Маша Трауб

Наша девочка

© Трауб М., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

– Стой здесь, никуда не уходи, – сказала мне тетя Зина и побежала к зданию вокзала.

Я покрутила головой: – крошечный перрон, цветы на клумбе и дети, мои ровесники, которые пронеслись вниз, к рельсам.

Выждав еще две минуты, я пошла за ними.

– Ты кто такая? – спросил меня строго один из мальчиков.

– Я только приехала. А что вы делаете?

– Иди отсюда, – сказал он, что-то сосредоточенно выкладывая на рельсы.

– Пусть останется, – вступилась за меня девочка, – ты же никому не расскажешь?

– Не расскажу.

– Сейчас поезд поедет, – объяснила девочка, – и взрывы будут, как салют. Это пистоны.

Мальчик оставил на рельсах несколько лент с черными точками, и вся компания кинулась врассыпную. Я осталась на месте. Через минуту с гудением, от которого закладывало уши, прошел состав. Всего один вагон. И тут же раздался грохот.

– Я вот прямо сейчас выйду! И такое будет! Даже не знаю, что я сделаю! Вот в руках себя совсем не держу! Я вам головы оторву! Нет! Я вам другое место оторву! Нет! Я вам ничего отрывать не буду! Пусть вам будет стыдно! – кричал из окна машинист, высунувшись по пояс. – А ты что стоишь? Совсем стыда нет? Ты девочка или преступник? Что твой отец скажет? Скажет, что у него дочь – преступник? Почему ты стоишь? Вот иди сюда, я с тобой поговорю! Нет! Это я к тебе сейчас выйду! Назад поеду и выйду! Ты думаешь, у меня других дел нет? У меня столько дел! Но я себе еще одно дело сделаю – поговорю с твоим отцом! Нет, я с твоей матерью поговорю! Как она тебя воспитывает? Где ее глаза, что ее дочь так себя ведет!

Поезд, пышущий жаром, медленно удалялся. Машинист продолжал что-то кричать. Я так и застыла на месте. Мой белый сарафан покрылся ровным слоем сажи и пыли.

– Ну как, здорово? Слышала салют? – выскочила из кустов девочка.

– Это не салют. Салют в небе, – ответила я, – это просто хлопки.

– Где ты в небе хлопки видела? Врешь! – подошел мальчик.

– Не вру. Салют – это как в калейдоскопе, много разных огней. Они как шар в небе и рассыпаются дождем.

– Ух ты! – восхитилась девочка.

– Пойдем отсюда, – сказал ей мальчик.

– У тебя сарафан испачкался, – с тревогой сказала мне девочка. – Ругать будут.

– Не будут, – ответила я и пошла назад, на перрон. Мальчик с девочкой перепрыгнули через рельсы и скрылись в кустах.

В этот момент вернулась тетя Зина и даже не заметила моего грязного сарафана.

– Придется пешком. По рельсам, говорят, ближе. Дорогу я узнала. За что мне наказание такое? Вот захочешь сделать доброе дело, так никакой благодарности не жди. Одни мучения.

Тетка была недовольна. От жары она вся взмокла, пот струился по лицу. Мне было противно. Хорошо, что она не брала меня за руку. У тети Зины были страшные руки – красные, отекшие, с пальцами-сардельками, перетянутыми золотыми кольцами.

Я всегда сначала смотрела на руки. По рукам сразу все понятно. Тетя Зина была такой же, как ее руки, – толстой злой сарделькой, которая могла говорить только о деньгах и своих болячках. А еще о том, какая она добрая и сердечная. Руки в это время теребили кольца. Тетка носила сразу четыре украшения – на одной руке кольца были надеты на один палец, получалась пирамидка. А у девочки, которая со мной говорила, были красивые руки. Я это сразу заметила. Длинные пальцы и маленькая ладонь.

Если честно, мне было все равно, куда идти, лишь бы побыстрее избавиться от тети Зины, которой я, по ее словам, должна быть благодарна. Мне не хотелось быть ей благодарной.

Едва мы сошли с перрона, к нам подскочила маленькая девочка, которая начала просить милостыню. Девочке на вид было лет шесть, но глаза – как у взрослой женщины. Настороженный взгляд. Она кинулась к тете Зине, повисла на ее ноге, как обезьянка, не давая ступить ни шагу.

– А ну, пошла вон, попрошайка, – отбрыкивалась от нее тетя Зина, – цыганка приставучая! Пошла вон, я сказала!

Девочка вцепилась в ногу женщине и не ослабляла хватку.

– Дайте ей что-нибудь, – попросила я тетю Зину. Девочка висела на теткиной ноге, но смотрела на меня. Мне показалось, что она даже улыбается.

– Вот еще! Этим только дай! – тетя Зина дернула ногой и наконец отпихнула девочку в сторону. Та схватилась за живот и скорчилась от боли.

– Зачем вы так? – закричала я. – Ей же больно! Дайте ей денег! У вас же есть!

– Будешь орать, оставлю тебя здесь. Пусть тебя цыгане заберут! Побираться научат! – рявкнула на меня тетя Зина.

Девочка, глядя на меня, погладила себя по голове – этот жест означал, что она меня жалеет. Тетка прикрикнула на нее, и девочка убежала. Я заплакала. В тот момент я бы предпочла убежать вместе с этой маленькой цыганкой, чем остаться с теткой.

Тетя Зина должна была отвезти меня к бабушке. Как сопровождающая. Мама никак не могла со мной поехать – у нее была командировка, и она заплатила тете Зине, чтобы та за мной присмотрела. В принципе, этой женщине было по дороге, да и денег мама дала ей много – тетка распихивала купюры по лифчику. У тети Зины в лифчике хранилось много ценностей, благо размер бюста позволял. Она прятала в декольте крестик на золотой цепочке, под левой грудью у нее лежали золотые сережки, под правой – документы и деньги. Если бы у тети Зины было такое желание, она бы и продукты в лифчик запихнула – мама выдала ей в дорогу палку салями и конфеты. Считалось, что для меня. Но моя сопровождающая за неполные трое суток, что мы провели в дороге, в одном купе, так и не нашла в себе моральных сил расстаться с колбасой и шоколадными конфетами.

– Ох, что твоя мать тебе дала? От конфет ты останешься без зубов, а колбаса детям вообще вредна. Только если не докторская, жареная. Если пожарить, тогда весь вред уйдет. Ты разве не знала?

При посторонних людях, особенно при проводнице, тетя Зина прижимала меня к своей необъятной груди и называла «сиротинушкой», которую ей подкинула судьба. Значит, так надо. Значит, она, Зина, должна обо мне позаботиться. Хоть и чужая тетка. Раз родные не могут, то что же – разве бросишь ребенка на произвол судьбы? Проводница и люди умилялись, называли тетю Зину святой и говорили, что сейчас мало таких женщин осталось – сердобольных, заботливых, честных. Про деньги, которые тетя Зина получила за свою сердобольность, она как-то не вспоминала. На вторые сутки я ее просто возненавидела. Наличность, которую мама выдала тетке на мое питание, она экономила. Я так мечтала хоть раз поесть из кастрюлек, которые приносили из вагона-ресторана. Они так вкусно пахли! Но тетя Зина покупала мне на станции пирожки и лимонад, продолжая считать себя святой.

– Я и мечтать о таком не могла в детстве, – повторяла она.

Чтобы не сидеть в купе и не слушать про тети-Зинину доброту, я болталась в коридоре, хлопала откидными сиденьями, смотрела в окно. Проводница считала меня неблагодарной и капризной девицей. И все время делала замечания – то мешаю людям ходить, то обрываю занавески, то громко хлопаю сидушками, то надолго занимаю туалет. Последнее было правдой, а не придиркой – я закрывалась в туалете и плакала. Иногда я выходила в тамбур и перепрыгивала по гудящему и скользящему перекрытию в другой вагон. Туда-сюда. Мне было страшно до жути, но я продолжала перескакивать. Мысленно я представляла себе, как убегаю от тети Зины, и вспоминала книжки и фильмы, в которых герои лихо бегают по крышам вагонов, спрыгивают в траву, перекатываются по земле и остаются живыми и невредимыми. Мне хотелось так же – сбежать от этой мерзкой тетки, которая обманула мою маму и обманывает сейчас попутчиков. Мне хотелось выкрикнуть, что никакая она не святая, не добрая, а, наоборот, злая. И она обещала моей маме кормить меня в вагоне-ресторане. А вместо этого прикарманила, или, вернее сказать, пригрудила, наши с мамой деньги. Тетя Зина была жадной. Она заставляла меня допивать всю газировку и доедать уже засохшие пирожки.

– Вот как ты к еде относишься! – поучала меня тетка. – Кормишь тебя, поишь, заботишься, а что в ответ? Ты нос от еды воротишь! И сидишь с кислым лицом! Хоть бы спасибо сказала! Вот откуда такие дети берутся? А все потому, что их родителям нет до собственных детей никакого дела! Подбросят чужим и свободны! Пусть другие воспитывают!

Иногда я стояла напротив соседнего купе и наблюдала за людьми, которые лежат на полках, читают газеты. Мне давали то конфетку, то вареное яйцо, то ягоды, купленные на станции. Одна женщина угостила меня холодной куриной ножкой, которую я ела стоя, обгладывая косточку. И тетя Зина меня застукала за этим занятием. Как она кричала! Я хожу попрошайничаю, когда она с ног сбилась – чем меня накормить. И какая я дурная и мерзкая, раз так позорю ее перед чужими людьми. Тетя Зина рассказала женщине про то, что родная мать меня бросила, а она, Зина, везет «сироту» к бабушке. Взялась помочь и уже сколько дней не спит – волнуется. Ведь не свой, чужой ребенок, за которым глаз да глаз нужен. За своим столько смотреть не будешь, сколько за чужим. И она уже всякий покой потеряла. Все нервы я ей истрепала своим отвратительным поведением. Вон, и проводница подтвердит. Женщина сокрушенно кивала – да, бывают же такие матери.

Я хотела крикнуть, что моя мама меня не бросала, а тетя Зина – лгунья, но не смогла, промолчала. Еще я боялась, что если скажу что-то плохое, то тетя Зина вообще перестанет меня кормить. Или отвезет не к бабушке, а в другое место. И вообще высадит на ближайшей станции и бросит. Она все время грозилась это сделать.

– Еще одна выходка, и я выкину тебя на станции, – говорила она, – и совесть моя будет чиста. Я на такое не подписывалась. Вот вместе с чемоданом тебя и выкину.

Мне нравилось лежать на верхней полке и смотреть в окно, а тетя Зина говорила, что я ногами поднимаю пыль, которая летит на стол с продуктами. Я лежала смирно, не шелохнувшись, но тетка все равно кричала, что я напылила на помидоры или в чай.

К концу вторых суток – поезд до деревни, где жила моя бабушка, шел почти трое – тетя Зина уже не хотела быть святой. Она превратилась в страдалицу и жаловалась на жизнь. Она ехала к сыну, а вот вынуждена заниматься мной. И потеряет столько времени! А сын у нее такой замечательный, такой умный. Надежа и опора, не то что эти девчонки – выскочат замуж или в подоле принесут, вот и вся от них благодарность. А сын никогда мать не бросит. Только меня же нужно еще до бабки довезти. Поди знай, сколько времени на меня еще уйдет.

Я уже вполне бойко перескакивала из вагона в вагон и много времени проводила в купе проводницы – помогала ей раскладывать билеты по ячейкам, пересчитывать белье и наливать чай. Проводница на вторые сутки поняла, что я хожу все время голодная, тетка врет напропалую, и сменила гнев на милость. Особенно после того, как увидела меня заплаканной, когда я выходила из туалета. Да и проводницу тетя Зина достала – обвиняла, что та за белье берет больше, чем надо, а сахара к чаю недокладывает. Уж она, Зина, точно знает – сколько уж ездит. Все проводницы одним миром мазаны – где могут, украдут. А если не украдут, так испортят. Вон, белье серое специально подкладывает, пододеяльник весь в пятнах. Из-за жадности тетка нажила себе врага. Она брала три стакана чая, а заплатить хотела за два.

– Да подавись ты этим чаем, хабалка! – воскликнула проводница, забрала меня из коридора и поселила в своем купе. Мне нравился бойлер, который должен был быть всегда горячим, и нравилось, что у проводницы в купе можно смотреть в окно. Главное, что там не было тети Зины.

– Ох, бедная ты девочка. Где ж были глаза у твоей матери, что она тебя этой Зинке доверила? На вот, ешь. – Проводница выставляла передо мной маленькие кастрюльки из вагона-ресторана.

В свое купе я возвращалась поздно вечером, и тетя Зина немедленно принималась причитать – что я шляюсь по чужим купе и вырасту шалавой. Другого будущего у меня быть не может.

К концу нашего путешествия тетя Зина извела уже не только меня и проводницу, но и соседей по купе.

– А если ее никто не ждет? – причитала она. – А если адрес неверный? Что ж мне, на себя такую ответственность брать? Я не возьму! Нашли дурочку! Где мне там ее родственников искать? У меня поезд через два часа. Мне к сыну надо! Вот что за мать такая? Бросила ребенка и поминай как звали! Бумажку сунула и хвостом махнула. Еще вопрос, что там за командировка такая. Наверняка к мужику упорхнула, а дочку сплавила, чтобы под ногами не мешалась.

И тут я не выдержала. Двое с половиной суток я молчала и терпела из последних сил. Я смотрела в пол и заставляла себя молчать, не отвечать этой ведьме. А тетя Зина стала для меня настоящей ведьмой – злой и алчной.

– Не говорите так, – сказала я тихо.

– Что ты говоришь? – Тетя Зина не привыкла, чтобы я подавала голос.

– Не говорите так о моей маме, – повторила я.

– Вот нахалка малолетняя! Это ж где видано, чтобы за доброту так платили? – Тетя Зина пошла пятнами, ее большая грудь заколыхалась.

– Вы врете. А врать – плохо.

Попутчики, которые ехали с нами, молчали. Тетя Зина, к моему удивлению, не стала развивать тему, а тоже притихла, хотя внутри у нее все клокотало. Я боялась, что она меня из поезда выбросит, и такой реакции никак не ожидала. Оставшиеся часы мы провели в гробовом молчании, что было счастьем. На меня вдруг навалились апатия и усталость. Если первые сутки я все время плакала, прыгая между вагонами или запираясь в туалете, то сейчас даже плакать не могла. Вторые сутки мне было страшно – что со мной будет, куда меня везет тетя Зина? Сейчас и страх прошел, уступив место покорности судьбе. Я уже немного себя знала – что могу не есть, могу есть то, что мне не нравится, умею молчать, сдерживаться, умею общаться с другими людьми. Еще я поверила в судьбу. Ведь если бы судьба хотела, чтобы я умерла, она могла бы это сделать сто раз – когда я прыгала между вагонами. А вместо этого она послала мне проводницу, которая кормила меня супом и котлетами, и других добрых людей.

Наконец мы подъехали к нашей станции. Стоянка – две минуты. Тетя Зина за сорок минут до прибытия вытащила мой чемодан в проход и замерла с видом оскорбленной статуи.

– Иди, посиди у меня, – предложила мне проводница.

– Нет, пусть стоит, – грозно велела тетя Зина, и я вынуждена была подчиниться.

Перед самой станцией проводница сунула мне в руки пакет. Судя по запаху, там была еда.

– Пусть тебя Бог хранит. – Она меня перекрестила и пошла по вагону объявлять остановку.

Не знаю, кто меня хранил тогда, но я была уверена, что мама.

Тетя Зина выбросила мой чемодан на перрон еще до того, как поезд остановился. Свою сумку она крепко прижимала к груди.

Мы спустились по ступенькам, и поезд почти тотчас же тронулся.

– Ну, и куда дальше? – Тетя Зина была раздражена. Ей больше не нужно было притворяться перед попутчиками. Она вглядывалась в бумажку, которую ей дала мама, – на листке был записан адрес. – И зачем я на это согласилась? Неблагодарная ты тварь. Позорила меня перед людьми. И мать твоя… вот молодец… нагуляла тебя… а потом скинула…

Я начала закипать. Мне тоже теперь не нужно было сдерживаться. Мы остались с тетей Зиной один на один.

– Наказание на мою голову… – причитала тетя Зина, оглядываясь по сторонам.

– За которое вы получили деньги, – ответила я.

– Да какие там деньги? Что ты такое говоришь? Вот ведь мерзавка! Да твоя мать три рубля на все про все выдала! – заверещала тетя Зина. – Да я все на тебя и потратила! Себе в убыток!

– Вы врете. Мама дала вам много. Я все ей расскажу, она вас найдет и сдаст в милицию за то, что вы деньги украли, – сказала твердо я.

– Да я тебя сейчас придушу как котенка за такие слова! – завопила тетя Зина и кинулась ко мне, собираясь то ли душить, то ли дать подзатыльник.

– Эй, дамочка, вы чего тут раскричались? – услышала я за своей спиной незнакомый женский голос.

– А тебе какое дело? – Тетя Зина ответила резко и грубо. – Иди, куда шла!

– Да пошла бы, только разговор ваш услышала, – спокойно ответила женщина, подходя к нам.

Тут я немного запаниковала. Женщина была в платке, надвинутом на глаза. Она была больше похожа на ведьму, чем тетя Зина. К тому же у нее в руках была клюка, на которую она опиралась.

– Не твое дело, старуха! – Тетка вскинула голову. – Не лезь, куда не просят.

– Да не могу не лезть. – Женщина остановилась и принялась внимательно меня разглядывать. – Очень я любопытная по натуре. Лезу, куда не просят. Старуха, говорите. Ладно, пусть буду старухой.

– Так, пошли. – Тетя Зина дернула меня так, что чуть руку не вывихнула. Я ойкнула от неожиданности и резкой боли.

– А ну-ка, отпусти девчонку, – велела ей женщина, сменив тон. – Она тебе не коза на веревке, чтобы ее так дергать. Куда ты ее собралась вести?

– Вот! – Тетя Зина сунула женщине листочек с адресом. – Если тебе больше всех надо, то сама эту маленькую дрянь и веди. А я к сыну поеду. У меня поезд. Будет мне тут каждый встречный-поперечный замечания делать.

Женщина взяла листок, прочитала и еще раз посмотрела на меня.

– Где твоя мама? – спросила она.

– В командировке. Тетя Зина, – я кивнула на тетку, – должна меня отвезти к бабушке. Мама ей денег дала. И на дорогу, и на питание, и даже за то, чтобы она за мной присмотрела. А она их в лифчике прячет. Еще мама колбасу и конфеты дала, только тетка их сыну хочет отвезти. И есть мне не давала. Меня проводница кормила и другие люди. И она про маму мою плохо говорила. А меня шалавой называла.

Я не знала, почему вдруг вывалила этой незнакомой женщине все, что было у меня на душе. Как будто кто-то открыл кран и меня вдруг прорвало. Я плакала и цеплялась за ее юбку, не хуже той маленькой цыганки.

– Ах ты дрянь малолетняя! – заорала тетя Зина. – Да я тебя как родную дочь оберегала, а ты вот как? Да ты… мерзавка! Как твой поганый язык повернулся такое сказать?

– Тебя Зина зовут, да? – Женщина опять сменила тон, стала почти ласковой.

– Да, а что? – взъерепенилась тетка.

– Ох, вижу на тебе проклятие родовое. Ты же к детям едешь? – В голосе у женщины появилось что-то заунывное.

– К сыну, а что? – ахнула тетя Зина.

– Проклятие лежит на мужчинах твоего рода, я вижу. Не сможет он детей иметь. Не даст потомства. А все из-за тебя. Ты его отца со свету сжила, и сына та же судьба ждет. Его твоя невестка в могилу положит и землицей сверху присыплет, а сама гулять будет и радоваться.

– Невестка? Я так и знала! Я чувствовала! Вот ведь змея! А с виду – прямо овечка! Сын мне даже не сказал, что женился. Вот еду к нему. Гадина какая!

– Гадина, так и есть, – подтвердила женщина. – Приворот на нем стоит сильный. Вот он и женился быстро.

– Все правда! Я знала, что его приворожили! Не мог он сам! – Тетя Зина уже заглядывала в глаза женщине-ведьме, которая стояла, опираясь на свою клюку, чуть ли не в трансе. – Что же делать?

– Приворот надо снимать и проклятие родовое тоже.

– Да я же за любые деньги! Лишь бы у него все хорошо было!

– Ты виновата во всем. Тебе и платить, – строго сказала женщина, – деньги брала? Долги не возвращала? Когда мужу помощь нужна была, отказала? Сына за порог родительского дома выгнала? Вот твои грехи. Да еще муж с того света тебе мстит за смерть свою скоропостижную. Без платы проклятие не снимешь. Давай деньги, которые ты за эту девочку получила, и я помогу.

– Вот, все, что есть. – Тетя Зина вытаскивала из лифчика мятые купюры. – Еще кольцо золотое мое возьми.

– Нет, нужно отдать только то, что ты взяла и спрятала. Грязные деньги нужны, понимаешь? На них проклятие.

Тетя Зина вывалила деньги прямо на асфальт. Но женщина покачала головой. Откуда-то из-за спины она, как фокусник, достала яйцо, пробормотала что-то и разбила его над головой тети Зины. Из скорлупы полилась черная жижа и что-то еще.

– Черви в тебе, видишь? По тебе черви ползут! – закричала женщина.

И я увидела, как по тете Зине сползают черные черви. Она тоже закричала от страха.

– Это твои грехи ползут. Твоя жадность. Твое вранье. Пока черви не уползут, проклятие не снимешь. Что еще у тебя есть? Все долги надо вернуть! Эта девочка – твое счастье. Она – твой шанс изменить судьбу. Если ты обманешь сейчас, на весь твой род до седьмого колена ляжет проклятие. И ты умрешь в муках. Сын твой будет рогоносцем и тоже умрет.

– Да, сейчас, это ей на житье мать передала. – Тетя Зина залезла в свою сумку и достала пухлый конверт. Я стояла, онемев. – Она велела передать деньги бабке. Чтобы хватило на два месяца, пока ее не будет. Я не хотела! Не виновата! Сыну моему деньги очень нужны! Я же ради сына! Только ради него!

– Еще что-нибудь? – строго спросила женщина. – Много грехов на тебе вижу! Очень много!

– Клянусь, больше ничего нет! Ни копеечки! – заголосила тетя Зина.

– Ладно, давай проверим.

Женщина достала из-за спины еще одно яйцо, пробормотала слова и уже занесла руку, чтобы разбить его над головой тети Зины, и та промямлила:

– Там, в сумке, отрез ткани и белье постельное. Зачем здесь в деревне такое? Я ж себе за труды в подарок хотела взять. Разве нельзя?

– Нельзя. До последней нитки нужно долги отдать, – сказала женщина, – иначе умрешь ты быстро. Проклятие уже действует, нельзя медлить. Вижу, что плохо тебе.

– Очень плохо. – Тетя Зина заплакала. – То давление скачет, то голова раскалывается, то ноги ноют.

– Это тебе предупреждение посылают. – Женщина была неумолима. – Вижу, что не все ты отдала.

Тетя Зина заливалась горючими слезами, а я не отрывала взгляда от странной незнакомки. Та вдруг посмотрела на меня и подмигнула.

– Что еще? – пробормотала она одними губами.

Я показала на уши. Тетя Зина забрала у меня золотые сережки, крохотные, гвоздики в виде цветочков, мои любимые, подарок мамы. Тетя Зина говорила, что у меня их могут сорвать вместе с ушами. Или цыганки выманят.

Женщина улыбнулась мне и снова заговорила с тетей Зиной.

– Вижу, что серьги у тебя золотые, чужие.

– Да, есть! – обрадовалась тетя Зина, видимо, забыв про то, что спрятала мои сережки в лифчике.

Она достала крохотные сережки и передала их женщине.

– Теперь, вижу, все ты вернула.

– Нет! Не все! Колбаса и конфеты! Пусть забирает! А вдруг отравленные? – заголосила тетя Зина.

– Так и есть, отравленные, – подтвердила женщина.

– Теперь все, проверяй, – выдохнула тетка.

Женщина разбила яйцо и размазала чистый желток с белком по голове тети Зины. Та была просто счастлива.

– Проклятие я сняла. И у сына твоего все будет хорошо. Уезжай. Только если ты хоть раз соврешь или возьмешь деньги, которые не отработала, проклятие рода вернется. Поняла?

– Все поняла, – тетя Зина пятилась по перрону.

Она даже не спросила, что будет со мной. И не поинтересовалась, кто эта странная женщина.

– А вы кто? – спросила я, когда тетя Зина скрылась в здании вокзала.

– Можешь звать меня тетя Тамара.

– Вы добрая ведьма?

Тетя Тамара захохотала.

– Пойдем, – велела она.

– А куда? – спросила я.

– Хороший вопрос, – остановилась женщина. – Куда же тебя отвезти? Думаю, что у Сони тебе самое место. Там тебе будет хорошо. Сколько тебе лет? Одиннадцать? Двенадцать? Как раз как Наталке. Да, пойдем к Соне.

– А к вам нельзя?

Тетя Тамара захохотала.

– Ты первая девочка на свете, которая добровольно захотела со мной жить. Нет, дорогая, ко мне нельзя. Я же ведьма.

– Но вы же добрая. Тетя Тамара, а то, что вы тете Зине говорили, это правда?

– Нет, конечно! Ты с ума сошла в такое верить? Даже малые дети в такие россказни не верят!

– А почему вы за меня заступились?

– Потому что тетку эту давно было пора проучить. Да и твою бабушку я знаю.

– Тогда отведите меня к бабушке!

– Не могу. Уехала она. Письмо вам отправляла, да, видно, вы его не получили. Ты не волнуйся – тебе у Сони хорошо будет.

– А мама? Как она меня найдет?

– Да как же не найдет? Она когда за тобой должна приехать?

– Не знаю. Может, через месяц или через два.

– Ну тогда все успеешь! И нагуляться, и наиграться! Тебя как зовут?

– Катерина.

– Так вот, Катерина, пошли уже. Жарко становится. Отведу тебя к Соне.

Тетя Тамара легко подхватила мой тяжелый чемодан и пошла вперед. Я покорно плелась следом. Мне было страшно, но все-таки почти хорошо и спокойно. Главное, я избавилась от тети Зины. Мне нравилась тетя Тамара, пусть бы она и была ведьмой. Хуже ведьмы, чем тетя Зина, я не встречала. А все остальные мне казались добрыми.

Я успевала смотреть по сторонам. Это было село, так мне показалось. Дома стояли прямо на горе, как будто притянутые невидимым магнитом или приклеенные. Я слышала непрекращающийся шум реки, из-за которого приходилось говорить громче. Мне нравилось, как шумит поток. Казалось, что все домики вот-вот рухнут и уйдут под воду, их унесет бурным течением. Но нет, они стояли, от каждого шла тропинка к реке. Тоненькая, едва заметная.

– Пить хочу, – сказала я.

– Сейчас дойдем до колонки, попьем, – ответила тетя Тамара.

Мы добрались до колонки, и она нажала на железную ручку. Из крана потекла вода.

– Пей скорее и умойся, – велела тетя Тамара.

– Как? Стакана нет, – испугалась я.

– Ладошки сделай ковшиком и пей.

– Как это?

– Как будто умываешься.

– У меня руки грязные. А мыла нет.

– О господи, – воскликнула тетя Тамара, – деточка, ты что, ни разу колонку не видела? Тогда я точно не ошиблась – Наталка тебя быстро всему научит. Так, держи ручку. Нажимай. Сильнее.

Тетя Тамара согнулась и подставила рот под струю воды. Напилась, умылась. Сорвала пучок травы и вытерла мокрые руки.

Наверное, в этот момент я поняла, что ничего не знаю. Что все мои книжки – ничто. Бесполезные знания. В них никто не рассказывал, как нужно пить воду из колонки и что пучок травы может служить полотенцем. Мне стало страшно, и я заплакала. Я ничего не знала о том, как не умереть от жажды. Без привычных вещей – стакана, куска мыла, полотенца – я была беспомощной. Пусть я знала, что такое салют, и видела его не один раз, но какое это имеет значение, если никогда не видела колонки? Я не знала, как буду жить дальше, не знала, с кем и как долго. Конечно, тетя Тамара меня спасла, но вдруг те люди, к которым она меня ведет, окажутся хуже тети Зины? И где моя бабушка? Как она могла меня бросить?

– Если ты будешь плакать по пустякам, я тебя превращу в лягушку, – строго сказала тетя Тамара. – Или дам тебе сонную траву, и ты уснешь.

– Это из разных сказок, – хлюпнула я. – Все сразу не получится – или превращение в лягушку, или в спящую красавицу.

– Да ты наша девочка! Ты мне сразу понравилась! С юмором! – захохотала тетя Тамара.

– Я не хочу здесь оставаться, – плакала я. – К маме хочу. Или к бабушке. Отправьте меня назад. Или туда, куда бабушка уехала. Пожалуйста. Я здесь не выживу. Вы же видите, я ничего не умею.

Тетя Тамара поправила платок на голове.

– Слушай и запоминай, что я тебе скажу. Если мама тебя сюда отправила, значит, так было нужно. Всякое в жизни бывает. Но ты не одна, запомни. Один человек никогда не останется, только если сам того не захочет. Тебе кажется, что ты одна, но это не так. И если тебя сюда судьба привела, значит, так было нужно. Для тебя нужно. Только от тебя зависит – справишься или нет. Ну, хватит плакать. Подумай, как тебе повезло. От тетки этой жуткой избавилась! Разве ты не этого желала?

Я кивнула.

– А если я с тетей Зиной встретилась, зачем мне это нужно?

– Послушай, дочка, ты книжки любишь? Так? Значит, должна знать, что на свете разные люди живут – и добрые, и злые. Ну, столкнулась ты с одной дурой жадной, ну и что? Мы ее на место поставили? Поставили! Проучили! Вот! Радоваться надо, а не горевать. Ты с ведьмой живой познакомилась? Разве ты когда-нибудь думала, что встретишься с ведьмой?

– Вы не ведьма.

– Да, тогда я добрая волшебница, – опять засмеялась тетя Тамара. – А когда ты познакомишься с Наталкой, у тебя вообще другая жизнь начнется, или я плохо знаю Наталку.

– Зачем мне другая жизнь?

– Ну, хотя бы затем, чтобы научиться пить из колонки, – пожала плечами тетя Тамара. – Никогда не знаешь, что в жизни пригодится, так что пользуйся. Жарко-то как сегодня.

Я перестала плакать. Только не из-за слов тети Тамары, а оттого, что почувствовала на себе взгляды. Вокруг нас собралась группа женщин, которые что-то бурно обсуждали. Я немедленно залилась краской, решив, что они говорят о нас, но женщины показывали на мой чемодан.

– Что это? – спрашивала одна из них, пожилая.

– Это сумка, – отвечала ей одна из молодых.

– Зачем такая сумка? – недоумевала пожилая.

– Для вещей, – поясняла молодая.

– Так у них все банки побились, – сокрушалась пожилая.

– Нет, в этих сумках нельзя банки возить. Можно вещи.

– Зачем вещи возить? Вещи на себе надо носить. А продукты тогда как? – недоумевала пожилая. – Плохая какая сумка.

– Девочка городская, наверное.

– Да я вижу, что не наша. Ох, как ее жалко. Худая и грязная совсем. Как ее мать не научила пить? У нас дети в год пить умеют, а эта взрослая. Куда ее отец смотрел? Почему жену такую терпит? Разве можно такую девочку грязную на улицу выпускать? У них что, воды нет? Ох, что я говорю? Может, они бедные, если даже продуктов нет. Ох, бедняжка.

– Да, худая, очень худая, – запричитали женщины из толпы.

– И платье на ней вон какое, – не могла угомониться пожилая, – голая совсем. Наверное, ткани не хватило на платье, даже на рукава не хватило. И юбка короткая. Ох, бедная девочка. А что у нее на ногах?

– Носки, – ответила молодая.

– Не пойму. Что ты такое говоришь? Носки мужчины носят.

– Это как гольфы, только короткие.

– Ох, бедная девочка. Даже на гольфы ее матери денег не хватило. Как же жалко. Надо бы им помочь. Если на гольфы не хватает, мать у нее совсем бедная женщина. Может, ее муж выгнал?

– Так, вы что тут раскричались, гусыни? – рявкнула на них тетя Тамара. – Языками давно не чесали? Так я сейчас плюну, и ваши языки вмиг отсохнут!

– Тамара, а чья это девочка? – спросила пожилая. Остальные притихли.

– Моя девочка. У Сони с Давидом будет жить, понятно?

– Понятно, что ж непонятного, – быстро согласилась пожилая.

– А будете глазеть на нее или шпынять, так вы меня знаете. Все слышали? – рявкнула тетя Тамара.

– Тамарочка, а ты мне мази той принесешь, как в прошлый раз? А то колени совсем плохие. Ноют и ноют. Как думаешь, к дождю это? – ласково спросила пожилая женщина.

– Мазь принесу, только если ты молчать будешь как рыба, – ответила тетя Тамара.

– Буду, буду, Томочка. Очень хорошая девочка. Пусть заходит в любой двор, мы ее всегда накормим. И если надо – ты только скажи – мы ей и вещей соберем, чтобы одеть.

– Разберемся. Соня ею займется.

– Да, Соня – хорошая женщина. Счастье, что сына родила. Себе на радость. А то уж как она с Наталкой мается. Это же какое наказание – дочку такую родить! – перекинулась на другую тему пожилая женщина.

– Нет, я тебе все-таки в мазь что-нибудь подсыплю! – Тетя Тамара начала грозно вращать глазами.

– Что ты, что ты, Тамарочка! Это я так, по глупости болтаю. Хорошая девочка Наталка. Красивая будет. Дай бог ей замуж хорошо выйти. Я же что? Говорю, что характер у нее не как у девочки. Тяжело ей с таким характером будет.

– За это не волнуйся. – Тетя Тамара едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – На кого пальцем покажет, за того и выйдет. А я уж приворот сделаю. Если будешь сплетни распускать, за твоего внука выйдет.

Тут пожилая женщина хотела что-то сказать, но поджала губы.

– Тамарочка, не надо за моего внука. Пусть мальчик живет спокойно, – жалостливо попросила она. А молодая женщина, по всей видимости невестка пожилой и мать этого мальчика, начала плакать.

– Ладно, так и быть, – хмыкнула тетя Тамара.

Я в это время склонилась к колонке и попыталась повторить трюк тети Тамары – попить так, чтобы хватать воду ртом. Естественно, я захлебнулась и начала кашлять.

– Еще и больная девочка, – проговорила пожилая. – Ты уж ее, Томочка, вылечи. Когда ребенок в таком платье ходит и нет денег на гольфы, так любой заболеет.

Пожилая женщина подошла ко мне и протянула гостинец – серый хлеб-кирпич.

– Ням-ням, есть надо, – громко сказала мне она, показывая, как надо откусывать от хлеба, будто я была не только больная, но и сумасшедшая.

Я продолжала кашлять. Тетя Тамара больно шибанула меня по спине, и сразу все прошло. Она кивком дала понять, что я могу взять хлеб.

В нашей булочной в городе я видела много чего – слойки, ватрушки, черный хлеб, белый батон, с маком, но такого серого кирпича не видела ни разу. Я стала мысленно перебирать свои пристрастия – батон любила маленький, а не большой, от черного круглого нос воротила, любила московскую булочку, а столичной брезговала.

Я взяла этот серый кирпич и уставилась на него как баран на новые ворота. В тот момент по улице действительно погнали баранов – они блеяли, сыпали горохом и норовили свернуть в чужие дворы. Живых баранов, да еще в таком количестве, я никогда не видела и не знала, как себя вести, поэтому прижалась к тете Тамаре и – то ли от голода, то ли от страха – стала жадно есть хлеб, практически не жуя. Пожилая женщина схватилась за сердце – да, я была бедной больной девочкой, такой бедной и больной, что даже хлеб казался лакомством.

– Очень вкусно, – сказала я, давясь теплой хрустящей корочкой.

– Водичкой запей, – посоветовала мне тетя Тамара, – а то заворот кишок будет.

– Да зачем водой-то? – ахнула пожилая и мотнула головой. Буквально из воздуха передо мной возник бидон с молоком, который протянула молодая женщина.

Я поднесла бидон к губам и, обливаясь, начала пить.

– Тамара, ты ее вылечи, – пожилая смотрела, как я пью. – Откуда она? У нее родня-то есть?

– Вот ты неугомонная! – возмутилась тетя Тамара. – Сказала же, моя это девочка! Большего тебе знать не надо. Вам только слово скажи, вы придумаете то, чего нет.

– Да я что ж, я ничего… А откуда она взялась? На поезде приехала? Родственница твоя? Так вроде у тебя нет родных в городе? Или есть? А она к нам надолго?

– Так, пошли. – Тетя Тамара забрала у меня бидон с молоком и вернула молодой женщине. – иначе мы от этих несушек не избавимся.

– А кто такие несушки? – спросила я.

– Она что ж – головой болеет? – ахнула пожилая.

– Все, уходим. – Тетя Тамара подхватила чемодан. – Несушки – это курицы, которые несут яйца. Ты это, первое время лучше молчи. На всякий случай. Не пугай людей. А то они решат, что ты головой больна. А вы идите скорее белье снимайте! Сейчас ливень начнется. И подушки с просушки убирайте.

– Да какой ливень? – удивилась пожилая. – Ни тучки над головой!

– Я сказала, что сейчас дождь на вас нашлю, значит, будет дождь. И белье ваше не просохнет. Колени у тебя болели? Болели!

Молодая женщина кинулась в дом. Пожилая так и осталась стоять.

– Я вас предупредила, – рявкнула тетя Тамара и грозно посмотрела на небо, будто призывая тучи.

Женщины стояли, провожая нас взглядами. Пожилая цокала языком.

– Ну вот. Пришли, – сказала тетя Тамара, когда мы добрели до какого-то дома. Перед воротами высились две огромные кучи – белая и черная.

– Что это? – спросила я.

– Что? Щебенка и уголь, – ответила она. – Посиди на лавочке. Я сейчас.

Я села на лавочку. И почти тут же из-за дерева появилась та же компания ребят, которые были на перроне.

– Что сидишь? – спросил уже знакомый мальчик. – Ты тут жить будешь?

– Не знаю. Не твое дело, – ответила я.

– Меня Наталкой зовут, – сказала девочка, – а его – Мишкой. Ты у нас будешь жить?

– А твою маму зовут Соня?

– Да.

– Тогда у вас. Так тетя Тамара сказала.

– Ты на поезде приехала, да?

– Да, почти трое суток ехали.

– Зыкинско! – восхитилась Наталка. – Тебя как зовут?

– Катерина.

– Как? Карина?

– Смотри, видишь, там вода? – Мишка показал на яму рядом с углем. – Мы там всегда ноги моем. С грязными ногами тебя во двор не пустят.

– Почему? – удивилась я.

– Нельзя во двор в грязной обуви заходить, – сказал он.

Наталка вскрикнула, но Мишка строго на нее посмотрел, и та замолчала.

– Если хочешь тут жить, нужно правила соблюдать. Ты же не местная, так что слушайся. Или ты боишься?

– Ничего я не боюсь.

Вся компания во главе с Мишкой следила за тем, что я делаю, только Наталка отвернулась.

Я стала снимать сандалии, которые мама купила мне буквально неделю назад – специально к этой поездке. Они были дорогие и красивые – белые с цветочным узором. Мама достала их в «Детском мире», чтобы хватило на лето. Я с ужасом обнаружила, что на правой сандалии ремешок болтается, вот-вот оторвется. Я знала, что мама не будет ругать за сандалии, но мне они очень нравились.

Носки я тоже сняла и бросила на землю. Наталка не выдержала и подняла их с земли. Девочка всегда остается девочкой.

Я встала в холодную вязкую жижу и немедленно приклеилась ногами ко дну. Попыталась вытянуть ногу. Получалось с трудом.

Мальчишки во главе с Мишкой загоготали.

– Дураки, – сказала им Наталка. – Вылезай, не бойся. Это саман[1] обычный, – сказала она и протянула руку, чтобы помочь мне выбраться.

Но мне вдруг стало страшно. Я застыла, боясь пошевелиться.

– Вылезай, – просила Наталка, – это солома и глина. Надо ногами месить, чтобы потом кирпичи делать. Все ногами месят. Мишка просто пошутил. Он на самом деле хороший, только иногда дурак.

– Да, я дурак. – Мишка уже тоже стоял рядом и протягивал мне руку.

Но я не двигалась. Мне казалось, что ног у меня нет. Я их не чувствовала и думала, что, если пошевелюсь, упаду и меня засосет с головой в это гадкое месиво.

Наталка уже чуть не плакала. Ребята давно не смеялись и кричали, чтобы я не боялась и вылезала.

– Не могу, – прошептала я, – это же как болото. Я читала. Если пошевелишься, то сразу утонешь.

– Болото? Какое болото? – Мишка заметно волновался. – Знал бы, что ты просто боишься, не шутил бы. Я ж думал, ты кокотка, а ты вроде нормальная. Не сдала нас.

И тут я будто очнулась, среагировав на слово «кокотка».

– Почему ты назвал меня кокоткой? – вежливо уточнила я.

– Откуда я знаю! Бабушка так говорит, – разозлился Мишка и начал тянуть меня за руку.

– Его бабушка его маму так до свадьбы называла. Считала, что она много строит из себя, – пояснила серьезно Наталка. – Но Мишкин папа все равно женился на его маме.

– Откуда ты знаешь? – взбрыкнул Мишка.

– Так все женщины знают, – пожала плечами Наталка. – Это вы, мужчины, ничего не видите и не слышите. И шутки у вас дурацкие! Вот скажу тете Тамаре, что это ты придумал, она тебе устроит!

– Молчи лучше, – прикрикнул на нее Мишка. – Я сам скажу тете Тамаре, что виноват. Если я виноват, то всегда признаю.

Он шагнул в саман, обхватил меня за талию и одним движением выдернул из жижи. Мишка оказался очень сильным. Я вообще плохо понимала, что происходит. Только чувствовала себя уставшей, грязной и липкой. И еще очень счастливой. То ли из-за Наталки, которая мне сразу понравилась, и я захотела иметь такую подружку, то ли из-за Мишки, который мне показался очень красивым. Сердце колотилось. Еще я подумала о том, что тетя Тамара была права – одна я не останусь. И если я буду дружить с Наталкой, то мне ничего не страшно.

Было очень жарко. Такого палящего солнца я никогда до этого не ощущала. Даже на море, куда мама возила меня каждое лето. Здесь солнце было другим – низким, огромным, раскаленным. Я решила, что, наверное, сейчас умру, и, чтобы не создавать неудобств, легла на землю, прикрыв ноги подолом сарафана. Это последнее, что я помнила.

А потом хлынул дождь. Будто по приказу тети Тамары кто-то на небе повернул вентиль, и дождь обрушился сразу, резко, проливной, с крупными тяжелыми каплями, которые медленно падали и разбивались о землю. Я чувствовала, как капли больно бьют по лицу. Такого дождя я никогда не видела, не знала, что от воды может быть больно. И еще мне стало страшно – тетя Тамара наслала этот дождь на женщин. Из-за меня. Предупредила и исполнила. Значит, она настоящая колдунья, раз может повелевать дождем. Я даже успела подумать, что тетя Тамара только с виду такая хорошая и специально спасла меня от тети Зины, чтобы потом съесть или использовать для своих колдовских нужд. А я ей поверила и поддалась. Я заплакала. Хотя, возможно, это были не слезы, а дождь.

