем мы думаем. Но не сейчас, – сквозь зубы процедил Гай.

– А сейчас что?

– А сейчас по домам. Этот раунд мы проиграли, – Гай сел в машину и захлопнул дверцу.

Автомобиль развернулся и умчался. Тилль, таращась, остался стоять в сизом облачке выхлопных газов. Затем потянулся за телефоном, но вместо телефона нашарил сигареты. Вскоре и за ними подъехал джип.

Последним, аккуратно открутив с умершей машины номера, ретировался водитель. До последнего он горестно вздыхал и виновато гладил радиатор трейлера. Маленький носик его печально мигал и точно просил прощения.

* * *

Обычно на двушке маршрут у Яры, да и у других шныров, был всегда один – к Скалам Подковы. Дельта привыкла к этому и, едва они вышли из тоннеля, стала забирать к Скалам. Яра развернула ее. Дельта незаметно легла на прежний курс, и опять через минуту обнаружилось, что она летит к Скалам. Яра опять повернула ее. И опять Дельта нацелилась мордой на прииск.

Яра, рассердившись, толкнула ее шенкелем и, натянув повод, показала Дельте, что нет, милочка, мы летим не туда! Дельта вроде бы подчинилась, но опять вскоре обнаружилось, что они летят к Подкове. Дельта, хитря, зачерпывала правым крылом сильнее, чем левым, и не теряла направления даже при том, что мордой была обращена совсем в другую сторону.

Яра даже присвистнула от удивления. Смирная кобылка Дельта обнаруживала бездну упрямства. За долгие годы она настолько привыкла к определенному маршруту, что не представляла, что на двушке еще куда-то можно лететь. Видимо, в сознании у кобылы существовали две координатные точки. Первая – пегасня с поилкой и кормушкой. Вторая – Скалы Подковы. И в каждой надо было непременно поставить галочку.

Лишь после третьей или четвертой попытки Дельта сдалась, да и то приходилось за ней присматривать. Кобылу беспокоили сосны внизу. Она привыкла лететь в ту сторону, куда они клонятся, а тут все было наоборот. Чем дальше они забирали от привычного маршрута, тем больше сосны походили на приглаженные расческой редкие волосы. Яра поднялась выше, и ощущение редких волос исчезло, зато начались многочисленные проплешины полян.

Всматриваясь вниз, Яра не заметила мелькнувшего вдали от нее силуэта. Это был возвращающийся Меркурий. Яра не знала, куда направляется. У нее не было цели и маршрута. Она искала уединенное место, где ее услышат, хотя и понимала, что здесь везде такие места. Главное, найти в себе силы для сосредоточенной просьбы. А сил этих Яра в себе пока не обнаруживала.

Наконец внизу показалась небольшая поляна. Форма поляны была идеально круглой: точно кто-то старательно выстриг ее ножницами. Сверху видно было, как на поляну выбегает из леса ручей, а потом словно в замешательстве теряется – и вот уже нет его! Все пропадает в высокой траве непривычного изумрудного оттенка. Это трава так и манила. Яра представила, как лежит в ней на спине, рядом пасется Дельта, а она смотрит в небо, озаренное незримым солнцем, и молит о чем-то возвышенном, искреннем, чистом…

«Прекрасное место для моей просьбы!» – подумала Яра.

Но вот сложность. Дельта отчего-то абсолютно не желала садиться на эту поляну, и Яре пришлось несколько раз направлять ее.

– Да что с тобой такое! Будешь ты слушаться или нет?! – крикнула она и, наказывая, ударила ее ладонью.

Кобыла сдалась и снизилась, хлопая крыльями, как спрыгнувшая с высокого забора курица, и почему-то высоко задирая морду. Яра поняла, зачем она это делает, только когда было уже слишком поздно. Под задними ногами у Дельты что-то чавкнуло. Затем чавкнуло и под передними, а потом Яру вдруг окатило мелкими влажными брызгами и комками черной земли.

Слишком поздно Яра поняла, что посадила кобылу в болото, скрывавшееся под густой травой. Дельта-то сообразила это сразу, оттого и упрямилась. Кобыла зачерпывала воздух крыльями, отчаянно пытаясь взлететь, но ее задние ноги завязли почти по круп, а передние по колени. Крылья, с усилием зачерпывая воздух, напрасно били по камышу. Еще бы! Пеги взлетают всегда с разбега, а тут мало того что разбега нет, так еще и ноги завязли.