Очнулась я на кровати, которая затягивала меня не меньше, чем неизвестная жижа. Я начала барахтаться в горе подушек и одеял, надеясь выпростаться из этого мягкого логова.

– Очнулась наконец. – Ко мне подошла незнакомая женщина. – На, попей.

Она протянула мне ковшик с ледяной водой. Такой ледяной, что начало ломить зубы. Я посмотрела на ее руки – они были точно такими же, как у Наталки – с длинными пальцами и небольшой ладонью, очень красивые и ласковые. Женщина потрогала мой лоб, поправила подушки.

– Сарафан, – прошептала я.

– Не волнуйся, – улыбнулась женщина. – Постирали, и носочки тоже. Тебя, правда, еле отмыли. Ну зачем ты в саман полезла? Да еще в такую жару.

– Сарафан не задрался? – спросила я.

Женщина явно не понимала, что меня тревожит.

– Все хорошо. – Надо мной появилось лицо Наталки. – Мишка так перепугался, что на руках тебя донес.

Наталка хихикнула. А я поразилась – она не завидовала, но восхищалась. Я бы с ума сошла, если бы на моих глазах такой красавец, как Миша, понес на руках другую девочку. И уж точно не радовалась бы за нее.

– Так это вы придумали ее в саман запихнуть? – возмутилась женщина. – Вот я тете Тамаре расскажу. Нашли над кем шутить! И не стыдно?

Мне уже было все равно. Я думала о Мишке, который остался в моей памяти красавцем, принцем на белом коне, рыцарем и джентльменом – тем героем, о которых я так много читала, но никогда не встречала в реальной жизни. Даже не знала, что такие мальчики бывают. И то, что именно Мишка меня разыграл, было уже совершенно неважно. В моем воображении он сделал это только для того, чтобы потом спасти.

– Ты опять с ребятами бегала? – продолжала причитать женщина. Но делала она это ласково, было совсем не страшно – Наталка и не боялась. – Почему другие девочки как девочки, а ты меня позоришь? Никто с ребятами не носится по округе, только ты.

– С девчонками неинтересно, – хмыкнула Наталка.

– А пистоны на рельсы подкладывать интересно? Вот придет твой отец, пусть он с тобой разбирается. Хоть бы мне помогла, за братом посмотрела. Думала, помощница у меня дочка будет, а я ее по вокзалам должна искать.

– Ну, мааам, я посижу с Тамиком, – проблеяла Наталка примирительно и ткнулась в фартук матери. – А завтра полы помою.

– И двор подметешь, – строго сказала женщина, – еще жука надо собрать.

– Ну, мааам, только не жука! – Наталка отлепилась от матери.

– Если не жука, тогда вечером гулять не пойдешь! Салфетку вязать будешь! Вон, на телевизор! – прикрикнула женщина.

– Маааам! – Глаза у Наталки стали размером с блюдце. Видимо, более страшного наказания, чем вязание салфетки, для нее не существовало.

Позже оказалось, что так оно и было. Количество связанных крючком салфеток, которые были в доме, соответствовало числу Наталкиных проступков.

– Ну что, очнулась? – В дом ворвалась тетя Тамара.

– Все хорошо, – успокоила ее женщина.

– Катерина, ты как? – села на кровать тетя Тамара.

– Хорошо. – Я опять попыталась встать, но безуспешно.

– У тебя удар был. Солнечный! – Наталка говорила с завистью. – Вот это зыкинско. Вот бы у меня хоть раз так было! И чего ты так дождя испугалась? Даже закричала. У вас в городе дождя, что ли, не бывает?

– Я тебе сейчас другой удар сделаю, – прикрикнула на нее тетя Тамара. – Ладно ребята, но где твои глаза были? Как ты могла разрешить ей в саман лезть? А ты, Катерина, лежи. Вот, попей еще. Я тебе отвар сделала.

Я все еще пыталась справиться с пуховой периной, но схватка была неравной. Перина заставляла лежать, принимая положение моего тела, – я провалилась в теплую мягкую ямку и при попытке поднять ногу утопала еще глубже.

– Катерина, это тетя Соня, – начала говорить тетя Тамара. – Ты здесь поживешь. Наталка будет тебе во всем помогать. Правда, Наталка? – Тетя Тамара строго посмотрела на девочку. Наталка поспешила кивнуть. – Я тоже буду рядом. Маме мы отправим телеграмму. Отдыхай.

– Не оставляйте меня! – Я все-таки умудрилась выскользнуть из кровати и вцепилась в ногу тети Тамары. – Не хочу я здесь! Я домой хочу!

– Дети не могут быть без призора. Ты же не хочешь быть без призора? То есть беспризорницей? – спросила меня тетя Тамара.

Я вцепилась в ее фартук мертвой хваткой. За руку взять не решилась – вены на запястьях тети Тамары были огромные, синие. Казалось, что, если прикоснешься хотя бы к одной, они лопнут. Ее руки были красивые и страшные одновременно. Я не могла оторвать от них взгляд. Вены хотелось потрогать, погладить – они мне очень нравились. По ним я догадалась, что никакая она не ведьма, а очень-очень добрая женщина, которая не оставит меня в беде. Никогда.

– Вот, выпей. – Тетя Соня заботливо поднесла к моим губам эмалированную кружку. – Это трава, не бойся. Она горькая, но ничего, зато полезная. Ложись. Тебе надо спать.

Я выпила травяной настой и покорно легла. Сквозь сон мне было слышно, как тетя Соня и тетя Тамара разговаривают полушепотом.

– Вот, Соня, это ее деньги. Мать передала, – говорила тетя Тамара. – Тут много. Эта тетка ее чуть не ограбила.

– Не надо, не возьму! – сказала тетя Соня.

– Возьмешь. Раз мать ее деньги оставила, значит, так было нужно. Сколько она здесь пробудет, не знаю. Узнаю – скажу. Сама понимаешь, мать просто так бы ее сюда не отправила. И это судьба, что я на нее на вокзале наткнулась. Кстати, приструни Наталку хоть на время. Опять женщины языками про нее чешут. Сегодня они снова пистоны подкладывали. Покупай все, что потребуется. Одень девочку, чтобы глаза этим курицам-соседкам не мозолила. Сшей ей платье, отрез я тебе принесу. Корми ее, она в поезде голодала. Сама видишь, какая она хилая. И не жалей: пусть работает наравне с Наталкой – покрепче станет. Будешь ее выделять – обидится. Девочка с мозгами, и у нее доброе сердце. Ей нужно только немного любви и заботы, она быстро оттает. Ох, мало я эту тетку проучила. Надо было ее посильнее напугать, чтобы лишний раз подумала, прежде чем над детьми издеваться. За что такое девчонке? Она из последних сил держалась. Гордая по натуре, сильная, наша девочка…

– Да уж соседки доложили, как она из колонки не могла воду пить. Не волнуйся. Мне кажется, они с Наталкой подружились уже.

– Как Тамик? Зубки проверяла? Ложкой стучала? Лезут?

– Спокойный, слава богу. С Наталкой я вообще не спала, ты же помнишь, а он тихий.

– Десну ему намажь, я принесла мазь, на всякий случай. А Давид где?

– Ой, не говори мне про него! Опять на юбилей ушел. Я ему говорю – хватит уже языком чесать, а он отвечает, что это его призвание. Деньги хорошие зарабатывает, но стыдно ведь. Думала, Тамик его образумит, все-таки сын…

– Он хороший муж и отец.

– Да кто говорит, что плохой? Даже не знаю, как так получилось. Теперь он главный ведущий: тосты произносит, свадьбы ведет, юбилеи. Без него никак. В очередь становятся, чтобы он все как положено устроил. Он ведь и традиции знает, и обычаи. Те, которые только старики помнят. Так еще ходит и расспрашивает, как все раньше было, какие слова говорили.

– Ну и радуйся.

– Так это же не профессия для мужчины!

– Если деньги приносит, то профессия.

– Вот и он мне так говорит. А мне стыдно. Не муж у меня, а кокотка какая-то, как говорит Мишкина бабушка.

Тетя Соня не удержалась и рассмеялась.

– Он ведь Наталке разрешает с мальчишками бегать. А я – что я могу против его слова? Ты же знаешь, у Наталки его характер. Скажешь поперек, так она назло сделает.

– Это твой характер, – сказала тетя Тамара.

– Тамар, а он девочку примет? Что ему сказать?

– Давид любит детей. Он будет только рад, что еще одна девочка в доме появилась. За это не волнуйся.

– Да, ты права. Давид рад будет. Только на сердце у меня неспокойно – ты представляешь, чему эту девочку моя Наталка научит. А мне отвечать потом!

– Твоя Наталка – это то, что надо этой девочке сейчас. Пусть учит. Ты ей тоже спуска не давай. Ругай, если набедокурила, хвали, если заслуживает. Она тоже с характером, только еще об этом не знает.

Утром я проснулась от бьющего в глаза солнца – такого яркого, что пришлось зажмуриться и вставать на ощупь. В доме было тихо.

– Наталка, – позвала я, – тетя Соня!

В соседней комнате раздался писк. Я зашла и увидела деревянную люльку с длинной ручкой. В ней лежал спеленутый малыш. Он очень хотел выбраться из своих оков, и я ему помогла – распеленала и стала смотреть, как он дрыгает ножками и пытается поймать ручками мой палец. Малыш опять захныкал, и я взяла его на руки. Я вышла на улицу, где увидела Наталку, которая здоровенным веником мела двор. Увидев меня, она оцепенела.

– Ты что сделала? Зачем ты его размотала? – подскочила она ко мне, бросив веник.

– Он плакал.

– Надо было просто покачать. Как мы его теперь замотаем? Мама точно заметит. – Наталка была в панике.

– А почему нельзя его доставать?

– Потому что у него ноги кривые будут и голова огромная. Ляльки должны лежать. Или его черт унесет, а от чертей и демонов только ножницы помогают! Мама под матрас Тамику кладет.

– А кто такие ляльки?

У меня в голове все перепуталось – при чем тут черти и демоны и почему нельзя держать на руках ребенка?

– Я же тебе объясняю: Тамик – он еще беззащитный, маленький, ему еще годика нет. А демоны на таких маленьких охотятся, у них душа чистая. Поэтому ляльки должны лежать в люльке. Если его размотать, он может сам себя поранить. Разве ты не в такой люльке лежала, когда была маленькой?

– Я не знаю.

Мы вернулись в комнату и в четыре руки замотали Тамика в пеленки, уж как получилось.

– Все равно мама заметит. – Наталка смотрела на результат наших трудов. Тамик лежал в коконе из пеленок, который топорщился во все стороны. Основная часть пеленок собралась вокруг шеи малыша – удивительно, что Тамик не плакал, а только пыхтел и брыкался. Ему даже нравилось бороться с путами.

– Его надо привязать к люльке. Туго, чтобы не вывалился, – сказала Наталка.

– Жалко его привязывать, – отозвалась я.

– Наталка! – В комнату ворвалась тетя Соня. – Что ты опять устроила? Это же твой брат! Не девочка, а наказание какое-то. Так, быстро взяла банку и пошла собирать жуков! Без разговоров!

– Мааааам! – взвыла Наталка.

– Даже не начинай! – одернула ее тетя Соня.

– Тетя Соня, это я виновата. Я Тамика из люльки достала. Он плакал, и я хотела его успокоить. Я же не знала, что малышей нельзя доставать! Не ругайте Наталку! – подала голос я.

– Кариночка! Деточка! – Тетя Соня тут же изменилась в лице и стала ласковой. – Ничего страшного. Ты давно проснулась? Как себя чувствуешь? Голова не болит? Не кружится? Вещи твои я погладила и в шкаф положила. Наталка тебе все покажет, расскажет.

Мы посмотрели друг на друга, как будто видели впервые. Наталка поняла, что несет за меня ответственность. А я – что моя жизнь теперь зависит от новой подружки.

– Все будет хорошо. Отдыхай. Кушать хочешь?

Я не знала, что ответить. Наталка легонько ткнула меня в бок локтем.

– Хочу, – сказала я.

– Идите на летнюю кухню, там завтрак на столе. Наталка, помоешь посуду! И жуки тебя ждут! – прикрикнула тетя Соня на дочь.

– А мне что делать? – спросила я.

– Погуляй, отдыхай.

– А можно, я Наталке помогу?

– Вот, дочка, бери пример с Карины! Какая девочка воспитанная! – Тетя Соня подошла и погладила меня по голове.

– Я не Карина, а Катерина, Катя, – пискнула я.

– Да, Кариночка, конечно, иди, – ласково сказала тетя Соня, занятая пеленанием Тамика, который сучил ножками – ему так понравилось быть распеленутым, что он сопротивлялся изо всех сил.

Мы с Наталкой пошли на летнюю кухню, где под салфетками стояли чашка с творогом, хлеб, яйца и зелень. Наталка накинулась на еду. Я сначала смотрела, как она ест, поскольку творог не любила, вареные яйца терпеть не могла, но потом последовала ее примеру. Мы наперегонки ели из одной чашки и стучали яйцами об стол, кто громче, а потом соревновались, кто быстрее почистит. Горбушку хлеба Наталка намазала маслом, посыпала сверху сахаром, разделила напополам и закрыла глаза, чтобы насладиться лакомством. Да, это было вкуснее всех булок из булочной, вместе взятых. Здесь все было другое, даже яйца – с ярким, почти оранжевым желтком. Я таких никогда не видела. Сытые, мы выползли во двор. Наталка вручила мне банку, в которой плескалась жидкость.

– Это керосин, – объяснила она. – Берешь жука и туда бросаешь.

Мы вышли в огород, где росла картошка. Пошли по ряду с двух сторон. Наталка проворно собирала с листьев жуков и быстро дошла до конца грядки. Я все еще топталась в начале.

– Чего ты возишься? – крикнула она мне.

– Они противные, – честно призналась я, – не могу их в руки взять.

– Вот еще глупости! Собирай, это колорадский жук. А то он всю картошку сожрет. Вот змея – это противно. И лягушка раздавленная – фу, гадость. Жуков‑пожарников я тоже не люблю, они вонючие. А головастиков умеешь ловить? Нет? Я тебя научу.

Пока Наталка рассказывала, она успела собрать всех жуков с моей стороны.

– А что это растет? – спросила я, показав на высокие заросли в дальнем конце огорода.

– Ты что, кукурузу никогда не видела? – удивилась она.

– Не видела. Только на море, вареную, с солью.

– Пойдем!

Наталка бросила банку и радостно побежала к кукурузным посадкам. Я кинулась следом.

Моя новая подружка проворно отогнула листья и сорвала початок. Покрутила в руках и протянула мне.

– Смотри, кукла получилась, – сказала она. И действительно, из листьев получилась юбка, а из волокон – волосы.

– Здорово, – ахнула я.

– Пойдем ногти делать! – объявила моя подружка.

– Это как?

Следующий час мы провели под изгородью, срывая лепестки с цветов и приклеивая их слюной на пальцы.

– Красота! – Наталка, выставив руку, любовалась результатом.

– А у меня лак есть для ногтей. Настоящий, – сказала я. – Давай накрасим?

– Ты с ума сошла? Мама меня убьет! И тебя заодно, – строго сказала Наталка. – Нет, тебя не убьет – ты у нас в гостях, а меня два раза убьет. За меня и за тебя.

Я никак не могла представить себе, как ласковая и добрая тетя Соня убивает свою дочь, причем дважды.

Наталка лежала на траве и разглядывала свои лепестковые ногти. А я смотрела на гору, которая высилась прямо над нами. Казалось, что горы везде – они окружали селение, будто стражи, которые защищают границы деревни.

– Эй, вы там что делаете? – послышался голос из-за забора.

Я так и обомлела. Голос принадлежал Мишке.

– Жуков собираем! – спокойно ответила ему Наталка.

Я же пыталась отклеить прилипший к нёбу язык. Мне хотелось пить, сбежать, оказаться дома, и я даже подумала, что вот-вот хлопнусь в обморок.

– Каринка как? – спросил Мишка.

Я молчала, у меня в груди произошел атомный взрыв.

– Нормально, – откликнулась Наталка, – только опять странная стала. – Она смотрела на меня с тревогой.

– Выходите вечером в казаков‑разбойников играть! – сказал Мишка.

– Если отпустят, – ответила Наталка.

– Слушай, ты совсем странная, – обратилась она ко мне. – Если ты сейчас упадешь, мама нас точно вечером не выпустит.

– Не упаду, – процедила я, наконец справившись с языком.

– Ладно, сиди здесь. Я пойду жуков дособираю.

Наталка убежала, гарцуя и подпрыгивая, как молодая лошадка. Она вообще ходить спокойно не умела, все время бегала. А если стояла на месте, то обязательно подскакивала и дрыгала ногами. Даже за столом умудрялась двигаться – елозила, болтала ногой, раскачивалась на стуле. Меня же все детство учили ходить спокойно, не подскакивать, не шаркать, не раскачиваться, не мотать головой и ногами, не размахивать руками и желательно все делать тихо. Не громыхать тарелками на кухне, не расплескивать воду, не ронять предметы, не двигать стулья по полу, а передвигать их аккуратно. Было еще много всяких «не» – не кашлять, не прикрыв ладонью рот, не смеяться слишком громко, не вытирать рот, нос и все остальное рукой – только салфеткой, не чесаться. Иногда мне казалось, что даже дышать нужно тихо и редко. Поэтому на Наталку я смотрела с восхищением и завистью – она вытиралась как хотела, чесалась, грохотала, бегала, роняла чашки. Она была другой, и тетя Соня тоже.

В городе нужно было быть тихой, а здесь можно было стать громкой. В городе все дети в квартирах были обречены на тихие занятия: «Не стучи мячом, соседи будут жаловаться, не плещись в ванной, а то соседи решат, что мы их затопим, и придут ругаться. Лучше порисуй, возьми вышивку, почитай. Нет, телевизор громко включать нельзя, проигрыватель с пластинками – сделай потише звук. Что ты топочешь как слон? Соседка снизу опять будет жаловаться». Моя мама, когда заходила в квартиру, снимала туфли на каблуках и ходила на цыпочках, потому что соседка снизу кричала, что мы «стучим ей по голове».

Разрешенным шумом считалось только пианино – сын соседки сверху учился в музыкальной школе и нещадно терзал инструмент. Но соседи не возмущались – искусство все-таки.

Опять же, я и представить себе не могла, что сяду за стол завтракать, прежде чем почищу зубы, умоюсь и переоденусь в домашнее платье. Сейчас был уже полдень, а про зубы мне никто даже не напомнил.

Я не знала, как мне быть. Боялась спросить тетю Соню, от которой в прямом смысле слова теперь зависела моя жизнь, как до этого она зависела от тети Зины. Я боялась спросить Наталку, потому что очень хотела ей понравиться. Вот тетю Тамару я бы могла спросить про утренние умывания, но ее не было, и где ее искать, я не знала. Я сидела на земле, боясь пошевелиться и выдать шумом свое присутствие, и думала о том, что у меня сегодня будет первое настоящее свидание с мальчиком. Такое свидание, о которых я читала в книжках. Мы будем идти рядом, не смотреть друг на друга, а земля будет уходить из-под моих ног. Настоящее свидание с рыцарем, который меня спас, донес на руках до дома и теперь волнуется, спрашивает, как я себя чувствую.

Только почему он меня назвал Кариной? Может, он приглашал другую девочку, не меня? Но ведь тетя Соня тоже называла меня Кариной. Значит, меня, точно меня. Надо будет сказать Мишке, что меня зовут Катерина, Катя. Или не говорить? Пусть зовет как хочет. Лишь бы меня. Но почему Наталка к нему так равнодушна и разговаривает с ним по-свойски, как давний друг? Неужели он ей совсем не нравится? Я попыталась вспомнить, как выглядит Мишка, но не могла, как ни старалась – закрывала глаза, пыталась восстановить в памяти черты его лица. Бесполезно. Руки его помнила, лицо – нет. В какой-то момент я даже испугалась – а вдруг он некрасивый? Вдруг он мне только показался красивым? А на самом деле у него уши торчат лопухами или ноги кривые. Нет, он не мог не быть красавцем. Ведь он нес меня на руках! И был главным в компании. Значит, самым лучшим на свете. А что такое казаки-разбойники? Что за игра? Надо спросить у Наталки. Только будет ли тогда это считаться свиданием, если соберется целая компания? Нет, значит, не свидание. Мне стало плохо, в груди опять случился взрыв, и я решила лечь, чтобы разноцветные мухи, которые летали перед глазами, прекратили уже мельтешить. Судя по всему, я опять потеряла сознание. Очнулась оттого, что вдруг стало холодно и мокро. Надо мной стояла тетя Тамара с ковшом в руках. Рядом прыгала Наталка, а тетя Соня держала наготове еще один ковшик. Я закрыла глаза, чтобы насладиться страданиями без свидетелей, но слышала все, что они говорят.

– Наталка, что вы делали? – спрашивала обеспокоенно тетя Соня.

– Ничего. Здесь сидели, ногти клеили. Я Каринке кукурузу показывала – она никогда кукурузу не видела. Потом я пошла жуков собирать. Каринка жуков боится, – перечисляла моя подружка. – А что такое? Что я не так сделала?

– Зачем ты ее одну оставила? Мы же тебя предупреждали – нельзя Карину одну оставлять, – говорила тетя Соня.

– Или жуки, или она. Я что, разорваться должна? – огрызнулась Наталка.

– Как ты со мной разговариваешь? Никто не говорит, что разорваться. Ты же понимаешь, что ей тяжело. Ничего не видела, не знает. Вчера плохо было, сегодня опять вот. Что я ее матери скажу? Что мы недосмотрели?

– Ну я же не знала, что она опять отключится! – воскликнула Наталка. – Что ей, и ногти нельзя делать?

– Все, иди за братом присмотри. И полы помой в доме.

– За что? – ахнула Наталка.

– Иди, я сказала!

Наталка убежала, а тетя Соня обратилась к тете Тамаре.

– Что мне с ней делать? Так жалко девочку. Ты сказала, чтобы я ее как Наталку воспитывала. Она сама попросилась жуков собирать. Надо было ее в постели держать?

– Акклиматизация, – ответила тетя Тамара и потрогала мой лоб.

– Тетя Тамара, – я сделала над собой усилие и открыла глаза, – я зубы сегодня не чистила. И не умывалась. Что мне делать? Я даже позавтракала до этого. Это можно? Меня не будут ругать?

– Что? Какие зубы? Я не понимаю, – тетя Соня положила мне на лоб мокрое полотенце.

– Соня, у нее стресс, – тихо говорила тетя Тамара, подставляя мне кружку с отваром. – Она не знает, как себя вести, и очень боится. Она хочет вам понравиться, но не знает, какие здесь порядки. Вот она не умылась и зубы не почистила, а вы ее за стол усадили и жуков отправили собирать. А она переживает – можно ей или нельзя. Понимаешь?

– Тамара, я же не думала… Я же не умею с такими детьми!

– Ничего сложного. Представь, что она – как Тамик. И ты ее учишь – как и когда зубы чистить, умываться. Как есть, пить…

– Что ты говоришь? Я не понимаю! Она же не лялька! Она взрослая девочка! И не пойму – почему она переживала? Во дворе умывальник. Кто же ей не давал умыться, если она хотела?

– Соня, она такой умывальник в глаза не видела! Сама подумай! Она воду из колонки не умела пить, а ты про умывальник. Ну висит что-то, а как пользоваться – она же не знает! Ну, представь, если тебя взяли и привезли на север, например. Где холод 50 градусов мороза и пингвины ходят.

– Да я бы туда и не поехала! И не стала бы жить с пингвинами. Никто бы не стал, – хмыкнула тетя Соня.

– Ладно, объясню по-другому. Вот ты ела абрикос?

– Что ты спрашиваешь? Шутишь опять? У нас тут девочка больная, а ты шутишь! Ты скажи, что делать, я все сделаю!

– Вот я тебе и объясняю. Ты ела абрикос. А она не ела. Никогда. Даже не знает, что это такое. Только на картинке видела. Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Что ж, у них в городе детей не кормят? Голод там, что ли, раз абрикосов нет?

– Хорошо, пусть будут не абрикосы, а яйца. Вот ты откуда яйца берешь?

– Из курятника. Откуда же еще?

– А она курятника в жизни не видела и думает, что яйца берут из маленькой коробки картонной. В магазине. Понимаешь?

– Да быть такого не может. Кариночка, девочка, – тетя Соня ласково погладила меня по голове, – скажи, яйца откуда берутся?

– Курица несет, – ответила я.

– Вот, все она знает! Я думаю, что ее сглазили. Там, в городе, или в поезде. Может, эта тетка, которая ее везла сюда, и сглазила. Давай ты с нее заговор снимешь. На всякий случай. Хотя бы яйцом. Мы никому не скажем, а мне спокойнее будет. Тамара, пожалуйста. И оберег ей надо сделать. На шею повесим.

– Соня, ты меня сколько лет знаешь? Ну какие заговоры? Какие обереги? Я – знахарка! Я в травах понимаю да отвары варю. Лечить умею. А заговоры – это для наших сельских гусынь.

– А погоду кто предсказывает? – не унималась тетя Соня.

– Так тут на небо посмотри, любой предскажет.

– Томочка, ну, пожалуйста, ну сними с нее порчу. Ради меня.

– Ладно, неси яйцо и воду, – махнула рукой тетя Тамара.

– Да, сейчас! – обрадовалась тетя Соня.

Тетя Тамара, воспользовавшись отсутствием тети Сони, вылила на меня еще один ковш с водой, растерла мокрым полотенцем руки, ноги, грудь. Помассировала мочки ушей. Я пришла в себя и села.

– Ну как ты? – спросила она.

– Хорошо. Тетя Тамара, а почему меня все Кариной зовут?

– Как тебе сказать… Это привычнее для местных. Тебе не нравится?

– Нравится, – ответила я.

– Тогда считай, что это твое новое имя. Новая жизнь, новые друзья, новая семья.

– Я же Катя!

– Деточка, послушай. Не так важно, как тебя зовут. Знаешь, говорят, что новое имя дает новые силы и новую жизнь. И если тебя нарекли им, не торопись от него отказываться. Значит, так нужно. Для чего – поймешь потом. Но ты должна знать, что о тебе здесь все беспокоятся и волнуются. Ну, не почистила ты зубы сегодня. Ничего же страшного не произошло? Правда? Что ты так переволновалась?

– Я не смогла жука собрать. За меня Наталка собрала, – призналась я.

– Так никто тебя ругать не собирается. Ты же жука в первый раз видишь? Правда? Я вот тоже жуков терпеть не могу.

– Правда?

– Конечно. Запомни – Наталка станет тебе настоящим другом. Она добрая и верная. А тетя Соня заботливая. Ты можешь им сказать, что тебя тревожит, и все. Не бойся.

– Хорошо, – кивнула я.

Тетя Тамара улыбнулась.

– Мне страшно, и по маме я очень скучаю, – призналась я.

– Тише, тише. Ничего плохого с тобой не случится. Я за тобой пригляжу, если что. А плакать не надо. Мама твоя почувствует, что ты плачешь, что тебе плохо, и ей тоже плохо будет.

– Как она почувствует? Она же уехала и бросила меня, – я продолжала всхлипывать.

– Мама тебя не бросила, она о тебе позаботилась. Значит, судьба твоя так решила, чтобы ты здесь оказалась. А с судьбой не надо спорить. Вот что ты любишь?

– Книжки читать. Но мы все дома оставили. Везти тяжело.

– А ты знаешь, что тетя Соня такие сказки рассказывает, каких ты никогда не слышала?

– Сказки? Я не маленькая.

– А это сказки не для маленьких. Ты слушай и думай. Вот попроси ее вечером тебе рассказать…

– Она согласится?

– Конечно. Ей будет приятно. Я сейчас кое-что сделаю. Ты не пугайся. Так надо. Чтобы всем спокойнее было. Просто молчи. Хорошо?

– Хорошо. А вы еще придете?

– Конечно, приду. И ты ко мне приходи. Наталка покажет мой дом.

В этот момент к нам вернулась тетя Соня, которая несла воду в ковшике и несколько яиц.

Тетя Тамара тут же стала серьезной, взяла яйцо, покрутила над моей головой, потом разбила в воду, помешала пальцем, прочитала какое-то заклинание и вылила все в кусты.

– Все, сглаза нет, – объявила она.

Тетя Соня кинулась меня обнимать и целовать, как будто я выздоровела после смертельной болезни.

– Дай ей чаю, крепкого и сладкого, – сказала тетя Тамара.

– Может, трав еще?

– Я смешаю и принесу. Будешь заваривать.

Тетя Соня кивнула, а тетя Тамара мне подмигнула. Они довели меня до кровати и уложили.

– Соня, свари мне кофе, а то я сейчас тоже упаду, – попросила тетя Тамара.

– А что с Каринкой делать?

– Пусть спит сколько захочет.

– Разве это нормально, чтобы ребенок столько спал?

– Она во сколько встала?

– Поздно. Уже восемь было, начало девятого.

– А в городе они всегда так встают.

– Не понимаю, – тетя Соня схватилась за голову.

– Другой ритм жизни, понимаешь? У них кур нет, которые корма требуют. И петухи не орут, чтоб им пусто было.

– Ну и что? Не понимаю!

– Соня, ты совсем все мозги растеряла? Я тебе поражаюсь! Ты хоть помнишь, что тоже городская?

– Я и в городе рано вставала. Если надо – пусть спит, сколько захочет. Лишь бы здоровая была, – ответила тетя Соня.

– В этом ты права. Не волнуйся, она привыкнет. Через пару дней перестроится. Акклиматизация, новая обстановка, да еще родных рядом нет. У нее такая защитная реакция организма – она теряет сознание, отключается и спит.

– Надо оберег сделать, – сказала решительно тетя Соня.

Я проснулась оттого, что Тамик захныкал в кроватке. Помня о том, что доставать его нельзя, я покачала люльку. К длинной палке были привязаны игрушки, рядом лежала погремушка. Я потрясла ее над Тамиком, и тот начал улыбаться. Так нас и застала тетя Соня.

– Какая же ты молодец! – воскликнула она. – Не то что Наталка. Ее не заставишь с братом сидеть. Сейчас я его покормлю. Да и тебе пора. Иди на кухню, там обед на столе.

Тетя Соня начала разматывать многочисленные узлы, чтобы покормить сына. Я покорно пошла на кухню, где и застала Наталку. Она сидела в углу и вязала крючком.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Мама заставила салфетку вязать. Из-за тебя, между прочим. Слушай, давай ты больше не будешь так делать? Я терпеть не могу вязать, а мама велела три ряда сделать. Чтоб у меня крючок сломался! Мама сказала, что если я еще раз за тобой недосмотрю, то она меня шить заставит. На машинке. Я этого не выдержу. Лучше уж огород копать и дрова колоть, чем шить!

– А мне нравится вязать. Только я на спицах умею. Крючком не умею, – призналась я, разглядывая работу своей подруги.

– Правда? – обрадовалась Наталка. – Давай я тебя научу! Только поешь сначала.

– Что это? – я повозила ложкой в густой белой жиже.

– Ты и правда странная. С неба свалилась? Это мясо с кислым молоком.

– Никогда не ела.

– И вот еще, абрикосы. Мама сказала, что ты никогда абрикосов не видела.

– Спасибо.

Я ела все, что стояло на столе, – и хлеб, и помидоры с крупной солью, – Наталка подсказывала мне, как правильно солить и откусывать. Она продолжала сражаться с крючком и нитками.

– А ты что делала, пока я спала? – спросила я.

– Да как всегда. Кур накормила, кошкам сделала еду, клубнику прополола, полы помыла. Воды принесла с маленькой колонки для Тамика. Мама говорит, что на маленькой колонке самая чистая вода. Белье развесила.

Мне стало стыдно. Пока я дрыхла, Наталка переделала кучу дел. Я и представить себе не могла, что можно столько успеть. Мои обычные домашние обязанности – убрать кровать, пропылесосить, разложить книжки стопочками и помыть за собой одну тарелку – показались сущей ерундой. Я решила во что бы то ни стало помогать тете Соне и Наталке.

Следующий час я вязала крючком, а моя подружка мыла посуду в огромном тазу, оттирая налет песком.

– Ух ты, здорово у тебя получилось! – Наталка разглядывала три ряда, которые я связала. – Ну что, пойдем покажем маме, и побежали. Нас уже ждут, – объявила Наталка, разобравшись с тарелками.

– Где ждут? – ахнула я.

– Так в казаки-разбойники играть!

Наталка выскочила во двор, вылила воду из таза, выхватила у меня из рук недовязанную салфетку и понеслась отчитываться матери. Я побежала следом, чтобы переодеться.

Я решила надеть свое самое красивое платье. Мама мне его подарила на день рождения. Оно было с пышной белой юбкой, с вышивкой. Я в нем казалась себе настоящей принцессой. Мои модные сандалии стояли рядом со шкафом – чисто вымытые, с пришитым ремешком. Я надела белые колготки, платье, сандалии и заколола волосы заколками. В таком виде я вышла из комнаты, которая была отведена под детскую спальню.

– Кариночка… – ахнула тетя Соня, решив, что я окончательно тронулась умом и тетя Тамара не до конца сняла порчу и сглаз.

– Невеста! – воскликнула Наталка, но без зависти. И меня опять поразило это ее качество – не завидовать, а искренне восхищаться.

– Кариночка, а ты куда собралась? – Тетя Соня говорила со мной так ласково, как будто я была тяжело больна.

Я посмотрела на Наталку. Та тоже ждала ответа не без интереса.

– В казаки-разбойники играть, – прошептала я.

Наталка согнулась в три погибели и начала хохотать.

– Бедная девочка. Все-таки на тебе порча сильная. Ничего, тетя Тамара сделает тебе оберег, – запричитала тетя Соня. – Надо еще отвар взять, сразу легче станет. Тетя Тамара очень хорошие отвары делает. Я прямо сейчас к ней пойду, не могу ждать, когда ребенок так болеет. Наталка, пока я не вернусь, из дома – ни ногой. Смотри за Тамиком. И за Каринкой, – добавила тетя Соня и потрогала мне лоб.

– Ну, маааам! – завопила Наталка.

– Я останусь, – сказала я, – пусть Наталка идет, а я с Тамиком посижу.

И тетя Соня, и Наталка оторопело уставились на меня, как будто я сказала что-то ужасное. Даже страшнее, чем ужасное.

– Я побежала, – Наталка очнулась первой и выскочила из дома.

– Наталка! – закричала ей вслед тетя Соня. – Завтра двор будешь мести! И за воротами тоже! Белье перегладишь все! И еще два ряда салфетки свяжешь!

– Хорошо, мам! – крикнула Наталка.

– Ты такая добрая, такая хорошая, – Тетя Соня прижала меня к груди.

– Почему вы плачете? – спросила я.

– Не плачу. Сейчас сбегаю к тете Тамаре и сразу вернусь. Ничего, все будет хорошо. Мы тебя вылечим. Ты раздевайся пока и ложись. Покачай Тамика и ложись. Я быстро.

Тетя Соня, утирая на ходу слезы, выскочила вслед за дочерью. Наталка была прыткая в мать. Они даже бегали одинаково – прижав локти к телу.

Я переоделась, не понимая, чем так напугала тетю Соню и Наталку и почему им не понравилось мое платье, покачала люльку и легла в кровать. На Наталку, которая убежала играть, я не обижалась – мне хотелось провалиться в перину и уснуть. К тому же я была не готова к новой встрече с Мишкой. Мне очень хотелось его увидеть, но в то же время я боялась сделать что-то не так. Я ворочалась на мягкой перине, но сон не шел.

Тетя Соня вернулась быстро. Она налила мне в кружку мутную жидкость, которая оказалась совсем не противной, даже вкусной.

– Пахнет хорошо, – сказала я.

– Это же мята, – улыбнулась тетя Соня. – Ты ведь знаешь, что такое мята?

– Как в конфетах, да? – уточнила я.

– Бедная девочка, совсем тебе плохо. Ну откуда же мята в конфетах? Мята – это такие листочки, они как кустики растут. Нужно листочки собирать и в чай добавлять. Или отвары делать.

– Теть Сонь, а расскажите мне сказку, – попросила я.

– Сказку? – улыбнулась тетя Соня.

– Да. Я на ночь всегда читала. А книжки дома остались.

– Хорошо. Ложись. Про кого тебе сказку рассказать?

– Не знаю. Вашу любимую.

– Тогда про мыша.

– Мышку?

– Нет, гордого мыша-юношу, который решил жениться. Значит, жил-был на свете один мыш. Мыш как мыш, только очень гордый. Когда пришло время ему жениться, не захотел он брать в жены обычную серую мышку. Захотел мыш породниться с сильнейшим, чтобы самому стать самым сильным и гордиться. И сказал он родителям, что в жены возьмет только ту, у которой отец – самый сильный в мире. Пошел он к месяцу. Ведь месяц – очень сильный, целое небо освещает. Пришел мыш к месяцу и попросил отдать ему в жены дочь. Но месяц сказал, что он самый сильный только ночью. «Кто же сильнее тебя?» – спросил мыш. «Солнце, – ответил месяц. – Как только оно появляется, я сразу скрываюсь». И мыш пошел свататься к дочери солнца. Солнце, услышав мыша, сказало, что оно не самое сильное. Есть и посильнее – туча. Когда она набегает, солнце перестает светить. Тогда мыш пошел к туче. «Что? Ты хочешь породниться с самым сильным? Да, я сильная, но есть и посильнее меня – ветер. Он только дунет, и нет меня», – сказала туча. Гордый мыш пошел к ветру. «Раз ты можешь унести самую сильную и большую тучу, я хочу жениться на твоей дочери. Ты самый сильный на свете», – сказал мыш. «Да, я сильный. Но есть и посильнее меня – гора. Хочешь породниться с самым сильным? Иди к горе. Она от любого ветра укроет и защитит. Не страшны ей ни солнце, ни ветер, ни тучи с дождями». «Отдай за меня свою дочь», – обратился мыш к горе. «Да, была бы я самой сильной, если бы не мыши. Вон, всю меня прогрызли, норы свои устроили. А захотят – совсем меня развалят. Мыши – самые сильные», – ответила гора. Гордый мыш вернулся домой и женился на серой мышке.

– Тетя Соня, это значит, что нельзя мечтать о принце? И история про Золушку – только сказка? – спросила я. – Если мыш все равно женился на мышке, значит, и люди так же?

– Ох, да что у тебя в голове творится? – снова забеспокоилась тетя Соня. – Конечно, можно мечтать. Только принц для каждой девушки свой.

– А дядя Давид для вас принц?

– Ну, можно сказать и так.

– Но вы же в селе живете. Значит, вы тоже мышка?

– Знаешь, иногда и мышкой быть очень хорошо. И можно быть счастливой. Особенно если у тебя вокруг полно вот таких мышат, как вы. Все, спи!

Утром я проснулась очень рано. Думала, что раньше всех в доме, но оказалось, что на летней кухне уже собралась вся семья, включая Тамика, который сидел на коленях у мужчины.

– Каринка, смотри, что мне папа принес! – взвизгнула Наталка, увидев меня, и показала на гору конфет, которые лежали на столе. Я не слышала, когда она вернулась вечером, и удивилась, что подружка встала даже раньше меня. Может, она вообще умеет не спать? – Мама сказала, что тебе конфеты тоже можно, – объявила Наталка.

– Значит, ты та самая Карина, – строго сказал мужчина, который сидел во главе стола.

Я кивнула, соглашаясь на новое имя, как советовала тетя Тамара.

– Ну, давай, налетай! – Строгий мужчина оказался совсем не строгим и глазами показал мне на конфеты. – Меня, кстати, зовут дядя Давид.

– Очень приятно, – вежливо ответила я. – Но ведь до завтрака нельзя сладкое…

– Ну вот, единственный разумный человек в доме появился! – воскликнула тетя Соня и поставила передо мной тарелку с творогом и банку варенья. – Не считая меня, конечно же. Вот ты мне объясни, – обратилась она к мужу, – как можно было уйти на юбилей и вернуться через три дня?

– А ты волновалась, моя птичка? – заулыбался мужчина.

– Я тебе не птичка. Нет, не волновалась, – дернула плечом тетя Соня. – Только что я должна говорить детям? И нужно привезти уголь. Еще починить забор, который около кукурузы. Да, еще передвинуть кровати в спальне, чтобы девочкам было удобнее, а то я боюсь, что Карина головой о шкаф ударится. У нее и так голова больная, если еще у нас будет биться ею о шкаф, что я тете Тамаре скажу? Мясо нужно привезти, я сама должна мясо возить? Совсем меня бросил. Чем мне детей кормить? И убери щебенку от ворот, уже три недели лежит.

Тетя Соня продолжала перечислять список домашних дел. Дядя Давид кивал, но успевал строить рожицы нам с Наталкой и щекотать Тамика. Мы прыскали от смеха, Тамик гулил и норовил сдернуть со стола скатерть. Чем, конечно, все и закончилось. Тамик ухватился за край и потянул на себя. Кувшин с молоком упал.

– Это не я! – тут же сказал дядя Давид. – Это Тамик!

– Господи, у всех мужья – нормальные мужчины, а у меня клоун! – воскликнула тетя Соня. – Все, идите все отсюда. Я убирать буду. Наталка, забери брата. И воду надо наносить. Яйца собери – неужели не слышишь, что куры кричат. Они скоро охрипнут, пока тебя дозовутся! И я скоро охрипну! Почему меня никто не слушается? Почему я должна по сто раз одно и то же повторять? Я же не попугай!

– Ты моя птичка, – ласково сказал дядя Давид.

– Наталка, двор подмети, и не так, как вчера! Около деревьев кто листья оставил? Только потом конфеты получишь! Белье с веревок сними! Оно там сколько должно висеть и тебя дожидаться? И запомните, никто со двора не выйдет, пока все дела не сделаете! Я так сказала! Или я не знаю, что сделаю!

Наталка одной рукой подхватила Тамика, а другой успела запихнуть в карман платья несколько конфет со стола. Дядя Давид встал так, чтобы загородить от жены проделки дочери, и даже помогал, пряча конфеты за спиной и тайком передавая их Наталке. Они понимали друг друга без слов. И явно не в первый раз проделывали такой трюк. Под шумок дядя Давид тоже собирался выйти из кухни, но тетя Соня его остановила:

– А с тобой я еще не закончила! – прикрикнула она на мужа.

– Птичка моя, – начал канючить дядя Давид, – я так устал, так устал. Три дня не спал. Я пойду, а?

– Отчего ты устал? Араку пить? Вот пока все не сделаешь, никаких юбилеев, поминок и свадеб! Или я тебе сама поминки устрою! Попрошу у Тамары отвар и в харчо подолью! Ты меня знаешь!

– Птичка, ну что ты так рассердилась? – Дядя Давид попытался обнять тетю Соню, но та сдернула его руку – правда, мягко.

– Не заговаривай мне зубы. Я три дня тебя ждала, чтобы все это сказать!

– Птичка, ну какие юбилеи и свадьбы? Ничего даже не предвидится. Я тебе клянусь, никто не собирается жениться и умирать! Уж я точно знаю! Я весь твой!

В этот момент в ворота постучали. Мы с Наталкой побежали открывать. На пороге стоял мальчик с длинной палкой, которой и стучал по воротам.

– Дядя Давид! – крикнул мальчик. – У дяди Роберта сын родился! Сказал, чтобы ты вечером приходил! Отмечать будут.

Дядя Давид заметно оживился, но тетя Соня взглядом пригвоздила его к стулу.