Поняв, что Дельта сейчас провалится в болото по шею, Яра сделала единственное, что ей оставалось: отпустила поводья и спрыгнула с седла.

– Давай! Давай! – крикнула она, сильно хлопая Дельту по крупу.

Кобыла что было сил рванулась, с силой оттолкнулась так, что выгнулись маховые перья, и, освободив передние ноги, взлетела. Перед взлетом, помогая себе крыльями, она несколько метров проскакала по грязи, едва касаясь ее задними копытами.

– Погоди! – запоздало крикнула Яра, вскидывая ей вслед круглое, в крапинах грязи лицо. – Не бросай меня! Не улетай!

Но это был крик в никуда. Перепуганная Дельта, загребая крыльями с усердием шмеля, уносилась по обратному маршруту – туда, где ее ждали кормушка и поилка.

«Все! – говорил весь ее вид. – Я пас! Дальше без меня!»

Яра лежала животом на подрагивающей грязи и пыталась определить, проваливается она или нет. Нет, не проваливалась, грязь держала ее, но при малейшей попытке встать или хотя бы приподняться на колени Яра начинала увязать. Тогда медленно, очень медленно она поползла. Почти поплыла по грязи, отталкиваясь ладонями. Высокая мясистая трава неохотно пропускала ее.

Почти полчаса потребовалось Яре, чтобы выползти на высокий песчаный берег с вкраплениями крупных камней. Она лежала на сосновой хвое, похожая больше на грязевую кучку, чем на человека, и ругала себя за глупость.

Найти на двушке едва ли не единственное болото!.. Не сообразить, что раз ручей теряется, то вода должна же куда-то деваться! Надо было доверять Дельте!

Полежав несколько минут, Яра встала. Сухая сосновая хвоя приятно пружинила под ногами, но Яра все равно по привычке испуганно вздрагивала, опасаясь, что провалится.

Она подошла к ручью. Опустилась на колени. Умылась. Долго соскребала грязь с куртки, ловя себе на мысли, что делает это не только из ненависти к грязи. Просто пока она чистила одежду, могла не думать о том, что кобыла улетела.

– Успокойся! – говорила она себе. – Ты не у гряды. Здесь не так жарко. Возможно, ты сможешь продержаться долго. Особенно, если не останешься здесь, а пойдешь к границе…

Следуя своему плану, Яра пошла было, но, пройдя совсем немного, уткнулась в бурелом. Поваленные деревья, овраги… Нет, так она далеко не уйдет. Надо оставаться у ручья.

«Чего я боюсь? Надо молиться! Вот я сама сейчас в чуде, а все равно не до конца допускаю, что меня услышат. Я соткана из веры – и одновременно ни во что не верю», – укорила она себя.

Яра откашлялась, поднялась на холм и, откашлявшись, произнесла вслух:

– Моя кобыла улетела. Я не знаю, как мне быть дальше. Помоги мне, пожалуйста!

Тишина. Лишь упала неподалеку шишка, обломившись вместе с высохшей веткой. Яра смотрела, как они падают. Не добравшись до земли, ветка зацепилась и повисла.

– Я боюсь… Я не знаю, зачем пришла сюда и чего хочу. Точнее, знала, но запуталась, – повторила Яра жалобно.

Опять тишина. Никто ничего не распутывал. Никто не помогал ей. Не отзывался.

Яра села. Потом легла, перевернулась на живот и, уткнувшись лбом в хвою, тихо заплакала, точно заскулила. Плакала она долго, а потом незаметно для себя уснула. Она спала, продолжая тихо всхлипывать и икать даже во сне, и ей все казалось, что она не спит, а все происходит наяву. Яра поджала колени. Бережно обняла ладонями многострадательный свой животик, хоть и маленький еще, но не предназначенный для того, чтобы им пропахивали болото и трясли его в седле.

Все было как в неясном суетливом сне, когда человек усердно додумывает одну какую-то зацикливающую мысль. Например: «Холодно. Надо встать – найти одеяло». Снова: «Холодно – надо накинуть одеяло». И так до утра барахтает, пытаясь обрести в себе хотя бы слабое шевеление воли. Но затем этот дряблый и невнятный сон рассеялся и сменился новым. Яра увидела, что сидит на корточках возле мелкой лесной лужи и, глядя в нее, беседует со своим отражением.

– Зачем ты пришла сюда сейчас? Ты мать. Ты должна беречь ребенка, – укоряло ее отражение.

– Каким бы он ни был?

– Да. Ты уже любишь его таким, какой он есть.

– Даже не шныром? Даже никем?

– Это разные понятия. Можно быть и шныром, и никем в одно и то же время. Быть шныром – это ни от чего не страхует.

– Я хочу, чтобы он был шныром!

– Это гордыня. А если он не сможет? Если не потянет?

– Он сможет. И потянет. И потом, разве быть шныром – не счастье?

– Быть шныром тяжело. Позволь ему остаться самим собой.

– Но тогда я и сама должна буду уйти из ШНыра!

– Ты все равно должна будешь уйти на какое-то время. Ребенок, даже если родится с даром, не сможет находиться в ШНыре, пока за ним не прилетит его пчела. Так было и с сыном Кавалерии.

– И Ул должен будет уйти?

– И Ул, если ты не отпустишь его.

Яра вздрогнула. Либо эта очевидная мысль приходила ей редко, либо она настолько удачно отгоняла ее, что теперь та окатила ее точно ведром ледяной воды.

– Я хочу, чтобы наш сын был шныром!

– А если он не захочет? Позволь ему просто быть счастливым.

– Разве все не-шныры обязательно счастливы?

– Нет, но у них больше времени на жизнь!

– И как они используют это свое время? Чем бездельнее человек, тем больше он занят, потому что даже поковыряться у себя в ухе для него проблема на полдня.

Молчание. Яра, наклонившись, ударяет по лужице. Идут круги. Отражение рябит.

– Почему ты не отвечаешь? – кричит Яра.

– Никогда не объясняй вещи, которые тебе действительно дороги. Если кому-то суждено понять – он поймет и сам. Ты же, объясняя, можешь охладеть, – отвечает отражение.

– Но он будет шныром? Я его подготовлю! Я… я…

– Ты не первая просишь об этом. И не первая жалеешь.

– Матрена? – быстро спросила Яра.

Отражение промолчало, а потом ответило:

– Так ты хочешь, чтобы он был шныром?

– ДА! – выпалила Яра, не задумываясь.

– Хорошо! Но запомни, ты сама вымолила его. И не жалей ни о чем. Все, даже боль, окажется к лучшему, – властно прерывает ее отражение, и вот его нет больше.

Теперь в лужице отражаются только небо и ветки сосен.

Яра проснулась. Она сидела, покачиваясь, и не знала, говорила ли с ней двушка или это был только сон.

«Надеюсь, меня ищут! И хорошо бы, чтобы меня нашли! Потому что становится жарко!» – подумала Яра.

Она тщательно обшарила карманы, и в одном из них обнаружила четыре спички, покрытые тонким слоем воска и обкрученные ниткой. Меркурий часто повторял, что каждый шныр должен уметь развести костер с одной спички. Но это теория. На практике же, как передразнивал Ул, половина шныров. Может развести. Костер. Только с одной канистры. Бензина. И огнемета.

Яра держала на ладони четыре спички и думала, обо что ей их чиркнуть. Ул делал это о любую стену, пол или сухой камень. Но это Ул. Сама же Яра никогда не могла это за ним повторить, да и не требовалось, потому что всегда рядом с ней находился Ул. Как найти того, кто не сумеет поджарить в духовке даже курицу? Да очень просто! Бери любого родственника человека, который хорошо готовит и никого не подпускает к плите!

Откладывая миг, когда ей все же придется чиркать, Яра ползала на четвереньках, выискивая сухой мох и тонкие окончания сосновых веток. Наконец все для костра было готово. Не хватало только самой сути костра – огня.

Яра начала разглядывать спички. Одна спичка была толстая, натуральное бревно в регламентированном спичечном мире. И серы на ней было тоже много. Она топорщилась, как шляпка диковинного гриба. «Спичечный генерал!» – определила Яра. Две спички – обычные, так сказать рядовые солдаты, и одна спичка – тощенькая, жалкая, но головастенькая, с довольно бодрой серной кепочкой. Спичечный дистрофик, скорее всего поэт.