– Птичка моя, видишь – все как ты хотела. Не поминки, не свадьба, но ведь сын родился! Этого в твоем списке не было. Не могу же я Роберта не поздравить. Он так сына ждал, так ждал. Сама знаешь, три девочки подряд, и вот такой подарок!

– Если ты сделаешь хоть шаг из дома, я за себя не отвечаю! – закричала тетя Соня.

– Птичка моя, ну что ты кричишь, как противная птица, – обнял ее дядя Давид.

Наталка потянула меня за руку, и мы скрылись в доме.

– Не обращай внимания, они всегда так, – зашептала подруга. – Мой папа такие тосты знает, какие никто не знает. Так долго может говорить, никто так не может. Вот его и зовут все. А мама сердится. Слушай, давай сейчас быстро все сделаем и вечером пойдем на плантацию. Мишка и тебя звал.

– Мишка? – промямлила я. – Какую плантацию?

– Орехи! Какие еще бывают плантации? Будем орехи воровать!

– Какие орехи? – Я думала о Мишке, который позвал меня воровать. Может, это считается свиданием?

– Грецкие. Ладно, пойдем в курятник. Яйца соберем.

Наталка подскочила и понеслась по двору. Мне ничего не оставалось, как побежать следом.

В курятнике Наталка по-свойски отогнала петуха и полезла в деревянные ящики, выложенные соломой, в которых неслись куры. Так же бесцеремонно согнав курицу, она доставала яйцо, еще теплое.

– Будешь? – предложила она мне.

– Что?

– Ты что, яйца никогда не пила?

– Нет.

Наталка тяжело вздохнула, но не стала меня спрашивать, не свалилась ли я с луны и как в городе не может быть яиц… Она проворно тюкнула яйцо о край ящика, отковырнула скорлупу пальцем, сделав аккуратную дырочку, и протянула мне.

– Пей, это вкусно. Жаль, соли нет.

Я попыталась выпить яйцо, но у меня ничего не получилось.

– Ты втяни в себя, – посоветовала Наталка.

Сырое, теплое яйцо было действительно вкусным. Даже сладким. Я и не подозревала, что яйца могут быть сладкими. Наталка, удостоверившись, что я справилась с нелегкой задачей, продолжила заглядывать в другие ящички и собирать яйца. Подойдя к последнему, она ойкнула и закричала.

– Котята, котята! Смотри!

На мягкой соломе вместо яиц лежали котята, еще слепые. Они пищали и тыкались друг в дружку носами. Наталка взяла одного и прижала к груди.

– Это Багира родила, – пояснила моя подруга. – Видишь, тут черненькие есть. Ой, мама меня убьет. Надо их спрятать.

– Зачем?

– Как зачем? У нас знаешь сколько кошек? Шесть. И этих четыре. Такие лапочки. Мама ни за что не разрешит их оставить.

– Давай я попрошу.

– Давай! Тебе она точно разрешит. Ой, надо Багиру покормить. Побежали.

Наталка аккуратно положила котенка назад, схватила корзинку с яйцами и побежала к калитке курятника, распугав всех кур по дороге. Наталке и дела не было до того, что бедные птицы бежали со всех ног, теряя перья и кудахтая на весь двор. На летней кухне моя подружка взяла миску со вчерашней похлебкой, накрошила в нее остатки хлеба и вынесла во двор.

– А где кошки? – спросила я.

– Пойдем, сейчас увидишь.

Мы зашли за летнюю кухню, и Наталка поставила миску с едой на землю.

– Кис, кис, кис, – позвала она. И тут же, через секунду, рядом с нами появились все шесть кошек. Я могла поклясться, что их не видела. Они как будто из воздуха появились.

– Вот, это Багира. – Наталка подхватила под живот черную как смоль кошку, которая покорно дала себя чмокнуть в нос. Правда, когда я попыталась ее погладить, Багира выпустила когти и оцарапала меня. – Ешь, тебе еще котят кормить. – Наталка опустила кошку на землю и отогнала ногой других кошек, чтобы Багира могла насладиться завтраком. – Ладно, про котят пока никому. Пойдем двор подметем. – Наталка шагом «полечка» проскакала к сараю и вытащила два огромных веника.

– Выбирай, ты на улице или здесь, во дворе? – спросила она.

– А зачем на улице подметать? – удивилась я.

– Ты что? На улице – самое главное! Чтобы соседки маме не нажаловались.

– Я не знаю…

– Иди на улицу. Там меньше подметать. И вот – возьми хороший веник, а я с этим. Только обязательно до самой дороги подмети. И под лавочкой тоже.

Я взяла веник и вышла за ворота. Начала подметать, уж как умела. Дома у нас пылесосили, так что подметала я не так чтобы прытко, но усердно, как велела Наталка.

Вдруг из ворот выскочила моя подружка, схватила за руку и потащила в дом.

– Что? – не поняла я. – Что случилось? – На Наталке лица не было.

Около дома нас ждала тетя Соня, уперев руки в боки.

– Каринка, скажи, что ты сама согласилась! – прокричала Наталка.

– Что согласилась?

– Подметать!

– Да, я сама, – подтвердила я, думая, что опять всех подвела, раз так плохо подметала, а как хорошо – не знала.

– Господи, что за девочку ты мне послал? За что мне такое наказание? – воскликнула тетя Соня. – Почему ты меня позоришь? Разве я плохо тебя воспитываю? Мало того, что ты с ребятами бегаешь, как какой-нибудь мальчишка, так еще и дома меня позоришь!

– Мне папа разрешил с мальчишками гулять, – вставила Наталка. – Что я, виновата, что с ними интереснее, чем с девочками?

– Только не напоминай мне про своего отца, а то я за себя не ручаюсь! – тетя Соня изобразила руками, как душит то ли дядю Давида, то ли Наталку.

– Что я не так сделала? – спросила я, воспользовавшись паузой.

– Да опять соседки болтают много, – хмыкнула Наталка. – Ты, говорят, больная, ходить не можешь, болезнь у тебя страшная, неизлечимая, а мама тебя выставила за ворота подметать.

– Я не болею, – сказала я.

– Теперь они считают, что я тебя работать за еду заставляю, – ахнула тетя Соня. – Ну что за бестолковые?!

– Вот поэтому я с мальчишками и дружу, – заявила Наталка. – А Каринка не болеет! Она яйцо выпила в курятнике, только не знала, как это надо делать. Но это же не болезнь! А потом мы котят нашли. И Багиру пошли кормить, она же их родила. Четверых. Двое черненьких, один с белой полосочкой, один пятнистый. И Каринка ни разу не заболела! Я за ней следила! Ой! – Наталка присела от ужаса, поняв, что сболтнула лишнее.

– Каких котят? Где? – тут же переключилась тетя Соня.

– В курятнике, – промямлила Наталка. – Мам, только не топи их, пожалуйста. Пусть останутся. Они такие хорошенькие, такие маленькие. Как Багирка, точь-в‑точь. Мамочка, я все-все буду делать, только не топи их.

– Как это – топить? – подала голос я.

– О господи! Наталка, что ты со мной делаешь? Знаешь что? Я тебе скажу – ты мне руки выкручиваешь! И позоришь на все село! – закричала тетя Соня и выхватила у нее веник. – Я тебе сто раз говорила, что мы не можем больше котят оставлять.

– Мамочка, не надо! Пусть дядя Жорик их не топит! Помнишь, как в прошлый раз Багирка ходила и звала котят. Даже есть отказывалась! Ты сама ее жалела и говорила, что больше ни одного котенка у нее не заберешь! Пожалуйста, не отдавай котяточек! Багирка плакать будет. Помнишь, как она мяукала, как их искала? Ты говорила, что у тебя сердце из груди выскакивает!

– Что ты со мной делаешь? Хочешь, чтобы у меня опять сердце выскочило? Думаешь, мне котят не было жалко? Или я не мать? Что ты такое обо мне думаешь? Что я злая? Еще скажи, что я тебя плохо воспитываю! Зачем ты Каринку за ворота отправила? Мало мне разговоров про тебя, теперь еще и Каринке достанется! А кто виноват? Я виновата! Одну девочку не могу воспитать, теперь над второй издеваюсь! Вот что про меня говорят! – тетя Соня, утирая слезы, бегала по двору за дочерью, пытаясь достать ее веником.

– Мамочка, – Наталка скакала по двору, как горная козочка, проворно увертываясь от попыток матери шлепнуть ее по попе веником, – ну что ты так волнуешься? Каринка здоровая, а котята много есть не будут.

– Мне соседки сказали, что я больную девочку работать заставляю! Что мне ребенка доверили несчастного, а я о нем не забочусь! Все уже сказали! Никто не промолчал! Она же веник держать не может! Ты куда смотрела? А теперь ты говоришь, что я котят голыми руками могу убить! Да как тебе не стыдно так думать!

– Я умею держать веник! – заплакала я. Мне стало обидно и за себя, и за Наталку, которая дала мне лучший веник и легкую работу, взяв себе тяжелую, и за котят, которых должны были утопить. – Тетя Соня, пожалуйста, не бейте ее, это все я. Я научусь. Обещаю.

– Кариночка! Зачем же ты плачешь, девочка? – остановилась тетя Соня. – Да разве тебя кто-то ругает? Разве ты виновата? Тебе больно где-то? – Тетя Соня бросила веник и склонилась надо мной. – Девочка, ну что ты? Я же не со зла! Ты так из-за котят расстроилась? Да оставлю я вам котят! И подметать тебя Наталка научит, если захочешь. Только не плачь.

Я не могла остановиться, слезы лились сами по себе.

– Мне не больно, а обидно, – призналась я, – и стыдно.

– Разве от этого плачут? – ахнула тетя Соня.

– Тетя Тамара говорит, что можно плакать от обиды, – сказала Наталка, – а то все обиды скопятся, как камни в груди, и задавят тебя. И ты умрешь.

– Нельзя у нас женщинам плакать. Понимаешь? – Тетя Соня погладила меня по голове и вытерла мне лицо фартуком. – Иначе все глаза выплачешь, и потом плохо будет, когда горе настоящее случится. Захочешь плакать, а не сможешь – слез не останется. Тогда совсем тяжело станет. От невыплаканных слез умереть можно.

– Это мальчики не должны плакать, – сказала я.

– Нет, девочки не должны плакать. – Тетя Соня взялась заплетать мне косу. – Девочки должны быть сильнее самых сильных мальчиков. Вот если я заплачу, что будет? Тамик испугается и тоже будет плакать. Наталка заплачет. Ты испугаешься. Пока мы плакать будем, кто делами по дому займется? А если еду готовить без настроения, то она вся горькая получится. Как будто перцем посыпанная и кислая от соли. Слезы ведь горькие и соленые. Захочешь пирог испечь, так тесто не подойдет, если о другом думать будешь. А потом? Придет дядя Давид домой, увидит, что ему никто не рад, что все плачут, и что он сделает? Обидится, конечно. Ему будет неприятно. Да еще еда – горькая и кислая. Он тоже расстроится. Будет думать, что из-за него все плачут. Тогда зачем делать так, чтобы все плакали и расстраивались? От женщины все зависит – и дом, и еда, и настроение. Так что не надо плакать. В доме должно быть радостно. Еда должна быть вкусной. А девочки и женщины должны улыбаться. Когда девочка улыбается, сразу красивой становится. А если плачет, то у нее нос распухает, глаза. Никто на такую даже не посмотрит. Женихи будут стороной дом обходить.

– А как же царевна-несмеяна? – уточнила я.

– Так она царевна, – улыбнулась тетя Соня. – И еще неизвестно, как они дальше жили. Рассмешить девушку – это полдела. А вот мясо в дом привезти, уголь достать да шифер положить – тут настоящий мужчина нужен.

– А соседки про вас будут из-за меня плохо говорить, – хлюпала носом я.

– Ничего, все успокоится, соседки поговорят да новую тему найдут. Ты только за воротами больше не мети. Лучше посуду мой или курам корм задай. Наталка тебя научит. А если не хочешь, то найди себе занятие по душе – можешь грядки полоть. Вот я очень люблю цветы сажать. Сразу успокаиваюсь. Видела, какой у нас палисадник красивый? Цветы меня очень успокаивают – посажу кустик, прополю, и сразу на душе хорошо. Захочешь, я и тебя научу цветы сажать.

– Мне все нравится, – сказала я.

– Вот и умница, – обрадовалась тетя Соня и прижала меня к себе. – Бедная, бедная девочка. Ничего, вот тетя Тамара придет, еще заговор прочитает, траву даст, и ты поправишься. Все хорошо будет. Все хорошо.

– Мам, а что с котятами? Мы их правда оставляем? – спросила Наталка, выбрав самый удобный момент. Тетя Соня, которая сидела на коленях и гладила меня по голове, никак не могла бы решиться утопить бедных-несчастных новорожденных котяточек. Расчет оказался верным.

– Сама будешь их кормить. И чтобы в курятнике я их не видела! – заявила тетя Соня.

– Птичка моя, а что случилось? Что за переполох? Если опять Наталка, то не ругай ее! – Из дома вышел дядя Давид в белой отутюженной рубашке и парадном костюме.

– И чтобы два, нет, три ряда салфетки связала! – велела тетя Соня, решив не посвящать мужа во все бытовые подробности. – И ты, Карина, тоже!

Мне кажется, именно в этот момент тетя Соня решила для себя, что у нее не одна дочь, а две. Я же была совершенно счастлива оттого, что меня теперь считают своей и не делают скидку, не жалеют и тоже наказывают. Ведь я была виновата – плохо подмела за воротами.

Наталка застонала. Мы пошли на зимнюю кухню, которая в летнее время служила гладильной, подсобкой и кладовой.

– Кто сказал, что девочки должны вязать и шить? Кто это придумал? Терпеть не могу! – возмущалась Наталка, усаживаясь на низкий стульчик.

– Давай я за тебя свяжу, – предложила я.

Вязание крючком мне давалось легче, чем подметание. Только я боялась признаться Наталке, что мне это еще и нравилось. Моя подружка с радостью отдала мне свое вязанье и принялась сооружать что-то непонятное. Она взяла длинную нитку, булавку и, порывшись в кармане платья, достала железную гайку. Продела нитку сквозь ушко булавки, примотала на один конец гайку, измерила, отрезала.

– Что ты делаешь? – не выдержала я.

– Как что? – удивилась Наталка. – Мы же сегодня за орехами идем, ты что, забыла? Только маме скажем, что в классики будем прыгать.

– Хорошо, – ответила я, хотя в классики я прыгать умела и была бы не против провести вечер именно за этим занятием.

– Смотри, – Наталка показала готовое устройство. – Это для сторожа. Там сидит дядя Жорик, он вообще-то добрый, только нервный. Правда, когда котят топит, он злой. А так – нормальный. Иногда из ружья стреляет. Правда, не по-настоящему. Мишка говорит, что дробью, а другие ребята – что солью с перцем. Если в попу попадет – месяц ходить не сможешь! Только я не знаю – правда это или враки. Никогда дядя Жорик в нас не попадал. Стрелял часто, только он мазила. И вот – держи.

Наталка протянула мне наволочку и длинную веревку, как канат.

– Зачем это?

– А как ты будешь орехи собирать? – удивилась моя подружка.

– Срывать с ветки.

– А до ветки ты как достанешь?

– Не знаю.

– И куда ты орехи положишь?

– В карман.

Наталка прыснула от смеха.

– Веревку забрасываешь на нижнюю ветку, вот так, – она изобразила, как забрасывает, – подтягиваешься по ней и уже с ветки лезешь наверх. Наволочку нужно к поясу привязать, только покрепче. Вот так, – она затянула мне наволочку, сделав удобный мешочек спереди. – Потом все орехи поделим поровну. Жаль, нельзя потренироваться, мама увидит. И не наряжайся, как на первое мая. У тебя есть какие-нибудь штаны?

– Белые, – промямлила я.

– Ладно, мои наденешь. Только сверху юбку, чтобы мама не заметила. Поняла?

– Да.

– Ничего себе! Ты довязала? Я бы так быстро не смогла. – Наталка посмотрела на салфетку, которая заметно прибавила в окружности. – Теперь пойдем белье выкрутим, и все!

Наталка подскочила, скомкав две связанные крючком салфетки, которыми я не могла налюбоваться. Если честно, я хотела сидеть и спокойно вязать, а не готовиться к краже орехов. И вправду, почему Наталка такая неугомонная?

Но мне пришлось бежать вслед за ней во двор – к постоянному бегу на короткие дистанции я начала привыкать. Наталка в это время выволакивала из сарая что-то большое и громоздкое.

– Ой, это же стиральная машина! – радостно воскликнула я.

– Ну да, – ответила, пыхтя, моя подружка.

– А почему тетя Соня на руках стирает?

– Мама говорит, что на руках быстрее и надежнее. Все пятна отстирываются. А в машинке белье только туда-сюда мотается, а толку никакого. Давай ты будешь белье держать, а я крутить.

Мы отжимали белье на двух валиках, которые были прикреплены к стиральной машине. Я держала простыни и полотенца, просовывая их между двух валиков, а Наталка крутила ручку. Потом мы развесили белье на веревке – моя подружка говорила, что за лишнюю складку мама заставит нас вязать по три ряда.

– Мам, мы все сделали, можно, пойдем гулять? – залетела Наталка в дом.

– Что ты орешь? Тамик только уснул, – прикрикнула на дочь тетя Соня.

Мы проскочили в комнатку, где я надела вытащенные Наталкой из шкафа штаны и майку, а сверху подруга натянула на меня юбку.

– Сойдет, – подвела итог она.

– Я похожа на пугало. Если он меня такой увидит… – промямлила я.

– Подожди, волосы заколи. Если в ветки попадут, лысая будешь, – заявила Наталка. – А теперь надо тихо улизнуть, а то мама заставит за хлебом бежать.

Моя подружка посмотрела на окно с ободранным подоконником. Судя по застарелым и въевшимся в краску следам грязи, она не раз и не два пользовалась этим путем для отступления.

– Сможешь вылезти? – спросила она меня.

– Не знаю, – честно призналась я.

– Ладно, давай через дверь, – решила Наталка.

Мы по стеночке прошли мимо большой комнаты, в которой тетя Соня укачивала Тамика, и выскочили на кухню, где столкнулись с дядей Давидом.

– Ой, пап, напугал, – выдохнула моя подружка.

– Это вы меня напугали – выпрыгнули! – Дядя Давид схватился за сердце. – Я уж думал, это мама. А вы куда собрались?

– Орехи воровать у дяди Жорика, – не стала скрывать Наталка.

– А сторожок взяли? – деловито уточнил дядя Давид.

– Вот. – Наталка показала булавку с ниткой и гайкой.

– Молодец, вся в меня! – Дядя Давид рассмотрел приспособление и остался доволен.

– А ты куда? – спросила Наталка.

– К дяде Роберту. Забегайте, там торт будет.

Наталка серьезно кивнула.

– Ну что, вместе или я первый? – спросил дядя Давид.

– Или вместе, или мы первые! А то в прошлый раз ты сбежал, а меня мама поймала, – заявила Наталка.

– Давай камень-ножницы-бумага, – предложил дядя Давид.

– Нет, я опять проиграю. – Наталка отвернулась.

– Каринка, давай с тобой. – Дядя Давид выставил руку.

– Она не умеет, – сказала Наталка.

– А вот и умею. – Я тоже выставила руку. И, как ни странно, показала бумагу, которая накрыла камень дяди Давида.

– Ура! Мы первые! – обрадовалась Наталка. – У Каринки рука везучая!

– Это я специально поддался, – сказал дядя Давид.

– Тихо вы там! – раздался крик тети Сони.

Дядя Давид с Наталкой аж присели от страха.

– Ой, – сказал дядя Давид и выскочил за дверь.

– Папа, так нечестно! – заорала Наталка и кинулась следом. – Мы должны были быть первыми! Ты проиграл!

Наталка продолжала орать на весь дом от возмущения. Мне ничего не оставалось, как кинуться за ними следом.

Отец и дочь пытались одновременно втиснуться в калитку, пихаясь и отталкивая друг друга. Наталке удалось проскочить первой.

– Вы куда? – Во двор выбежала тетя Соня. – Можете не возвращаться! Оба! Даже на глаза не показывайтесь! Что же за наказание такое! Давид, если ты сейчас не вернешься, я кормить тебя не буду. Вот клянусь! Наталка, если ты попадешь в историю, я заставлю тебя ходить в платьях. Неделю! Нет, две недели! И косу тебе отстригу, слышишь?

– Мам, мы в классики прыгать! – прокричала Наталка.

– Птичка моя, я на полчасика к Роберту! Только поздравлю – и сразу домой! – крикнул в свою очередь дядя Давид.

Дядя Давид бодрым шагом, стараясь не бежать, свернул направо, а мы с Наталкой со всех ног улепетывали налево.

Мы бежали, как мне показалось, долго, пока не оказались на краю села – во всяком случае, домов там не было. Нас уже ждали Мишка и другие ребята.

– Ну что, принесла? – спросил Мишка.

– Вот. – Наталка показала приспособление.

– Молодец, – похвалил Мишка, разглядев сторожок.

Мы двинулись по дороге.

– А почему тетя Соня пообещала тебе косу отрезать? – спросила я.

– Ты что, девочка без косы – это позор. Женщины говорят, что вся красота – в волосах, но я в эти сказки не верю. Резать можно, только если у тебя вши завелись и их ничем не вытравишь. А так – нельзя. Но я бы сама давно отрезала. Вот когда у меня короткие волосы были, так было удобно! Но тогда вши завелись, а сейчас – нет. Я пыталась их нарочно завести, но не получается. У Тимура вши были, он мне дал троих, но у меня они не прижились. Даже не знаю почему. У всех прижились, кроме меня. В последний раз почти завела, но это блохи оказались, от Багирки. Мама мне голову керосином помыла и мылом дустовым, и все. Да еще тетя Тамара какую-то грязюку принесла вонючую. Мне ей голову намазали и полотенцем обернули. Я два дня в этой грязюке ходила. Так чесалось, что я чуть без головы не осталась. Терпеть не могу свои волосы! Тихо, почти пришли.

Мы оказались у большого забора.

– Это плантация, – шепнула Наталка.

– Кто будет дядю Жорика доводить? – спросил Мишка.

– Мой сторожок, я и буду, – ответила Наталка.

– И я с ней, – пискнула я. От страха очень хотела в туалет и домой – вязать салфетку. Или скакать в классики. Но я решила, что с подружкой мне будет спокойнее и надежнее. Да и в своем наряде – старых спортивных штанах, порванной майке Наталки и своей собственной нарядной юбке – я чувствовала себя чудищем-страшилищем и совершенно не собиралась оставаться в таком виде с Мишкой наедине. Вряд ли бы я ему понравилась. По требованию Наталки я собрала волосы в хвост и страдала оттого, что у меня торчат уши – мои уши мне совсем не нравились, и уж конечно же, они не могли понравиться Мишке. Мне были нужны волосы – ими я прикрывала уши. Я не могла понять, как Наталка может мечтать о том, чтобы мама отрезала ей роскошную длинную косу, которую она заматывала в ужасный пучок, а вместо заколки использовала магазинную черную резинку.

Тетя Соня накануне усадила нас мыть головы, и я видела, как в таз с водой из Наталкиной роскошной шевелюры падают мертвые пчелы, ветки, листки, куски грязи и даже гусеница. Тетя Соня ахала и скребла голову дочери. Та только кричала, что ей больно. Но тетя Соня продолжала прополаскивать волосы неведомыми отварами и расчесывала своим красивым деревянным гребнем.

– Мам, ну хватит, – стонала Наталка.

А мне было приятно. Мама никогда мне так голову не мыла и не расчесывала волосы. Быстро проходилась щеткой, и все. А тетя Соня разбирала по прядям, смачивала каким-то маслом, расчесывала медленно, отчего волосы у меня начали виться и пахли так приятно, как никакой шампунь не пах.

– Волосы у девочки должны струиться, как горная река, – приговаривала тетя Соня, – быть сильными, как канат, и мягкими, как шелк.

– Тетя Соня, а у меня будут такие волосы? – спросила я, понимая, что моей куцей косице далеко до горной реки и уж тем более до шелка.

– Обязательно будут, – пообещала тетя Соня. – Вот мы у тети Тамары возьмем специальный отвар, и я буду тебе волосы ополаскивать. У тебя будут самые длинные и густые косы.

– Давайте, пора! – отдал команду Мишка, и Наталка юрко нырнула в лаз. Мне пришлось лезть следом. Моя подружка, как ящерица, поползла по тропинке, ведущей к маленькой сторожке, прижалась к стене и воткнула в оконную раму булавку. Потом осторожно стала отползать назад, разматывая нитку.

Оказавшись рядом с забором, Наталка потянула за нитку. Около окна сторожки раздался глухой стук – гайка стучала по стеклу.

Из домика вышел мужчина.

– Кто тут? – крикнул он.

Я перепугалась насмерть, а Наталка захихикала.

Сторож постоял на пороге и вернулся в дом. Наталка, выждав несколько минут, опять потянула за нитку. Гайка застучала по стеклу.

Сторож опять вышел из дома.

– Кто тут? А ну, сейчас ружье возьму! – крикнул он в темноту.

В этот момент мне больше всего на свете захотелось вернуться к вязанию в теплый дом тети Сони и качать люльку с Тамиком. Я начала отползать.

– Ты куда? Еще рано! – зашипела на меня Наталка. Пришлось подчиниться.

Сторож тем временем вернулся в дом, и моя подружка опять потянула за нитку.

– Выходи, кто там? – закричал появившийся на пороге сторож. – Выходи, будь мужчиной! Дай я посмотрю, кто ты! Ты думаешь, самый умный? Да когда ты на свет еще не родился, я твоему отцу уже уши обрывал! И тебе в попу дробью попаду! Рука не дрогнет. Или ты хочешь, чтобы я к кустам пошел? Я уже иду! Слышишь?

Я дрожала как цуцик. У меня даже зубы стучали. А Наталка оставалась спокойной как танк. Нет – как целая танковая дивизия.

– Дядя Жорик уже сторожем был, когда мой папа орехи воровал, – прошептала Наталка. – Это он меня научил гайкой стучать. Мы раньше палкой стучали. Дядя Жорик меня один раз уже ловил. Мама меня заставила тогда целую салфетку связать!

– А зачем стучать? – спросила я, втайне надеясь на то, что дядя Жорик дойдет до кустов, поймает нас, и мы с Наталкой будем обречены на вязание салфеток. Желательно на неделю. А то и на месяц.

– Смотри, что дальше будет, – шепнула моя подружка, снова потянув за нитку.

Дядя Жорик вышел на крыльцо и закричал:

– Делайте что хотите, только не стучите больше! Телевизор не даете смотреть, хулиганы. Там такое кино показывают, а вы меня бегать туда-сюда заставляете. Что я вам, мальчик, что ли? Бегать за вами! Пусть ваши родители следят! Если кто-то с дерева упадет и ноги-руки себе переломает, так им и передайте – дядя Жорик тут ни при чем. Так и скажите! Он кино смотрел. Все!

– Теперь можно идти, – сказала Наталка, и мы поползли назад.

– Пошли! – дал отмашку Мишка.

Вся компания ловко пролезла в дырку в заборе, и через минуту ребята уже сидели на нижних ветках. Я стояла под деревом и пыталась забросить веревку на нижний сук. Наконец мне это удалось, что я сочла просто героическим поступком. Я видела, как Наталка, вцепившись в веревку, ловко закинула ногу на ветку, подтянулась, снова закинула ногу и уже добралась чуть ли не до верхушки дерева.

Я пыталась подтянуться, задирала ногу, как могла, но ничего не выходило – нога никак не доставала до ветки, а попа тянула вниз. Руки горели от веревки. Я пыхтела, падала и очень страдала от собственной неуклюжести. Вот если бы мы прыгали в классики или в резиночку, тут я, конечно, не испытала бы такого позора.

– Что ты там застряла? – услышала я голос Мишки, отчего мне стало совсем нехорошо. Я из последних сил подтянулась, закинула ногу и повисла, как лемур. Ни туда ни сюда. Кора дерева щипала ладони сильнее, чем веревка. К собственному ужасу, я поняла, что вообще не могу сдвинуться – наволочка, которую Наталка привязала мне к поясу, зацепилась за сучок. Я не знала, что хуже – порвать наволочку тети Сони или на глазах у Мишки шмякнуться попой о землю. Пока я в тяжких раздумьях болталась на ветке, наволочка, которая, собственно, меня и держала, порвалась. Так что произошли сразу два самых страшных события – порванная наволочка и я, рухнувшая всем телом оземь.

Дальше я вообще не помню, что было. По всей видимости, из сторожки выскочил дядя Жорик – наверное, у него было чутье на детские падения с высоты или просто кино рано закончилось. Так или иначе, он выстрелил из ружья. Я помню, как Наталка, нависнув надо мной, как кенгуру – в ее наволочке было полно орехов, – крикнула: «Бежим!»

И я побежала. Куда – не знала. Сначала Наталка мелькала впереди, потом я внезапно упустила их всех из виду. Я точно не собиралась оказаться там, где оказалась – в кустах облепихи. Что такое облепиха, я, конечно же, не знала. Просто в один момент остановилась как вкопанная. Меня пригвоздили к месту, причем сразу во всех местах и со всех сторон. Я была как бабочка, которую прикололи иголками к поролону. Особенно больно было попе. Очень хотелось почесаться, но рукава майки тоже оказались намертво пришпилены. В таком положении меня и застал дядя Жорик.

– Ты кто? – удивленно спросил он. – Я тебя не знаю!

– Карина, – промямлила я, – живу у тети Сони и дяди Давида. Я не местная, из города приехала.

– А почему говоришь нормально? – еще больше удивился дядя Жорик.

Конечно, я и не заметила, как начала говорить с интонациями Наталки – тягучими, красивыми.

– Дядя Жорик, вытащите меня отсюда, пожалуйста, – взмолилась я.

Сторож застыл на месте, как будто увидел инопланетянина.

– Говоришь нормально, знаешь, как меня зовут, живешь у Сони с Давидом, нормальная девочка, значит, так зачем ты в облепиху полезла?

– Я не знала, что это облепиха! – заплакала я.

– Слушай, – обрадовался сторож, – а ты не та девочка, которая головой больная? Это тебя Тамара на вокзале нашла?

– Меня, – призналась я.

– И это ты головой кружилась и падала? – еще больше обрадовался дядя Жорик.

– Я‑а‑а!

– А где сейчас дядя Давид? – уточнил он строго.

– У дяди Роберта сын родился. Он к ним пошел. Мы вместе убегали от тети Сони, – сквозь слезы и сопли доложила я.

– Эх, тогда точно наша девочка! Что ж ты сразу не сказала? А Наталка, которая должна была родиться мальчиком, почему тебе про облепиху не рассказала? Вот поймаю ее и косы-то повыдергаю. Секатор самый большой возьму и отрежу! Так ей и передай.

– Да она только этого и ждет, не хочет с волосами ходить, – продолжала я плакать и жаловаться. – А тетя Соня только обещает, но не отстригает.

– Соня – хорошая девочка, – сказал дядя Жорик. – Зачем она за Давида замуж вышла, не пойму.

– Дядя Жорик, а вы меня вытащите отсюда? – спросила я.

– А кто тебе про меня рассказал?

– Так про вас все знают: и Наталка, и Мишка, и дядя Давид – все о вас говорили. Какой вы добрый на самом деле, только для виду ругаетесь, а так – очень добрый.

– Да, я такой, – улыбнулся дядя Жорик. – Давай потихоньку вытащим тебя отсюда. Это ж надо – в облепиху залезть. Что у вас в городе – облепиха не растет? Колючки такие, что заживать долго будет. Ну ничего, пусть Тамара мазь принесет, тогда быстро пройдет. Слушай, а это ты с дерева упала?

– Я. Не умею я по деревьям лазить.

– Зачем же полезла?

– Меня Мишка позвал.

– Женщины, вот где ваши глаза?

Дядя Жорик перестал вытаскивать меня из кустов.

– Вот оставлю тебя здесь! Мишка! Еще одна! Почему вы хороших мальчиков не видите? Мишка! Весь в отца. Тоже мне, герой. Девчонок подговорил, а сам слинял. Наталка в окно стучит, а ты с дерева падаешь. Где твой Мишка? Где он? Разве он пришел ко мне, сказал честно – дядя Жорик, это я виноват, это я Каринку позвал и подговорил. Нет! Не пришел! Не сказал! Вот какой твой Мишка! Только о себе и думает! Отец его такой же был, чуть что – сразу в кусты.

– Он сильный и добрый! – встала я на защиту своего принца. – Он меня на руках в дом отнес!

– Да, только перед этим в саман засунул, чтобы посмеяться. Разве не так дело было? Что ты молчишь? Как отвечать, так его нет! А как посмеяться – вот он, пожалуйста. Ладно, давай, выползай потихоньку, пока я ветки держу. Вот так. Поцарапалась-то как! И передай Наталке, что в следующий раз я все Соне расскажу. Вот наказание на ее голову – все говорили, что мальчик будет, а девочка родилась. А Соне скажи, чтобы зашла – я ей для Тамика хороших орехов отсыплю. Тамаре передай, что ее наливка готова, пусть забирает. Давиду – скажи, чтобы не учил дочь тому, что девочка знать не должна. А то не посмотрю на то, что девочка, – сам ее в облепиху засуну. Вот этими руками! Или из ружья ей в мягкое место один раз выстрелю, так быстро перестанет с мальчишками бегать. Да, и передай Тамаре еще, что мне мазь нужна от суставов, пусть захватит, когда за наливкой придет.

Я из последних сил старалась запомнить, кому что передать, и не заметила, как дядя Жорик вытащил меня из колючего кустарника.

– Ну, давай, беги. И чтобы я тебя здесь больше не видел и не слышал! Сначала научись по деревьям лазать, а потом уже на плантацию иди. Поняла?

– Поняла, – кивнула я и попыталась сделать шаг. Убежать не получилось. Я даже ступить на ногу не могла и рухнула на землю.

– Ты что? Вот наказание на мою голову! – дядя Жорик схватился за голову и изобразил, какое наказание на него свалилось. – Ходить не можешь? Дай посмотрю. Конечно, растянула. Перелома нет, кости на месте. Дай мне свою наволочку. Что за дети?! Ни за себя не боятся, ни за родителей. А то, что Соня потом будет переживать, ночей не спать – это ей все равно. И Тамара будет ночью отвар делать и мазь – тоже все равно! Все есть – ноги, руки, только головы у этих детей нет. А Наталка куда смотрела? Зачем она тебя на плантацию потащила? Ох и достанется ей от матери. И правильно! А к Мишкиному отцу я сам схожу, не поленюсь. Вот прямо сейчас и пойду. Чтобы научил сына за свои поступки отвечать!

Дядя Жорик, продолжая причитать, обломал какую-то палку и примотал мне ее к ноге наволочкой, которую разорвал на длинные лоскуты.

– Тетя Соня ругаться будет за наволочку, – плакала я.

– Ничего, наконец научит Наталку шить. А то орехи она воровать умеет, а шить не умеет! Ну что, придется тебя на тачке везти. Другого транспорта у меня нет. И где твой Мишка? Нет Мишки. Только дядя Жорик со своей тачкой.

Сторож ненадолго ушел и появился со строительной тачкой, которую я видела в мультике «Ну, погоди». Он усадил меня в эту тачку, крякнул, приподнял и повез. Мне было стыдно, так стыдно, что я даже глаз поднять не смела.

– А куда мы едем? – спросила я. – Домой?

– Нет, мы поедем к дяде Роберту. Пусть Давид увидит, что его дочь натворила. Да и Мишкин отец наверняка там. Вот сразу всем тебя и предъявлю. Ты не волнуйся, посидишь, торт поешь.

– Не надо! – попросила я. – Лучше отвезите меня к тете Тамаре, пожалуйста.

– Так и она там, где ж ей еще быть? – сказал дядя Жорик. – Младенцу оберег понесла и травы для купания. Как же без нее? Без нее – никак! Она такие отвары делает, что и кровь сразу останавливается, и раны заживают, и синяки пропадают. Она тебя там и намажет, а то до утра нога опухнет – будет как у слона. Может, у тебя там не растяжение, а трещина. Я же не знаю. А Тамара сквозь кожу умеет видеть.

– Дядя Жорик, а можно мне домой? Пожалуйста. Не позорьте меня. Я ведь только приехала. Что обо мне будут говорить? Я и так двор подмести не могу, в обморок упала, в саман залезла. Уже все соседки про тетю Соню плохое говорят, что она обо мне не заботится. А она очень хорошо заботится. Очень. Она такая добрая. Это я никак не привыкну. Не надо тете Соне такого позора. Вы же знаете – сразу все говорить начнут. А она переживать будет сильно. Ей же нельзя – у нее Тамик маленький, и с Наталкой забот хватает.

– Да, правильно ты говоришь. – Дядя Жорик остановился, чтобы передохнуть. – Соня большая умница, она тебя как родную будет любить. Уж я‑то знаю. Она мне всегда гостинец передаст. И брюки мне сшила. Это после того, как я Наталку на плантации поймал. И слова плохого ни про кого она не скажет. Очень хорошая девочка. Только зачем она за Давида замуж вышла? Такая красавица, такая умница, зачем ей Давид? Вот объясни мне, где у вас, у женщин, глаза? Давид все по дворам ходит да тосты горланит, а она и с сыном, и по хозяйству. Вот кто ей в последний раз мясо привозил? Я привозил! Где Давид был? На юбилее! А кто ей забор чинил? Дядя Жорик чинил! Где Давид был? На свадьбе он был! И он разрешает Наталке с парнями бегать. Вот добегается она на свою голову. А кому отвечать? Соне отвечать, что дочь плохо воспитала. А Давиду что? Ему все с рук сходит! Я вот на плантации глаз не сомкну. Сколько лет не сплю, не ем нормально. А он? Пошел, тост произнес и деньги получил. Вот какая работа! Я бы тоже от такой работы не отказался.

– Дядя Давид хороший. Он тетю Соню очень любит. И ко мне как к Наталке относится, как к дочке, – решила я вступиться за дядю Давида.

– Это правду ты говоришь. Когда правда, так я и не спорю. Давид детей любит. И Соню любит. А как же ее не любить? Вот ты мне скажи! Соню все любят. А Наталка! Она же такая девочка, каких мальчиков не бывает. Ее пытать можно, она своих не предаст. И все успевает – и дома по хозяйству, и вот – орехи воровать. А красавица какая, вся в мать! Да что ж, я их не люблю? Да я их очень люблю! Только волнуюсь очень. Если бы не любил, то не волновался бы.

– Вот и я говорю, зачем всех расстраивать и позорить? Зачем праздник портить? У дяди Роберта такая радость – сын родился. А мы ему сейчас возьмем и все испортим. Сплетни сразу пойдут, так тетя Тамара говорит. Дядя Жорик, отвезите меня домой. Пусть тетя Соня меня накажет. Она сама тетю Тамару позовет. Мне уже совсем не больно. Ни капельки.

– Да, ты права. Женщины только рады будут языками почесать. Ладно, я тебя домой отвезу. Но завтра и Давиду все скажу, и к родителям Мишки пойду – я знаю, что он главный заводила, как и его отец был. Что я, не знаю, кто тебя на плантацию позвал? Да Мишка и позвал! Скажешь, нет? Ни за что не поверю. Так пусть его отец знает, как его сын себя ведет с девочками, которые больные и не знают, что такое облепиха. Смеется небось, аж живот надорвал…

– Он не смеется, – сказала я. – Не говорите его родителям. Мишка не хотел плохого. Он хотел, чтобы я со всеми дружила, поэтому и позвал. Тетя Тамара тоже тете Соне говорила, чтобы мне спуску не давала, не выделяла никак. Тогда я быстрее нормальной стану и выздоровею.

– Вот это ты сейчас придумала, да? Хочешь меня разжалобить? Так вот знай, я тебе один раз уступил – отвезу домой. Но больше не проси. Я лучше знаю, что делать. Скажи Соне, что я Тамару к вам пришлю. Пусть посмотрит твою ногу.

Но спокойно дойти до дома нам не удалось. Когда мы уже ехали по главной дороге, на нас выскочили тетя Тамара и тетя Соня.

– Что с ней? – ахнула тетя Соня.

– Ничего, растянула немного, когда с дерева падала. Да облепихой ободралась, – отчитался дядя Жорик.

– Кариночка, детка… – запричитала тетя Соня.

– Так, давай ее довезем и осмотрим, – прикрикнула тетя Тамара.

– А где твоя дочь? – строго спросил дядя Жорик.

– Тамика качает, – ответила тетя Соня. – А я сразу сюда, к вам навстречу побежала.

– Твоя дочь – вся в твоего мужа, ничего от тебя нет, – заявил дядя Жорик.

– Да знаю я! – заплакала тетя Соня. – Я ж думала, что девочка, помогать будет, а она как мальчишка. И Давид только радуется.

– А это кто там под забором прячется, от самой плантации за нами идет? – крикнул в темноту дядя Жорик.

– Так это Мишка, очень переживает. Не ругай его, он же не со зла, – сказала тетя Соня.

– Что же он, как вор, по кустам шугается? Вышел бы, помог тачку везти! – снова закричал дядя Жорик.

Через секунду меня уже вез Мишка. Я опять страдала. Оттого, что Мишка сначала сбежал, оттого, что он, оказывается, следил за нами и вот сейчас везет меня на тачке, а я опять некрасивая, с обмотанной ногой, вся в царапинах, всклокоченная, грязная. Не так я представляла себе свидание. О таком даже в книжках не писали. Он меня точно возненавидит. Наталка в сто раз лучше – прыткая, ловкая, умелая, стремительная. Да еще и красавица. Не то что я. У Наталки такие косы, что мне и не снились. И она добрая, честная. Я‑то думала, она сбежала, а она все маме рассказала и за тетей Тамарой успела сбегать. Не бросила. Наоборот.

Я застонала, меня переполняли такие противоречивые мысли и чувства, что я не могла с ними справиться.

– Тамара, ей больно! – ахнула тетя Соня.

– На, выпей отвар. – Тетя Тамара заставила меня глотнуть из банки, и я начала отключаться, поскольку больше не могла выдержать Мишку, который молча катил тачку, бурчащего дядю Жорика, перепуганную тетю Соню, которой я опять доставила лишних хлопот. Мама была далеко, мне не с кем было посоветоваться. А я плохо себя вела, и мне было очень страшно. Нет, я не боялась того, что тетя Соня заставит меня вязать салфетку. Я боялась, что она меня выгонит из дома, или отдаст кому-нибудь другому, или отправит телеграмму маме – что я плохо себя веду. Я хотела всем объяснить, что не собиралась воровать орехи, не умею лазать по деревьям, но подвести подружку тоже не могла. И Мишка. Он был таким сильным. Я повернула голову и увидела, как по его лицу катится пот, а жилы на шее набухли. Но он вез меня молча, терпел. Значит, он не такой, как говорил о нем дядя Жорик. Он хороший, добрый, верный. Самый лучший.

На этой мысли я провалилась в спасительный сон.

Проснулась я в кровати. Рядом сидела насупленная Наталка – она вязала крючком салфетку и ногой качала люльку с Тамиком.

– Наталка, – позвала я ее.

– Ты живая? Мама! Каринка живая! – Наталка заорала так, что Тамик проснулся и заплакал. Но ворвавшаяся в комнату тетя Соня кинулась ко мне, а не к сыну.

– Кариночка, деточка, слава богу. Наталка, беги к тете Тамаре. Пусть идет! Кушать хочешь? Что хочешь? Попить? А молочка? Наталка, забеги в магазин за хлебом.

Тетя Соня продолжала прижимать меня к груди, гладить по голове и причитать.

– Ты меня так напугала! Уснула и не проснулась. Столько часов спала! Я уже и зеркало к твоему рту подносила, чтобы проверить – дышишь ты или нет. Да меня Тамик так не пугал, как ты! Спишь и спишь. Я уже не знала, что и думать. Что болит? Где болит? Нога болит? Сейчас тетя Тамара придет, отвар принесет. Давай ты поешь! На вот, попей.

Тетя Соня поднесла к моим губам ковшик с водой. Я выпила весь.

– В туалет хочу, – призналась я.

Тетя Соня проводила меня в туалет и привела назад. Я старалась прыгать на правой ноге, поскольку левая была замотана бинтами.

Было не то чтобы больно, скорее страшно. Я поморщилась, когда ложилась в кровать.

– Вот, выпей еще, тетя Тамара оставила, – испуганно предложила тетя Соня.

Я ей не призналась, что морщилась не от боли, а оттого, что опять всех подвела. Мне было стыдно и больно, жалко тетю Соню и Наталку, обреченную на вязание, жалко Тамика, который продолжал хныкать – тетя Соня возилась со мной и не обращала на него внимания. Я тяжело вздохнула и, видимо, в эту же минуту опять уснула.

Проснулась я от звенящей тишины. В доме никого не было, даже Тамика. Совершенно никаких звуков. Я вышла во двор, но и там была тишина.

– Наталка! – позвала я. – Тетя Соня!

Никто не откликнулся. Я вернулась в дом в поисках записки – мама, когда уходила, всегда оставляла записку. Но ведь тетя Соня не моя мама. Может, они все в гости ушли? Или гулять? Мне стало обидно до слез. Я ведь вроде как болею, а меня все бросили.

Когда я вспомнила про то, что болею, мне стало себя очень жалко, хотя нога совершенно не болела. Ни капельки. Я спокойно могла на нее ступать. Правда, воспоминание о прошлом вечере заставило меня немедленно захромать. Я обошла все помещения – зимнюю кухню, летнюю, на огород вышла, надеясь хоть там увидеть Наталку, даже заглянула в курятник. Там на меня накинулся петух, так что пришлось спасаться бегством. Мне очень хотелось посмотреть на котят, но петух боялся только Наталки, а на меня бросался смело и дерзко.

– Кис-кис-кис, – позвала я, рассчитывая, что хотя бы Багира прибежит. Но и кошка не появлялась.

Что мне оставалось делать? Несмотря на то, что я уже почти неделю жила в доме тети Сони, село я так и не узнала – везде ходила за Наталкой. К тому же она всегда выбирала разные дороги и тропинки, так что даже до магазина я бы не смогла добраться самостоятельно. От этой мысли мне опять захотелось плакать. Неужели я настолько бестолковая, что не могу ни двор подмести, ни орехи своровать. Даже в курятник без Наталки зайти не могу. И никогда, никогда я не понравлюсь Мишке. От последней мысли мне совсем стало нехорошо – ведь я призналась сама себе в том, что Мишка мне нравится, несмотря на слова дяди Жорика. Что мне оставалось делать? Я все-таки решила заплакать, усевшись на ступеньках дома.

В этот момент в калитку постучали, и во двор вошел высокий мужчина в костюме. От его костюма и ботинок шел свет, по крайней мере, я так подумала. Казалось, он весь сверкал и искрился. Он держал в руках букет цветов.

– Здравствуй, девочка, – обратился ко мне мужчина. Мне он показался интересным – вроде бы пожилой, но выглядит не как пожилой.

– Здрасте. – Я изо всех сил старалась вспомнить, видела ли я его раньше.

– Где хозяева? – Незнакомец улыбался.

А я смотрела на его ботинки, у которых были ужасно длинные носы, как в книжке про Маленького Мука. Только они были черные и тоже сверкали. Я думала о том, что ему очень тяжело ходить в таких ботинках – наверняка он цепляет носами землю. Мужчина нависал надо мной, создавая тень, и продолжал светиться, а я сидела на ступеньках. От этого нависания мне опять стало нехорошо. Я не знала, что делать в таких ситуациях, и очень разозлилась на Наталку, которая оставила меня одну.

– Не знаю, я тут одна, – промямлила я.

– А Тамара Георгиевна разве не тут? – расстроился мужчина.

– Я не знаю, кто это.

– Странно, меня уверили в том, что Тамару Георгиевну я непременно застану именно здесь. Возможно, она отлучилась?

Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и с трудом боролась с соблазном снова хлопнуться в спасительный обморок. Этот мужчина говорит так необычно – как в книжках, которые я читала. Он был совершенно не похож на дядю Жорика и на дядю Давида. Да еще и искрился на солнце. Проморгавшись, я поняла, что свет идет от костюма, который блестел на солнце.

Он в нерешительности стоял передо мной, наверное, рассчитывая на то, что ему предложат присесть и подождать. Но я совершенно ничего не понимала в местном этикете и не знала, могу ли я вообще говорить с незнакомцем.

– Меня зовут Виктор Ильич, – представился мужчина, – а тебя как?

– Катерина, но здесь меня зовут Кариной, – ответила я.

– Да, да, так бывает, – рассеянно проговорил Виктор Ильич.

Я поняла, что он меня совершенно не слышит – думает о своем, как, впрочем, и я. Поэтому мы совершенно не чувствовали неловкости. Он замер, задумчиво разглядывая цветы в палисаднике тети Сони. А я гадала, кто же такая Тамара Георгиевна.

По взгляду Виктора Ильича я догадалась, что за моей спиной что-то происходит. Я повернула голову и все-таки решила, что было бы неплохо на всякий случай упасть в обморок. Прямо на нас, со стороны огорода шли две фигуры. Явно женские, судя по нижнему белью. Но фигуры были черные. Совсем черные. Только вокруг глаз зияли белые круги. Я даже подумала, что это инопланетяне, про которых тоже читала в книжках. Фигуры вполне подходили под описание – с большими головами, тонкими ногами.

– А‑а‑а‑а! – закричала одна из фигур и метнулась к летней кухне.

– Да чтоб на тебя небо свалилось! – закричала вторая фигура и бросилась вслед за первой.

Тут уж я абсолютно уверилась в том, что это – инопланетяне, раз грозятся обрушить небо.

– А‑а‑а‑а, – тихо сказал Виктор Ильич и начал пятиться к калитке.

– Да откуда тебя принесло на мою голову? Я же тебе сказала, чтобы не показывался на глаза! Да что ж я от тебя скрыться нигде не могу, – кричал издалека один из голосов.

– Тамара, хватит орать, лучше полей, – попросил второй женский голос, в котором я узнала тетю Соню. А первый, я была в этом уверена, принадлежал тете Тамаре.

– Каринка! Полотенце принеси! И халат! В доме, на кровати! – закричала тетя Соня.

Я кинулась в дом, нашла полотенце, халат и побежала за летнюю кухню.

Это и вправду были тетя Тамара и тетя Соня. Они стояли под летним душем и смывали с себя черную грязь, которая на самом деле оказалась темно-серой, даже темно-синей.

– Нет, ну у меня может быть личная жизнь? – возмущалась тетя Тамара. – А какая жизнь, если он все время как снег на голову. Вот не жду его, уже и ждать перестала, а тут он является – в костюме и при параде. И что мне делать? Сидеть и ждать его? И ведь нашел меня. Кто только сказал? Узнаю, точно порчу наведу.

– Тамара, ну что ты говоришь? – хохотала тетя Соня. – Виктор Ильич очень достойный мужчина.

– Достойный, только не меня! – гордо воскликнула тетя Тамара. – Вот думает, пришел в костюме, и я должна в обморок упасть от счастья? Не будет этого! А где он до этого был? Месяц не появлялся! Или он думает, что я на дорогу смотрю и все глаза выплакала? Или думает, что я за костюм его прощу? Никогда! Еще и веник притащил! Знает ведь, что я терпеть не могу срезанные цветы!

– Тамара, может, у него дела были, – убеждала ее тетя Соня. – И вовсе это не веник, а чудесные розы.

– Дела у него? Это у меня дела были! Столько дел, что я о себе забыла. И на тебе – он явился, когда его не ждали. Карина, иди скажи ему, что его тут не ждали!

– Тамара, вот, халат надень и выйди к нему. Неудобно все-таки. Человек из города ехал.

– А ко мне не только из города едут! – возмутилась тетя Тамара. – Ко мне откуда только не едут!

– Поговори с ним.

– Велика честь. У меня дел полно.

– Да какие у тебя дела?

– Вот, вот мои дела. Каринка, иди сюда. Ну-ка? Конечно, она горячая. Ее лечить срочно нужно. И сглаз снять. На ней такой сильный сглаз, что я даже не знаю.

– Ты уже сняла с нее сглаз, – хохотнула тетя Соня, – и температуры у нее нет.

– Каринка, скажи, тебе плохо? Быстро говори. – Тетя Тамара испепеляла меня взглядом.

– Да, мне плохо, – промямлила я.

– Вот! Ребенок на здоровье жалуется, а ты тут хихикаешь. Вот сама к нему иди и говори, что я ребенком занимаюсь. Каринка, быстро покажи, как тебе плохо.

Мне и вправду стало нехорошо. Живот крутило так, что я даже согнулась. Так что врать не пришлось.

– Ну вот, договорилась. Чтоб у меня язык отсох! – воскликнула тетя Тамара. – Соня, неси воду и траву.

Тетя Соня, посмотрев на меня, тоже ахнула и кинулась в дом, на ходу запахивая полы халата. Тетя Тамара, вся в пятнах несмытой грязи, приподняла меня и повела к дому.

– Что стоишь? Видишь, ребенок болеет! – прикрикнула она на мужчину, который уже и без того был готов исчезнуть. Тетя Тамара появилась перед ним в нижнем белье, и бедный Виктор Ильич открывал рот, будто ему не хватало воздуха. Но тете Тамаре было все равно, как она выглядит. Она довела меня до кровати, напоила отваром и положила на лоб полотенце.

– Слушай, ты мне уже надоела, – сказала она мне. – Ты меня позоришь своим поведением. Какая из меня знахарка, если я одну девочку не могу вылечить? Что будут про мои отвары говорить? Что я плохо их варю? О себе не думаешь, так обо мне подумай. У меня знаешь какая репутация? Все, чтобы больше никаких болезней. Чтобы завтра у меня как Наталка была! Поняла? Иначе тебе горькой травы заварю и пить заставлю!

Я кивнула и заплакала.

– Да что же это за ребенок на мою голову! – ахнула тетя Тамара. – То болеет, то в облепиху лезет, то слезы льет. Ты знаешь, я детей вообще не люблю. Будешь много плакать, станешь соленой, так я тебя в печке без соли запеку и съем! Поняла?

Я выпучила глаза от страха.

– Что ты ее пугаешь? – пришла мне на выручку тетя Соня, влетевшая в комнату на мой протяжный вой.

– Слушай, она даже шуток не понимает. Я ее рассмешить пытаюсь, а она плачет. Наталка так хохотала, когда я ее съесть обещала, а она плачет. Он ушел? – тетя Тамара кивнула в сторону улицы.

– Нет, стоит. Но тоже бледный, – засмеялась тетя Соня. – Мне кажется, он нас испугался.

– Ладно, выйду, – сказала тетя Тамара.

– Умойся!

– Ничего, чем страшнее, тем лучше. – Тетя Тамара выкатила глаза, сделала страшное лицо и зарычала.

Я засмеялась. Живот сразу перестал болеть.

– Ну слава богу, – обрадовалась знахарка, – а то я и вправду за тебя волноваться начала.

Произошедший между Виктором Ильичом и тетей Тамарой разговор мы с тетей Соней слышали урывками, хотя тетя Соня даже окно открыла, чтобы было удобнее подслушивать. В основном был слышен голос тети Тамары.

– Это грязь, лечебная! – объясняла она несчастному Виктору Ильичу, который от волнения покрылся испариной и не знал, куда деть букет. Так и держал его в вытянутой руке. – Кожа лучше становится, остеохондроз тоже лечит, молодость сохраняет. – Тетя Тамара не делала попыток облегчить жизнь Виктору Ильичу. Наоборот, она стояла перед ним как настоящая ведьма – с растрепанными волосами, следами грязи на теле и в распахнутом на груди халатике тети Сони. Виктор Ильич очень старался не смотреть на грудь тети Тамары, но у него плохо получалось.

– Что мы, в одежде должны были намазываться? И никакие мы не голые! Кто нас видел? Кому не надо, тот отвернется и смотреть не будет, – отчитывала поклонника знахарка, все больше распаляясь. – Почему домой такие пришли? Потому что душ дома! И вода горячая тоже дома! Или ты хочешь, чтобы меня течением унесло? Поднялись по пригорку, никому не мешали. Кого напугали? Никого мы не напугали. Кто разбирается, тот сразу понимает, что грязь у нас лечебная. Не хуже, чем кремы, а то и лучше. Вот увидишь, скоро эту грязь в больницах и аптеках будут продавать по рецепту. Зачем ты приехал? Я же сказала, будешь со мной ругаться, лучше не приезжай. Что опасно? Грязь опасная? Да если я сказала, что полезная, значит, так и есть. Нет! Я не врач! Но про травы я больше всех врачей знаю. Зачем ты приехал – обидеть меня хочешь? Ну что ты за человек? Вот все так хорошо начинается, а через пять минут мне тебя убить хочется. Не была бы я такая добрая, взяла бы ружье и застрелила. Рука бы не дрогнула. Что? Цветы мне? И духи? Так что ты меня сначала оскорбляешь, говоришь, что я лечить людей не умею, а потом цветы и духи даришь? Сразу нельзя было? Что не успел? Сказать ничего не успел? Как гадости говорить, так успел, а как хорошее, так нет. Все, уходи и больше не приезжай. Нет, не выйду я за тебя замуж. Лучше отравлюсь. Что? Ты и не предлагаешь? Тоже со мной жить не сможешь? Так и не надо со мной жить! Найди себе нормальную женщину, пусть тебе ботинки моет! И духами твоими вонючими душится! Я первая тебе счастья пожелаю. А ей – поскорее стать вдовой. Ты же любую доведешь! Вот, опять меня довел! Все, уходи! И цветы свои забери! И духи! Да! Они вонючие! Терпеть такой запах не могу! Лучше дустовым мылом намазаться. Что за человек – приедет, настроение испортит и уедет! Да мне из-за тебя уже глина не помогает! Я уже вся нервная!

Калитка наконец хлопнула, и тетя Соня проворно прикрыла окно.

– Ушел, – заявила тетя Тамара, врываясь в дом. – Все! Процедуру мне испортил! И настроение тоже! Как я отвары с таким настроением буду варить? И букет забрал! Мог бы оставить, так нет! – Тетя Тамара сдирала с себя халатик тети Сони, вытирала полотенцем остатки грязи и пыталась повязать платок. И все это одновременно. Мы с тетей Соней притихли и молчали.

– Так, Карина, еще раз с тобой что-то случится, я не знаю, что с тобой сделаю! Соня! Я домой пошла. И даже если кто-то умрет, за мной не приходите. Все! Нет меня! Ни для кого нет!

Тетя Тамара хлопнула калиткой так, что забор чуть не обрушился. Я смотрела на тетю Соню, которая улыбалась как ни в чем не бывало.

– Ты чего, правда испугалась? – она присела ко мне на кровать.

– Да. Я не знала, что нужно делать. И Наталки нет. Никого не было. И тут этот мужчина зашел. А я же не знаю – можно с ним говорить или нет. А где Тамик?

– Тамик! Наталка! – Тетя Соня вылетела за дверь.

Я опять осталась одна. Заняться было нечем, так что я пошла во двор, подмела дорожку и села вязать салфетку. Связала много – мне нравился узор, и я уже собиралась попросить тетю Соню показать мне другой, более сложный.

Наконец в доме появились тетя Соня, Наталка и Тамик, который лежал в коляске и мусолил во рту горбушку.

– Я тебя куда отправила? – кричала тетя Соня. – Погулять с Тамиком и зайти в магазин! И где я тебя нашла? Что ты делала на станции? Опять пистоны подкладывали? Да ты не девочка, а наказание на мою голову!

– Косу отрежешь? – с надеждой спросила Наталка.

– Вот еще! – отмахнулась тетя Соня. – Шить будешь! Тамику пеленки строчить! И наволочки! Да, точно, наволочки шить будешь. За те, что вы с Каринкой испортили.

– Нет, мамочка, пожалуйста! – закричала Наталка. – Только не шить! Я все-все сделаю.

– Вот, посмотри! – Тетя Соня увидела, что я сижу и вяжу салфетку. – Каринка, больная, вяжет сидит. А ты? Почему ты ей про облепиху не рассказала?

– Я не знала, что она не знает!

– Тетя Соня, давайте я пеленки прострочу за Наталку, – предложила я. – Мне нравится, правда! Я и узор новый хочу связать, и Тамика покачаю. Пожалуйста, только не наказывайте Наталку!

И тетя Соня, и Наталка застыли с раскрытыми ртами. Тетя Соня от недоумения – она, видимо, не имела дела с девочками, которым нравятся девочкины занятия, – а Наталка от восхищения. Она решила, что я возьму на себя самые страшные испытания и понесу самые ужасные наказания.

– Так, идите поешьте, помойтесь, обувь, посуду перемойте. Чтобы все сверкало. Что ты еще Тамику давала?

– Ничего, – буркнула Наталка, но уже весело. Поняла, что гроза миновала.

– Говори! – пригрозила тетя Соня.

– Халву, тутовник, абрикос, воду, хлеб, – отрапортовала Наталка.

– Тутовник и абрикосы опять воровали? – Тетя Соня нахмурилась.

– Нет, нас угостили. У кого хочешь спроси!

– А халву?

– Я купила, мне папа денег дал, – призналась Наталка и вжала голову в плечи.

– Ладно, с папой я потом сама разберусь. Идите!

Наталке не нужно было повторять дважды. Она выскочила за порог. Мне пришлось ее догонять.

– Вот, держи. – На улице она достала из кармана грязную бумагу, в которую было что-то завернуто. – Ешь, это халва.

Я понюхала лакомство – серое, в черных насечках, пахнущее подсолнечным маслом. По виду – редкая гадость.

– Ты что, халву никогда не ела? – удивилась Наталка, увидев, как я рассматриваю угощение.

– Нет.

– Ну ты даешь! – Тут Наталка вообще чуть на землю не села. – Это очень вкусно! Вкуснее всего на свете! Особенно с вокзала – там самая вкусная халва.

– Спасибо, я не хочу, – сказала я, надеясь, что мне не придется пробовать этот склизкий серый кирпич.

Наталка заставила меня откусить кусок. Халва мне не понравилась – слишком сладкая, даже приторная. Но чтобы не расстраивать подругу, я съела все. Мы выпили молока на кухне, перемыли посуду и сели во дворе перед огромным тазом. Наталка выдала мне тряпку и принесла обувь, которой оказалось очень много – галоши, сандалии, ботинки, туфли. Мы уселись перед тазом и стали отмывать обувь от грязи и глины. Мне казалось, что это бесполезное занятие: обувь оставалась чистой минут на пять, не больше. Даже на сухой дороге сандалии тут же покрывались слоем пыли, а галоши всегда были в глине и земле, хоть мой, хоть не мой.

– Что тут у вас случилось, пока нас не было? – спросила Наталка, выскребая палкой камешки из подошвы.

– Виктор Ильич приходил к тете Тамаре, замуж ее звал. А она пообещала меня съесть, если я буду плакать. А еще тетя Соня с тетей Тамарой в глине были. Обмазанные. Такие страшные, что Виктор Ильич испугался. А тетя Тамара его прогнала.

Наталка хохотала и никак не могла остановиться. А потом начала рассказывать.

Тетя Тамара действительно считалась местной знахаркой, причем очень хорошей. Но, как сплетничали соседки, у нее был дурной глаз. Если посмотрит недобро, точно сглазит. Поэтому многие ее побаивались и приходили за отварами только в крайних случаях. Однажды такое случилось, что вся деревня только о тете Тамаре и судачила. Но делали это за спиной: прямо никто не решался сказать. Известно ведь – знахарка такой отвар может сделать, что язык отсохнет.

Соседом тети Тамары был Роберт. Сейчас они очень хорошо живут: Тамара и Роберту помогает, и его жене Анжеле. И дочку их младшую спасла – она совсем маленькая родилась, на месяц прежде срока. Такая крошечная была, что только тетя Тамара не боялась ее на руки взять. Она и выходила – специальные травы заваривала. У Анжелы молока было мало, а тетя Тамара сделала так, чтобы молока стало много.

До жены у Роберта была другая женщина. Он ее из города привез, не женился, просто так жили. Соседки тогда чуть собственной слюной не захлебнулись – все кости этой женщине перемывали. Как она может с ним жить – без свадьбы, без соблюдения приличий? Роберта никто не осуждал: он мужчина. Раз женщина на такое согласилась, так он что – дурак, отказываться? Все дело было в том, что эта женщина была кореянкой. Уж как она в городе оказалась, чем Роберта привлекла – одному богу известно. Маленькая, тощая, ни попы, ни груди. Узкоглазая. Все женщины на нее смотреть приходили и своих дочерей ею пугали. Мол, будут себя плохо вести, точно такими же станут. Вон, в глаза людям смотреть стыдно, поэтому и глаза такие узкие. Но эта женщина очень уверенно себя чувствовала, в доме вела себя как хозяйка. Все гадали, как скоро Роберт нагуляется, образумится и вернет свою «корейку», откуда взял – в город. Месяц прошел, второй, третий, а она все с ним. Женщины даже имени ее не спрашивали, так и прозвали – «Корейка».

Ну, соседки пытались с ней отношения наладить – все-таки в одном селе живут, друг друга держаться надо. Да и любой женщине помощь нужна, никто не отказывается. Когда в дом болезнь приходит, или ребенок рождается, или горе какое – так кто первый придет на помощь? Женщины. Соседки. Но эта Корейка была злая, ни с кем не хотела общаться. Когда Роберт дома был, она тихая ходила, ласковая, тенью становилась. И покладистая, и услужливая. А как он за порог, так она со всеми соседками начинала ругаться. Дальше калитки не пускала – а где же это видано, чтобы в дом не пустить? И никогда ни мыла не даст, ни сахару не отсыплет. Жадная была до трясучки.

Один раз тете Тамаре срочно мята понадобилась для отвара, а запасы кончились. У Корейки на участке – мяты полно. Тетя Тамара попросила нарвать ей пучок – не для себя просила, для людей, которым отвар был нужен. Так Корейка ей не дала. Сказала, пусть свою выращивает. Тетя Тамара тогда чуть на грядку не села – ей никто никогда не отказывал. Да и жалко, что ли – пучок травы нарвать? Корейка эта и детей не любила, даже ненавидела. Кричала, что они бегают громко и ей мешают. Тут уж все соседки от нее отвернулись – как можно на детей кричать, да еще на маленьких? Ну, бегают они. Так все дети бегают! Как дети могут мешать? Как женщина может такое говорить?

Уж как Роберт ее терпел – никто не понимал. Бывало, к нему мужчины заходили, так Корейка ни разу никому воды в ковшике не подала. Уходила в дом и не выходила. Разве так можно? Но Роберт терпел. Соседки начали судачить, что она его приворожила каким-то корейкиным заговором. И даже ходили к тете Тамаре, просили, чтобы она заговор этот сняла. Но тетя Тамара сказала, что нет тут никакого заговора, а просто мозги Роберту надо на место вернуть. А это она делать не умеет. Пусть сам разбирается. Роберта уже даже жалеть стали. Корейка и готовить толком не умела: пирогов не пекла, мяса не жарила – Роберт худел на глазах. По друзьям ходил – хоть поесть нормально. Куры у Корейки все подохли, как будто мор на них напал. А та даже не горевала – радовалась, что курятник пустой стоит. Соседки судачили, что Корейка сама курей потравила, специально. А еще говорили, что Роберт и рад бы от этой женщины избавиться, только она не уходит. Будто бы он ее и прогонял, и деньги предлагал, а она ни в какую.

И вот, стирала Корейка белье в огороде, а в это время тетя Тамара вышла в свой двор. И эта Корейка стала ей выговаривать, что плохо пахнет от отваров тети Тамары. Мол, жизни никакой нет от этой вонищи. И что она всех отравит этой гадостью, которая вовсе не лечебная на самом деле, и что сама тетя Тамара – обманщица, а не знахарка вовсе. Тетя Тамара слушала-слушала, потом через дыру в заборе пролезла и подошла к Корейке. Что-то она ей прошептала, заклинание какое-то, и в таз, где белье лежало, плюнула.

– И что было потом? – я замерла, забыв про обувь.

– У этой Корейки на руках такая сыпь началась, она вся красной коркой покрылась. И корка эта с каждым днем по телу все больше расползалась. Корейка чем только не мазалась, что только не делала, а короста не проходила, только хуже становилось. И кто ей поможет? С соседками она в плохих отношениях была, и только тетя Тамара знала, как эту сыпь лечить. Дядя Роберт испугался и отвез ее назад, в город. Даже за руку ее взять боялся.

После этого он быстро женился на Анжеле. В этот раз – все как положено сделал: посватался, свадьбу сыграл. И свадьба была хорошая, по всем традициям и обрядам. Анжела очень добрая, из нашего села. Роберт чуть с ума от счастья не сошел – Анжела и готовит вкусно, и дом всегда в порядке держит, с соседками дружит, и забеременела сразу. Тетя Тамара сказала, что сын будет. Так и случилось. Роберт Корейку не вспоминал, будто и не было ее. Мужем стал идеальным, с сыном возится, за Анжелой, как за принцессой, до сих пор ухаживает.

Женщины тоже радовались за Анжелу и за Роберта. Молодожены были очень счастливы. Только все в селе с той поры знают – если тете Тамаре что-то не так скажешь, она посмотрит, заговор прочтет, в таз с бельем плюнет и все – болезнь страшную навести может.

– Тетю Тамару некоторые даже ведьмой считают и боятся. Все, кроме моей мамы, – Наталка говорила с гордостью.

– Я тоже думала, что она ведьма. Только добрая, – призналась я.

– Она не ведьма, – серьезно сказала Наталка, – а колдунья. Иначе как бы она узнала, что тебя спасать надо?

– Правда, – согласилась я. – Она и деньги мамины у этой воровки забрала.

– Вот и я говорю. Колдовать тетя Тамара умеет. Лучше всех. И гипноз цыганский знает. Цыганский гипноз – самый сильный. Цыганки его никому не раскрывают, а тетя Тамара узнала.

– А Виктор Ильич? Он кто? Жених тети Тамары? – спросила я.

– Он давно тетю Тамару любит. Просит ее замуж выйти, свататься приезжает раз в месяц. Такие цветы дарит! Из города специально везет. Только она не соглашается. Говорит, что не может с ним жить. Но все равно его ждет. Когда он долго не приезжает, даже волноваться начинает. Мама говорит, что так бывает – и без любимого не можешь, тоскуешь, и с ним жить нельзя: разные очень. Тетя Тамара говорит, что для нее дело – людям помогать – важнее любви. Но один раз я видела, как она плакала. Тогда Виктор Ильич пропал на три месяца. Мама говорила, что тетя Тамара свою любовь оплакивает.

Я всхлипнула.

– Ты чего? – ахнула Наталка.

– Я в книжках про такую любовь читала, – сказала я. – Когда без человека дышать не можешь, а когда он рядом – задыхаешься.

– Ну да, можно и так сказать. Мама считает, что тетя Тамара должна выйти за Виктора Ильича замуж. А тетя Тамара не хочет. Она очень гордая и независимая. Вот он приезжает, а она его прогоняет. И они опять ругаются. Виктор Ильич тете Тамаре горы золотые обещает, просит, чтобы она к нему в город переехала, а тетя Тамара ни в какую. Говорит, что в квартире ей тесно, она задыхается. И город – тоже не для нее. Шум, гам, все бегут. Трав не нарвешь – негде. Да еще плита вместо печки. А ее отвары должны в печке томиться, иначе не получится. Поставила условие: или он с ней здесь, в нашем селе будет жить, или никак. Виктор Ильич даже, назло тете Тамаре, жениться хотел на другой женщине, только не смог – отказался от невесты. Тетя Тамара к нему тогда приезжала в город, но вернулась. Целый месяц там прожила, больше не выдержала. Ее тут все ждали, звали назад – телефон обрывали, телеграммы даже посылали. Она очень просила, чтобы он с ней поехал, но он к городу привык, у него там работа. А у тети Тамары здесь работа. Виктор Ильич говорит, что нигде так не бывает, чтобы муж к жене переезжал, а тетя Тамара говорит, что нигде не бывает, а у нее будет. Вот так уже лет десять ругаются. Или больше. Я точно не знаю, маленькая была. Мама говорит, что у Виктора Ильича никогда другой женщины не будет, а у тети Тамары – другого мужчины. Они так и будут любить друг друга, но вместе не будут. И оба это понимают.

Мы продолжали мыть обувь.

– А как там Мишка? – спросила я, набрав в грудь побольше воздуха.

– Не знаю, не видела, – пожала плечами Наталка. – Мы сегодня без него пистоны подкладывали. А что?

– Ничего. Просто так спросила.

– А еще тетя Тамара на белых бобах умеет гадать и на кольце, – продолжала рассказывать Наталка. – Никто так не умеет. У нее такие бобы, которые судьбу предсказывают. Она бросает бобы, и они показывают – когда замуж выйдешь, сколько детей будет. А кольцо – она его на нитку привязывает и над водой держит – тоже ей все рассказывает. И про судьбу, и про то, будут ли дети. Тетя Тамара маме Тамика нагадала на кольце. Не веришь? Я тоже не верила, пока своими глазами не увидела, чтоб мне на этом месте провалиться. Мы с мамой ходили. Я сама видела, как кольцо над тарелкой крутилось волчком. Вот вырасту, мне тетя Тамара тоже погадает. Хоть бы она сказала, что я замуж не выйду!

– Ты не хочешь замуж?

– Конечно, нет! Только глупые девчонки хотят замуж. А я хочу быть как мужчина. Чтобы много ездить, куда захочешь и когда захочешь, работать в городе, а не дома сидеть. Я много чего хочу делать как мужчина. Хочу начальницей стать, чтобы меня все слушались. Хочу в брюках ходить, а не в юбках. И не хочу всю жизнь за забором просидеть! Столько всего интересного вокруг! И почему я девочкой родилась? Все говорили, что я мальчиком должна родиться, и даже живот у мамы был такой, будто она мальчика носит. Только тетя Тамара говорила, что девочка будет, – ей бобы сказали. Никто не верил. Поэтому говорят, что тетя Тамара наколдовала, чтобы я девочкой родилась, а не мальчиком.

– А мне нравится за забором сидеть, – призналась я.

– Это потому, что ты из города приехала и в город уедешь, – хмыкнула Наталка. – А я здесь останусь!

– Поехали со мной. Мама разрешит. Я ее попрошу.

– Хорошо бы. Только на кого я маму с Тамиком оставлю? Они без меня не справятся. Вот Тамик подрастет, тогда я и уеду.

– Тебя тетя Соня не отпустит, – сказала я.

– А папа отпустит. Он мне обещал! Я с ним уже договорилась. Он сказал, я могу делать что захочу. Если не захочу замуж, меня никто не заставит! А папино слово важнее маминого. У вас разве не так?

– Не знаю, – призналась я.

Я слушала Наталку, которая хотела путешествовать по разным странам, лазать по лианам в джунглях, увидеть айсберг, жить в городе, быть самой себе хозяйкой, как мужчина, и мечтала о том, как выйду замуж за Мишку и буду сидеть дома, вязать салфетки, строчить наволочки и ждать его с работы. Вот это – счастье. Настоящее.

Мы помыли обувь, все убрали, накормили кур и кошек – Багира даже разрешила себя погладить. Потом я еще немного повязала салфетку – Наталка решила, что у меня по-прежнему плохо с головой.

– Мамочка, можно мы на улице в кино поиграем? – ласково защебетала Наталка.

– Только чтобы с лавочки – ни ногой! – крикнула тетя Соня. – Каринка еще не в себе. Тетя Тамара велела ей не бегать.

– Побежали! – обрадовалась Наталка и пустилась бегом не на улицу, а на летнюю кухню.

Там она отрезала два здоровенных ломтя хлеба, намазала их маслом и посыпала сверху сахаром.

– Держи. – Один ломоть она выдала мне.

– Я не хочу, – отказалась я.

– Ты что, с ума сошла? – ахнула Наталка. – Кто же такое не любит? Давай, подставляй карманы.

Она насыпала мне семечек – обычных и тыквенных. И только после этого, откусывая от ломтя, мы вышли за ворота и чинно сели на лавочку.

– Ну как, вкусно? – спросила Наталка, болтая ногами.

Я была вынуждена признать, что хлеб на лавочке показался мне очень вкусным. Потом мы грызли семечки. Оказалось, что я не умею грызть зубами, а умею только расковыривать скорлупу ногтями. Наталка взялась меня учить, потому что зубами – в сто раз быстрее и удобнее. И вообще, ногтями никто не чистит. Моя подружка владела искусством щелканья семечек в совершенстве – уже через несколько минут у нее под ногами образовалась внушительная кучка шелухи.

– А что такое – играть в кино? – поинтересовалась я.

– Ну, ты загадываешь фильм и говоришь первую букву каждого слова. Если три слова в названии – отходишь на три шага, если одно слово – на один. И все остальные пытаются угадать. А тебе нужно убежать. Если быстро угадают, то все, поймали. Ты как, кино-то видела? – уточнила обеспокоенно Наталка.

– Конечно! – хмыкнула я – У нас дома телевизор есть.

– Прямо в доме? Вот это зыкинско! – восхитилась Наталка. – А у нас телевизор на улице.

– Как это на улице? Я не видела! – удивилась я.

– Как не видела? Рядом с сараем с дровами.

И тут я вспомнила, что рядом с сараем действительно видела ящик, похожий на большой скворечник. В нем под навесом стоял телевизор. Провода тянулись по дереву к розетке. Но я и предположить не могла, что он работает. Напротив стояло одинокое старое кресло, которое никто никогда не двигал. Вместо сидушки на нем лежало несколько досок и детское дырявое одеялко. Но я ни разу не видела, чтобы в кресле кто-то сидел и смотрел телевизор. На крыше этого скворечника любила сидеть Багира и греться на солнце. Там же, я это заметила, между телевизором и стенкой Наталка прятала свои выигрышные деньги и ценные вещи, например, перочинный ножик, который раскладывался нажатием кнопки. В соседнюю щель тетя Соня засовывала нужные бумажки – что купить в магазине, рецепт отвара от тети Тамары, старые письма, требовавшие ответа, и телеграммы. На крышке телевизора, под шифером, лежала погремушка Тамика – тетя Соня боялась, что он ее расколет и проглотит шарик, но и выбрасывать рука не поднималась. Телевизор со скворечником служили шкафом, а не телевизором. К тому же у него была отломана ручка переключения каналов, и рядом лежали плоскогубцы, которыми нужно было ухватить оставшуюся деталь и крутить. Если кому-то в доме требовались плоскогубцы, все знали, где они лежат. Там же, на небольшом выступе перед аппаратом, лежала пара гвоздей, шурупов, моток суровой нитки и хозяйственные резинки. Если Наталка спрашивала у мамы, где лежит, например, напильник, тетя Соня всегда отвечала:

– Или в сарае, или посмотри на телевизоре.

– А я в кино люблю ходить, – продолжала рассказывать Наталка. – Телевизор плохо показывает, а в кино – всегда хорошо. Только иногда плохо, когда пленка заедает. Зато ногами можно потопать и посвистеть. Ты свистеть умеешь? Я умею, только с пальцами не умею. – Наталка засунула два пальца в рот и попыталась свистнуть. – У нас нельзя свистеть. Особенно девочкам. Только в кино и получается потренироваться.

– Денег не будет? – уточнила я.

– Да нет, при чем тут деньги? – удивилась моя подружка. – Просто это неприлично.

– А с кем мы будем играть? – спросила я.

– Сейчас все соберутся.

И действительно, через несколько минут на дороге стали появляться ребята. Я выискивала глазами Мишку, но безуспешно. Все ребята держали в руках точно такой же ломоть хлеба с маслом и сахаром, как у нас с Наталкой, и у всех были семечки.

– Ну, играем? Я вожу! – объявила Наталка и встала перед лавочкой. – Вэ-И‑O‑Cэ, – крикнула она и сделала четыре шага.

Компания замерла. Наталка отбежала на безопасное расстояние и выкрикнула: «В бой идут одни старики!»

Она вернулась на исходную точку и объявила: «Нэ-Бэ-Я‑Сэ!», сделав три шага.

Тут один из мальчиков выкрикнул: «Не бойся, я с тобой!» – и кинулся к Наталке. Она не успела убежать.

Теперь уже он вышел на середину, подумал и выкрикнул: «Вэ»!

– «Вечный зов»! – заорала Наталка и тут же осалила мальчика.

– Гэ-Бэ! – Моя подружка снова стала ведущей.

– «Гостья из будущего»! – выкрикнул другой мальчик.

– Бэ-Сэ-Пэ! – начал он водить.

– «Белое солнце пустыни», – догадался еще один игрок.

Я даже забыла, как нужно правильно щелкать семечки, потому что ни одного фильма не угадала. Я знала, что Наталка затеяла эту игру ради меня, чтобы я влилась в компанию и не чувствовала себя чужой. Но что я могла поделать? Сокращения ведь были неправильные!

– Наталка, Каринка, домой! – Оклик тети Сони спас меня от полного провала.

Наталка на удивление быстро подчинилась и юркнула в калитку.

– Ноги мойте и спать. Только тихо, Тамика мне не разбудите! – объявила тетя Соня.

Мы с Наталкой мыли ноги в тазу, в котором до этого намывали обувь.

– Почему ты ни одного фильма не угадала? – Моя подружка была расстроена.

– Потому что вы неправильно их сокращаете, – призналась я.

– Как это? – удивилась она.

– Ну что такое – «Вэ-И‑О‑Сэ»? В бой идут одни старики. Значит, пять слов. И нужно говорить – «Вэ-Бэ-И‑О‑Эс». А «Не бойся, я с тобой» нужно говорить «Эн-Бэ-Я‑Эс-Тэ», понимаешь?

– Не понимаю. Так все говорят, – пожала плечами Наталка. – У тебя – слишком сложно получается.

– Ладно. – Я решила не спорить.

– Не переживай, ты быстро научишься. А в воскресенье пойдем в кино. Только у мамы надо отпроситься, – успокоила меня подруга.

Мы легли по кроватям, но мне не спалось. Я вертелась, вспоминала маму, думала о том, что она ни разу не позвонила, не прислала телеграмму. Возможно, вообще забыла обо мне. Тогда мне придется всю жизнь жить с тетей Соней и Наталкой. Значит, надо привыкать к новым играм и новым правилам. Я ведь себя успокаивала, что все это ненадолго – на месяц, два. Но тут вдруг мне показалось, что мама меня оставила. Насовсем. И забыла обо мне, как Багирка, у которой забрали котят, – она попереживала, а потом новых родила. А про старых забыла. Я понимала, что могу разбудить Тамика и расстроить тетю Соню, но ничего с собой не могла поделать. Я горько заплакала.

– Ты чего? – подскочила ко мне Наталка. – Что ты плачешь? Мам, мам, Каринка плачет! Ничего не случилось, а она плачет. Маааам!

Наталка испугалась по-настоящему. Она была уверена, что плакать можно только от боли, причем сильной, а вот так, лежа в кровати – нельзя. Кто же плачет, когда спать ложится?

– Что случилось? – Прибежала тетя Соня и присела ко мне на кровать.

– Мама так и не писала? Ни телеграммы, ничего? – хлюпнула я.

– Ты по маме соскучилась? – спросила тетя Соня.

– Да, я домой хочу. Очень.

– Понимаю, девочка, все понимаю. Надо потерпеть. Тебе тяжело. Мне тоже тяжело было, когда Давид меня сюда привез. Я тоже плакала и домой просилась. А потом привыкла. Хочешь, я тебе сказку расскажу?

– Хочу.

– Фу, как маленькие! – фыркнула Наталка.

– Можешь не слушать, – ответила ей тетя Соня. – Только я короткую расскажу, ладно? Про ежа. Знаешь сказку про ежа?

– Нет.

– Ты что, вообще сказок не знаешь? – удивилась тетя Соня.

– Знаю, но другие.

– Терпеть не могу сказки, – сказала Наталка. – Они для маленьких!

– Вот и не слушай, я Каринке буду рассказывать, – сказала тетя Соня и прилегла ко мне на кровать. Она гладила меня по голове и рассказывала.

…Жил на свете ежик. Была у него норка. Он собирал грибы, ягоды, делал запасы на зиму. Жил тяжело, много бегал, все время есть хотел. И норка у него была маленькая, от ветра иногда даже не укрывала. Поймал его однажды один человек и принес в свой замок. Этот человек был очень богатым – в замке у него было все, чего ни пожелаешь. И повелел он ежа кормить, поить, ухаживать за ним, обходиться вежливо. Ежик сначала очень радовался – и еды полно, и тепло всегда. Хочешь – гуляй, хочешь – спи. Так жил он долго. Пока однажды богатый человек не увидел, что еж стал очень грустным. Сидит на одном месте и даже не бегает – не хочет.

– Как ты себя чувствуешь? Всего ли тебе хватает? – спросил человек. – Чего желает твое сердце? Только скажи – все исполню.

– Ничего мне не надо, – ответил еж. – Лишь одно у меня желание. Верни меня под куст, где ты меня нашел, – в мой лес, в мою норку. Только об этом и мечтаю.

После этой сказки я опять горько заплакала.

– Я же говорила, что сказки – для маленьких! – буркнула Наталка. – Ты тоже хороша, мам, другую сказку не могла рассказать? Каринка и так нездоровая, еще ты со своими ежиками!

– Лучше отвар принеси. – Тетя Соня уже не знала, как меня успокоить, – я залила слезами подол ее ночной рубашки. Так и уснула в слезах.

Утром я проснулась от громких голосов. Наталка уже высунулась по пояс в окно, чтобы лучше слышать.

– Что случилось? – спросила я.

– Мама Костика пришла. Он пропал, – прошептала Наталка.

– Как пропал?

– Не слышно. Вроде бы на канале. Тимур молчит, не признается.

Конечно, я ничего не поняла. Но Наталка шепотом мне все объяснила. Канал – это такая канава на краю села. Из нее поливают плантации. Туда детям запрещают ходить. Потому что очень сильное течение, даже сильнее, чем в реке, и шлюзы. Если о шлюз ударишься, то все, умереть можно.

– Мы туда сходим обязательно! – пообещала Наталка.

– Так ведь нельзя! – испугалась я.

– Ну и что? Много чего нельзя. Все же ходят!