Яра отыскала сухой длинный камень и, выбрав одного из спичечных рядовых, осторожно чиркнула. Наверное, слишком осторожно, потому что ничего не произошло. Она чиркнула сильнее. И опять ничего. После третьего чирка на сере появился длинный счес, обнаживший дерево, и Яра поняла, что этот солдат уже свое отвоевал. Вторым рядовым она чиркнула уже чуть смелее. Сера вспыхнула, но, так и не зажегшись до конца, погасла.

Руки у Яры задрожали. Итак, у нее остались только две спички. Генерал и дистрофик. Поначалу она взялась было за дистрофика, но потом передумала и решительно перехватила пальцами генерала.

– Ну давай! – сказала она ему и решительно чиркнула.

Генерал вспыхнул сразу. Обрадованная, что у нее все вышло, Яра слишком сильно дернула рукой и… огонь вдруг спал, погас, исчез. Яра тупо смотрела на погасшую спичку. Слишком поздно она поняла, что так и не дала генералу разгореться.

– Ну вот! – сказала она дистрофику. – Теперь у меня есть только ты!

Долго, очень долго она смотрела на него, никак не решаясь чиркнуть. Потом решилась и отчаянно чиркнула, перехватив его поближе к головке, чтобы спичка не сломалась. Дистрофик вспыхнул, опалило ей пальцы. Чуть выждав, Яра осторожно перехватила спичку другой рукой. Дистрофик уверенно горел. Пламя охватило его примерно до середины. Боясь опоздать, Яра поспешно подсунула спичку под хвою. Слабая, поначалу почти невидимая струйка тепла поползла вверх и превратилась в костер…

* * *

Митридат несся к земле. Внизу уже что-то вырисовывалось. Мелькали длинные, с ржавинкой крыши. Там, куда устремлялся конь, белым вытянутым пятном с двумя усиками дорожек лежала автобусная площадь. Запоздало Родион понял, что волей случая отправил жеребца в нырок прямо над Копытово… Что ж! Если ему не повезет, он воткнется в асфальт посреди автобусной площади. Местному выпивохе дяде Жоре, день и ночь просиживающему у магазинчика в поисках знакомого лица, которое угостило бы его, будет о чем рассказать. Жеребец, исчезнувший без следа в нескольких метрах от земли, и человек, воткнувшийся головой в асфальт.

Будут, конечно, спорить, существовал ли жеребец и откуда он взялся, а про крылья у жеребца, скажут, что и приврал, но человек в асфальте – это уже, так сказать, факт неоспоримый, а рассказчик дядя Жора хороший, особенно если поблизости булькает стимул.

Митридат ускорялся. Родион привычно согнулся в седле. Надо было думать о двушке, мысленно сливаться с жеребцом, а Родиону хотелось уткнуться лбом в березовый ствол. И больше ничего. Он ощущал себя выжженным и пустым. Судьба Яры была ему безразлична. На двушку не хотелось. Ничего не хотелось. Даже ненависть к элю, поначалу сильная, теперь как будто ослабела. Кто у него единственный друг? Не эль ли? Всем остальным от него чего-то надо. Только личинка дарит ему счастье. А что берет взамен разум, тело и жизнь, так это дело такое. В конце концов, товары дают в магазине тоже не за просто так.

Копытово стремительно приближалось. Родион, щурясь от ветра, вышибавшего из него слезу, знал, что сейчас размажется по асфальту. Что ж… Все к лучшему! Не становиться же таким же уродом, как тот растворенный, хохочущий от ударов битой! Митридат заржал, крыльями прикрывая Родиона. Тот так и не понял, сделал ли он это осознанно или просто крыльям его помешал боковой ветер и потребовалось изменить их положение.

Копытово надвинулось, вжалось в Родиона. Втиснулось в него всеми своими огородами, серыми домами, клумбами, плоской крышей детского сада. Потом Родиона мазнуло по скуле чем-то твердым и шершавым.

«Ну вот и все! Разбился!» – успел подумать он, но почему-то жизнь не закончилась.

Открыв глаза, он увидел, что пузырь человеческого мира уже отдаляется от него, а впереди рыхлой накипью клубится болото. Митридат, загребая крыльями, спешил к бурлящей воронке. Вдыхая кислый воздух межмирья, Родион ощупал пальцами скулу. Кровь. Надо же… Похоже, его тело подготовилось к нырку лишь в последнее мгновение и асфальт ободрал-таки его. Кроме того, с правой ноги исчез ботинок. Его слизнуло совсем незаметно, хотя он был плотно зашнурован и, казалось, не было такой силы, которая могла бы сорвать его, оставив при этом целой ногу. Видимо, дяде Жоре все же будет о чем рассказать.