Как выяснилось позже, Костик вместе с Тимуром и Дамиком накануне, прямо с утра, пошли на канал. То есть родителям они, конечно, не сказали, что пошли на канал. Сказали, что на велосипедах будут кататься. Тимур с Дамиком вернулись по домам вечером, а Костик нет. Никогда раньше никто и не думал волноваться. Даже вечером еще особенно не волновались. Но мама Костика принесла маме Тимура парное молоко с вечерней дойки и увидела, что Тимур уже дома, а ее Костика еще нет. Ребята везде вместе бегали – и если собирались поздно, то тоже только все вместе. Тетя Луиза, мама Костика, спросила у Тимура, где ее сын, но Тимур начал лепетать что-то невнятное – мол, он не знает, наверное, велосипед сломался, и вообще все нормально. Вот тут женщины уже и разволновались: если у кого-то из ребят ломался велосипед, то чинили его все дружно. Никто не оставил бы друга со сломанным велосипедом. Мама Тимура пообещала ему веселую жизнь и копание огорода, если он не скажет, где Костик, но Тимур покорно согласился даже на огород. После этого тетя Луиза вместе с мамой Тимура побежали домой к Дамику, который, конечно же, был у себя. Он стал говорить, что Костик наверняка на плантации или гусей пошел воровать, что полностью противоречило версии про сломанный велосипед. Мама Дамика пообещала сыну веселую жизнь, полив огорода два раза в день всю неделю и разгрузку машины со щебенкой. Дамик на все покорно согласился, и после этого уже три женщины подняли на ноги мужчин.

С Костиком явно что-то случилось. Отцы поговорили с сыновьями, но те как воды в рот набрали. Отец Тимура даже пригрозил отобрать у сына велосипед, и то не подействовало. Женщины начали голосить и накинулись на мужчин – пусть ищут Костика где хотят, хоть всю деревню перероют. Мужчины отправились на поиски, но ни на плантации, ни в поле, где паслись гуси, ни на Тереке Костика не нашли. Более того, его не видел даже дядя Жорик, который, сидя за своим забором, видел и слышал все, что происходило в деревне, – ему даже со стула для этого не нужно было подниматься. Именно он и посоветовал поискать на канале, куда все ребята бегают купаться. Но и на канале Костика не нашли. Продавщица в магазине на станции сказала, что мальчишек не видела, пистоны никто не подкладывал. Костик просто сгинул. Дождавшись утра, мама Костика прибежала к тете Соне, но та честно ответила, что Наталка вчера была приговорена к тихим играм на лавочке возле дома. Тут мама Костика опять заплакала.

– Почему ребята молчат про Костика? – спросила я Наталку. – Они знают, где он?

– Конечно, знают, – хмыкнула Наталка, – но молчат, потому что они друзья. Разве можно друга предать? Они наверняка на слюне поклялись.

– Так, может, что-то случилось, – не унималась я.

– Если молчат, значит, все нормально. Если бы беда была, они бы на помощь позвали. – Наталка пожала плечами. – У нас такое правило. Если беда или рана – надо всех звать.

– И где Костик? Ты знаешь?

– Конечно, знаю, – Наталка довольно засмеялась.

– Где?

– Да рядом с каналом в кукурузе в шалаше прячется. Это наше тайное убежище. Самое тайное. Только если ты проболтаешься, я не знаю, что с тобой сделаю! Мы его вместе с ребятами целый месяц строили, на случай побега. Там и еда есть, и одеяла с подушками. И запас хвороста. Неделю можно продержаться легко.

– А кто собирался бежать?

– Не знаю. Это на всякий случай. Всем нужно тайное убежище! Только я никак не пойму, что Костик натворил. – Наталка задумалась. – Мы вчера из-за тебя все пропустили.

– Так почему ты тете Луизе про шалаш не скажешь? Она же волнуется!

– Костик мне друг. Я не могу его выдать! – заявила Наталка.

– И тебе ее не жалко? – я почувствовала, что сейчас снова расплачусь. – Она ночь не спала, а вы молчите! Разве так можно с мамами? Вот вам хорошо – у вас мамы всегда рядом, а моя далеко. И я бы никогда с ней так не поступила!

– Так, Наталка, быстро признавайся. – В комнату влетела тетя Соня, и Наталка не успела мне ответить. – Только не надо мне здесь про дружбу рассказывать и клятвы на слюнях. Я знаю, что ты знаешь. Если ты мне сейчас же не скажешь, где искать Костика, я не знаю, что с тобой сделаю. Будешь у меня месяц дома сидеть и салфетки вязать.

– Ну и пожалуйста. – Наталка отвернулась к стене.

– И в кого мне такая дочь досталась? Где я согрешила, что у меня не дочь, а наказание господне? Если о себе не думаешь, обо мне подумай. О матери Костика подумай. Она уже все глаза выплакала, все село оббегала. Мужчины на ногах, не ложились. Уже в милицию собираются идти. Разве тебе тетю Луизу не жалко? А если бы ты пропала? Представляешь, что бы со мной было? А если бы Тамик пропал? Ты бы тоже молчала?

– Ничего бы не было! Я могу о себе позаботиться и о Тамике тоже, – не сдавалась Наталка. – Если я выдам Костика, я буду предательницей, понимаешь? Со мной никто дружить не будет! Бойкот мне объявят!

– Наталка, доченька, прошу тебя. – Тетя Соня села на кровать и заплакала. – Скажи, где Костик. Ты же знаешь, мальчишки не признаются. Мне страшно, тете Луизе страшно. На ней лица нет. Он у нее единственный сын. А что скажет его отец – что тетя Луиза за сыном плохо смотрела? И что с ней будет? Муж ее из дому выгонит! Зачем тетя Луиза мужу нужна, если за единственным сыном не смогла присмотреть? И куда тетя Луиза пойдет? И девочек ее у нее отберут. Ты же знаешь правила. Они в семье отца останутся. Правила есть правила. Ты хочешь, чтобы тетя Луиза осталась без дома и без детей? И все из-за вашей клятвы? Если с Костиком беда, а вы не знаете? Вдруг ему помощь нужна? Скажи, пока не поздно – пока муж тетю Луизу не проклял. Наталка, девочка, ну встань ты хоть раз на сторону женщин. Ты же знаешь, какой у Костика отец. Он не такой, как наш папа. Он уже и так тетю Луизу проклинает. Дочки ее плачут. Я так устала, еще твой отец не пойми где ходит. Помоги мне. Я обещала тете Луизе с тобой поговорить. Ты ведь добрая, хорошая девочка.

– Мам, не плачь, пожалуйста! – Наталка изменилась в лице, увидев слезы на лице тети Сони.

– Устала я, очень устала. А тут еще такое горе с Костиком. Вдруг с ним что-то дурное случилось? Ни одной матери я такого не пожелаю. Луиза ходит вся черная. Не хочешь меня жалеть, тетю Луизу пожалей. Ты же взрослая – знаешь обычаи. Так подумай своей дурной головой! Луиза без детей останется! Дети семье мужа принадлежат! А как женщина без детей будет жить? Она руки на себя наложит!

– Если я скажу, со мной никто играть не будет, – все еще не сдавалась Наталка. Я сидела, вжавшись в стену, и тихонько плакала.

– Наталка, дочка, ну какие игры? Мальчик пропал, его мама плачет. Тебе разве все равно? Почему вы такими эгоистами растете? О родителях и младших братьях и сестрах совсем не думаете. Вам все игры, а вы уже взрослые, за поступки нужно ответ держать. А если с Костиком беда случилась? Его могли украсть, он мог заболеть, пораниться, разве по-дружески ему в помощи отказывать? Это ваша дружба? Ты же знаешь, другие девочки – не такие, как ты. Им нельзя делать то, что захотят. У Костика две сестры. Он после отца – главный в роду. Зачем девочкам такое наказание? Они же замуж не выйдут! Кто к ним посватается, если их отец мать прогонит?

– Ладно, я скажу. Только не говори, что я сказала. Пообещай! Я тебе сейчас тайну расскажу. Я на слюне поклялась, что не выдам!

– Хорошо, обещаю.

– Они ходили на канал. Давно собирались. И если Костик не вернулся, значит, что-то натворил. Наверное, с великом. Мы же прыгаем через канал. На велике надо разогнаться и перепрыгнуть. Наверное, Костик велосипед сломал и побоялся домой возвращаться. У него же новый велик, ни у кого такого нет. Там такой тормоз! Отец ему сказал, что если Костик велик сломает, то пешком ходить будет. Ты же знаешь, что у Костика раньше старый велосипед был, без седла. Над ним все смеялись. А как только у него новый появился, Костик стал быстрее всех ездить. Вот бы мне такой же! Я точно не знаю, но думаю, что Костик решил сбежать из-за велика. Там, возле канала, в кукурузе, у нас шалаш есть. Очень хороший шалаш. Там и вода, и припасы. Даже если бы дождь пошел, Костик бы не замерз – мы крышу пленкой проложили. Я нашу подушку туда принесла, Дамик – одеяло старое. Воды там полно. Не могло с Костиком ничего случиться. Мы шалаш проверяли на прочность. Фонарик у него был и нож. Мы к побегу хорошо подготовились!

– Ладно. – Тетя Соня держалась из последних сил, чтобы не сорваться. Сейчас она узнала, что ее дочь мало того что ходит на канал вместе с мальчишками, так еще на велосипеде сигает через него, рискуя сломать себе шею и утонуть. Ко всему прочему – выяснилось, что Наталка вместе с мальчишками готовилась к побегу, причем тщательно. Но тетя Соня взяла себя в руки и спросила: – А где именно шалаш?

– Тропинка в кукурузе. Нужно пройти сто шагов и свернуть. Там еще камень большой на земле лежит. После камня несколько тропинок – мы специально их протоптали, чтобы следы запутать. Нужно идти по левой.

– Наталочка, дочка, ты мне всю правду сказала?

– Клянусь! – Наталка плюнула на ладонь и растерла о другую, что, по всей видимости, означало самую страшную клятву на свете. На слюне.

– Пригляди за Каринкой и Тамиком, – велела тетя Соня и выскочила из дома. – И если вернется твой отец, скажи ему, чтобы шел туда, где был! Иначе я за себя не ручаюсь!

– Ну вот, теперь мне объявят бойкот. – Наталка горестно пожала плечами. – Или не объявят? Я всех предала, да? Но ведь меня там даже не было! И почему я опять должна за всеми следить? Там такое происходит, а я дома должна?

Я уже даже не плакала, а скулила, потому что не поняла, что сказала тетя Соня про детей, про девочек. Почему их у тети Луизы отберут? Почему они мужчине принадлежат? И почему тетю Луизу могут выгнать из дома? Значит, и Мишка меня может выгнать из дома, если мы поженимся? Где такие правила записаны? Кто их придумал? И почему мальчик лучше и важнее девочки?

– Ты чего? – наконец обратила на меня внимание моя подружка.

– Костика жалко и тетю Луизу, – сказала я.

– Вот еще. Да я бы за такую ночь в шалаше все что хочешь сделала бы. Это же так здорово! Представляешь? Нет, ты не представляешь. Ладно, пойдем как-нибудь гусей воровать, поймешь. Только надо свадьбы дождаться. Тогда можно будет спокойно сбежать.

Слова Наталки про воровство гусей, свадьбу, во время которой это нужно делать, довели меня до полной истерики. Теперь я просто тяжко, со всхлипами, вздыхала, не в силах понять, что с чем связано. К тому же перед глазами у меня стоял канал, похожий на огромную реку, шлюзы, в которые, как в воронку, затягивает непослушных детей вместе с несчастным Костиком. Еще мне было очень жалко маленьких сестричек Костика, которых должны были разлучить с матерью.

– А почему у тети Луизы должны дочек забрать? – всхлипывая, спросила я у Наталки.

– Не знаю. Такие правила. Дети принадлежат отцу и его роду. Они же его фамилию носят. А у вас в городе не так? Если муж недоволен женой, он может ее прогнать. Но дети с ним останутся, – спокойно объяснила Наталка. – И нужно первым родить сына. Но не все такие. Мой папа совсем не такой. Ему все равно, что я первой родилась. И маму он никогда не выгонит.

– А если бы тетю Соню выгнали? Что бы ты делала?

– Ты что? Я маму никогда не оставлю. Клянусь! – Наталка опять плюнула на ладонь и растерла слюну. – И тебя не брошу, никогда! Давай ты будешь моей сестрой?

– Давай. – Я опять зарыдала что есть мочи, но уже от счастья.

– Только хватит все время плакать, – строго сказала Наталка. – Мне сестра-плакса не нужна.

Я хлюпнула и вытерла слезы.

– А с Костиком все хорошо будет? – уточнила я.

– Конечно! Ему попадет, это точно, но зато он ночь в шалаше провел!

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился дядя Давид.

– Папа! – закричала Наталка. – Как хорошо, что ты пришел! У нас тут такое! Только мама сказала, чтобы ты шел туда, откуда пришел, иначе она за себя не отвечает. Костик пропал – в шалаше ночевал рядом с каналом. Наверное, велосипед отца утопил. А вчера Виктор Ильич приезжал, а мама с тетей Тамарой опять ходили грязью мазаться. Он и испугался. Тетя Тамара опять не поженилась. А Каринка в обмороке лежала. Мама побежала к тете Луизе. Только ты не думай, я Костика не выдала, но ведь и тетю Луизу жалко, да? Папа Костика обещал ее выгнать из дома. Каринка плачет все время. Как ты думаешь, мне ведь не объявят бойкот? Мама тоже плакала, вот я и испугалась. Но ведь ты поговоришь с папой Костика, он не будет его за велик ругать? Попроси его, чтобы он тетю Луизу не прогонял, ладно?

Наталка продолжала тараторить на одном дыхании.

Дядя Давид кивал с очень серьезным выражением лица.

– Пап, а еще я хочу Каринку в кино сводить. Представляешь, она вообще никакое кино отгадать не может. А в выходные «Танцор диско» будет. Дашь мне рубль? Нет, два!

Дядя Давид, услышав привычное сочетание – два рубля, тут же повеселел и выдал Наталке трешку.

– Ой, папочка, я так тебя люблю! – бросилась она на шею отцу.

– Только маме не говори, – заговорщицки подмигнул дядя Давид.

– Я же не враг себе, – торжественно заявила Наталка. – Пап, а пап, ты же все знаешь. А когда у нас в селе свадьба будет?

– Свадьба? – дядя Давид весь подобрался, как будто дочь узнала страшный секрет.

– Ну да. Понимаешь, Каринка вроде как мне теперь сестра – я на слюне клятву дала, – а она свадьбы никогда не видела. И конфеты не собирала. Она даже невесту ни разу не видела! Я хочу ее на свадьбу отвести. Это ведь так важно для нас, девочек! – Наталка врала и не краснела.

– Через две недели младшая дочка Азамата замуж выходит. Меня уже пригласили, – гордо сказал дядя Давид.

– Ура! Папочка, спасибо! – Наталка снова бросилась на грудь отцу, но потом вдруг нахмурилась.

– Пап, младшая дочь дяди Азамата? Венера? Так у них же старшая должна была замуж выйти. А только потом Венера. Как же младшая раньше старшей? Неужели ей разрешили? Вот это здорово!

– Я тебе расскажу, только по секрету. Тут такое случилось, даже твоя мама не знает. Не выдашь меня?

– Нет! На слюне клянусь! – Наталка плюнула на ладонь.

– А Карина?

– Она же теперь моя сестра! Значит, и она не выдаст!

Моя подружка посмотрела на меня, будто чего-то ждала. Понятно чего – клятвы. И мне пришлось плюнуть на ладонь и растереть. Правда, я не смогла побороть желание вытереть руку о подушку и мучилась оттого, что не знала – считается ли такая клятва действительной или ни в коем случае после этого нельзя вытирать руку, а, например, ждать, когда слюна высохнет. А еще я никак не могла понять, почему клятва на слюне важнее «честного слова» и в нее верят даже взрослые, например, дядя Давид, и гадала, что может быть сильнее слюны – клятва на крови? Конечно, я пыталась мыслить разумно – ну ведь ничего не случится, если соврешь, даже принеся клятву. Что может сделать слюна? Какую силу она имеет? Ведь, в конце концов, это очень неприятно – сидеть со слюнявой ладонью, а плевать на руку даже неприлично.

Пока я тайком вытирала руку и мучилась вопросами морали, дядя Давид сказал:

– Хорошо, тогда слушайте.

Я сидела с выпученными глазами и слушала рассказ дяди Давида с комментариями Наталки. Это была еще одна сказка, только из настоящей жизни.

По традиции замуж сначала должна выйти старшая дочь, а потом младшая. Даже если у младшей дочери есть жених, она никак не сможет опередить старшую. Так что если старшая сестра останется без жениха, старой девой, то и младшая никогда не выйдет замуж. И никто не смеет эти традиции нарушить.

Так вот, старшая дочь дяди Азамата Зарина собралась замуж. Все очень радовались, ведь и у младшей дочери – Венеры – уже был жених. Венера была красавицей, все это признавали, а старшая, Зарина – обычная девушка, ни красотой, ни талантами не блистала. У Венеры была настоящая любовь, такая любовь, что все завидовали, и жених хороший, из достойной семьи, ждать согласился, сколько потребуется. Отец Венеры и отец жениха уже были готовы дать согласие на этот брак, ведь дети были по-настоящему счастливы и жить друг без друга не могли. Но Венера сказала, что не пойдет против традиций и дождется своей очереди. Когда к Зарине посватался вдовец – совсем старик, весь седой, но добрый, честный человек, к тому же с кое-каким состоянием, – отец, конечно же, дал согласие. Дядя Азамат очень любил младшую дочь Венеру, очень ею гордился и не хотел, чтобы она осталась без мужа. Зарина согласилась на свадьбу, она не хотела расстраивать отца и тоже очень любила младшую сестру. Зарина желала Венере счастья – выйти замуж по любви. Да и богатый вдовец для нее был не самым плохим вариантом – время шло, а женихи на пороге не появлялись.

Все традиции и обряды были соблюдены. Дата свадьбы назначена. Только Зарина после сватовства начала сохнуть. Даже тетю Тамару вызывали, но та лишь пожимала плечами – ничего сделать нельзя: Зарина угасает, потому что жить не хочет, не хочет замуж за нелюбимого выходить – за старого человека, который ей чуть ли не в отцы годится. Тетя Тамара советовала свадьбу отменить, но дядя Азамат сказал, стерпится – слюбится, а девушка не может ослушаться воли отца, тем более что он слово дал. Да и всех родственников уже на свадьбу пригласили, за Зарину выкуп большой дали, приданое собрали, зал в ресторане в городе заказали, платье купили. Дядя Азамат с тетей Тамарой очень поругались. Тетя Тамара тогда сказала, что он свою старшую дочь в свадебном платье и похоронит. Будто напророчила или на своих белых бобах судьбу Зарины увидела.

Зарина чахла – лежала, не ела, не пила. Венера, которая тоже любила старшую сестру, пыталась за нее заступиться и сказала отцу, что готова остаться старой девой, лишь бы Зарине не пришлось замуж за нелюбимого выходить. Да еще и старика. И Азамат тогда так кричал, что все соседи слышали. Говорил, что Зарина даром никому не нужна, что вдовец – редкая удача, ведь на нее никто больше не позарится. Да и Венера должна радоваться – выйдет замуж за любимого. Или она тоже хочет, как старшая – уйти в чужой род, как корова на веревке? Дядя Азамат хлопнул кулаком по столу и решил – старшая выйдет замуж за вдовца, а младшая – за своего жениха, который тоже долго ждать не будет, хоть и обещает. Если мужчине нужна жена, то он ее быстро найдет. Он, Азамат, не собирается позорить свое честное имя – раз дал слово, то будет держать. Сказал, Зарина его благодарить должна, что он ей жениха нашел, отец не будет ее кормить до конца своих дней. И пусть дочери радуются, что так все сложилось. Лучше, чем могло быть. Радоваться надо, а не плакать. Это он, отец, должен плакать, что у него две дочери, а не сыновья – одна головная боль от этих женщин.

Досталось и матери Венеры и Зарины, тете Нине, за то, что дочерей родила – одну некрасивую, ни к чему не приученную, бесталанную, а вторую такую красавицу, что глаз слепит. Несправедливо и неправильно было таких дочерей рождать, чтобы одной все, а другой ничего. И та, которой ничего, оказалась старшей. Горе семье, и мать в этом виновата. А он, Азамат, был бы счастлив, если бы Зарина и вовсе не появлялась на свет, а родилась бы только Венера. Она красавица – и род не позорит, и жениха достойного выбрала. Да еще и по любви замуж выходит – вся родня умиляется и радуется. А от Зарины – одни неприятности: лежит, болеет, жениха видеть не хочет, хотя он подарки присылает и мужем будет хорошим.

Тетя Нина плакала, как будто кто-то умер, и ее плач тоже все слышали. Как плакала Венера, естественно, тоже слышали. Младшую дочь особенно жалели соседки – ведь о такой любви все мечтают, чтобы жених круги вокруг дома наматывал и тоже чуть не плакал. Ходили слухи, что Венера с женихом решили броситься в Терек вместе, если Зарина откажется от замужества и им не разрешат пожениться. Тетя Нина по улице не могла спокойно пройти – соседки сразу ее дергать начинали, мол, почему счастью младшей дочери родители мешают? Где еще такую любовь встретишь? Разве можно против такой любви идти? Тетя Нина была бы рада им ответить, да как? Азамат уперся как баран – или обе дочери замуж выходят, как положено, или ни одна не выйдет.

Тетя Тамара ходила к ним каждый день – носила отвары, слушала сердце Зарины, давала капли тете Нине. Она тоже предлагала отдать Венеру замуж, тем более что родственники жениха согласны, даже рады, ведь сил нет смотреть, как молодые страдают. Женщины даже Зарину жалели – нельзя в таком настроении замуж выходить. Если уж не по сердцу жених, то рано или поздно тоска заест, ничего не поможет. Соседки собрались в доме, когда Азамата не было, и попытались поговорить с сестрами. Но девушки не могли пойти против традиций и отца. Обе были упрямые и честные, любили друг друга, что редкость среди сестер, и любили отца, не хотели его подвести.

– Да кто вас осудит? Никто не осудит! – кричала тетя Нина. – Предки уже в гробу лежат, им все равно. А отец покричит и успокоится.

Но Зарина с Венерой заявили, что будет так, как им на роду написано. Как сложится, так и должно быть.

– Да на каком роду? – продолжала кричать тетя Нина, призывая в свидетели соседок, которые дружно кивали. – Где это было написано, что я должна за Азамата замуж выйти? Кто это написал? Родители сосватали, вот и вышла. Да такой ли судьбы для своих дочерей желаю?

– Мама, ты разве не любишь папу? Ты не рада, что мы у тебя есть? – удивлялась Венера.

– Скажите им! – обращалась к соседкам тетя Нина, утираясь платком, который давно сняла с головы и залила слезами.

Соседки говорили, что судьба судьбой, а порядки тоже иногда полезно ломать. Если любишь, нужно выходить замуж. Эта любовь не забудется, никогда из сердца не исчезнет. Станешь с нелюбимым мужем в постель ложиться, а перед глазами возлюбленный будет маячить. И уснуть не сможешь, так и будешь его представлять. А это такая мука, что сильнее боли. Боль утихнет, а тоска нет, как ни забивай ее в дальний угол, как ни глуши. Хорошо, если в детях счастье найдешь, а если нет? И такое бывает – когда смотришь на сына, а видишь в нем мужа нелюбимого, и сердце никак не откликается. Да и детям плохо. Все знают, что если дети от большой любви рождаются, то они и красивые, и талантливые, и счастливые. А если от нелюбви – болеют часто. Дети ведь все чувствуют. Да и демонам легче унести тех, кто в нелюбви рожден.

– Значит, ты не любила папу, когда Зарина родилась? – уточнила пытливая Венера.

– Да что ты такое говоришь, дочка? Как же я Зарину не любила? – тетя Нина могла только плакать. Соседки тоже были не сильны в полемике, только качали головами.

В разгар беседы пришла тетя Тамара, посмотрела на всех и пообещала в следующий раз принести отвар, который прочищает мозги. Но и она ничего не могла поделать. Кормила Зарину с ложечки – только с рук знахарки та соглашалась принимать пищу.

– Тамара, ты умная, скажи, что делать? – просила тетя Нина.

– Ну, есть один способ, – ответила знахарка. – Пусть Венеру украдут по обычаям. Тогда родственники примут их брак, никуда не денутся. И Азамат смирится.

– Не хочу никого обманывать, – заявила Венера, поправляя подушки в изголовье кровати старшей сестры. – Я не вещь, чтобы меня воровать.

Она сказала, что хочет только одного – чтобы сестра выздоровела, – и была готова заплатить любую цену за ее здоровье.

– Ну что ты с ними будешь делать? – рыдала тетя Нина.

Соседки начали расходиться. Тетя Тамара сказала, что, конечно, может обеим заварить такие травы, чтобы они даже не понимали, где находятся, и временно впали в беспамятство, но не будет этого делать. Хотя тетя Нина была согласна и на такой отвар.

Зарине стало совсем плохо. Она лежала пластом, соседки говорили, что умрет она скоро. Тетя Тамара считала, что она от тоски и нелюбви сгорает, оттого, что обида в ее душе поселилась – тяжелая, как камень, как много камней. И эти камни давят на сердце. Никакой отвар эту обиду не снимет, никакие настойки не помогут. Тетя Нина плакала уже тихо, но с утра до ночи, глядя на дочь, которая усыхала, превращалась в скелет и уже не могла сама встать с постели – сил не осталось. Конечно, все это держалось в страшном секрете – про болезнь Зарины никто не должен был знать. Но сердобольные соседки, естественно, все разболтали. Прибавили даже то, чего не было: что Зарина бесплодная, а Венера – наоборот – уже с животом ходит, что Азамат решил прикарманить деньги, которые за старшую дочь были отданы, и теперь нарочно откладывает свадьбу. Так или иначе, но все эти сплетни и домыслы дошли до семьи вдовца-жениха, и помолвка была расторгнута по причине неизлечимой болезни невесты и ее неспособности к деторождению. Очень уважительная причина. Железобетонная. Если слух прошел, никакие справки от врача его не перебьют.

Плакали все. Зарина обливалась слезами от жалости к младшей сестре, ведь та теперь не сможет выйти замуж по любви. Но было в этом плаче и счастье, избавление – ей не придется жить со стариком, которого она видела один раз, и то – не разглядела толком. Заметила только не смытые после бритья остатки мыла на щеке и почувствовала тяжелый запах от тела. Такой тяжелый, что хотелось задохнуться от неприязни, от отвращения, заткнуть нос и больше никогда в жизни не чувствовать этот мерзкий запах – старого немытого тела вперемешку с одеколоном. Зарину на том сватовстве начало тошнить, и, если бы не сестра, которая сунула ей под нос пропитанный лавандой платок, Зарина бы упала в обморок. Ей было стыдно объяснить родным, что от жениха плохо пахнет, настолько плохо, что даже сидеть рядом с ним – мука, не то что жить и в одну кровать ложиться. Разве можно такое про мужчину говорить? Неприлично. И это не повод отказываться от свадьбы. Тоже еще повод – запах. Капризы, а не повод. А с капризами замужем нелегко придется.

А еще Зарину съедала зависть, дикая, выворачивающая нутро не меньше, чем запах чужого мужчины, которого она должна была назвать своим мужем. Зависть к сестре, которая бежала к своему жениху, вкладывала руку в его руку, прижималась к нему настолько, насколько позволяли приличия, и возвращалась домой с горящими глазами, одурманенная, пахнущая совсем иначе – страстью, любовью, травой, водой, будущим, теми запахами, которые Зарина никогда в жизни не сможет почувствовать, потому что не так красива, как сестра. Не было у нее такого счастья – встречаться, влюбляться, умирать от любви, хотеть замуж. Она не хотела замуж, не могла представить свою жизнь рядом с этим вдовцом. Зарина не понимала, как сможет жить с ним, с двумя его детьми и старшей сестрой, которая коршуном вилась над племянниками и уже заранее ненавидела ее, как ненавидела бы любую женщину, вошедшую в их дом. Девушка не понимала – за что ей так страдать? Почему у ее сестры будет все, а у нее ничего? Даже хуже, чем ничего… Чужие дети, золовка, которая ей жизни не даст, муж, который ей годится в отцы.

Любовь к младшей сестре постепенно перерастала в ненависть. Зарина, лежа на своих подушках, не могла видеть Венеру, которая суетилась, пыталась накормить, заботилась. Старшую сестру начало тошнить от одного только запаха младшей сестры, ее свежести, красоты, от того, что та была как цветок, который вот-вот распустится. Зарина начала ненавидеть мать, которая мечтала о счастье для младшей дочери, а старшую готова была принести в жертву. Да, она в этом не признавалась, но Зарина все чувствовала. Видела, как страдает отец, всегда любивший младшую дочь, и не могла ему простить обидные слова про то, что он готов отказаться от старшего ребенка.

Зарина чахла не оттого, что должна была выйти замуж. Она умирала от ненависти к родным, самым близким. Плакала от зависти и обиды. А те слезы, которые считали добрыми, слезами преданности, хранили злость и ненависть. Иногда Зарина вспоминала, как радовалась за младшую сестру, как устраивала ей свидания, как держала в тайне ее секрет, была поверенной во всех любовных делах. Она помнила, как Венера сказала, что или выйдет замуж за любимого, или умрет. Уже тогда радость за сестру сменилась завистью.

Зарина долго изображала из себя любящую сестру, преданную. Столько времени притворялась. Вот и вылилось все в болезнь. Настоящую. О которой даже тетя Тамара не догадывалась. Тогда-то Зарина начала особенно остро чувствовать запахи. Ее воротило от запаха матери, от запаха сестры. Она не могла проглотить ни куска мяса не оттого, что у нее не было аппетита. Есть хотелось зверски, но ее начинало мутить от запаха пищи, даже от лепешки с медом, которую приносила Венера. Мед пах горечью, а лепешка – горелым. Мясо воняло особенно отвратительно, но еще хуже – бульон, который прописала больной тетя Тамара. Зарина даже глоток не могла сделать – ее начинало рвать. Только творог она соглашалась проглотить. Это было совсем не связано с визитами знахарки. Просто тетя Тамара приносила свежий творог, ягоды, только поэтому Зарина соглашалась его съесть. Творог с ягодами не вызывал у нее рвотных рефлексов. А все, что готовили в доме, пахло отравой. Самой мерзкой. Но разве могла Зарина сказать матери, что ее лепешки не лезут ей в горло? Разве она могла сказать Венере, что бульон, которым она пытается ее накормить, – хуже яда?

Когда от Зарины отказалась семья жениха и сам вдовец, дядя Азамат прибежал в дом к тете Тамаре и кричал, что это она виновата в болезни его дочери. Опоила отварами, одурманила, мысли дурные внушила. Была у него дочь послушная, а стала вдруг нервная. Экая невидаль – выйти замуж за человека, которого не знаешь. Да раньше все женщины так замуж выходили – никто не роптал, даже радовались, родителям руки целовали. А Тамара своими разговорами молодых девушек искушает, про любовь им рассказывает, про свободу выбора. Где это видано, чтобы жена мужа любила? Она его уважать должна! Пусть детей любит, для этого замуж выходит, это ее судьба – детей рожать, сыновей желательно. А для него, Азамата, это такой позор, что на несколько поколений запомнится. Чтобы отказались от его дочери! Да еще кто? Вдовец! И в этом только Тамара виновата. Все ее отвары вонючие и колдовские!

– Ты во всем виноват, – сказала тетя Тамара, выслушав дядю Азамата.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать? – дядя Азамат вспыхнул, хотел поставить на место знахарку – подошел и занес руку, чтобы ударить.

До того, как явиться к тете Тамаре, он пришел в собственный дом, ударил тетю Нину и велел Зарине вставать и убираться из дому. На все четыре стороны. Потому что он не потерпит в доме дочь, которая принесла такой позор. Венера пыталась заступиться за сестру, но дядя Азамат обозвал младшую, любимицу Венеру, шлюхой, которая валандается не пойми с кем. И если она собирается принести в подоле, если запятнала свою честь, то пусть тоже катится ко всем чертям. Дядя Азамат отказался от дочерей, это слышали все соседи. И от жены тоже. Тетя Нина хватала его за руки, падала на колени, умоляла успокоиться, но дядя Азамат пнул жену ногой и ушел из дома.

Тетя Тамара знала, куда он идет, – соседки успели предупредить. Женщины сообщили еще, что у тети Нины кровь идет горлом, и Тамара успела передать через забор отвар. Соседки шептались, что в Азамата бес вселился. Наверняка он сидел в нем давно, а сейчас свою силу показал и захватил не только тело, но и душу.

– Смею и буду, – сказала тетя Тамара то ли Азамату, то ли бесу. – Ты свою дочь довел до такого состояния, что она уже с постели встать не может. Она болеет оттого, что ее предал родной отец. Продал, как барашка, и глазом не моргнул. Ее горе – на твоей совести. Ты от своего греха никогда не отмоешься. И отмолить не получится. То, что ты жену свою, как собаку подзаборную, избил – тоже тебе аукнется. Придет к тебе бродячая собака и горло тебе перегрызет. Как у тебя совести хватило женщину бить? Как ты посмел дочерей проклясть? Вернется тебе однажды проклятие. И так вернется, что в муках будешь умирать.

– Что ты несешь, ведьма? – закричал Азамат. – Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?

– Ничего ты не сделаешь. Я тебя не боюсь. Ты сам свою судьбу решил.

– Ведьма, я тебя убью! – завопил Азамат и начал надвигаться на знахарку. Но тетя Тамара достала из-за пояса нож, которым орехи чистила и корешки трав обрезала – она с этим ножом не расставалась, – и наставила его на дядю Азамата. Тот плюнул в лицо знахарке и ушел. Соседки, которые через забор подглядывали, ахнули. Плюнуть в лицо – страшнее унижения быть не может. Теперь они даже Азамата готовы были пожалеть – что с ним тетя Тамара сделает! Такую обиду она точно не простит.

Азамат пошел к мужчинам и выпил сильно. Домой пришел и сразу в сарай отправился, где у него ружье хранилось. Венера увидела, что отец вышел из сарая с ружьем, и в ноги ему кинулась, но удержать не смогла. Азамат пошел к Тамаре.

Знахарка тогда была у соседки – компресс делала на спину. Соседка жила в двухэтажном доме в центре села, рядом с кинотеатром. Азамату, который с ружьем ходил по селу, искал Тамару, мужчины сказали, где она. Кто-то из женщин успел предупредить знахарку. Она решила в окно вылезти по веревке: Азамат обещал убить всех, кто есть в доме, если Тамара не выйдет. Стоял под окнами, орал и в воздух стрелял. Знахарка не за себя боялась, за других. Да и что с пьяного взять? Пальнет случайно и не поймет, что натворил.

Соседка кричала, что Тамара через окно спускается по бельевой веревке, чтобы люди ее внизу поймали – не дай бог сорвется. Народу во дворе много собралось, но Азамат уже совсем не в себе был – обещал любого пристрелить, кто сунется, кто только подойдет к нему.

Тамара висела на веревке. Соседка умоляла ее лезть назад. Женщины кричали и звали на помощь. Кто-то из молодых парней попытался подойти к Азамату, но тот ударил его прикладом. А потом выстрелил в знахарку. Никто сразу и не понял, что произошло. Только Тамара начала падать – медленно, как будто в кино. Женщины ахнули и стали читать молитвы. Тамара упала в палисадник и лежала там без движения. Азамат потряс ружьем и сказал, что убил ведьму, которая порчу наводит. Тут уже мужчины забрали у него ружье, за руки схватили. Он не сопротивлялся, только кричал, что убил ведьму и нет больше в их селе злого духа. Больше никто отварами людей травить не будет. И ему, Азамату, надо спасибо сказать, что всех избавил от зла. Женщины подошли к лежащей в палисаднике знахарке. И тут Тамара, которая считалась убитой, спокойно встала, отряхнулась и поправила платок. Женщины при виде такого чуда заголосили. Даже мужчины вздрогнули и отпустили Азамата. Дети заплакали. А тетя Тамара тем временем спокойно перелезла через ограду палисадника и пошла к толпе.

– Ведьма, – прошептал дядя Азамат. Он сразу протрезвел, и было видно, что испугался. Любой бы испугался – тетя Тамара была вся в чем-то красном – и платок, и платье, и фартук. Даже лицо было в крови, она стекала по ее щеке.

– Да, я ведьма, и меня пуля не берет, – сказала спокойно Тамара Азамату. – А теперь я тебе говорю – уходи, далеко уходи, и грехи замаливай. Я тебя проклинаю. Если увижу тебя рядом с младшей дочерью, самые страшные кары нашлю. Оставь своей жене и старшей дочери все, что у тебя есть, и уходи. Иначе тебя загрызет бродячая собака, и я к тебе по ночам буду являться.

Тут Азамату совсем плохо стало. Он упал на колени и начал биться головой о землю.

– Это бес из него выходит. Тамара сильнее беса… – Женщины уже скулили и стонали от такого зрелища. Никто не решался подойти ни к знахарке, ни к Азамату.

Мужчины расступились, давая дорогу окровавленной тете Тамаре, которая то ли была мертва и ходила, то ли воскресла, то ли и вовсе не умирала.

Тамара как ни в чем не бывало пошла в сторону своего дома.

– Папа, она что, наколдовала? – ахнула Наталка, которая тоже слушала, раскрыв рот.

– Да нет, – хохотнул дядя Давид. – Азамат промахнулся. Веревка порвалась, вот Тамара и упала. Он ее даже не задел. А кровь – это марганцовка. У тети Тамары бутылка с раствором в фартуке лежала, и, когда она упала, склянка разбилась. Но по селу уже слух пошел, что нашу тетю Тамару даже пуля не берет, что ее убить нельзя, что она из мертвых воскреснуть может. Ох, ну вы же знаете этих женщин! У них языки длинные, а глаза от страха большие, вот и рассказывают про то, чего не было. Поняли, девочки? Вот такая у нас тетя Тамара. Не подведите ее.

Мы с Наталкой кивнули. Я в тот момент вообще на все была согласна. И даже готова была поверить в то, что тетя Тамара – ведьма, которую нельзя убить обычной пулей.

– Папочка, а что было дальше? – спросила Наталка.

– Да все хорошо! Радость большая. Азамат ушел. Никто не знает куда. Наверное, к родственникам подался. Или в монастырь? Женщины всякое болтают. А я думаю – испугался он сильно. Когда испуг сильный – вся жизнь перед глазами проносится, и все грехи вспоминаются. Нельзя ему было руку на жену поднимать, а дочь к свадьбе принуждать. Ну и как только Азамат из села ушел, к Венере сваты приехали. Так что свадьба скоро. Да и Зарина поправляться стала. Уже во двор выходит – так соседки говорят. Даже ходят слухи, что тетя Тамара специально все так устроила! Вроде как спланировала заранее. В это я, конечно, не верю, но кто знает? От нашей Тамары всего можно ожидать. Если честно, я ее тоже иногда боюсь. Ну а меня на свадьбу позвали, вроде как вместо Азамата. Чтобы я от семьи выступил и все традиции были соблюдены. Я очень рад был – это же честь, такую красавицу замуж отдавать! Да и Нине поддержка нужна. Только не знаю, как Соне об этом сказать. На Тамару одна надежда – она ведь главной гостьей на свадьбе будет. Так Венера пожелала.

– Папа, не волнуйся, я знаю, что сказать! – обрадовалась Наталка. – Карина ни разу на свадьбе не была. Она даже наряд невесты не видела! Разве мы можем такое пропустить? Мама разрешит обязательно!

– Иди, я тебя поцелую! – обрадовался дядя Давид и сгреб дочь в объятия.

– Пап! Отпусти! Не люблю я этих нежностей! Ты колючий! – отбрыкивалась Наталка, пока дядя Давид чмокал дочь в щеку и щекотал.

– Каринка, ты знаешь, какое у невесты бывает платье? – сквозь смех рассказывала Наталка. – Длинное, серебряное, и такая фата красивая! А еще пояс серебряный и украшения всякие. А еще корона! Ну, корона не как у принцессы, а как у королевы. Как шапочка. Но тоже очень красивая! Папа, а у меня будет серебряное платье? Правда? Чтобы сверкало! И фата – длинная-предлинная. И мама даст мне свой серебряный пояс. Каринка, ты знаешь, какой у мамы есть пояс?

– Ты же вроде бы поклялась никогда в жизни замуж не выходить? – хохотнул дядя Давид.

– Ой, – расстроилась Наталка. – И что, тогда я платье такое никогда не смогу надеть?

– Получается, что так, – пожал плечами отец.

– А можно, я быстро выйду замуж, а потом опять буду ходить как захочу? – уточнила Наталка.

– Вряд ли найдется такой мужчина, который сможет тебе возразить, – поцеловал дочь дядя Давид. – Конечно, ты будешь ходить в чем захочешь.

– Тогда я согласна выйти замуж! – сообщила Наталка. – Только быстро.

– Ты очень похожа на свою мать. – Отец отодвинул от себя Наталку и внимательно ее разглядывал, будто впервые увидел.

– Моя мама, – объясняла мне Наталка, – должна была стоять в углу на свадьбе. Все невесты в углу стоят. Но ей надоело, и она тихонько ушла в дальнюю комнату, где и уснула. И ее все потеряли. Думали, что она сбежала. Представляешь? Такой переполох начался! Маму нашли часа через два – она сама из комнаты вышла и удивилась, что никого нет. Потом весь вечер она сидела рядом с папой – он боялся, что она пропадет. Ни в коем случае невеста рядом с женихом на свадьбе не сидит! А моя мама сидела! Вот так!

– Да, это правда, – улыбнулся дядя Давид. – Я тогда очень испугался. Больше всего на свете боялся потерять Соню. Когда женщины выбежали из комнаты и сказали, что она пропала, я чуть не умер. Ведь знал же, что с Соней нельзя как со всеми остальными, и все равно согласился на традиции. Ну кто может моей Соне указывать, что ей делать, а что нет? Когда она из комнаты вышла, я так обрадовался, что чуть сердце из груди не выскочило. Конечно, я схватил ее за руку и усадил рядом с собой. И держал весь вечер…

Я не смогла сдержать слез. У меня не было такого отца, как дядя Давид. И никто не обещал мне серебряное платье с длинной фатой. Я очень завидовала Наталке, которой и после свадьбы разрешат ходить как она захочет. А дядя Давид всегда защитит дочь. Мне нравилось, что тетя Соня – такая смелая и добрая – считает меня своей дочерью. И тетя Тамара обо мне заботится. Больше всего на свете я хотела остаться здесь, в этой семье, быть сестрой Наталки и мечтать о свадебном платье. В тот момент мне казалось, что я предаю маму, отказываюсь от нее, что другая семья для меня будет лучше, чем моя мама. Но ведь мама сама меня здесь оставила. Значит, я ее не предала? Или все-таки предала, мечтая о другой маме, о другом доме? Оттого, что я никак не могла ответить на эти вопросы, я плакала еще горше.

– Ну вот, опять разнюнилась, – ахнула Наталка.

– А мы сейчас ее как защекочем! – воскликнул дядя Давид и схватил меня за талию. Он начал меня щекотать и тискать, а я плакала и смеялась одновременно.

Вдруг дядя Давид резко поставил меня на ноги. Я сначала не поняла, что произошло, но потом увидела тетю Соню, застывшую на пороге.

– Птичка моя, – сказал дядя Давид.

Наталка вжалась в стену.

– Нашли, – выдохнула тетя Соня и села за стол.

– Кого нашли? – Дядя Давид думал, что сейчас жена устроит ему скандал, и не верил в то, что буря миновала.

– Костика нашли. Там, где и сказала Наталка. Они шалаш в кукурузе сделали. Ты представляешь? У него там не шалаш, а целый дом был – полная чаша. И еда, и питье. Одеяла, даже подушку ему приволокли. Да я бы сама там жила! А то, что Луиза чуть с ума не сошла, – это им все равно. Что она с седыми волосами будет ходить – это им тоже все равно!

– Мам, а что там случилось-то? – Наталке было интересно, она даже ногами дрыгала, как молодая лошадка, которой не терпелось вырваться из стойла.