«Жив ли эль? Или уже все?» – подумал Родион и, проверяя, потянулся пальцами к шее. Лучше бы он этого не делал, потому что даже от легкого прикосновения его захлестнуло волной радости. Митридат уже мчался через болото. Родион ощущал хлопья пены, повисшей у него на лице. Обычно он спешил стереть ее, а теперь жадно глотал. Это было счастье – зашкаливающее, влекущее, растворяющее границы тела. Родион понял вдруг, за что эльбов заточили в болоте. Потому что они настоящие друзья! Потому что только они тебя любят и ценят! Только там, за стенками болота – настоящая взаимовыручка!

Его друзья там, а он тут! Как он может их бросить? Скорее к ним! Вон как они оттесняют друг друга, чтобы его увидеть! А те два больших наползают на одного замешкавшегося маленького, притискивая его к оплавленной границе, конечно, потому что очень сильно его любят, хотя кому-то, конечно, и может показаться, что они его раздирают.

Паутина, преграждавшая Родиону путь, уже не казалась такой страшной. Родион даже руки вскидывал, чтобы задевать побольше паутинок. Он чувствовал, что его друзьям-эльбам это приятно! Это как прикосновения к протянутым к тебе рукам!

Мысли Родиона вертелись как мокрые тряпочки в стиральной машине. Лишь крошечный кусочек личности оставался прежним, твердым, как алмаз.

«Надо же, конь рвется отсюда изо всех сил… зачем? Глупый! А мне все равно… Я все же… шныр… я должен… плевать мне на «должен». Никакой я не шныр…»

Митридат жалобно ржал. Паутина, опутывавшая Родиона, опутывала и крылья коня. Огромным усилием жеребец рвал ее, продолжая лететь вперед.

Отчасти Родиона спасала пока жадность эльбов и то, что, считая его верной добычей, они не сумели договориться друг с другом. Каждая паутинка по отдельности уже может успешно погубить человека. Но, выпущенные все сразу, на короткой дистанции, разнородные желания только мешают друг другу. Человек, который тащит мешок с золотом, не может в одно и то же время объедаться. Хочешь не хочешь – надо выбирать что-нибудь одно, а пока выбираешь – крылья пега продолжают рассекать паутину.

В глазах мутилось. Не стоило ему все же глотать слизь и дышать испарениями. Слабея, Родион стал наклоняться вперед, начиная соскальзывать с седла.

«Ну вот и я проиграл. Я всегда знал, что солью. Потому и пытался погибнуть раньше, чем это произойдет… Ну и где эта ваша помощь, если она есть?» – подумал он.

В этот момент Митридат, разорвавший очередную паутину, резко вскинул морду и твердым теменем ударил Родиона в подбородок. Удар получился сильным, встречным. Потеряв сознание, Родион упал на шею пега, который, с усилием взмахивая крыльями, понес его прочь из болота.

Очнулся Родион уже на двушке, почти у границы, где сосны были еще тонкими и хилыми и лишь по вершинам кое-где виднелась тянущаяся к свету зелень. Он лежал на траве в серости ненаступившего вечного утра. Рядом, покрытый высохшей пеной, пасся Митридат. Родион смотрел на него и не понимал, почему тот не улетел. Потом разобрался. Передней ногой жеребец заступил в повод, да еще и сползшее набок седло мешало крылу подниматься.

Родион с трудом сел. Голова кружилась. Губы пересохли. Он не знал, сколько времени пролежал так. Слизь болота на куртке успела превратиться в такую же сероватую корку, как и пена на боках у Митридата.

Рука Родиона пугливо потянулась к шее. Ранка никуда не исчезла. Но прикосновение к ней причиняло лишь боль, какая бывает, когда трогаешь ссадину. Да и само вздутие как-то опало. Расползлось вширь. Ощущалось, что ничего живого под ним уже нет – только загноившаяся царапина.

Эль был мертв. Поняв это, Родион издал короткий торжествующий крик, но долгого торжества не получилось: слишком он устал.

«Яра!» – вспомнил Родион.

Подошел к Митридату, успокаивающе огладил его по шее, распутал повод. С трудом забрался в седло. Митридат легко пробежался и понесся по воздуху туда, откуда брезжил более уверенный свет. Они летели навстречу рассвету, сами ускоряя его приближение. Двушка щедро возвращала им силы. Родион радовался, ощущая живительное тепло, но понимал, что это ненадолго. Вскоре тепло превратится в жар, и это будет верным признаком, что его время на двушке истекло.

Вспомнив, что у него есть карта, Родион взглянул на нее, уточняя место, где Меркурий видел Яру в последний раз. Ого! Далеко же ее занесло! Если учесть, что кобыла наверняка понемногу забирала к скалам, искать Яру надо где-то здесь.

Развернув Митридата, Родион полетел вдоль начесанной сосновой челочки. Под ним были сосны, сосны и сосны. Он вглядывался и понимал, что обнаружить Яру почти нереально. Тут и так не особенно светло, а еще, когда смотришь сверху, в глазах все рябит. Здесь и в ста метрах человека не заметишь. А он пролетит от нее гораздо дальше. Никаким другим способом такую территорию не прочешешь. Но это если сама Яра не подаст знак.

Родион знал, что где-то здесь должен быть Ул, но не видел его и не удивлялся этому. Бросьте через плечо горошину так, чтобы не знать, куда она упала, а потом с закрытыми глазами ползайте на четвереньках по комнате и водите взад-вперед пальцем в надежде, что нашарите ее. И это еще очень оптимистичное сравнение.

Летел Родион долго. Изредка поворачивал и ложился на возвратный курс, вычерчивая над лесом полоски длиной километров десять. В глазах мелькали бесконечные сосны. Их было так много, что под конец, даже закрывая на несколько мгновений уставшие глаза, Родион видел только их.

Поэтому, когда среди сосен, почти на горизонте, показалась серая, безветренно-прямая струйка дыма, Родион дважды недоверчиво взглянул на нее, прежде чем его сознание согласилось признать, что это дым, то есть нечто отличное от сосен.

Торопясь, он погнал Митридата. Долетел и, описав круг, разглядел внизу луг и костер. Садился он осторожно, чтобы не поломать жеребцу крылья. Луг со слишком яркой высокой травой и непонятно куда исчезающим ручьем ему не понравился, и Митридату тоже. Здесь они вполне сошлись. Поэтому, снизившись над лугом, они сели на высоком берегу и сразу Родион скатился с седла, чтобы, повиснув, удержать жеребца под уздцы и не позволить ему с раскинутыми крыльями вбежать в лес.

Ведя Митридата за собой, Родион шел через лес. Чуя дым, жеребец нервничал, упрямился, и его беспокойство передавалось Родиону. Продираться через сухостой и бурелом навстречу столбу отвесно поднимающегося дыма – в этом было что-то сказочное, из остановившегося пространства.

«Вот я и приду! А там какие-нибудь гномики!» – неожиданно подумал он и засмеялся – так это было нелепо.

Наконец деревья раздвинулись. Родион увидел костер, а возле костра – одинокую фигуру. Родион узнал Яру сразу, хотя она стояла к нему спиной и, помогая себе ногой, отламывала ветки от ствола лежачей сосенки.

Он окликнул ее. Яра обернулась. Удивительно, но она, кажется, ухитрилась проворонить момент, когда Родион садился на Митридате, и не слышала треска, когда они продирались.

– Привет! А я думала, что уже… – крикнула она, подбегая.

– Что думала?

Яра тряхнула головой. Лицо у нее было все чумазое, радостное, с сосновыми иголками, смешно приставшими ко лбу. От волос пахло дымом.

– Ничего. Просто всякий депрессивный бред… А где Ул?

– Думала, мы прилетим толпой и с цветами? Как из роддома забирать, что ли?

Яра напряглась и быстро взглянула на него. Сравнение ей не понравилось. Неужели Ул сказал? Не похоже.

– А я тут размахнулась… Хороший заголовок в газете: «ШНЫРКА, ПОТЕРЯВШАЯ КОНЯ, УСТРОИЛА ПОЖАР НА ДВУШКЕ»! – сказала она.

Митридат косился на костер, отблескивающий в его выпуклом глазу, и пятился назад.