– Да все так, как ты и сказала. Ребята прыгали через канал, – начала рассказывать тетя Соня. – И если я узнаю, что ты тоже прыгаешь с мальчишками, я тебе вот этими руками не знаю что сделаю! Костик в канал упал вместе с велосипедом. Слава богу, его успели вытащить, а велосипед в шлюз попал. Ну и раскурочен весь. Костик испугался, что его отец отлупит, поэтому решил домой не возвращаться. А эти двое – Тимур с Дамиком – помогли товарищу – припасов притащили.

– И что, и что? – Наталка запрыгала от нетерпения.

– Ничего, – отмахнулась тетя Соня. – В ближайшее время – никаких орехов, каналов, велосипедов, казаков‑разбойников и вокзала! Тебя это тоже касается. Тимур будет щебенку перекидывать. А Дамик пойдет овец пасти.

– А Костику что?

– Новый велосипед. – Тетя Соня не выдержала и рассмеялась. – Тетя Луиза была так рада, что сын нашелся в целости и сохранности, что пообещала ему новый велосипед. Лишь бы тот больше из дома не сбегал.

– Везуха! – воскликнула Наталка.

– Я этого не слышала, – сказала тетя Соня.

– Мам, а ты случайно не знаешь, шалаш остался?

– Даже не думай! – закричала тетя Соня. – Или я тебе напомню про салфетки!

– Ой, мамочка, смотри, какую салфетку Каринка связала. – Наталка юркнула в комнату и притащила мою работу. – А еще она хочет, чтобы ты ей новый узор показала. Покажешь, мам? Ты ведь так красиво вяжешь! А на свадьбу нас отпустишь, правда? Каринка никогда свадьбы не видела! Папа нам рассказывал, какая ты красивая была на свадьбе и как в комнате уснула, а тебя все искали. И я согласна выйти замуж. Если ты дашь мне свой пояс. Папа пообещал мне самое красивое серебряное платье и сказал, что потом я смогу ходить как захочу.

Моя подружка тараторила как пулемет. Тетя Соня только рот успевала открывать, не зная, на какой вопрос отвечать.

– И можно, мы в кино сходим? Каринка никогда индийское кино не видела, представляешь? Мамочка, а Тамик даже не плакал, – щебетала Наталка. – Мы за ним смотрели. И пеленки поменяли. А правда, тетя Тамара у нас лучшая? Зыкинско она дядю Азамата испугала? А у Венеры будет серебряное платье? А можно мы пойдем посмотреть? Тетя Тамара там будет главной. И папа тоже.

Тетя Соня поглаживала пальцами салфетку и кивала, соглашаясь на все. Мне показалось, что она даже не слышит, что говорит дочь. Но на свадьбу она среагировала, подняв глаза на мужа.

Дядя Давид сделал нам страшное лицо, и мы с Наталкой убежали во двор – закончить хозяйственные дела.

– Птичка моя, – подошел он к тете Соне и обнял ее за плечи. Тетя Соня прижалась к его груди и тяжело вздохнула.

– Знаешь, как подумаю, что это могло с Наталкой случиться или с Каринкой, так сразу плохо становится, – прошептала тетя Соня. – Ну почему эти дети такие бестолковые? Разве можно из-за велосипеда из дома убегать? Разве они не понимают, что о родителях нужно сперва подумать? Неужели и Наталка может убежать? Если они вместе шалаш делали, то и наша дочь думает о побеге? Разве ей с нами плохо? Почему они о матерях не думают?

– Потому что они дети, птичка моя. – Дядя Давид гладил тетю Соню по голове и слегка покачивал, как маленькую.

– Я никогда не хотела из дома сбежать! – заявила тетя Соня.

– Птичка моя, а помнишь, как мы с тобой вместе сбежали?

– Мне было восемнадцать! Вот вырастут и пусть делают что хотят! К тому же я из-за тебя сбежала, а не из-за велосипеда.

– Да, птичка моя, ты ложись, поспи, я с Тамиком побуду. Девочки все по хозяйству сделают.

– Да, я лягу. Тамара и меня отваром напоила. Еле на ногах держусь. А Луиза никак уснуть не могла. Тамара ей уже второй ковшик выпоила, а она все никак не могла успокоиться.

Несколько дней прошли спокойно – мы с Наталкой занимались домашним хозяйством, играли с Тамиком, я много вязала – тетя Соня не могла на меня нарадоваться и очень хвалила. Я даже освоила новые узоры. Один раз мы чинно, с разрешения тети Сони, сходили в кино, но мне не понравилось. А Наталка чуть не плакала, как и другие девочки и женщины в зале. Потом мы купили по кульку семечек и халвы. Наталка говорила, что на самом деле она не любит кино про любовь и вовсе не плакала, ей нравятся больше фильмы про войну и про преступников. Она вообще только ради меня пошла «на любовь». Мы прыгали «в резиночку», прицепив один край резинки к пню во дворе: из комнаты нас выгнала тетя Соня, потому что мы топали как слоны и могли разбудить Тамика. Я выучила сокращения фильмов, чтобы Наталка в следующий раз за меня не стыдилась. Я перестала бояться петуха в курятнике, а Багира разрешала мне брать на руки ее котят. Наталка даже доверила мне назвать одного из них – черного с белым галстучком на шее – Маркизом.

Все было спокойно, я не доставляла никаких хлопот – не болела, не теряла сознание, даже царапин и синяков новых не появилось. Тетя Тамара приходила в гости, и они с тетей Соней подолгу сидели и шептались. Отваром меня больше не поили. Дядя Давид тоже был дома по вечерам, брал на колени Тамика, играл с ним и выдавал нам с Наталкой тайком конфеты. Мы с Наталкой в четыре руки быстро справлялись с хозяйственными делами. Меня даже начали выпускать мести за воротами – соседки цокали языками, но придраться им было не к чему. Я мела уже хорошо, правда, не так быстро, как моя подружка. Наталка научила меня пить сырые яйца с солью, и я полюбила хлеб с маслом и сахаром. К халве, правда, так и не привыкла. Зато Наталка обучила меня изготовлению карамели – надо было жарить сахар в ложке, – а тетя Соня пристрастила к вышиванию крестиком. Я вышила Наталкино имя на всей ее одежде, а имя Тамика – на пеленках. Потом связала крючком большую салфетку, и тетя Соня торжественно положила ее на комод – я была счастлива.

– Даже не верится, что так спокойно, – то и дело приговаривала тетя Соня. – Не к добру это.

– Не каркай, – отвечала ей тетя Тамара.

– Я не глазливая, – отмахивалась тетя Соня, – просто давно такого не было. Я даже не привыкла к такому покою.

– Ох, наговоришь своим языком, – предупреждала ее тетя Тамара. – Все, что скажешь, может исполниться. Будто ты не знаешь.

– А что я говорю? Говорю, что хорошо, все хорошо, – тут же пугалась тетя Соня. – Просто непривычно.

И все-таки она нас сглазила. Мы с Наталкой вышли однажды погулять и заодно набрать облепихи. Моя подружка провела инструктаж – как аккуратно сорвать ягоды и не поцарапаться. Но до кустов мы так и не дошли. На соседней улице наткнулись на мальчишек, которые окружили новенький мотоцикл с люлькой.

– Ух ты! – обрадовалась Наталка.

– Что? – не поняла я.

– Ты что! Это же мотоцикл! – Наталка выпучила глаза – как я могла не понять, какое чудо стоит перед нами.

Там были и уже знакомые мне ребята – Тимур, Костик, Дамик и Мишка.

У меня сердце ушло в пятки, когда я увидела Мишку.

– Чей это? – деловито спросила Наталка.

– Мой дядя приехал, – гордо сообщил Дамик.

– А можно прокатиться? – спросила Наталка.

– Конечно, нет! – заявил Дамик.

– А ключи здесь, – показала Наталка.

– Ну и что? Он велел мне охранять мотоцикл! Если хочешь, можешь посидеть и подержаться за руль, – великодушно разрешил Дамик.

– Очень надо! – возмутилась Наталка. – Да ладно тебе, Дамик, давай прокатимся. До конца улицы и обратно! Спорим, что ты не умеешь на мотоцикле!

– Я умею! Меня дядя сто раз учил! – закричал Дамик.

– Тогда давай поспорим, что Наталка не проедет, – предложил Костик.

– А чего спорить, и так понятно, что не проедет. Она же девчонка! Она небось на мотоцикле ни разу не ездила. – Дамик по-хозяйски погладил кожаное сиденье.

– Это я не проеду? – закричала Наталка. – Это ты меня девчонкой назвал? Да я лучше тебя на мотоцикле могу! Да я тебя на велике сто раз обгоняла! Забыл? Это ты девчонка!

– Тогда я ставлю свой перочинный ножик, – сказал спокойно Костик, – на то, что Наталка проедет до конца улицы.

– А я ставлю фонарик, – объявил Мишка, – тоже на Наталку.

– Я, я поставлю веревку, мои бесшумные кеды и рубль! – воскликнул Тимур.

– Не буду я спорить, – заявил Дамик. – По прямой дороге любой дурак проедет. Поверни ключ и руль держи.

– Тогда давай на скорость – кто быстрее, – предложил Мишка. – Сначала ты проедешь, а потом Наталка. А? Слабо?

– Ничего не слабо! – Дамик уселся за руль, повернул ключ зажигания, нажал на скорость, но заглох. Сделал еще одну попытку – мотоцикл дернулся и остановился. Было видно, как у Дамика дрожат руки.

– Что, перетрусил? – хихикнул Костик.

– Ничего не перетрусил. Она девчонка, пусть первая едет. Я ей уступаю. И фору даю! – Дамик слез с мотоцикла.

– Не нужна мне твоя фора. Костик, засекай! Слабак ты, Дамик! И врун – ни разу на мотоцикле не ездил! А я ездила! Даже завести не можешь! – Наталка ловко вскочила на сиденье и повернула ключ. Так же уверенно она вырулила на дорогу, как будто делала это сто раз.

– Не надо, – успела крикнуть я, но Наталка нажала на газ и сорвалась с места так, что мотоцикл аж подпрыгнул. Она доехала до конца улицы, лихо развернулась и поехала назад, увеличивая скорость. Я видела, как Мишка изменился в лице. Видела, как на дорогу выскочила кошка и Наталка резко повернула руль влево. Она врезалась в гору щебенки. Мотоцикл перевернулся, и моя подружка вылетела из седла и оказалась внизу, где-то под люлькой. Все это произошло в одну секунду, а мне показалось, что я смотрю кино в замедленной съемке. Я увидела даже кошку, которая злобно мяукнула и скрылась в кустах. Мальчишки кинулись врассыпную. Я побежала к куче. Слезы текли по щекам, но я их не замечала. И, уже подбежав к щебенке, услышала рядом с собой голос Мишки:

– Надо ее отрыть. Скорее!

Мы начали отрывать Наталку, руками отбрасывая щебенку. Из ворот дома Дамика выскочили мужчины и бросились к нам.

– Кто там? – спросил один из мужчин.

– Наталка, – ответила я.

– Какая Наталка? Девочка? – мужчина даже опешил от неожиданности. – Не Дамик? Где Дамик?

– Удрал, – сообщил Мишка, продолжая сгребать ладонями щебенку.

– Наталка, дочка дяди Давида и тети Сони, – объяснила я, поскольку уже привыкла к тому, что нужно не просто называть имя, но еще и говорить, кто твой отец и мать.

– А ты кто? – уточнил мужчина.

– Карина, ее сестра, – ответила я.

– Быстрее! – скомандовал мужчина.

Мужчины подняли мотоцикл и вытащили Наталку. Она была вся в крови, в царапинах, но вроде бы цела. Даже ходить могла самостоятельно.

– Я выиграла, – шепнула она Мишке. Тот кивнул и улыбнулся.

Дома тетя Соня ходила туда-сюда по комнате, пока тетя Тамара мазала Наталку зеленкой.

– Я не знаю, что я с тобой сделаю! – то и дело восклицала тетя Соня.

– Салфетку связать? – спрашивала Наталка.

– Вот еще! За тебя Каринка свяжет! – хмыкала тетя Соня, придумывая наказание пострашнее.

– Косу мне отрежешь? – с надеждой спрашивала Наталка.

– Еще чего! Посмотри на себя! Бог знает на кого похожа! Если я тебе косу отстригу, вообще превратишься в чудище. Вот что ты сделаешь! Нет, вы обе! – воскликнула тетя Соня. – Будете сыр перекладывать!

– Мам, Каринка вообще не виновата! – защитила меня моя подружка. – Мальчишки разбежались, а она меня отрывать стала! За что ты ее наказываешь?

– За то, что тебя не остановила! – твердо сказала тетя Соня.

На следующий день мы с Наталкой перекладывали сыр из большой бочки на тарелки и сливали молочную сыворотку. Нужно было аккуратно достать сыр, чтобы круг не сломался, сложить марлю, процедить сыворотку в кастрюлю, натаскать воды для новой сыворотки. Когда мы управились с сырной бочкой, тетя Тамара поставила нас во дворе перед большим чаном, в котором что-то булькало. Под ее приглядом мы перемешивали отвар из ромашки, сливали его в банки, снова таскали воду, наливали, бросали цветки, которые перед этим на простыне отрывали от стеблей. У меня уже болело все – и спина от долгого сидения на земле и перебирания цветков, и ноги – от долгого стояния перед кипящим чаном, и голова – от жары, духоты и запаха. Болели руки – нам с Наталкой было разрешено таскать только по полведра, поэтому приходилось бегать в два раза чаще. Наталка один раз принесла полное ведро, но получила половником по лбу от тети Тамары. Она считала, что таскать тяжести девочкам нельзя.

– А так нас мучить можно?! – возмутилась моя подружка.

– Так мучить можно, – улыбнулась тетя Тамара. – До кипения не доводить! Томить. Понятно? Если испортите мне отвар, я вас крапивой отхлестаю!

Ну а дальше был совсем кошмар. Особенно для Наталки, которая брыкалась из последних сил. У меня уже не было сил сопротивляться, я покорно выполняла то, что требовала тетя Тамара. А испугаться стоило – я не знала, что нас ждет, какую кару для нас придумала тетя Соня, но по поведению Наталки почувствовала, что самое страшное наказание еще впереди. И все, что мы сделали, было лишь прелюдией.

Тетя Соня усадила нас перед тазами. И легким хлопком каждой по затылку окунула в воду. Мы должны были тщательно промыть головы сначала в простой воде, потом полить друг дружку из ковшика, чтобы смыть пену.

– Ты чего? – шепнула я Наталке, которая вся изнылась и искала пути к отступлению.

– Узнаешь, что дальше будет, – прошептала она мне в ответ и закатила глаза, как будто умирает.

Мы сидели на земле, перед нами стояли табуретки. Тетя Соня вместе с тетей Тамарой поставили два таза с молочной сывороткой и заставили нас опустить туда головы.

– Мам, можно я спиной лягу? – вертелась Наталка.

– Ты не в парикмахерской! – рявкнула тетя Соня, опуская голову дочери поглубже в таз. Нужно было лежать почти лицом в сыворотке, чтобы тетя Тамара не долбанула по затылку половником. А она стояла над нами и следила за тем, чтобы наши головы были полностью погружены в жидкость.

– Ничего, потерпите, кожа лучше будет, и кишечник заработает, – хихикала тетя Тамара, глядя, как мы плюемся кислой сывороткой.

– Долго так? – кричала Наталка.

– Долго! Будешь возмущаться, еще дольше будете лежать, – сурово отвечала тетя Соня.

После этого мы под присмотром тети Тамары смывали молочную сыворотку – поливались из ковша, бегали за чистой водой, снова поливали друг друга.

– Ну что, все? – с надеждой спросила Наталка, когда наши волосы уже скрипели от чистоты.

– Нет, не все! – заявила тетя Соня, и они с тетей Тамарой поставили перед нами два таза с ромашковым отваром.

Наталка взвыла и начала отползать от таза. Я уже тоже была готова удрать – у меня болели шея, спина и ноги.

– Вы же хотите быть красивыми? – читала нам лекцию тетя Тамара. – Не хотите облысеть к тридцати годам? Тогда голову вниз! В таз! Для волос нет ничего лучше ромашки. Вы еще нам спасибо скажете.

– Я не хочу быть красивой! – кричала Наталка. – Лучше отстригите мне косу!

– Ну уж нет! – заявила тетя Соня. – Будешь знать, как чужие мотоциклы угонять! Опять мне за тебя краснеть! Я всем соседкам докажу, что у меня девочка растет. Нормальная девочка, как все – хозяйственная, с красивыми волосами.

– Ну маааам! – орала Наталка.

– Еще один крик, и будешь у меня неделю с косами ходить! С двумя! Нет, две недели!

– Маааам! Только не косы! – еще громче орала Наталка.

– Что тут у вас? – в калитку заглянула соседка, которая, видимо, услышала истошные крики.

– Ничего! Девочкам волосы моем, – ответила тетя Тамара.

– Это правильно, – успокоилась соседка. – А в сыворотке держали?

– Держали, держали, – ответила тетя Тамара. – Сейчас в ромашке держим.

– Тамарочка, а можно мне тоже отвара, если останется? – заискивающе спросила соседка.

– Тебе не поможет, – резко ответила знахарка. – Ты уже давно лысая.

– Тамарочка, может, крапивой попробовать?

– Крапивой попробуй, – согласилась знахарка.

– Вот спасибо, а мне отвар или кашицу? – уточнила соседка.

– Лучше кашицу. Я тебе сделаю и принесу, только уйди. Не видишь, мы заняты!

– Спасибо, Тамарочка. Пусть у девочек косы до пят растут, пусть у них женихи будут богатые… Дай бог, дай бог, – прошелестела соседка, аккуратно прикрывая калитку.

Тетя Тамара шлепнула нас с Наталкой по затылку и окунула в тазики с отваром. Мы должны были прополоскать каждую прядку волос, втереть отвар в голову, пролежать в тазу двадцать минут. Наталка все-таки умудрилась вывернуться и легла на спину, запрокинув голову в таз. Но через пять минут взвыла и перевернулась обратно.

После этого тетя Соня выдала нам по гребню и велела расчесаться – ровно сто раз провести по волосам.

– Почему сто? – чуть не плакала Наталка.

– Будешь много разговаривать, двести раз расчешешься.

Тетя Тамара, которая следила за нами, подхихикивала.

Да, для Наталки это стало страшным испытанием. Особенно после того, как она увидела свое отражение в зеркале. Бедная моя подружка чуть не плакала.

– На кого я похожа? Как я теперь из дома выйду? – Наталка с ужасом смотрела на себя.

– Вот и не выходи, – отвечала довольно тетя Соня.

А я просто стояла с раскрытым ртом. Наталкины тугие кудри, замотанные огрызком веревки и вечно перетянутые резинкой, вдруг превратились в роскошные локоны, о которых может мечтать настоящая принцесса. Волосы блестели, переливались и струились по плечам. Тетя Соня не могла налюбоваться на дочь. Даже дядя Давид ахнул. Я посмотрела на тетю Соню и только сейчас заметила, как она поправляет тяжеленный пучок, который не удерживали шпильки и гребень.

– Птичка моя, – сказал дядя Давид, обращаясь к жене, – у Наталки твои волосы. Как я раньше этого не замечал?

– Да, и твой характер, – фыркнула тетя Соня, хотя было видно, что ей приятен комплимент.

– Что ты со мной сделала? – Наталка пыталась восстановить прежнюю прическу, заматывая волосы на манер вороньего гнезда.

– Мы просто помыли голову. И так теперь будет каждую неделю! – объявила тетя Соня.

– Нет, мамочка! Лучше вязать салфетки! – закричала Наталка.

– Кстати, можешь пойти погулять, я разрешаю, – сказала тетя Соня. – Пусть все увидят, какая у меня красивая девочка.

– Ты специально, да? Как я такая за ворота выйду? Надо мной все смеяться будут!

– Ну, как знаешь, – пожала плечами тетя Соня.

Наталка дулась до вечера. Гулять она так и не вышла, так что нам пришлось сидеть дома, дожидаясь, когда Наталкины волосы примут привычный вид. Я вязала салфетку, а моя подруга бросала ножик в дерево, на котором был нарисован круг.

Дядя Давид, увидев, чем мы занимаемся, расхохотался. Тетя Соня посоветовала Наталке брать пример с меня. Та в ответ хмыкнула и метнула ножик прямо в центр круга.

Вечером мы улеглись рано. Наталка без конца ворочалась и не давала уснуть мне.

– Давайте я вам сказку расскажу. – К нам в комнату зашла тетя Соня.

– Нееет, мам, еще и сказку! Мы уже не маленькие! – Наталка фыркала, дергала ногами и изо всех сил выражала недовольство.

– А я расскажу сказку про чудесные волосы красавицы Дзерассы. Жил-был на свете нарт Ахсартаг, – начала рассказывать тетя Соня.

– Мам, ну ты что, забыла? Расскажи так, чтобы Каринка понимала, – прервала ее дочь.

– Ну хорошо. Жил-был на свете один воин – самый сильный и красивый. Смелый, честный. Не было ему равных в бою. Однажды он увидел прекрасный дом, где стены были из перламутра, а полы из голубого хрусталя. На потолке сияла утренняя звезда, освещая своим светом огромный дом. Навстречу воину вышли семеро братьев и две сестры, одна краше другой. Их волосы сияли словно золото. Они были такие густые и длинные, что доставали до пола. Воина усадили за стол и поднесли ему сладкие кушанья.

– Подобного гостя не было в нашем доме, – сказали братья, – и никогда не будет. Прости нас за такой прием. Мы должны радоваться, но не можем. Вся наша семья в печали. И нет сил ее развеять.

– Что же у вас случилось? – спросил воин. – Пусть бог избавит вас от печали.

– У нас три сестры, – продолжили рассказ братья, – и наша младшая, самая любимая, самая красивая, превращалась ночью в белую голубку и улетала в сад воинов. Там растет на яблоне золотое яблоко. За день оно созревает, и наша сестра его каждую ночь похищала. Сколько раз мы ее предупреждали – не летай в сад воинов: они отважны, смелы, нет им равных в бою. Даже птицы боятся пролетать над их садом. Не летай за яблоками. Но она нас не послушалась. В ту ночь яблоню с золотым яблоком охраняли два воина. И один из них отстрелил крылышко нашей сестре.

В этот момент из соседней комнаты послышался стон.

– Кто это стонет? – спросил воин.

– Это наша раненая сестра, о которой мы тебе рассказали.

– Есть ли средство ее исцелить? – спросил воин.

– Есть такое средство. Если приложить ее крылышко к прежнему месту и дать отведать ей золотого яблока из сада воинов, она будет спасена. Иначе она умрет.

– А как вы наградите того, кто спасет вашу сестру? – спросил воин.

– Мы поклялись отдать ее замуж за того, кто ее вылечит. Самим богом суждена она только ему, – ответили братья.

– Я тот самый воин, который охранял в ту ночь яблоню, и я ранил вашу сестру. Ее крылышко у меня. От моей стрелы она погибает, я ее и исцелю. Ведите ее сюда.

– Не может она встать, придется тебе переступить порог ее комнаты, – сказали братья.

Воин встал и зашел в комнату. Он увидел, что в постели лежит девушка, краше которой нет на свете. Ее золотые волосы волнами спадали на пол. В ту же минуту воин полюбил ее всем сердцем. Он достал из-за пояса шелковый платок, развернул его и положил на рану девушки голубиное крылышко. После этого дал ей золотое яблоко. Откусила девушка кусок яблока, выздоровела и стала в семь раз краше, чем была. Солнце сияло на ее лице, а тело было белым, как луна.

Обрадовались братья и выдали замуж свою младшую любимую сестру за воина.

– И ты хочешь сказать, что, если бы не волосы, в нее бы воин не влюбился? – уточнила Наталка у матери. – Не верю я в эти сказки! Из-за волос никто не влюбляется. Я думаю, что воину понравилось, что девушка умеет в голубку превращаться и яблоки воровать – да так, что ее поймать не могли. Значит, смелая и хитрая. Иначе бы он на любой другой сестре женился. Вот так!

– Ну что мне с тобой делать? – засмеялась тетя Соня. – Сказка же про любовь!

– Только глупые девчонки в такую сказку поверят! – заявила Наталка и тут же уснула.

На следующее утро я проснулась от жесткого тычка.

– Ну сколько можно дрыхнуть? – возмутилась Наталка. – Вставай! Сегодня пойдем на Терек.

– Куда? Зачем? – не поняла я спросонья.

– Мишка письмо прислал!

Я резко подскочила, представив себе написанное изящным почерком письмо в красивом конверте, в котором Мишка приглашает меня на Терек. Может, это считается свиданием? Письмо – это ведь верный знак.

– А где письмо? Можно посмотреть? – спросила я у своей подружки.

– Что посмотреть? Камень? – не поняла она.

Оказалось, что у них был тайный знак – камень в почтовом ящике. Если лежит камень, то вечером все встречаются на Тереке.

– И что надо делать? – спросила я, расстроившись из-за того, что никакого бумажного подтверждения не существует.

– Готовиться! – объявила Наталка.

Целый день мы возились по хозяйству. Тетя Соня смотрела на нас с подозрением, но решила, что Наталка пытается избежать очередной мойки головы.

– Ты же говорила, что мы пойдем на Терек, когда свадьба будет, – шепнула я своей подруге.

– Да пока дождешься…

Вечером Наталка выпросила разрешения сходить погулять, и тетя Соня разрешила.

Мы побежали на край села. Наталка была в брюках, из которых явно что-то торчало.

– Что у тебя там? – спросила я, показывая на раздутые на талии тренировочные штаны.

– Перья, что же еще, – удивилась Наталка, вытряхивая из штанов перья, – давай, маскируйся.

– Зачем?

– Как зачем? Мы же будем гусей воровать! Надо, чтобы они нас не заметили, иначе такой галдеж поднимут, что вся деревня проснется.

– Разве на реке не купаются? Мы не купаться шли?

– Кто же сейчас купается? Знаешь, как здорово гусей воровать! Давай, втыкай в волосы перья.

– Ты думаешь, у гусей есть мозг? Они что, умеют отличать людей от гусей?

– Не знаю, но мы всегда маскируемся. – Наталку мой довод совершенно не смутил.

Она начала делать из перьев подобие юбки.

– Ты на гусыню совсем не похожа, – засмеялась я.

– Вот и посмотрим! – обиделась Наталка. – Так ты хоть знаешь, как нужно гуся хватать?

– Нет, – призналась я.

– Ладно, так уж и быть. Сегодня со мной в паре будешь. Смотри, чтобы он не заорал. Я буду брать его за шею, а ты за ноги. Только держать надо крепко – у них знаешь какие ноги сильные! План такой – я подкрадываюсь, хватаю гуся, держу ему клюв, а ты сзади хватаешь его за лапы. И мы убегаем, пока остальные гуси не проснулись. Поняла?

– Я не смогу, – призналась я.

– Почему это?

– Вдруг не удержу? Мне вообще гуси не нравятся. Они ведь еще щиплются, правда?

– Еще как! Меня один раз гусь так ущипнул, что синяк на всю ногу был! – похвасталась Наталка.

– А зачем их воровать? – спросила я.

– Как зачем? Чтобы есть! Ну что ты как маленькая, такие глупые вопросы задаешь. Бери глину и намазывайся!

Наталка уже разрисовала себе лицо глиной.

– Ну как?

– Не знаю. По-моему, ты похожа на чучело огородное, – ответила я.

Я не стала спрашивать, зачем есть гусей, когда дома тетя Соня приготовила вкусное жаркое и напекла лепешек. Я вообще не была голодна, потому что мы, выходя из дома, слопали по лепешке и куску сыра – тетя Соня следила за моим питанием и кормила на убой, четыре, а то и пять раз в день. Удивительно, как я еще в бочонок не превратилась. Хотя у меня появились щеки, что очень радовало тетю Тамару. Наталка ела больше меня, но у нее все сгорало – она была поджарая, как лошадка. Одни кости и мышцы. И, естественно, никаких щек. Так что тетя Соня оставила попытки раскормить дочь до приличного вида, чтобы не торчали ключицы, и принялась за меня. Я уже с трудом втискивалась в свой любимый сарафан и с радостью носила Наталкины старые брюки и футболки.

Моя подружка намазала мне лицо так, чтобы закамуфлировать под гусыню, и мы пошли на место встречи. Дамик, Тимур и Мишка выглядели так же, как мы с Наталкой. Мне было смешно смотреть на ребят в перьях, но они были такими серьезными и решительными, что я сдержалась. К тому же я вынуждена была признать – даже в перьях и с перемазанным глиной лицом Мишка оставался очень красивым и мужественным.

– Ну что, пошли? – Наталка подпрыгнула на месте от нетерпения.

– Кто будет на атасе стоять? – спросил Мишка.

– А где Костик? – удивилась Наталка.

– Дома он, лежит, – ответил Дамик и хихикнул.

– А без него никак. Он лучше всех на атасе стоит, – сказал Мишка.

– Чего он дома-то? Почему не пришел? – Наталка была так возмущена, что у нее даже перья начали на голове топорщиться.

– Он не может. – Дамик опять хихикнул.

– Почему не может? – Наталка не понимала, как это – пропустить такое важное дело, как кража гусей.

Мишка разглядывал землю под ногами. Дамик, похихикивая, строгал ножом палку.

– Так, вы чего? Мы столько дней готовились! Костик не мог предать нас! – завопила Наталка.

– Не кричи. Мы не можем тебе сказать, потому что ты… это… – сказал Мишка. – В общем, это позор.

– Ты хотел сказать, что я девчонка? Ты мне это в глаза скажи! Да я столько гусей своровала, сколько вы вместе не наберете! И ты называешь меня девчонкой? Да я тебе сейчас! – Наталка готова была накинуться на Мишку с кулаками.

– Ладно, скажи ей. Она имеет право знать, – посоветовал дипломатичный и всегда рассудительный Тимур.

– Да, я имею право! – воскликнула Наталка.

Но Мишка молчал и вдруг посмотрел на меня.

– Она – наша! – тут же догадалась моя подружка. – Я за нее на слюне поклялась. Каринка – моя сестра! Я сказала! Если вы против нее, то и против меня.

Наталка встала в воинственную позу, выставив ногу и задрав подбородок.

– Скажи, – посоветовал Тимур Мишке.

– Сам скажи, – ответил он.

Тимур объяснил, что Костик с отцом ремонтировали крышу, клали шифер, и Костик съезжал на пятой точке, только гвоздь не заметил. И распорол себе попу глубоко и сильно.

– Кровищи было! Сам видел! – сказал Тимур.

– И что? – все еще не понимала Наталка.

– А то, что он теперь только на животе может лежать. Ему всю задницу лейкопластырем заклеили. И на велик он сесть не может! – объяснил Тимур.

– Так и в чем проблема? – хмыкнула Наталка. – Давайте к раме привяжем одеяло, положим Костика на раму животом и повезем. А здесь пусть на пузе лежит, раз сидеть не может. Какая нам разница, сидеть он будет на атасе или лежать?

– Дело говоришь, – согласился Мишка. – А как мы его из дома заберем?

– Через окно, как еще. Что он, через окно не сможет вылезти?

Забирать Костика Мишка отправился лично. И через полчаса привез его к нам. Костик был просто счастлив, хотя и потирал живот.

– Отлежал немного, – сообщил он и плюхнулся на землю. – Наталка, спасибо тебе, что придумала, как меня забрать. Я уже чуть не двинулся там. Я же обещал! Мы готовились!

– Ты это, сильно, что ли? – уточнила сердобольная Наталка.

– Нормально, заживет, – ответил Костик, хотя и морщился от боли.

Костика оставили лежать, а все остальные ползком стали пробираться к гусям.

Через несколько минут поднялся такой крик и гвалт, что я перепугалась до смерти. Крик стоял не просто на всю деревню – на всю округу. Кричали гуси. Я даже не подозревала, что они так умеют кричать. Орали они так противно, что аж уши болели от их воплей. Как будто везде включили бензопилы, открыли ржавые краны и еще терли по стеклу пальцем – так они голосили.

– Побежали! – мимо меня пулей пронеслась Наталка.

Нет, это была не Наталка, а какой-то тяни-толкай. Потому что к Наталке был прилеплен Дамик. Я бросилась следом, понимая, что совсем забыла про план своей подружки – держать ноги, пока она держит голову. Я ведь даже гусей толком не видела – ползать быстро я еще не научилась.

Отбежав на безопасное расстояние, мы остановились. Наталка держала голову несчастного гуся, а Дамик – лапы.

– Он мертв? – с ужасом спросила я.

– Конечно, – хмыкнула Наталка.

– Ты его убила?

– Нет, он от разрыва сердца скончался, – хохотнула она. – Конечно, я! Шею скрутила вот так, и все – готов.

Я опять чуть не заплакала – отчего-то мне было жаль гуся, хотя никакой жалости эти противные птицы не могли вызвать. Еще я подумала о том, что моя подружка может легко свернуть голову кому угодно, например, гусю. И для нее это – обычное, даже привычное, действие. Я бы никогда в жизни не смогла так. За это время я уже ко многому привыкла, чего раньше и представить себе не могла. Но старалась не думать о том, что ласковая и добрая тетя Соня, у которой такие нежные руки, может спокойно зайти в курятник, поймать курицу и отрубить ей голову одним ударом. А потом проворно окатить тушку кипятком и ощипать ее. Наталка тоже ловко ощипывала куриц, а я так и не смогла себя заставить. Даже когда тетя Соня принесла курицу с рынка, уже убитую, и мы с Наталкой должны были ее ощипать и выпотрошить, я убежала в кусты. Только что забитая и ошпаренная курица имеет специфический запах, который ни на что не похож. Меня вырвало. Наталка поклялась, что не скажет тете Соне, и сделала за меня всю работу. А я смотрела на крошечную куриную голову, которая свисала с длинной шеи – неужели у куриц бывают такие длинные шеи, – на острый клюв и не понимала, почему нельзя выбросить голову.

– Ты что? В голове бульон и вообще все самое вкусное! – удивилась Наталка, когда я ее об этом спросила.

Тетя Соня и предположить не могла, что, поручая ощипать курицу, наносит мне моральную травму, что эта куриная голова будет мне по ночам сниться. Наталка, как и обещала, молчала. Но когда нужно было ощипать или выпотрошить курицу, отправляла меня на зимнюю кухню вязать салфетку или тереть песком кастрюли, а сама быстро все делала. Еще она мне рассказывала, что на большие праздники – свадьбы, юбилеи – забивают барашка. Обязательно живого. Только тетя Соня не любит, когда у них во дворе барашка режут. Потом кровь долго смывать надо. Лучше всех режет барашка тетя Тамара – она одним махом может голову отрубить. Мало кто из мужчин на такое способен. Но тетя Тамара тоже не любит резать, поэтому редко соглашается. Говорят, что если она барана зарезала – хотя, конечно, это мужское дело, женщинам только кур можно резать, – то мясо сладким получается. Ходят слухи, что знахарка такой заговор знает, после которого мясо всегда мягкое, и блюда из него – самые вкусные. Но она только за большие деньги на это соглашается.

Из кустов появился Мишка с гусем под мышкой и Тимур – без добычи.

– Он меня ущипнул, зараза, – прокомментировал свой провал Тимур. – Больно так! Синяк будет, мать точно догадается.

– А где Костик? – ахнула Наталка.

– Так он же не может бегать, наверное, там и лежит, – ответил Тимур.

– Надо его забрать. Нас никто не видел? Он вроде не кричал «атас».

– Точно никого не было, – сказал Дамик, – я только видел, как машина мимо по дороге проезжала. Фары светились.

– И я машину видел, – сказал Тимур.

– Я за ним пойду, – сказал Мишка. – Я его привез, мне его и выручать. Ждите. Если что – свистну два раза.

Мы сидели над гусями и ждали возвращения ребят. Скоро мы услышали свист, но сигнал прозвучал только один раз – длинно и протяжно.

– Что это значит? – Наталка подскочила наместе.

– Я не знаю, – ответил Тимур. Дамик тоже пожал плечами.

Ни Мишка, ни Костик не появлялись.

– Ладно, чего так сидеть? Давайте гусей запечем, – скомандовала Наталка.

Я сидела около костра, который разжег Тимур, и смотрела за тем, что делают остальные.

Наталка проворно обмазала гусей глиной, которую набрала у реки. Костер прогорел, и Тимур засунул гусей в яму.

– Чай будешь? – спросила Наталка.

Я только успевала удивляться – Наталка, как волшебница, достала из своих штанов эмалированные кружки, Тимур притащил котелок, а Дамик заранее набрал ягод для чая.

Напиток был очень вкусным. Я даже не стала спрашивать, из каких именно ягод ребята его сварили.

Мы сидели у костра и ждали, когда запечется гусь.

Мишка появился неожиданно. Один. Все подскочили, и я тоже. Сердце билось так, что аж выпрыгивало из груди. Да, я только сейчас поняла, что означает это выражение.

Мишка плюхнулся молча возле костра.

– Ну, рассказывай уже, – потребовала Наталка. – Это ты свистел? Что значит один раз?

– Что мы не вернемся. И чтобы вы не высовывались, – ответил понуро Мишка. Наталка заботливо предложила ему чай.

Мишка, прихлебывая, начал рассказывать. Когда он вернулся за Костиком, там уже стояла машина. И два мужика допрашивали Костика, что он там делает. И почему орут гуси. Костик сказал, что катался на велосипеде, устал, прилег отдохнуть, а почему орут гуси – он понятия не имеет. Наверное, спугнул, когда на велосипеде ехал.

– Встань, когда со взрослыми мужчинами разговариваешь! – потребовал один из них. – Ты чей будешь? Кто твой отец?

Костик кое-как поднялся, но молчал. Мужик понял, что ничего не добьется, и так, шутя, скорее для виду, дал Костику пинка под зад и велел отправляться домой – поздний вечер, а он один в поле. Костик от пинка рухнул на землю. Мужик, как оказалось, попал ровно по ране. И Костик немедленно оказался в луже крови. Даже пошевелиться не мог, только стонал. Мужик перепугался и все спрашивал: «Откуда кровь? Почему кровь? Я ж не сильно ударил!»

– А дальше что? – спросила Наталка.

– Ну, я появился. Сказал, что за другом приехал, узнать, куда он запропастился. Мол, катались вместе, да Костик отстал.

Костик лежал и стонал уже сильно.

– Это вы его так? – спросил я у мужиков. – За что? Его родители ждут, а вы его до крови избили. За то, что гуси заорали?

Мужик, тот, который пендаля дал, чуть сам рядом с Костиком не лег. Ну, мы загрузили Костика в машину и повезли к тете Тамаре. А куда еще? Оказалось, что у него швы разошлись. Пришлось заново зашивать. Тетя Тамара этим двум мужикам такое сказала, что у меня уши в трубочку свернулись. Она им за ребенка пообещала кару наслать страшную и проклятие, чтобы больше ни на одного пацана даже руку не смели поднять, не то что ногу! Еще пообещала перелом ему на ногу наслать.

– Она мировая, тетя Тамара, – сказал Мишка. – Сразу поняла, что мы за гусями ходили, но не выдала нас. Даже пригрозила этому, который пендаля дал, помимо перелома чирей на заднице наколдовать, чтобы он сесть не мог. Все правильно она говорила. У парня свой отец есть, он его и накажет, если надо. А эти мужики пусть сначала своих сыновей родят и вырастят, а потом им поджопники раздают. Ну, пока она Костика заново зашивала, его родители прибежали. А вы же знаете, какая у Костика мать. Тетя Луиза тому мужику чуть голову не оторвала. Она на него кинулась, лицо расцарапать обещала, так тетя Тамара еле ее удержала.

Мужики тете Луизе про гусей пытались сказать, что, мол, наверняка воровали пацаны, поэтому гуси и кричали, только тетя Луиза орала на них так, что они про гусей быстро забыли. Тетя Тамара от себя добавила. В общем, они обещали отцу Костика шифер привезти, сколько потребуется. И тете Тамаре тоже.

– Тетя Тамара про нас не спрашивала? – спросила Наталка.

– Спрашивала, – ответил Мишка. – Особенно про Каринку спрашивала. Я сказал, что Каринка в порядке. И я вас домой провожу. Больше ничего не говорила.

А тетя Луиза сказала, что, если кто-то про ее сына еще слово дурное скажет или про гусей вспомнит, она кинжал возьмет и тому пятую точку сама распорет.

– Зыкинско, – кивнула Наталка.

Я даже дышать боялась. Рядом со мной сидел Мишка. И я гордилась тем, что он такой смелый. А еще тем, что он проводит меня до дома. Пусть даже с Наталкой и пусть даже потому, что пообещал это тете Тамаре. Но ведь проводить до дому – это можно считать свиданием? Это ведь знак, что я ему нравлюсь? У меня так заболел живот, что начала кружиться голова. Мне очень хотелось потерять сознание, но я не могла подвести Наталку. Да и тетя Тамара бы меня точно убила, если бы ей, помимо окровавленного Костика, еще и меня на ночь глядя привезли. Еще мне очень хотелось пойти домой рядом с Мишкой. Пусть бы он даже не держал меня за руку – я уже знала, что это неприлично. Я так размечталась о проводах, что не вникала в то, о чем говорят другие. Ребята гадали, когда поправится Костик, накажет ли его тетя Луиза и расскажет ли она другим мамам о гусях. Наталка говорила, что нужно подождать, когда Костик сможет ходить, и только тогда идти на рыбалку.

– Ты извини меня, я не хотел, – тихо сказал Мишка.

– За что? – я его даже не сразу услышала. Только почувствовала, что он ко мне придвинулся. И мне опять стало нехорошо. В животе урчало, и я боялась, что Мишка услышит эти ужасные звуки и отсядет от меня.

– Ну, что в саман тебя засунул. Я же не думал, что ты не знаешь, – сказал Мишка.

Я была счастлива. У меня дико болел живот, видимо, от чая с ягодами. Меня тошнило, кружилась голова, но я была так счастлива, как никогда в жизни. Лицо чесалось от засохшей глины. Волосы, вымытые только вчера, были грязными, и я знала, что нам с Наталкой попадет от тети Сони. Но мне хотелось петь, танцевать, бегать или просто не двигаться – сидеть рядом с Мишкой, гордиться тем, что он рядом. Я даже боялась голову повернуть в его сторону, чтобы не спугнуть этот момент. Теперь я точно знала – я ему нравлюсь, это настоящее свидание и то, что он проводит меня до дома, – это определенный знак. Еще какой знак! Ведь он со мной говорил и попросил прощения. Я мечтала о том, чтобы он опять засунул меня в саман, чтобы повторить этот момент – он сидит рядом и тихо мне шепчет, чтобы не услышали другие. А до этого – несет на руках.

– Мне здесь нравится. С Наталкой хорошо и с тетей Соней хорошо. И с дядей Давидом, и с тобой… – произнесла я и тут же прикусила язык.

Мишка резко подскочил и подошел к яме – поворошил палкой угли и достал запеченных в глине птиц. Глина отваливалась кусками вместе с перьями.

– Готово, – сообщил он.

Все набросились на еду. Оказалось, мальчишки по дороге прихватили огурцы, яблоки, ягоды, хлеб, соль, которые теперь доставали из карманов.

Домой мы вернулись уже за полночь. Я считала, что все испортила своим признанием, ведь Мишка больше не сказал мне ни слова. Он проводил нас до дома, но всю дорогу болтала только Наталка, которую заботило одно – как бы пробраться в дом, чтобы не разбудить маму. Пришлось лезть в окно. Я уснула сразу, как только голова коснулась подушки. Да, это выражение я часто встречала в книжках, но раньше не понимала – как именно это происходит. И только теперь поняла.