Пока Яра говорила, Родион внимательно разглядывал ее. Скулы Яры алели двумя подковами так, что казалось, будто на лице у нее след от лыжных очков. Это был верный признак, что ее время на двушке истекло.

– Берешь Митридата и летишь! Подпруги только проверь… – сказал он, передавая ей жеребца.

– А ты? Полетели вдвоем!

– Нет, вдвоем не долетим. Я его в болоте измотал. Пришлешь за мной кого-нибудь!

Яра начала было упрямиться, но Родион взглянул на нее так, что она сама не поняла, как оказалась в седле.

– Но как я опишу место?

– Я отмечу на карте и укажу костром… И давай! – Сделав на карте быструю пометку обугленной палочкой, Родион сунул ее Яре и ладонью сильно хлопнул Митридата по крупу.

Жеребец шарахнулся, пробежался и, заступив передними копытами на болотистый луг, взлетел. Родион проводил Яру взглядом. Затем вернулся к костру. Подбросил несколько толстых веток и сел, уткнувшись лбом в колени.

Через час или около того Родион стал ощущать сильную сухость во рту. Видимо, и его время на двушке истекало. Он не волновался. Откуда-то у него была уверенность, что Яра успеет.

Подбросив еще веток, чтобы костер продолжал дымить, Родион перешел туда, где ручей вбегал на луг. Там, где разогнавшийся ручей вертелся на месте, образовалось небольшое озерцо. Не озерцо даже – луговая ванна. Вода в ней была прозрачной. Видно было, что на дне лежат тяжелые, бурыми водорослями покрытые камни. Донное течение шевелило водоросли. В их движениях было что-то баюкающее. Не раздумывая, Родион прыгнул в озерцо и погрузился с головой.

Он лежал в воде, ощущая, как остывает кожа и уходит жар, и, изредка поднимая голову, вдыхал. Пожалуй, впервые за многие и многие дни ему было хорошо. И эта радость была настоящая. Не тот ворованный выжигающий суррогат, наполнявший его душу жадным, мимолетным, тупиковым огнем. Он лежал в ручье, держась руками за длинную траву на берегу, и, позволяя воде качать его тело, представлял себе тот дворик, в котором вырос.

Там, у дома, был мокрый тротуар, выложенный плиткой. И по всей длине тротуара – пафосные фонари с четырьмя шарами: три по бокам и один центральный. Маленький Родион стоял на краю аллеи и глядел на бесконечный ряд фонарей, вытянувшийся в прямую дорожку. И такая же прямая золотистая дорожка бежала и по мокрой плитке. Это было окно в мечту. Яркое такое детское ощущение, почти картинка.

Потом был перескок, сбой памяти, не сохранившей незначительных деталей, и вот Родион уже стоит у зебры перед светофором, и мама держит его за руку. Все вокруг напряжены. Они чего-то ждут, на что-то смотрят. И вдруг мама кричит:

– Наш свет! Бегом!

И все бегут. И Родион бежит, вцепившись в мамину руку. Слова мамы кажутся маленькому Родиону полными какого-то тайного смысла, и он тоже бежит, радостно повторяя: «Наш свет! Наш свет!»

Продолжение следует

Сноски

1

Пока живется – будем жить (лат.).

2

Элитный высотный дом в Екатеринбурге.

3

Николай Лесков – русский писатель (1831–1895).

4

Согласие противоречий (лат.).

Content

Дмитрий Емец
Глоток огня

Глава первая Аммонит

Глава вторая Dum vivimus, vivamus

Глава третья Укуси Гиелу!

Глава четвертая Полосатые тучи

Глава пятая Родя он!

Глава шестая Пнуйцы

Глава седьмая Призрак по имени Даня

Глава восьмая Неправильные пчелы

Глава девятая Мелкое дело Евгения Гамова

Глава десятая Человек, который разговаривал с банковским сервером

Глава одиннадцатая Отец и дочь

Глава двенадцатая Мечты сбываются

Глава тринадцатая Фонд освобождения хомячков

Глава четырнадцатая «Полосатый шмэл»

Глава пятнадцатая Concordia discors

Глава шестнадцатая Темница дядюшки Белдо

Глава семнадцатая Дядя Юра, Боря и Никита

Глава восемнадцатая Нина

Глава девятнадцатая Козырь Меркурия

Глава двадцатая Сросшаяся закладка

Глава двадцать первая Глоток раскаленного солнца

Сноски