Утром меня разбудил крик тети Сони:

– Девочки, да что с вами такое? Я вас добудиться не могу! Работы полно, а вы спите! Вы что, тети-Тамариного отвара напились вместо чая? Вставайте скорее!

Наталка, как и я, спустила одну ногу с кровати и сказала:

– Да, мамочка, мы уже встали, сейчас все сделаем.

Но вдруг подскочила, тут же очнувшись от дремы, и уставилась на меня.

– Что-то не так. Мама должна была нам самое страшное наказание придумать. Что-то случилось. Вставай скорее!

Мы подскочили и выбежали во двор.

– Ну, наконец-то, – сказала тетя Соня. – Тамик на вас, подмести, убрать, погладить. Я вернусь к обеду. И почему вы такие грязные? Ладно, потом.

Тетя Соня выбежала за ворота.

– Ну точно что-то случилось, – объявила Наталка.

Она оставила меня играть с Тамиком, а сама подметала, убирала кровати, гладила белье. Я вытащила малыша из люльки, взяла его на руки и ходила за Наталкой хвостом.

– А что случилось? – спрашивала я.

– Не знаю, но мама очень нервная.

– Тетя Соня? Нервная?

– Ага. Ты что, не заметила? Но пока не очень. И лучше не доводить маму до того, чтобы стало очень. Она у нас долго терпит, а потом взрывается.

Тетя Соня вернулась к обеду вместе с тетей Тамарой.

– Наталка, скажи, тебе папа ничего не говорил? – спросила строго тетя Соня.

– Ничего, – ответила она.

– Она говорит правду, – подтвердила тетя Тамара.

– И не сказал, куда пойдет? – уточнила тетя Соня.

– Могу на слюне поклясться, – заявила Наталка.

– Она говорит правду, – снова подтвердила тетя Тамара.

Мы с Наталкой подслушивали изо всех сил, пока тетя Соня с тетей Тамарой шептались.

Дядя Давид ушел на юбилей и так и не вернулся.

– С ним что-то случилось, – говорила тетя Соня.

– Ничего с ним не случилось. Вернется, – отвечала тетя Тамара.

– Ты не понимаешь. Я ему сказала, что если он после юбилея еще куда-нибудь поедет, я его в дом не пущу!

– Это серьезно. Но ты же знаешь своего Давида, «птичка».

– Да, но не в этот раз. Он мне обещал. Я боюсь, что он опять поспорил.

– Он всегда спорит. Это все знают. И все знают, что он выиграет.

– А ты никогда не интересовалась, почему он споры выигрывает? – Тетя Соня заплакала.

– Нет, ну-ка рассказывай.

Пока тетя Соня объясняла тете Тамаре, почему дядя Давид выигрывает споры, Наталка объясняла то же самое мне.

Дядя Давид, как оказалось, был заядлым спорщиком. На спор выпивал рог араки и дальше произносил тосты. Как ни в чем не бывало. Однажды он на спор выпил самый большой рог, и его соперник сразу под стол свалился. А Давид продолжал шутить, танцевать и последних гостей пересидел. О нем уже легенды слагали – что его ни одна арака не берет. И приезжие гости хотели проверить, бывает ли такое? На кон ставился барашек, крупная сумма денег.

– Папа однажды даже дом выиграл, но мама заставила его вернуть, – прошептала Наталка.

– И в чем его секрет? – все еще не понимала я.

– Никто не может просто так выпить рог араки. – Наталка вытаращила глаза. – Папа говорил, что для него арака – как вода. И все верили. То есть уже все знали, что с ним лучше не спорить, но, если он поехал в другое село… Он там точно поспорил. Мама ему говорила, что еще один спор, и она его в дом не пустит. Да, все знают, что она ему всегда так говорит. Но мама и правда может сделать то, что обещала. Она так умеет слово держать, как никто из мужчин не умеет! И если уж ее разозлить, то лучше на глаза вообще не показываться. Моя мама – не такая, как все. И папа тоже. Я тоже не хочу быть такой, как все. Знаешь, как они познакомились?

– Как? – Я замерла. У меня даже голова кружилась, и подташнивало от волнения. За все время, что я провела в доме у тети Сони, я не прочла ни одной книжки. Но они мне были и не нужны. Сказки тети Сони и рассказы Наталки были не менее захватывающими.

Давид с Соней познакомились в институте, в городе. Давид учился на инженера, а Соня – на экономиста.

Соня была городская девушка – свободная, яркая, независимая. У нее было много женихов, потому что она была еще и красивая. А Давид – из села, не ровня. Но они влюбились друг в друга. И открыто ходили вместе, как жених и невеста. Давид вернулся домой, чтобы сообщить родственникам, что собирается жениться. Родственники заявили, что никогда не примут его невесту. Тем более городскую, не свою. Ни за что. В родном селе Давида ждала девушка, которую уже сосватали за него родственники.

– Папа пошел наперекор всем. Он боролся за маму, понимаешь? – Наталка чуть не плакала от гордости. – Он все равно женился на ней, а мама переехала в село из города. Папины родственники от него отказались. Навсегда. Сказали, что он для них все равно что умер. Но даже после этого папа от мамы не отступился. Мамина семья тоже не хотела отпускать ее с папой. Не хотели, чтобы она из города уезжала. Она ведь умная была, училась. Но папа не смог бы найти работу в городе, а в любом селе его бы взяли сразу. Они вместе выбрали это место – наше село находится посередине между городом, где жила мама, и родным селом папы. Они надеялись, что родственники примут их брак, и выбирали так, чтобы было удобно ездить. И в город, и к папиной родне. Этот дом папа маме на мое рождение подарил. Когда они сюда переехали, то жили в комнате, которую папе на работе дали. Мама уже беременная была, и папа втайне от нее строил дом. Меня уже сюда принесли из роддома. Папа успел. Очень хотел успеть к моему рождению. Хотел, чтобы у меня своя комната была, а у мамы – свой огород, свои ворота, все свое. Я слышала, что никто быстрее папы со стройкой не управлялся. Но ему все помогали. Главное, что папа с мамой решили, что будут жить так, как захотят. Мама не стала работать. Для нее дом и папа – важнее всего на свете. А папа сказал, что пока его родственники не примут маму, он к ним не приедет.

Наталка замолчала.

– Так редко бывает, понимаешь? – продолжала она. – Маме все женщины завидуют. Она для папы – главная. И дома главная. Папа не может ей сказать, что делать, а что нет. И очень ее любит. Папа и со мной возился, как женщина – пеленки мне менял, в люльке укачивал. Тетя Тамара мне все-все рассказала. Никто и слова не посмел против сказать, хотя мужчина не должен заниматься такими делами. Но папе было все равно, что о нем подумают. И мама говорила, что это качество настоящего мужчины, сильного, который может показать свою слабость. Если мужчина помогает женщине по хозяйству, значит, он настоящий мужчина. А тот, кто женщин не уважает, тот сам женщина. Папа разрешает мне с мальчишками водиться. Никогда не запрещал. Ты ведь заметила, что, кроме нас с тобой, девочек в компании больше нет? Потому что мне отец разрешил, и все знают, чья я дочь. Конечно, когда Тамик родился, все радовались – сын значит больше дочери. Но я знаю, если бы у меня родилась сестра, папа бы все равно был рад. Не меньше, чем Тамику. Папа хочет, чтобы я из села уехала, училась и работала. И делала все, что захочу. Только если замуж выйду и сама так решу, тогда могу дома сидеть, как все женщины. Но они с мамой меня никогда ни за кого не сосватают. Я сама буду решать.

– И что, родственники дяди Давида так тетю Соню и не приняли? – У меня опять текли слезы, и я ничего не могла с собой поделать.

– Мы ездили туда, когда мой дедушка, папин папа, умер. Тамика еще не было, я была маленькая, но все-все помню.

– И что там случилось? – спросила я, затаив дыхание.

Дедушка Наталки, отец дяди Давида, жил в отдельном домике, вроде зимней кухни. Он сам себе его построил, когда уже старый был. Складывал по кирпичику, сам раствор месил. Устроил собственное жилье. Домик был с виду большой, а внутри – совсем крошечный. Маленькая комнатушка, в которой помещались одна кровать, стул и шкаф, и кухонька, на которой даже развернуться нельзя. Отец Давида там провел последние несколько лет. Говорили, что он из своего убежища выходил только во двор, садился на скамейку, такую же крошечную, как и само жилище, сидел в тени, а когда наступала жара, возвращался в свою каморку. Снова выходил только вечером. Никто из родных не имел права заходить в его дом. Жена и две дочери оставляли еду для него на скамеечке. Но часто еда оставалась нетронутой. Наверное, он страдал оттого, что потерял единственного сына, что поступил неправильно, отвергнув невестку, но не мог сделать первый шаг к примирению. Давид сообщал родным о том, где живет. Писал в письмах, что построил дом, что у него родилась дочь, которую назвали Натальей, в честь бабушки. Давид ждал приглашения. Он был готов в любую минуту сесть в машину и доехать до родного села – всего сорок минут, если не гнать по дороге. Мать Давида умоляла отца смягчиться и позвать в гости сына с женой и внучкой. Но тот отказывался, выставляя руку перед собой. Он поклялся, что ноги его сына в доме не будет, и держал слово до последней минуты жизни.

– Бабушка с тетями могли приехать, но так и не приехали, хотя папа их сто раз звал. Они боялись, что дедушка узнает и выгонит их из дома. Так и не посмели его ослушаться. А когда дедушка умер, бабушка отправила папе телеграмму. Папа с мамой и со мной сели в машину и сразу поехали. Мама рассказывала, что я плакала – меня укачало в машине, потому что папа слишком быстро ехал. И я испугалась, когда увидела седую старуху, которая взяла меня на руки. Тетя Тамара сказала, что я чувствовала, что мама нервничает, поэтому плакала и плохо себя вела – убегала на огород и там пряталась. Мама ничем не могла помочь папе, она была вынуждена меня успокаивать и следить за тем, чтобы я ничего не натворила. Папину сестру я укусила, когда она попыталась меня обнять. Мама с ног сбивалась и не могла понять, что со мной происходит, – дома такого никогда не было. Конечно, папины сестры и бабушка решили, что меня плохо воспитывают и что моя мама совсем не приспособлена к семейной жизни. Когда мамы не было рядом, они говорили папе, что он должен нас бросить и найти себе новую жену.

– А дядя Давид?

– Он молчал. Потому что только мама его понимала. Она чувствовала, что ему плохо. Так же плохо, как и мне.

Давид зашел в дом, где жил его отец. В дом, в который даже после его смерти никто из женщин не решался войти. Даже порог переступить. Там все было точно так, как при жизни отца. Как будто он не умер, а просто ушел на рыбалку. На крошечной тумбочке лежали самодельные крючки и перочинный ножик. На кровати – куртка. Даже запах, тот самый запах, который помнил Давид, сохранился. Он лег на кровать, которая больше подходила для ребенка, чем для мужчины, и вдыхал запах отца. Под кроватью стояли тапочки со смятыми задниками. Давид провел в этом доме все те три дня, что длились похороны и поминки. Соня его не тревожила, хотя ей очень нужна была помощь мужа. Золовки и свекровь соблюдали приличия, но никакого душевного расположения не проявляли. Маленькая Наталка тоже не способствовала установлению родственных связей – девочка плохо спала, не отлипала от матери, а стоило теткам или бабушке приблизиться, поднимала даже не крик, а вой. Когда у нее поднялась высокая температура, Соня не выдержала. Она переступила порог дома, в который никто не мог войти, и сказала мужу, что надо уезжать. Давид посмотрел на жену, на пылающую от жара дочь и вышел из дома. Ему было все равно, что подумают соседи. Он поцеловал мать, сестер и уехал. В машине по дороге домой Наталке стало совсем плохо. Соня плакала, прижимая к себе ребенка, и велела мужу сразу ехать к Тамаре. Но когда Давид внес Наталку в дом к знахарке, девочка уже спокойно спала. О том, что был жар, напоминали только мокрые волосы, которые сбились в кудряшки вокруг лба. Оказавшись дома, Наталка вновь стала милым, очаровательным ребенком. Ни следа от болезни не осталось. Правда, чаще обычного прижималась к матери и пряталась за ее спиной, когда приходили чужие.

Для Давида отец остался живым. Он так и не решился разобрать его вещи, оставил в домике все, как было при его жизни. Он не знал, когда у матери появятся силы все вынести, убрать и помыть.

После смерти отца Давид продолжал писать матери и сестрам, но те жили так, как было заведено при отце: в гости больше не звали и сами отказывались от предложения приехать. Рождение Тамика совпало со свадьбой сестры Давида. Он приехал, поздравил и тут же вернулся домой, к Соне и новорожденному сыну. Сестра, как писала мать, обиделась. Но Давид уже отрезал от себя кусок жизни, уже не возвращался к прошлому. Сделав однажды выбор, он остался верен себе и своему слову. Теперь его жизнь была в Соне, в Наталке и в Тамике. Здесь, в селе, которое стало родным, где он построил дом, посадил дерево и родил сына, где его уважали, а Соню – любили. Здесь была тетя Тамара, которая стала почти родственницей, и родители Костика, Дамика, Мишки и Тимура, друзья, с которыми Давид отмечал дни рождения, юбилеи и которые заменили ему семью. Вдруг появилась и я – почти дочь.

– Мальчишки бы со мной не дружили, если бы родители им запретили, – сказала Наталка, – понимаешь? Они знают, что мы – как братья и сестра, и очень любят моих маму и папу. Поэтому мне разрешают дружить с ребятами. Знают, что я под защитой. Мы клятву давали на верность.

– На слюне? – уточнила я.

– Зачем на слюне? На словах. Когда что-то серьезное и важное, слюна вообще не нужна, – ответила Наталка.

– А родители тети Сони? Они дядю Давида тоже не приняли? – спросила я.

– Нет, с ними все нормально, – хохотнула Наталка. – Они приезжают, и мы к ним ездим в город. Они только тети Тамары боятся, а так ничего. Правда, мама говорит, что их лучше любить на расстоянии. Бабушка смешная очень – у нее волосы фиолетовые и дыбом стоят, начес называется. Бабушка сама никогда прическу не делает, только в парикмахерской. Она один раз меня в штанах увидела, так пришлось тетю Тамару звать с сердечными каплями – у бабушки сердце прихватило. Когда она приезжает, мама заставляет меня платья носить и бусы, которые бабушка подарила. Какие-то очень дорогие бусы. Но мне все равно, не буду я их носить. Мама говорит, что когда я вырасту, то пойму, какой бабушка подарок мне сделала. А по мне, так лучше бы ножик подарила или кеды новые, для мальчиков. А еще лучше – кинжал. Я видела такой кинжал у дедушки! Закачаешься! Дедушке он не нужен совсем, я его спрашивала, а мне бы очень пригодился. Я бы такие стрелы настрогала! Маму очень жалко бывает – она так нервничает, что на себя не похожа. Хочет бабушке с дедушкой понравиться. И потом плачет долго, когда они уезжают. Бабушка еще очень хочет, чтобы я уши проколола. Говорит, что девочка должна серьги носить. Не хочу я сережки! Если зацепятся за ветку, то я без уха останусь. А бабушка этого не понимает. Дедушка хороший и тихий. Он бабушку слушается. И с папой может в гости сходить. Мне он всегда конфеты привозит шоколадные. Очень вкусные. Ох, лучше бы они не скоро приехали. Мама пообещала мне уши проколоть к следующему приезду бабушки – она мне сережки уже купила.

– А что со спором? – спросила я свою подружку. – И зачем вообще нужно спорить?

– Как зачем? У нас все мужчины спорят! И я спорю и почти всегда выигрываю. На спор можно столько всего получить! Это же так интересно! Просто ты никогда не спорила, поэтому не понимаешь. В следующий раз, когда у нас с ребятами спор будет, я тебя возьму. Папа у меня самый главный спорщик! Это все знают в селе.

– И как он выигрывал спор на араку? А что такое арака?

– Я точно не знаю. Вот сторож дядя Жорик очень хорошую араку делает. Я один раз попробовала, мне не понравилось. Горькая, противная. И горло обжигает, как будто огнем. Или будто масло раскаленное в рот влили. Фу, гадость. Не понимаю, зачем мужчины ее пьют. Но такая традиция. Даже самые крепкие не могут выпить сразу много – пьяными становятся, будто не в себе. Или начинают кашлять и задыхаться. Обжигает ведь. А папа может.

– И как он это делает?

– Это мама придумала. Даже тетя Тамара про этот секрет не знает. Мама всегда дает папе хлеб с гусиным жиром. Перед тем, как ему идти тосты произносить, он кусок такого хлеба съедает. И поэтому может пить араку – жир не дает ей подействовать. Потому что жир сильнее спирта. Мне папа объяснял, только я не очень поняла. Поэтому он и споры выигрывает. А если папа поехал в другое село, то жир растворится в животе, и папа не сможет выиграть.

– Девочки, остаетесь с тетей Тамарой, – ворвалась в комнату тетя Соня и тут же убежала за ворота.

– Куда мама пошла? – спросила Наталка у тети Тамары.

– А вы подслушивали? – уточнила та.

– Конечно, – хмыкнула Наталка.

– Тогда обе сейчас же идете на железную дорогу собирать крапиву. И если я увижу, что сорвали не молодую, отправлю еще раз.

– Тетя Тамара, а можно полотенце взять? – заскулила Наталка.

– Можно, – разрешила тетя Тамара.

– А много рвать? – уточнила Наталка.

– Две корзины!

Наталка, причитая и постанывая, сложила два полотенца и поплелась через огород. Мне пришлось молча идти следом, поскольку я не понимала, зачем нужна крапива и полотенца.

Мы вышли к железной дороге, которая шла вдоль огородов.

– Вот бы мне куда-нибудь уехать! – сказала Наталка, мечтательно глядя на железную дорогу.

В этот момент мимо поехал поезд, и Наталка начала махать рукой и кричать.

– Тебя же никто не видит и не слышит, зачем ты машешь? – спросила я.

– Как это не видят? – удивилась Наталка.

– Ну, люди или спят, или едят, или книжку читают. А еще говорят много. Если в окно долго смотреть, то голова закружится. У меня всегда кружится.

– А как там внутри, в поезде?

– Обычно. Только скучно очень. Мне на верхней полке нравится лежать, но мама всегда боится, что я свалюсь. Поезд не всегда ровно едет. Может резко остановиться, и тогда все упадут. Все спят ночью, а я не сплю совсем. Там еще есть маленькая лампочка над каждой кроватью, можно включить и читать книжку, например. А еще радио есть. Но его можно включать, только если все остальные пассажиры согласятся. Мне нравится радио слушать, там музыку проигрывают и иногда детские передачи. Чай там подают по-особенному – стакан обычный, стеклянный, а подстаканник железный. Если ложку оставить в стакане, она будет звенеть. Поезд едет, а ложка звенит. И спать нельзя в ночнушке – мама говорит, что там грязное белье. Можно прямо в штанах ложиться. Еще интересно между вагонами прыгать – там такой переход, что землю видно. Сначала очень страшно, а потом ничего. Я научилась. Иначе в другой вагон не перейдешь. А туалет там смывает прямо на рельсы. Нужно нажать на педаль, в туалете откроется специальное отверстие, и все. Только пахнет плохо. И когда к станции поезд подъезжает, туалет закрывают. Никто не может туда сходить, даже если очень хочется. Я на станциях люблю выходить – там бабушки стоят и всякие вкусности продают на перроне. И картошку, и пирожки с повидлом. Можно мороженое купить. Только быстро, а то на поезд опоздаешь. Нужно знать, сколько минут поезд стоит. Если две, например, или пять, то лучше не выходить. Останешься на перроне навсегда. И поезд не догонишь.

– Здорово! – воскликнула Наталка. – А почему у нас на станции никто не выходит и никто ничего не продает?

– Потому что две минуты. Еле успеешь чемоданы выгрузить. Ты лучше скажи, зачем крапиву рвать? Неужели мы из нее будем платья вязать?

– Какие платья? Ты что, с ума сошла?

– Мультфильм такой есть – «Дикие лебеди». Ты разве не смотрела?

– Мультфильмы для детей маленьких, а я только взрослое кино смотрю.

– И сказка такая есть. Там принцесса, чтобы спасти своих братьев, вяжет им из крапивы рубашки. А братья у нее – заколдованные. Они днем – лебеди, а ночью – люди. Их колдунья заколдовала. Если принцесса сошьет им рубашки из крапивы и наденет на каждого, то чары колдовские спадут, и они принцами станут. Только она крапиву на кладбище рвала.

– Вот еще глупости. Никогда не видела крапивы на кладбище. Мама, если сорняк малюсенький заметит, сразу вырывает. Мы все время на кладбище ходим, ухаживаем за могилами. Бабушка Тереза не может за могилами следить – ей тяжело, мы помогаем. Кто же из родных позволит так запустить? Мертвые могут живых проклясть, если о могиле не заботиться.

– Правда?

– Не знаю, может, и враки. Но тетя Тамара так говорит.

– А зачем тогда ей крапива?

– Отвар делать – у кого из женщин плохие волосы, тетя Тамара им крапиву дает, очень помогает. Если крапивой голову намазать, то много волос вырастет. Мне тетя Тамара всегда обещает голову крапивой намазать, если я мыть не буду. И пить тоже можно – кровь останавливает вроде бы, но я точно не помню. А пожилые люди крапивой ноги лечат – хлещут себя по ногам, чтобы аж горели. Не знаю, как они это терпят, но вроде бы помогает. Спроси у тети Тамары, она тебе лучше расскажет. Только не зли ее, а то она так может крапивой по попе дать, что потом до вечера не сядешь – чесаться будешь.

Наталка намотала на руку полотенце, тяжело вздохнула и потянулась к корням. Она рвала проворно, только периодически вскрикивала.

Я тоже намотала на руку полотенце и залезла рукой в кусты.

– А‑а‑а‑а! – закричала я.

– Поплюй на руку и слюну разотри, так легче будет, – посоветовала подружка.

Я сорвала всего несколько веток, которые Наталка отбросила – старые, не подойдут. Я была вся в волдырях и чесалась. Так что две корзины Наталка нарвала без меня.

– Вот. – Наталка поставила корзины перед тетей Тамарой. – И не говорите, что это я виновата. Пусть мама вас ругает, а не меня!

Я все еще не понимала, о чем идет речь и почему Наталка такая злая.

– Ох ты боже мой! – ахнула тетя Тамара, посмотрев на меня.

Видимо, я выглядела совсем ужасно.

– Ладно, бегите на Терек, окунитесь, – разрешила тетя Тамара.

– А рыбу можно ловить? – уточнила Наталка.

– Да делайте что хотите, чтобы я вас до вечера не видела, – махнула рукой тетя Тамара.

Мы с Наталкой выскочили за ворота, пробежали до поворота, но она вдруг затормозила.

– Ты чего? – удивилась я.

– Здесь что-то не так. – Наталка села на корточки, сорвала подорожник, послюнявила его и приложила к разбитой коленке.

– Что не так? – не поняла я.

– Тетя Тамара нас отпустила на Терек? И ничего не сказала, так? И даже разрешила ловить рыбу, так? Не бросилась тебя лечить? И нам ни за что не влетело, так?

– Ну, так, – кивнула я. – Это ведь здорово. Разве ты не хотела на Терек?

– Вот именно! Но кто же разрешит ловить рыбу? Да тетя Тамара бы мне голову открутила только за одну мысль об этом! И ты себя еще не видела. Да разве тетя Тамара бы тебя такую выпустила за ворота? Ты бы сейчас в кровати с примочками лежала! Значит, что-то случилось.

– А что могло случиться?

– Что-то страшное и ужасное. Это же тетя Тамара! Она тебя в волдырях увидела и то не обратила внимание. И мамы дома не было. Значит, что-то с папой. Побежали!

– Куда?

– Узнаем, где папа был в последний раз.

Мы сбегали сначала к Костику, потом к Дамику и Тимуру. И уже всей дружной компанией пришли к Мишке. Наталка каждый раз рассказывала про тетю Тамару, разрешение идти ловить рыбу на Терек, про крапиву, показывала на меня в качестве доказательства и говорила, что здесь точно что-то не то. Мальчишки кивали и обещали помочь.

Дамик слышал от взрослых, что дядю Давида видели на юбилее, а Тимур вспомнил, что из другого села приезжал автобус с родственниками.

– Ладно, я все узнаю, – сказал Мишка.

Он зашел в дом, где был юбилей, и вышел достаточно быстро.

– Автобус еще два дня назад уехал. Говорят, что дяди Давида в нем не было. Они не помнят. Да, дядя Давид на спор барашка выиграл. Обещали деньгами отдать.

– И где теперь папа? – Наталка чуть не плакала.

– Вот где. – Мишка показал газету, которую держал за спиной.

На первой странице была фотография – дядя Давид в папахе и бурке в окружении детей. И подпись: «Дети села разучивают народные песни».

– Надо маме показать. Спасибо, ребят! С меня – ножик счастливый для метания и леска с крючками! – крикнула Наталка, и мы побежали домой.

Дома уже была тетя Соня, которая сидела на кухне и плакала. Рядом хлопотала тетя Тамара. Вот именно что хлопотала – варила кофе, протирала стол, что-то переставляла. В печке что-то клокотало и булькало – тетя Тамара варила свои целебные отвары. Перед тетей Соней была высыпана гречка, которую она перебирала, но никак не могла сосредоточиться на занятии – медленно водила пальцем по скатерти, выписывая невидимые узоры.

– Успокойся, найдется, – говорила тетя Тамара.

– Никто не знает, где он, – отвечала тетя Соня. – Я все село оббегала. Никто не знает и не видел.

Она перекладывала зернышки в две кучки, но все время путала, в какую именно класть плохие, а в какую – хорошие.

– Мы знаем, – торжественно и громко заявила Наталка, поскольку наше возвращение осталось незамеченным, и положила на стол газету.

– Что это? – удивилась тетя Тамара.

– Мы знаем, где наш папа. Он здесь! – ответила Наталка.

Тетя Соня взяла газету и поднесла к глазам.

– Это не он. Ты что? Давид никогда не носил ни папаху, ни бурку. Да и народные песни он не знает. Что это за дети вокруг него? И откуда у тебя эта газета?

– Нашли, – ответила Наталка, решив на всякий случай не выдавать друзей.

– Смотри, – сказала тетя Тамара, нацепив на нос очки, – это в том селе, откуда люди на юбилей приезжали. Значит, он сел в автобус и уехал с ними.

– Откуда вы про автобус знаете? – Наталка обиделась, что не ей принадлежит новость.

– Идите, девочки, займитесь делом, – велела тетя Тамара.

– Никуда я не пойду. Я вам рассказала, где папу искать!

– Тогда садись и перебирай гречку!

– Ну и пожалуйста.

Мы сели и начали перебирать крупу – черные крупинки в одну кучку, хорошие – в другую.

– Там говорят, что папа в автобус не садился, но точно не помнят, – буркнула Наталка.

– Тамар, и кого теперь спросить? – тетя Соня не находила себе места. – Вот где его искать? У нас там из родни и знакомых никого нет.

– Ладно, сидите здесь, я сама найду, у кого узнать. – Тетя Тамара решительно встала из-за стола, понюхала свои отвары, перелила из одной кастрюли в банку и даже поправила волосы, намотав на голову черный платок.

– Тамар, только давай без порчи, ладно? – Тетя Соня вцепилась в руку знахарки.

– Да если по-человечески не помогут, то и порчу навести не грех. Не переживай, это я шучу. К Мишкиному отцу пойду – у него самая хорошая машина. И он мне говорил, что никогда не откажет в помощи, – хмыкнула тетя Тамара.

– Да, если бы не ты, то и Мишки бы не было. – Тетя Соня вдруг заплакала. Как мне показалось, ни с того ни с сего. Но тетя Соня взяла руку тети Тамары и поцеловала ее, как целуют руку важному человеку. Например, королю. Но тетя Соня, поцеловав руку знахарке, прижалась к ладони щекой и замерла.

– Перестань, не пугай детей, – велела тетя Тамара. – Ничего я такого не сделала.

– Как это Мишки бы не было? – встрепенулась Наталка.

– А так, – объяснила тетя Соня. – Мишкина мама четыре года не могла ребенка родить. Ни один врач помочь не мог. А тетя Тамара ее травами поила, и она Мишку родила.

– А что, разве так бывает, что женщина родить не может? – удивилась Наталка.

– Так, займитесь гречкой, а то я вам сейчас покажу, что бывает, а что не бывает! – рявкнула тетя Тамара.

Дядю Давида нашли и привезли домой. Его после юбилея никак не хотели отпускать и уговорили поехать в соседнее село. Он согласился, гулял на еще одном юбилее и опять начал спорить. Вот и проспорил того барашка, которого до этого выиграл. Уже и не помнил, как фотографировался с детьми, как пел песни и попал еще в одно село – не смог отказаться от приглашения, ведь это невежливо. Гусиный жир давно перестал действовать. Дядя Давид и не помнил, где находится. И если бы не Мишкин отец с тетей Тамарой, он бы домой еще не скоро вернулся, ведь у него обнаружилась удивительная способность – даже совсем пьяный он говорил замечательные тосты, какие никто не говорил. Как будто знал людей, которых видел впервые в жизни, сто лет. Даже мужчины плакали, когда он тост произносил.

А как он танцевал! Никогда в жизни так не танцевал! Благодаря своему таланту сосватал одну девушку, которую никто замуж не хотел брать, и на похоронах сказал такие слова, что вдова опять в покойного мужа влюбилась, как в молодости. Того барашка, которого дядя Давид выиграл, а потом проиграл, снова выиграл. Ему отдали деньгами, а он их отдал бедной семье, которая мечтала старшего сына отправить учиться. Получается, что дядя Давид много хороших дел совершил. Когда он еще домой не вернулся, в его дом заходили люди и оставляли во дворе дары. Тетя Соня только успевала корзины на кухню относить – там была черешня, сыры, свежее мясо и много чего еще. Несколько куриц, петух, баран. Барана тетя Соня сразу отдала семье Мишки – у них уже было два, а тетя Соня баранов не держала.

Когда отец Мишки привез дядю Давида домой, тот сразу рухнул на кровать и проспал почти сутки.

Тетя Соня молчала, как воды в рот набрала. Дядя Давид ходил за ней как на веревке и все повторял: «Птичка, прости. Больше никогда. Птичка, ну не молчи. Птичка, я так больше не могу. Птичка, обещаю, клянусь – никаких споров».

– О, мама так долго ходить может, – хихикала Наталка. – Она очень гордая и упрямая. Если уж замолчала, то будет молчать.

Я уже настолько привыкла к новой жизни, что и не заметила, как месяц, через который мама обещала меня забрать, перетек во второй. Благодаря Наталке я научилась сносно справляться с домашними делами, меня часто хвалили. По вечерам я с удовольствием вязала салфетки, и тетя Соня смеялась, что скоро я обвяжу весь дом – и за себя, и за Наталку. Мне нравилось бегать с ребятами, купаться в Тереке. Меня даже стали брать играть в казаки-разбойники, правда, под присмотром Наталки, чтобы я не подвела всю команду. Тетя Тамара говорила, что я стала похожа на нормального ребенка, и щипала меня за щеку, что означало наивысшее проявление ласки. Благодаря Наталке я покрылась ровным загаром. Лицо было просто черным. Тетя Соня с тетей Тамарой превратили мой крысиный хвостик в роскошную косу, которую я по примеру Наталки заматывала в пучок.

Мне нравилось сидеть по вечерам на скамейке перед домом и лузгать семечки – я наконец освоила это приятное занятие: зубами разгрызать семечко, вытаскивать языком ядрышко и сплевывать кожуру на землю. Нравилось смотреть на гору. Но иногда мне было очень грустно. Когда светило солнце, мне нравилось просыпаться, вставать, заниматься делами. Но когда обрушивался ливень, именно ливень – легкого, грибного дождя здесь не бывало, – то я вспоминала маму. Я уже знала, как это происходит – вдруг на небе сгущались тучи и на село кто-то выливал ведра воды. Мы сидели дома – тетя Соня пела колыбельные Тамику, который боялся грозы, тетя Тамара гадала на картах, раскладывала долгий пасьянс, я вязала, а Наталка маялась от скуки или сбегала на зимнюю кухню – строгать палки, шлифовать крючки и вязать веревки с узлами, чтобы было проще карабкаться на дерево.

В такие моменты я едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Солнечное село вдруг превращалось в мрачное, зажатое между горами убежище, из которого нет выхода. Мне даже казалось, что мама никогда меня отсюда не заберет. И больше ничего в моей жизни не будет. Я буду кормить кур, подметать двор, потом меня отдадут замуж, я рожу ребенка и снова каждый день буду кормить кур и подметать двор. Если не куры, то будет огород, белье, готовка и другие домашние дела, конца которым нет и не предвидится. В такие «мокрые» дни я очень уставала от хлопот по хозяйству – тетя Соня научила меня чистить картошку, тетя Тамара – обрывать цветки. К вечеру у меня не оставалось ни одной мысли, кроме как добраться до кровати и уснуть. Я научилась рубить дрова, делать щепочки, чтобы разжечь печку – жара, немыслимая, испепеляющая, внезапно сменялась пронизывающим холодом. Тетя Тамара велела разжигать печь, чтобы я могла согреться. Наталка говорила, что летом никто печь не топит – дрова экономят. И вдруг тяжкое состояние, ливень, который два дня не давал выйти из дому, сменялись слепящим солнцем. Казалось даже странным, что еще вчера мы топили печку – сегодня было не продохнуть от духоты. Тетя Соня закрывала окна, и мы с Наталкой мыли в доме полы, оставляя пленку воды. Так было прохладнее. В детской комнате, где спал Тамик, тетя Тамара вывешивала на окна мокрые пеленки, чтобы не было так жарко и душно. Но даже это не спасало, и все мечтали о дожде. Я же выползала во двор и грелась. Мне очень хотелось согреться. Я сидела на самом солнцепеке и чувствовала, как жар проникает в ладони и в ноги.

– Каринка, уйди в тень, – говорила мне тетя Соня. – Нельзя девочке быть на солнце!

– Почему?

– Потому что у красивой девушки должны быть белая кожа и черные брови. Черные ресницы и алые губы. А если девушка будет загорелая, с выгоревшими бровями, она никому не понравится. Ты же хочешь быть красивой?

– Мам, мы уже загорелые! – хохотала Наталка.

На солнце у меня выгорели волосы. Я стала почти блондинкой, что очень нравилось тете Соне и тете Тамаре: они считали, что мои белые волосы – это большая ценность. Мне же нравились чернючие, как уголь, волосы Наталки. Кудрявые, густые. Я восхищалась своей подружкой и совсем не считала себя привлекательной, отчего очень страдала. Если мама меня здесь оставит насовсем и мне придется выходить замуж, то кто меня такую возьмет? Мишка точно не возьмет. Я не знала, отчего горше плакала – от осознания того, что мама меня оставила насовсем, или оттого, что я никогда не смогу понравиться Мишке.

Но когда было солнечно, домашние заботы, столь ненавистные во время ливня, становились спасением. Они отвлекали от тяжких мыслей и даже приносили удовольствие. Мне очень нравилось пропалывать палисадник тети Сони – сажать новые цветы, подрезать старые, подравнивать клумбы. Я полюбила возиться в земле и могла провести в палисаднике несколько часов – поливать цветы, пересаживать их, окапывать и придумывать новую клумбу. Тетя Соня говорила, что у меня легкая рука – что ни посажу, все растет. И не запрещала мне возиться с цветами. Она говорила, что я – идеальная дочь, счастье для любой матери: сажаю цветы, вяжу, помогаю на кухне. Не то что Наталка.

Моя подружка, в этот момент натягивая леску на новый самодельный лук, только хмыкала и показывала мне язык. Она совсем не обижалась, не умела обижаться. Я же копила обиду на маму за то, что она меня оставила, и ничего не могла с собой поделать. Еще в городе я могла обидеться на подружку и перестать с ней «дружить». Обиды я помнила долго и спустя месяцы могла точно сказать, что именно я посчитала обидным. Наталка была совсем другой. Она, при всей своей смелости и дерзости, беспрекословно подчинялась родителям. Обижаться на тетю Соню или дядю Давида ей даже в голову не приходило. А дружба у нее была только на веки вечные, как она сама говорила. По-другому дружить невозможно. Благодаря Наталке я тоже становилась отходчивее и легче. Первой заметила перемены во мне тетя Тамара.

– Смотри-ка, а Каринка наша уже как козочка бегает и смеется, – ахнула как-то она. Мы с Наталкой носились по курятнику, пытаясь поймать очень резвую курицу, которая отказывалась нести яйца, и тетя Соня решила пустить ее на бульон. Мы с Наталкой падали, хохотали, были все в грязи и перьях. И я смеялась в голос, хотя раньше могла безутешно плакать из-за пятна на чистом платье или из-за разбитой коленки. Моя подружка отучила меня хлюпать носом по пустякам.

– Это хорошо. Я тоже заметила, – ответила тетя Соня. – Слава богу…

– Что-то скучно, – вдруг объявила Наталка в один из солнечных дней. Она уже успела замучить Багиру и подросших котят, развесить белье на веревке и потренироваться в метании ножика. Моя подружка сидела на земле, скрестив ноги по-турецки, и бросала нож в землю так, чтобы он вошел вертикально.

– Почему скучно? – спросила я, поскольку хитрая физиономия Наталки не предвещала ничего хорошего.

– Надо что-то придумать, – заявила она.

– Что?

Мне было очень хорошо и спокойно. И я ничего не хотела придумывать. Мне даже скучно не было. Вот ни капельки.

– А давай концерт устроим! – Наталка схватила только что аккуратно развешанные, без единой складочки, простыни и изобразила из них нечто, похожее на занавес.

– Какой концерт? – Меня начало подташнивать от плохого предчувствия.

– Пока не придумала. Но ведь концерт – это здорово! Ты что умеешь делать? – Наталка завернулась в простыню и начала кружиться.

– Ничего, – призналась я.

– Так не бывает, – отмахнулась Наталка. – Петь умеешь?

– Нет, то есть умею, но очень тихо.

– Ладно, а давай сделаем акробатический номер! Ты заберешься мне на плечи или я к тебе на плечи. Как в цирке!

– Наталка, или ты, или я сломаем шеи.

– Тогда… тогда мы будем танцевать!

– Я не умею танцевать народные танцы.

– А кто говорит про народные? Тоже мне премудрость. Никто и не удивится – все умеют танцевать. Иначе как ты жениха встретишь, если танцевать не будешь? Ладно, я тебя потом научу. Это легко. Даже малявки умеют танцевать.

Наталка изобразила несколько движений, но явно не женских.

– Это я как мужчина танцую, – объяснила она, ловко крутанувшись в повороте. – Как женщина не люблю. Неинтересно. Ходи туда-сюда и руками покачивай.

Моя подружка показала, как танцуют женщины.

– А по-моему, очень здорово, – возразила я. Наталка мне показалась невероятно красивой, когда танцевала. Мне тоже захотелось так научиться, и я решила попросить тетю Соню – она наверняка мне не откажет.

– Да что там красивого? – возмутилась Наталка. – Мне нравится, как мужчины танцуют. Они и с кинжалами могут танцевать, и с саблей. Вот это здорово! Надо другой танец выбрать!

– Какой?

Наталку было не остановить. Если она что-то задумала, то точно исполнит.

– А давай индийские танцы танцевать! – объявила она. – Как в кино! Вот тогда все точно удивятся. У нас никто такие не танцует!

– Как же мы движения выучим? И где музыку возьмем?

Наталка задумалась, и я решила, что мне удастся избежать участия в этом сомнительном концерте. Но Наталка, как я уже говорила, была такая упертая, что даже тетя Соня обзывала ее барашком.

– Я знаю! – воскликнула Наталка и подпрыгнула на месте. – Пластинка есть у Мишкиной мамы, это точно. А движения выучим в кино. Сходим несколько раз и запомним.

– Откуда у нас деньги на кино?

– Как это откуда? Папа подарил давно. Только я не тратила, хранила на всякий случай. Все, побежали.

Наталка кинулась прочь со двора.

– Вы куда? – остановила нас тетя Соня.

– В кино! Мы все сделали!

– Ну идите. Наталка, только на обратном пути зайдите к тете Тамаре, скажите, что у Тамика зубки режутся, пусть даст что-нибудь. Потом в магазин – хлеб купите. И я запрещаю покупать у цыганок петушки на палочке! Понятно?

– А мороженое можно?

– Можно.

Мы прибежали в кинотеатр и как раз успели к началу сеанса. Изо всех сил я пыталась запомнить движения, но у меня ничего не получалось. Танец мне не нравился, не то что Наталкины движения! Но сказать об этом своей подружке я не могла, не хотела ее разочаровывать. После сеанса мы сломя голову побежали к тете Тамаре, в магазин и домой. Выгрузили все тете Соне и опять побежали в кинотеатр, чтобы успеть на еще один сеанс.

На самом деле бежала Наталка, я только успевала ее догонять. Это она так придумала – в день два раза в кино попасть, чтобы побыстрее движения запомнить. От такой беготни я уже не то что движения, ничего не запоминала – ноги гудели, и я отчаянно хотела домой, к своему вязанию.

– Я запомнила, но лучше сходить еще раз, для верности, – объявила Наталка после второго сеанса и понеслась покупать мороженое. Я уже плелась следом.

– Ты чего? – удивилась моя подружка.

– Наталка, я не хочу выступать. Я боюсь – я никогда в концертах не участвовала. И кого мы позовем? Где будет выступление? Разве кто-то придет? Мы же опозоримся!

– Да ты что! У вас в городе, что ли, дети не выступают? Как это где выступать? Да прямо перед кинотеатром, на площади! Чтобы все видели! Тут и веревка есть, видишь? И места много. Да и людей полно мимо кинотеатра ходит, нас увидят. Я уже все придумала. Мы повесим на веревку простыни, и будет занавес. Мы всегда летом представления устраиваем – поем, танцуем, фокусы показываем. И нам потом за это деньги дают и конфеты, между прочим! В прошлом году мы так выступили, что на новую леску и крючки хватило.

– А почему ты у тети Сони или у дяди Давида не попросишь денег?

– Так это же неинтересно. Лучше ведь самим заработать. Да мама ни за что не даст на леску. А я еще новый ножик хотела купить. Дамик обещал свой продать, швейцарский, настоящий.

– Врет, наверное, что настоящий.

– Может, и врет, но ножик отличный. Складной. Там даже штопор есть и штык.

– А зачем Дамик хочет такой нож продать?

– Ему фонарь на велосипед нужен. И шина, чтобы по Тереку плавать. Знаешь, такая здоровенная, черная. Ему Костик обещал такую шину продать.

– А Костику что нужно?

– Не помню уже, но точно что-то нужно.

– Но ведь можно просто поменяться.

– Так кто же меняется такими вещами? Вот ты чего хочешь?

– Не знаю. Ничего.

– Так не бывает, чтобы ничего. Ты подумай хорошенько.

– Ну, наверное, нитки ирис для вязания. Я видела в магазине – такие красивые!

– Вот! – обрадовалась Наталка. – Устроим концерт, и будут тебе нитки.

– Я у тети Сони хотела попросить.

– Ты мне сестра или нет? Ты со мной? – Наталка резко затормозила и строго на меня посмотрела.

– Сестра, с тобой, – обреченно вздохнула я.

– Тогда побежали к Мишке и остальным.

– Зачем?

– Как зачем? Ну ты что? Нам нужна пластинка с музыкой, значит, нужен проигрыватель и кто-нибудь, чтобы пластинки ставил. Еще нам нужен ведущий, который будет нас объявлять. И, естественно, нам нужен раджа.

– Кто? Какой раджа?

– Как какой? Перед которым мы будем танцевать. Чтобы совсем все было по-настоящему! Раджой, я думаю, Костик согласится быть. Он сядет на подушку и будет на нас смотреть.

– Наталка, я правда боюсь. Я же никогда ни перед кем не выступала. А вдруг я не смогу? Или движения забуду? И я устала. У меня ноги болят. Честно.

– Ладно, иди домой и начинай репетировать. А я сама с мальчишками договорюсь. Напомню им про шину и фонарик, быстро согласятся.

Я поплелась домой и легла спать. Утром меня растолкала Наталка и объявила, что она обо всем договорилась и все согласны участвовать. Дамик даже согласился разжечь костер из тряпок и керосина, как будто он факир. Мишка взял на себя музыкальное сопровождение. Костик согласился на роль раджи, а Тимур – ведущего.

– Знаешь, как нас будут объявлять? – мечтательно сказала Наталка.

– Как?

– Артистки из Индии Ната и Кара! Вот как! Здорово звучит?

– Почему Ната и Кара? – не поняла я.

– Как это почему? Как Зита и Гита!

– Лучше просто артистки из Индии. – Я поняла, что мне остается только согласиться.

– Теперь давай придумаем костюмы!

Наталка залезла в шкаф и достала купальники – один раздельный, один цельный.

– Можно мне цельный? – попросила я, еще не понимая, что она удумала.

– Ладно. Нужно сшить юбки. Я думаю, можно взять старые занавески. Мама их на зимней кухне хранит. А верх обшить мишурой.

– Мишура – это на новый год.

– Ну и что? Главное, чтобы блестело все!

– Хорошо, я сошью юбки и мишуру пришью.

– Вот и отлично. Тогда я буду придумывать танец! Выступление завтра, в четыре часа.

– Как завтра?

– А когда еще? Конечно, завтра! Кто нам надолго даст проигрыватель и пластинку?

На следующий день на площади перед кинотеатром мы разбили наш передвижной театр. На веревку повесили простыни, за которые тетя Соня наверняка бы убила Наталку. А также за то, что она стащила помаду и тушь. Тушь – в коробочке с кисточкой – пошла на усы для раджи. То есть для Костика. А помада – нам, чтобы нарисовать круги на лбу. Наталка не удержалась и тоже накрасила ресницы, потому что в кино у всех индийских женщин были длинные черные ресницы. Фломастером мы нарисовали черные стрелки вокруг глаз, вокруг талии обвязали старые тюлевые занавески, которые я превратила в подобие юбок. Мишура, которую я пришила к купальнику, кололась и щекотала. Но вроде бы получилось красиво.

– Что-то не так, – осмотрела меня Наталка. – Точно! Сандалии сними! Они же там голыми ногами танцуют.

Мне пришлось согласиться и разуться.

– Все равно не так, – сумрачно оглядывала меня она. – Ну конечно, цветка не хватает в волосах.

Моя подружка подбежала к клумбе, сорвала несколько «петушков» и прикрепила невидимками мне и себе к волосам.

– Вот теперь точно артистки из Индии! – довольно кивнула она.

Ровно в четыре часа Тимур вышел на маленькую площадь перед кинотеатром и торжественно объявил:

– Начинаем наш концерт! Сейчас перед вами выступит настоящий факир и покажет фокусы с огнем!

Мы раздвинули занавески, то есть простыни, и на середину площади вышел Дамик. Он разложил по кругу тряпки, смоченные керосином, и поджег их. Люди начали собираться. Кто-то шел на запах, кто-то на дым. Но видели Дамика, который стоял, голый по пояс, насупленный, сложив руки на груди, и молчал. На голове у него было полотенце, замотанное, как тюрбан – это Наталка постаралась. Правда, больше было похоже, что Дамик помыл голову и замотал волосы полотенцем, как делают женщины. Тряпки горели. Мы хлопали что есть мочи.

– Хватит, – прошипела Наталка. – Гаси тряпки, наш выход!

Дамик попробовал погасить одну тряпку, но она все равно тлела.

– Ладно, так даже лучше будет! – крикнула ему Наталка и вышла из-за простыни. Она положила подушку (за которую ее тоже тетя Соня должна была непременно убить, но Наталка решила, что мама не будет ее убивать несколько раз, так что подушка – не самое страшное) и торжественно вывела за руку «раджу». Тем временем Тимур объявил: «Сейчас выступят настоящие артистки из Индии! Они станцуют перед злым и страшным раджой индийский танец!»

Костик, которого заставили подкатать спортивные штаны на талии и внизу, чтобы получились шаровары, позволил себя вывести. Он хмурился и делал страшные глаза. В руках он держал бубен – тоже придумка Наталки. Она сказала, что у раджи в руках непременно должен быть бубен.

Костик торжественно уселся на подушку и зазвенел в бубен. По этому сигналу Мишка поставил пластинку, увеличив звук в проигрывателе на полную мощность. Мы с Наталкой вышли на середину площади и застыли в позах, которые нам казались индийскими.

Мне нестерпимо хотелось в туалет. Было стыдно и жарко. Мишура поднялась к горлу и душила. А босым ногам было больно. К тому же я наступила на стекло и чуть не закричала, но сдержалась и запрыгала на одной ноге. Наталка, видимо, решила, что я начала танцевать, и тоже начала прыгать, изображая, как она руками что-то от себя отталкивает. Она зыркала на раджу, и тот отвечал ей таким же злым взглядом.

Мы танцевали, я пыталась вспомнить движения, которые видела в кино, но ничего не получалось. Наталка же танцевала с азартом и выделывала немыслимые кренделя ногами, сочетая лезгинку с притоптываниями и прыжками. Я попросту прыгала на одной ноге, размахивала руками и тоже зыркала на раджу. Костик вжился в роль и время от времени вскакивал со своей подушки, делая вид, что хватается за кинжал и сейчас нас убьет. Но потом садился по-турецки и опять делал страшное лицо.

На площади собралось много народу. В это время все шли с работы, так что зрителей у нас было в избытке. Наталка видела, что народ все прибывает, и продолжала вращать бедрами, размахивать руками, притоптывать и подпрыгивать. Зрители смеялись, хлопали и бросали нам под ноги монетки, конфеты, кульки с семечками и даже бумажные купюры. Мишка гонял пластинку уже по третьему кругу. К нам присоединился факир Дамик, который снова зажег свои тряпки. Народ все прибывал и прибывал. Одна тряпка горела очень сильно на радость Дамику, который не расставался с консервной банкой, наполненной керосином, подливая для пущего эффекта. Люди хлопали и бросали деньги. Костик не смог усидеть на месте и стал танцевать вместе с нами, под индийскую музыку, но лезгинку. Тимур хорошо знал свое дело – он успевал собирать монеты и конфеты с асфальта и кричал: «Перед вами выступают артистки из Индии! Впервые на сцене! Единственный концерт!»

Я уже ног не чувствовала, особенно правую, в которой явно было стекло. Но я не могла подвести Наталку и ребят, поэтому продолжала танцевать. Исчерпав все движения, я перешла на полечку и калинку, которые танцевала, когда была маленькой. Наталка соревновалась с Костиком в лезгинке. И надо признать, перевес был на ее стороне. Мишка перестал крутить пластинку с индийской музыкой, взял таз для белья и играл на нем, как на барабане, отбивая ритм.

Наш концерт прекратился из-за пожарных. Приехала машина – кто-то сообщил, что на площади все горит, что было недалеко от истины. Дамик так увлекся ролью факира, что сорвал наш занавес, то есть простыни тети Сони, облил их керосином и поджег. Огонь полыхал ярко, дым стоял столбом. Дамик смотрел на дело своих рук, замерев от восторга.

Почти одновременно с пожарными на площадь прибежали тетя Соня и тетя Тамара.

– Быстро домой! – рявкнула тетя Соня.

Я перепугалась так, что чуть не описалась на месте.

– Если она тебя не убьет, то я тебя убью, – поддакнула тетя Тамара.

Наталка зыркнула на Тимура, который прытко собирал деньги. Раджа Костик незаметно испарился, судя по пустующей подушке. Мишка делал вид, что просто проходил мимо с проигрывателем под мышкой. Переживал только Дамик: пожарные быстро затушили все его тряпки.

Мы побежали по дороге, а тетя Соня сорвала несколько веток крапивы и припустила следом. Наталка явно пошла в мать – тетя Соня быстро нас догоняла. Про боль в ноге я забыла, но мы были босые, поэтому тетя Соня имела преимущество. Но все равно – я никогда не видела, чтобы женщины так быстро и по-спортивному бегали. Пару раз мать настигала Наталку и лупила ее по попе крапивой. Один раз досталось и мне.

Так, рысью, мы добежали до дома.

– Завтра сядешь шить наволочки и простыни! – заорала тетя Соня, оказавшись в собственном дворе. Она думала, что теперь может кричать вволю, но ее слышали не только соседи, а целая улица. – И пододеяльник новый сошьешь! Из-за швейной машинки не встанешь! Я тебя к ней веревкой привяжу! Позорище! Как ты могла такое вытворить? Да все село только о вас и говорит! Что вы устроили? А ты! – тетя Соня накинулась на меня. – Завтра же отправлю телеграмму твоей матери. Пусть забирает! Мало мне одной несносной девчонки, так еще ты мне на голову свалилась!

Я заплакала. Наталка насупилась. С одной стороны, было очень приятно, что тетя Соня меня не выделяет и мне досталось так же, как Наталке, – наравне. Но с другой, я же отказывалась выступать, не знала, что так будет. И уж совсем не ожидала того, что тетя Соня попросит маму меня забрать. Я не хотела уезжать от тети Сони и Наталки и подумала, что меня выгоняют ни за что. Мне стало так плохо, как не было даже тогда, когда мама оставила меня здесь. Я плакала оттого, что могу остаться совсем одна, за воротами. И куда я пойду? К тете Тамаре тоже нельзя – она была не меньше зла, чем тетя Соня. Неужели мне придется возвращаться на вокзал? Я ведь была не виновата! Это все Наталка! С другой стороны, никто меня не заставлял. Я сама захотела новые нитки, поэтому и согласилась на концерт. Да и Наталку подвести не могла. Ведь она назвала меня своей сестрой, как я могла ее предать?

– Я хотела ниток, – прохлюпала я.

– Ничего не хочу знать! Вы, обе, хоть понимаете, какой это позор? Ну ладно ты, Каринка. Вернешься в город. А Наталке здесь, в этом селе, жить! И все будут говорить, что она в неприличном виде танцевала неприличные танцы.

– Это индийские танцы! – подала голос Наталка.

– Молчи, умоляю, иначе я за себя не отвечаю. Ты не только простыни будешь шить, ты будешь вести себя как нормальная девочка – я отдам тебя в музыкальную школу. Поняла? И никакой дружбы с мальчишками! Ты не себя, ты меня опозорила! И своего отца! Он сам виноват – давал тебе слишком много свободы. Но ты же знаешь – один проступок, и все! Тебе еще жить! Замуж выходить! Ты скоро станешь девушкой! Что о тебе будут думать? Что обо мне будут думать? Какая у меня дочь растет? Распутная? Которой только танцульки и кино нужно? Которая только и умеет, что бедрами при всех вилять? И как вы посмели взять занавески, простыни и подушку? Это мои занавески, мои простыни и моя подушка! Это мое приданое! Как ты посмела взять без спросу? Не могла подойти и спросить? Ты не просто меня опозорила, ты еще и украла! Видеть тебя не хочу! На глаза мне не попадайся! И огонь! Вы что, не понимаете, что могли обгореть? Или сгореть? Что бы я тогда делала? Это же опасно, в конце концов! А если бы ветер подул и огонь на вас перекинулся? А на других людей? Там же дети были!

– Мамочка, прости, я не хотела. Правда. Я думала, будет весело. Каринка нитки на салфетку новые хотела. А я ножик. Мальчишкам нужен был фонарь и шина. Не ругайся! Я не хотела тебя позорить! Мы ничего не сделали плохого! Каринка, скажи! – Наталка хоть и не плакала, но была сильно напугана.

– Я же не прошу многого, – не могла успокоиться тетя Соня. – Я же за вас несу ответственность. Разве вы не понимаете, что мне каждый день страшно: только и думаю о том, что с вами что-то случится. Карина, как я буду твоей маме в глаза смотреть, если с тобой беда приключится? Вы об этом подумали? А ты, Наталка, уже не маленькая. Ну ты же знаешь, что нашим женщинам только дай повод сплетни пустить! Рано или поздно ни я, ни тетя Тамара, ни папа не сможем тебя защитить.

Я сидела на земле, обхватив колени руками, и плакала. Моя жизнь была кончена. Тетя Соня больше не будет меня любить, она пошлет телеграмму маме, и она тоже не будет меня любить, раз я так плохо себя вела. И где я буду жить? Неужели тетя Соня прогонит меня на улицу? Я ведь не Наталка, которая знает всех в селе и может зайти в любой двор. У меня никого нет, кроме тети Сони и дяди Давида. И еще – тети Тамары. А если тетя Тамара тоже меня прогонит? Тогда куда мне идти? В шалаш, который ребята построили? Но у всех были родители, которые беспокоились. А за меня кто будет волноваться? Кто меня будет искать? Никто. Да и тетя Соня будет только рада от меня избавиться – я ей столько хлопот доставляю. Без меня ей станет легче.

Я рыдала уже взахлеб, не могла остановиться, оплакивая свою печальную жизнь и несчастную судьбу. Я подняла глаза и увидела, что Наталка тоже плачет. Никогда я не видела ни одной слезинки на ее лице. Даже когда ей было больно.

– Мамочка, пожалуйста, я все сделаю, что ты скажешь. Буду в юбках ходить. Только не прогоняй Каринку. Она не виновата. Это я все придумала и ее подговорила. Ты же знаешь, что она ничего не понимает. Она пропадет без меня. Не ругай ее. Лучше меня ругай!

Я зарыдала с новой силой и кинулась к Наталке – она была мне настоящей подругой, сестрой, которая встала на мою защиту. Мы обнялись и плакали уже вместе, укалывая друг дружку мишурой.

– Дай я сначала на ногу ее посмотрю, потом выгонять будешь. И прекрати орать – тебя в конце улицы слышно. – В ворота зашла тетя Тамара, которая тяжело дышала. – Ноги бы вам вырвать, бегаете как козы. Поспей за вами. Ты, Соня, прежде чем орать, хоть бы на ребенка посмотрела. Она же кровит вся. Неужели не видишь? Что ты на меня так смотришь? Да наплевать мне на твои воспитательные беседы. Ее вылечить сначала надо, а потом воспитывать. Где твои глаза? Совсем уже? Ее кровь по всей дороге. Ну-ка, дай сюда ногу, Каринка. Прекрати плакать, сейчас будет больно. Терпи. Наталка, неси воду. Горячую. Быстро, я сказала! Соня, возьми вату и смочи аракой. Что ты встала? Вата с аракой! Бинт! Полотенце! Наталка, мою сумку принеси! Соня, ты хочешь, чтобы Каринка ногу потеряла? Идиотки, обе. И ты тоже! – тетя Тамара дернула меня за ногу. – Не могла в обморок упасть, что ли? Вы, две, не видите, что у нее нога как у слона уже? Карина, ты сколько терпела? Соня! Марганцовку мне! И скажи Давиду, чтобы звал Георгия! Прямо сейчас. Шить надо. Я не могу – руки не слушаются. Что стоите?

Тетя Соня с Наталкой подскочили и побежали. Я не чувствовала боли. Вообще ничего не чувствовала. Только тепло рук тети Тамары и Наталкины руки, которые держали мою голову. Я знала, что меня никто не прогонит. Мне не придется жить ни в шалаше, ни на вокзале. И это было счастье. Я закрыла глаза.

– Каринка! Очнись! – Тетя Тамара хлестала меня по щекам. Я хотела спать, провалиться в сон. Я слышала, как тетя Тамара кричит и велит тете Соне принести отвар. Но мне было все равно. Я была дома. Меня никто не выгонял. Рядом были Наталка, тетя Соня, дядя Давид, тетя Тамара и еще какой-то мужчина. Но его лицо я уже не запомнила. После того как я выпила отвар, сразу же уснула.

Утром я проснулась и снова заснула. Ногу дергало, как будто кто-то привязал груз и резко тянул его. Потом я снова проснулась, увидела тетю Соню, заплакала, хотела попросить прощения и опять уснула. Свозь сон я чувствовала, как кто-то трогает мою ногу, дает попить и снова укрывает одеялом.

Я проснулась оттого, что Тамик лежал на моей кровати и сражался с одеялом. У него были теплые ладошки, которые очень вкусно пахли.

– Тамик! – воскликнула я.

Из другой комнаты вылетела тетя Соня, подхватила Тамика и кинулась ко мне.

– Оставьте, пусть еще полежит! – попросила я.

– А у нас радость – Тамик начал ползать. – Тетя Соня улыбалась и плакала одновременно.

– Покажите!

Тетя Соня опустила сына на пол, и он сосредоточенно пополз к кровати.

– Молодец! – сказала я, потому что была очень рада. Я его подняла и посадила на подушку рядом с собой.

Тамик начал трогать мои волосы, лицо, и я засмеялась. Тетя Соня плакала.

– Тетя Соня, простите меня, я не хотела вас опозорить. Я только новые нитки хотела для салфеток. Не ругайте Наталку. Она и для меня старалась. Я сейчас встану, помогу по дому, все-все сделаю, только не выгоняйте меня. И маме телеграмму не отправляйте. Пожалуйста. Я за Наталку все простыни сошью и наволочки. Только научите, как это делать. Хоть целый день буду шить.

– Девочка моя, – тетя Соня обняла меня и Тамика. Мне было очень хорошо, а Тамик зашебуршал, заерзал и пытался забраться под одеяло.

Тетя Соня забрала сына и вышла, но одна я не осталась – ко мне прибежала Наталка.

– Ты знаешь, что тут было? – она закатывала глаза и не могла усидеть на месте. – У тебя такая рана на ноге, что ты чуть кровью не истекла – так тетя Тамара сказала. Как ты вообще ходила? Даже я бы так не смогла! Тетя Тамара у тебя из ноги здоровенный кусок стекла вытащила. Ну ты даешь! Даже мальчишки тебя уважать стали. Никто бы не смог с такой раной танцевать. Тебе десять швов наложили, а ты даже не ойкнула. Вот это да!

– Я что? Не могу ходить? – удивилась я, потому что чувствовала себя хорошо.

– Конечно, не можешь. А то швы разойдутся.

– И что я буду делать?

– Как что? Вязать! Мама пообещала тебе ниток купить, каких пожелаешь. Так что вяжи сколько влезет.

– А что с шиной и фарой на велосипед?

Наталка подмигнула и улыбнулась.

– Мы столько денег собрали, сколько никогда не собирали. Решили поровну разделить между всеми, но тебе больше – потому что ты пострадала, но никого не сдала.

– Мне не надо больше. Себе возьми.

– Я мальчишкам так и сказала, что ты не возьмешь. В общем, мы решили тебе велик подарить. Только не новый, а старый. Дамик уговорил отца отдать ему старый. Он хоть и с рамой и без седла, но какая разница? Колеса там такие, что по любой канаве проедут.

– А как же ездить без седла?

– Ногу под раму пропихиваешь и едешь. Ты что, никогда так не ездила?

– Никогда.

– Научу. Это легко. А не понравится, я тебе свой велик отдам и буду на том кататься. Главное, что мы сможем на канал вместе ездить, на плотину – куда захотим! Я же не могла тебя бросить, а мальчишки без нас ездили, на тарзанке прыгали. На плотине знаешь как здорово? Час на велике, и все! Такая красотища! И тарзанка там самая страшная! Как только тетя Тамара разрешит, сразу поедем.

– Тетя Тамара ругалась?

– Еще как! Ты бы ее слышала. Да она меня чуть не убила! И маму тоже. Потом они вместе на меня накинулись. Хорошо, что Тамик начал ползать – мама сразу переключилась. Хороший у меня брат, вовремя выручил.

– Да, хороший.

– А ты ногой можешь двигать?

– Не знаю. Не чувствую.

– Вот это зыкинско. Не чувствовать ногу. Вот бы и мне так! Но ты настоящая сестра – я тобой горжусь. Я всем рассказала, как тебя резали, стекло вытаскивали, а ты не пикнула.

Наталка кинулась ко мне на шею и обняла. Даже поцеловала в щеку. Я хотела расплакаться, но сдержалась.

– Ты же мне поможешь простыни сшить и наволочки? – заискивающе спросила Наталка.

– Конечно, – ответила я.

– Ты лучшая сестра на свете! – обрадовалась Наталка.

Мы с ней опять обнялись, но в этот момент в ворота зашел мужчина. Наталка высунулась в окно и стала подслушивать.

– Все, конец, – сказала она.

– Кому конец?

– Нам конец. Или только мне конец. – Наталка плюхнулась на стул и скорбно повесила голову.

Мужчина, который вошел во двор, оказался начальником милиции Аликом, который был чуть ли не лучшим другом дяди Давида.

– Алик! – воскликнула тетя Соня. – Ты к Давиду?

– Нет, Соня, я к тебе, – ответил Алик и сел во дворе, в тени.

– Что случилось, Алик? – ахнула тетя Соня, но было видно, что она уже догадалась, в чем дело. Алик пришел по поводу концерта, который устроили мы. Иначе и быть не могло. Конечно, такая дерзость, да еще и с участием пожарных, не могла остаться незамеченной. Алик, хоть и друг, но он ведь и начальник при этом. Тоже должен выполнять свои служебные обязанности.

– Алик, умоляю, я ее сама накажу. – Тетя Соня несла на стол тарелки, варила кофе. – А Каринка вообще чуть без ноги не осталась. Они же дети. Ты же знаешь. Ну что мне им сделать? Ты же знаешь Наталку. Она вся в отца. Неуправляемая. И Давид ей это позволяет. У нее что ни день, так я не знаю, что она еще удумает. А бедная Каринка ее слушается. Мы только-только девочку вылечили, она хоть в обмороки перестала падать, и вот тебе снова напасть. Ногу так распорола, что чуть кровью не истекла. И молчала до последнего. Терпела. А кто виноват? Я виновата. Недоглядела. Да разве за ними доглядишь?

– Ой, что ты мне рассказываешь? А то я не знаю про их проделки! – махнул рукой Алик.

– Алик, миленький, ты же тоже отец, ну, пойми меня. Я Наталке и косу обещала отрезать, и вязать заставляла, но она не девочка и даже не мальчик. А дьявол какой-то, прости господи. Это мой грех. Не знаю, где я так согрешила, что мне такая дочь досталась. И характер у нее, сам знаешь. Любого мальчишку за пояс заткнет. А Давид только смеется.

– Да, твоя Наталка всем мальчишкам фору даст. Это она в тебя такая. Слушай, а как она лезгинку танцует! Мне жена рассказывала. Всех ребят перетанцевала! Где только научилась? Ей бы папаху надеть – один в один джигит. Настоящий пацан.

Тетя Соня засмущалась и даже покраснела.

– Алик, я ее не учила лезгинку, – сказала она. – Она и как девочка умеет танцевать, я клянусь. Наверняка она мальчишек заставила ее научить. Или Давид руку приложил. Алик, ну что мне сделать? Никто же не пострадал. Еще придумали этого факира. А Дамика ты сам знаешь – он с керосином не расстается. Я сама так боюсь за них, что сердце выскакивает. Дамик же что ни день – что-нибудь подожжет. Помнишь, как он фейерверк изобретал? Когда сарай у них сгорел?

– Помню, конечно, – засмеялся Алик. – Я что пришел-то…

– Ты поешь, а? Лепешки свежие. Хочешь, еще кофе сварю? Давай, а? – засуетилась тетя Соня, надеясь на снисхождение.

– Нет, я по делу пришел… – тяжело вздохнул Алик.

– Говори уже как есть. – Тетя Соня уселась напротив Алика и приготовилась к самому худшему. – Что им за это положено?

– Ларка моя… – начал Алик и замолчал.

– Такая девочка красивая у тебя, такая послушная. Чудо, а не дочка! – тут же встрепенулась тетя Соня.

– Так вот. Ларка плачет. Второй день плачет. Сегодня даже на землю легла и начала ногами бить. Я думал, она заболела, Тамару позвал. Но Тамара сказала, что Ларка здорова.

– И почему она плачет? – тетя Соня не понимала, о чем идет речь. – Но, если Тамара сказала, что все хорошо, ты не волнуйся. Ты же знаешь Тамару, она любую болезнь видит раньше, чем сама болезнь себя проявит.

– Ларке через неделю семь лет исполняется. Родственники приедут, – тяжело вздохнул Алик. – Человек пятьдесят точно будет. Я уже ей и куклу пообещал купить, и торт заказал, а она плачет.

– Дай бог счастья твоей дочке. Так быстро выросла! – причитала тетя Соня. – Совсем крохотуля была, а уже семь лет. Даже не верится. А я ей тоже подарок приготовила – платье. Сама сшила. Ей понравится.

– Да я уже не знаю, чего ей еще пообещать, чтобы она плакать перестала! – Алик не находил себе места от расстройства. – Ты же знаешь, как я люблю дочь. Да я ей луну с неба достану! Так нет же! Не хочет она луну!

– И что же хочет? – Тетя Соня все еще пыталась понять, зачем пришел Алик, если не из-за пожара и концерта.

– Она, видишь ли, хочет артисток из Индии. Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Каких артисток? В кино хочет? Так пусть сходит, – ответила тетя Соня, наливая Алику еще кофе.

– Да какое там кино? Если бы кино, я бы ей кинотеатр целый организовал. Так нет же, она настоящих артисток из Индии хочет. Вся в мать. Чуть что не по ней – сразу в слезы и скандал. И упертая, не хуже твоей Наталки. Заладила – «артистки из Индии», и все тут. Сегодня с утра мне жизни не дает. Да и жена туда же. Говорит, что девочка не должна плакать. У нее такой праздник, люди приедут, родственники соберутся. Увидят, что девочка в слезах, что подумают?

– Алик, я никак не пойму, а я‑то тут при чем? Я тоже не могу найти артисток из Индии, – сказала тетя Соня.

– Ха, вот ты-то и можешь! Поэтому к тебе и пришел! – воскликнул Алик.

Ларка, как объяснил начальник милиции, шла с бабушкой из магазина и услышала, как на площади перед кинотеатром объявляют «артисток из Индии». Ну и потащила бабушку смотреть «концерт». Даже конфетку бросила. После этого заявила отцу, что хочет на свой день рождения именно этих артисток.

– Алик, ты сам понимаешь, что просишь? – ахнула тетя Соня. – Я же их наказала. Они опозорили мое имя. И ты просишь, чтобы они опять голыми танцевали? Да еще и на дне рождения? А обо мне ты подумал? Что люди про меня скажут? Мало мне Давида, так еще и Наталка будет перед гостями попой крутить? А Каринка? Что я скажу ее матери? Чему я бедную девочку, которая чуть ноги не лишилась, научила? Алик, даже не проси.

– Да какие гости? Ты что? – теперь уже замахал руками начальник милиции. – Я что подумал… я Ларку сюда приведу, пусть Наталка с Каринкой повторят свои танцульки у вас во дворе, а потом я Ларку уведу домой. И никто ничего не узнает. И не увидит. Если Каринка не сможет танцевать, то пусть просто посидит во дворе. Главное, чтобы в костюме. Ларке очень костюмы понравились. А если женщины языками начнут трепать, так я быстро это пресеку. Не переживай, я твоих девчонок в обиду не дам!

– Нет, я лучше придумала, – хихикнула тетя Соня.

– Все, что скажешь, сделаю. Слово даю, – поклялся Алик.

– Пусть Наталка с Каринкой не просто потанцуют, а посидят с твоей Ларкой. Вот это им будет настоящее наказание, уж прости, что я так про твою дочь говорю.

Алик махнул рукой, мол, сам все понимаю.

– Ты приводи Ларку прямо с утра, – у тети Сони загорелись глаза. – Встретишь гостей спокойно, отметишь, выпьешь, дашь своей жене отдохнуть, а эти две артистки пусть с Ларкой возятся. Да я им еще Тамика в нагрузку дам.

– Соня, ты хорошо подумала? Я же не враг твоей семье. Ларка кого хочешь до обморока доведет. Она же не девочка, а наказание за мои грехи.

– Это ты мне рассказываешь? – дернула плечом тетя Соня. – Да у меня у самой такое наказание под боком.

– Нет, Ларка хуже Наталки.

– Так, мы с тобой дочками будем соревноваться или ты согласен?

– Согласен, спасибо, Соня. Все, что хочешь, у меня проси. Все сделаю! – пообещал Алик.

– Вот и договорились. Передай Ларке, что будут ей артистки из Индии. И не на один танец, а на целый день! А я к вам приду. Ты же меня приглашаешь? Вот так!

– Конечно, Соня, конечно, приглашаю! Но если что, то я не виноват, – на всякий случай сказал Алик.

– Вот и решили! – обрадовалась тетя Соня.

– Только тут вот еще что… – Алик снова сел за стол.

– Что? – спросила тетя Соня.

– Ларка и факира хочет, – выдохнул несчастный отец.

– Алик, ты с ума сошел? Ты меня просишь, чтобы я свой дом подожгла? – тетя Соня аж подскочила от возмущения.

– Сонечка, ну что я могу поделать?

– Отшлепать эту несносную девчонку крапивой, вот что ты можешь поделать! Никаких факиров на моем дворе не будет! Я хочу веселиться, в люди выйти, посидеть за столом, а не следить за тем, чтобы эти несносные дети не разнесли мой дом!

– Я так и сказал Зареме. – Алик понуро встал из-за стола.

– А ты и у Заремы был?

– Конечно. Разве я бы стал тебя о таком просить без разрешения? Но, понимаешь, Зарема сказала, что тоже хочет отдохнуть, прийти на праздник и спокойно посидеть. И тоже решила, что моя Ларка будет для Дамика лучшим наказанием. Прямо слово в слово тебя повторила.

– И что, Зарема разрешила Дамику пожар устроить в моем доме?

– Нет, что ты! Что ты! Она сказала, что пустит Дамика к вам, только если ты согласишься. Дамик сказал, что пожар можно заменить пистонами. Ну, знаешь, которые они под поезд подкладывают. Дамик пообещал, что камнем будет бить пистоны. Даже показал. Громко, но безопасно.

– А все остальные «артисты»? – спросила не без интереса тетя Соня.

– Все ребята согласились прийти. А женщины у нас будут. Вот так получилось.

– Хорошо. Когда я еще с подругами посижу спокойно. Устроим твоей Ларке концерт.

Тетя Соня махнула на прощание рукой Алику и зашла в дом – сообщить, что на нас поступил заказ.

– Мама, нет! Только не Ларка! – заорала Наталка.

– Вот теперь я вижу, что ты задумалась о своем поступке и больше так делать не будешь, – сказала тетя Соня.

– А Каринка? У нее нога!

– День рождения через неделю. Тетя Тамара будет приходить каждый день и мазать специальной мазью. Так что через неделю ты, Каринка, уже сможешь танцевать. Только не босиком.

– Мама, не надо Ларку. Хочешь, я сто простыней тебе пошью? И салфетки буду вязать! Только не Ларку!

– Все, я сказала, – отрезала тетя Соня.

Наталка схватилась руками за голову.

– А что не так с этой Ларкой? – спросила я у своей подружки. – Ты же любишь детей.

– Это не ребенок, это чудовище. Это наказание за грехи. Она хуже всех девочек на свете. Она вообще не девочка, а дьявол какой-то!

– Даже хуже тебя?

– Конечно, хуже! От нее даже Багира сбегает. Ее собаки боятся! Она или бегает, или ломает все. Кто так детей воспитывает? Знаешь, что она сделала, когда у нас в гостях была? Курицам лапы связала веревкой. Они пытались бегать и падали. А с виду – просто ангел.

– Очень на тебя похожа.

– Совсем не похожа! Она мне всю одежду мелом испачкала! И ножик мой любимый стащила! Ладно мы, а ребятам за что такое наказание? А если она спрячется? Сколько раз дядя Алик ее со всей милицией искал! А она, видите ли, в прятки играла. Забралась в бочку для воды дождевой и там сидела. Когда мимо кто-то проходил, она в бочку с головой ныряла. Дядя Алик уже все дороги объездил. А эта малявка вылезла из бочки, потому что есть захотела. Как ей только голову за такое не оторвали? Ты не представляешь, что она может сделать! Никто в селе не соглашается с ней сидеть, сколько ни проси. Даже на полчасика. Да она и без Дамика дом может поджечь! Зачем только мама на это согласилась?

Все это время тетя Тамара мазала мне ногу специальными вонючими мазями и делала перевязки. Через неделю я уже вполне могла ходить, подпрыгивая на одной ноге. Наталка даже сделала мне подарок – притащила здоровенную палку, на которую я могла опираться.

– Вот, держи. Может, Ларка палки испугается и будет нормально себя вести? – без особой надежды сказала Наталка.

В день торжества нарядную Ларку привели к нам. Тетя Соня с тетей Тамарой наряжались с раннего утра, делали прически и примеряли платья. Им было все равно, как мы справимся. Часам к одиннадцати пришли понурые ребята. Ларка взвизгнула от восторга. Взрослые быстро убежали под предлогом того, что нужно помочь подготовить стол для многочисленных гостей.

– Наталка, помни, что другого дома у нас нет, – сказала тетя Соня, вручая нам Тамика и скрываясь за воротами.

– Мамочка, – прошептала Наталка, но тетя Соня уже хлопнула калиткой.

Что было дальше? Я чуть не умерла! И Наталка тоже. Семилетняя Ларка загоняла нас так, как даже тете Соне не удавалось. Мне пришлось шить ей индийский костюм – пришивать мишуру и делать из тюлевой занавески юбку. Наталка нарисовала Ларке стрелки и губной помадой намалевала ей точку на лбу. Наталка танцевала, и Ларка тоже. «Еще, еще!» – кричала Ларка. Я хлопала в ладоши, пока они не покраснели, и отбивала ритм на бубне. Именинница была неутомима и требовала новых развлечений. Несчастный Дамик булыжником отбил весь запас своих пистонов. Мишка заездил две пластинки. Ларка требовала, чтобы было громко. Костик сидел на подушке и изображал раджу. Стоило ему подняться, чтобы размять ноги, как девочка начинала требовать, чтобы он вернулся на свое место и сидел смирно.

Ребятам нужен был перерыв, поэтому Ларку пришлось пустить в курятник, где эта девочка загнала петуха в угол и вырвала у него из хвоста перо, что не удавалось даже Наталке. Петух не посмел ее клюнуть и вел себя как курица. Потом девочка измучила Багиру, раскрасив ее помадой, и котят, которых учила давать лапу. Наш вечер закончился тем, что Ларка вытребовала у Наталки ножик и метала его в дерево. Надо признать, у нее неплохо получалось.

– Она поранится, – говорила я.

– Да пусть хоть зарежется, – отвечала Наталка.

Именинница ходила в моих нарядных босоножках и в белом сарафане, который волочился по земле. Я пыталась увлечь ее вязанием, но Ларка фыркнула и кинулась к новой леске и крючкам Наталки. Та застонала, но смирилась с неизбежным. Ларка проворно цепляла крючки на леску, пару раз зацепила Наталку и собралась идти ловить рыбу.

Бедный Тамик в этот день научился ползать быстрее, чем мы бегали. Едва к нему приближалась эта несносная девчонка, малыш проворно полз к Наталке и тыкался ей в ноги. Я могла его понять: Ларка хватала Тамика за ноги и держала вниз головой. Так она играла в космонавтов. Именинница собиралась запустить в космос и Багиру. Она укладывала кошку в простыню, как в гамак, и раскручивала. Багира вылезала из простыни и шла, пошатываясь и глядя на Наталку как на предательницу.

Когда за Ларкой пришел отец, мы с Наталкой уже не дышали. Мы даже двигаться не могли от усталости. Неутомимая девочка продолжала наматывать круги по двору. Мы с Наталкой осоловело сидели под деревом.

– Папа! – закричала Ларка. – Я никуда не пойду! Я здесь останусь! С артистками из Индии!

После этого заявления она улеглась на землю, прижала к груди Багиру, которая уже не сопротивлялась, и немедленно уснула. Алик взял дочку на руки, улыбнулся нам и понес ее домой.

Мы с Наталкой даже ноги не помыли – тоже улеглись по кроватям и немедленно провалились в сон.

Тамик давно попросился в свою колыбельку и уже спал, совершенно счастливый, только ногами взбрыкивал. Мы даже не слышали, как домой вернулись взрослые.

Мы с Наталкой бежали в магазин на вокзале, чтобы купить халву. Я уже не спрашивала, почему нужно непременно бежать, хотя у нас было полно времени и за нами никто не гнался. Моя подружка неслась, только пятки сверкали, а я, как всегда, ее догоняла. Хотя за прошедшее время я сильно прибавила в скорости, чем очень гордилась. Я уже почти могла ухватиться за Наталкину юбку, но она тут же делала рывок, и ее юбка оказывалась далеко впереди. Я бежала, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не упасть, и чуть не врезалась в женщину.

– Простите, – сказала я.

– Ну-ка стой! – женщина схватила меня за руку и развернула к себе лицом. – Ты кто такая? Почему не знаю? – строго спросила она.

– Я Карина. Живу у тети Сони и дяди Давида, – привычно отрапортовала я, собираясь бежать дальше.

– Ох, ты та девочка, которая совсем больная? – удивилась женщина.

– Я была больная, но уже выздоровела, – ответила гордо я, все еще надеясь нагнать Наталку.

– А где Наталка? – женщина не отпускала мою руку.

– Убежала!

– Так, слушай внимательно, все передашь Наталке. Я даю вам пионерское задание. Нужно взять шефство над бабушкой Терезой. Наталка знает. Две недели. Учти, я буду проверять. Ой, а ты хоть пионерка?

Я застыла, приросла к асфальту и смотрела под ноги. В самую жару, особенно в центре села, асфальт начинал дышать – так мне казалось. Он становился мягким, как пластилин, и я очень боялась прилипнуть к нему ногами. И не отлипнуть. Мои новые белые красивые сандалии давно превратились в «жоботы» – так их называла Наталка.

Однажды моя подружка взяла сандалии, безжалостно оторвала от них ремешки и пришила обычные белые резинки, крест-на-крест. Спереди она вырезала дырку, «чтобы было удобно пальцам». А колодку беспощадно разбила молотком так, что мои сандалии превратились в калоши, только на резинках. Я вынуждена была признать, что в такой обуви было удобнее бегать, прыгать и лазать по деревьям.

Так вот сейчас я боялась погрузиться своими «жоботами» в асфальт.

– Ты что? Что с тобой? – женщина, видимо, заметила, что у меня странный вид.

– Здравствуйте, Лариса Арнольдовна! Мы спешим! – к нам подскочила Наталка. Она уже успела сгонять на станцию в магазин, купить халвы и вернуться назад.

– Наталка, ну-ка стой! – женщина схватила ее за руку.

– Лариса Арнольдовна, нам надо бежать. Дома Тамик. Мама просила вернуться! – запричитала Наталка, пытаясь увернуться.

– Так, слушай меня внимательно, – не отступала женщина. – Вы возьмете шефство над Терезой. Бабушкой Терезой, которая у Терека живет. Ну, ты знаешь. Две недели. Будете пропалывать огород, подметать, делать все по дому. Но я предупреждаю, если вы хоть одну клубнику с грядки сорвете и съедите, то я вас из пионеров быстро исключу! На линейке! Перед всеми! Понятно?

– Лариса Арнольдовна, так нечестно! – вспыхнула Наталка. – Дамик с Костиком клубнику съели, и им ничего за это не было!

– Да, не было! Потому что мама Костика и мама Дамика посадили новую. Понятно тебе? Две недели чтобы как штык были у бабушки Терезы.

– Лариса Арнольдовна, – запричитала Наталка, – так нечестно! Сейчас каникулы! Давайте мы потом шефство возьмем. С первого сентября и возьмем.

– А до этого тебе все равно, как будет жить бабушка Тереза? И не стыдно тебе, Наталка? Посмотри на свою подругу! Даже ей стыдно, что ты как пионерка такие слова говоришь, так равнодушна к старикам и не хочешь взять на себя обязательства.

– Я хочу! Только не сейчас, можно?

– Обязательства нужно брать тогда, когда их на тебя возлагают! – строго сказала Лариса Арнольдовна. – Ты позоришь честь красного галстука и всей пионерской организации!

Наталка ковыряла носком асфальт и поглядывала на меня. А я… опять опозорилась. Меня вырвало. Прямо на Ларису Арнольдовну.

– Господи, что с тобой? Наталка! Что с ней? – Лариса Арнольдовна схватила меня и начала трясти. От этой тряски меня вырвало еще раз.

– Вот, Лариса Арнольдовна, из-за вас Каринке опять плохо. Только недавно стало хорошо, а теперь опять плохо. Нужно тетю Тамару звать. Ох, что мама скажет… Каринка же у нас, сами знаете, не местная. Слышали небось, как она падала без сознания. Прямо как в книжках пишут. А еще у нее нога больная. Такая больная, что пятнадцать швов накладывали! Нет, двадцать! Не верите? Тетю Тамару спросите! Ей никак нельзя брать шефство. А я за ней слежу. Кто, если не я, проследит? Она – моя подшефная. И названая сестра!

– Наталка, что делать? Воды! Принеси воды! – на Ларису Арнольдовну было страшно смотреть. Она побелела, присела на корточки, но не выпускала меня из рук.

– В чем же я, Лариса Арнольдовна, воды принесу? Не в чем. Мы же дома должны были быть уже, – хмыкнула Наталка, – а тут вы, с шефством. Да Каринка, может, вообще на неделю сляжет. Тут уж как тетя Тамара решит. Слышали, как Каринка в кусты облепихи залезла? А как она на улице подметала? А сколько она плакала? Да за ней надо следить больше, чем за Тамиком! Вот я и слежу. Все глаза уже проглядела, так слежу. Мне к бабушке Терезе никак нельзя. Вы кого-нибудь другого поищите.

– Хорошо, Наталка, конечно. Я же не знала, что девочка так тяжело болеет, – запричитала Лариса Арнольдовна. – Давай я ее до дома доведу, а ты беги к тете Тамаре.

– Да уж, придется. Без тети Тамары никак не обойтись, – ответила Наталка.

В подтверждение ее слов меня опять вырвало.

– Наталка, беги уже! И на помощь позови кого-нибудь! – закричала Лариса Арнольдовна. – Я не хотела! Не знала!

– Наталка, подожди, – прошипела я, собравшись с силами.

Лариса Арнольдовна склонилась надо мной, чтобы слышать каждое слово. Наталка села рядом.

– А вы кто? – спросила я у Ларисы Арнольдовны.

– Наталка, у нее что, провалы в памяти? Что же это за болезнь такая, что детей так мучает?

– Вы кто? – повторила я свой вопрос.

– Каринка, успокойся, Лариса Арнольдовна наша пионервожатая. В школе. Понимаешь?

Я кивнула.

– Ты что, испугалась? – спросила заботливо Наталка.

Я кивнула.

– Лариса Арнольдовна, вы же знаете, она городская. И всего боится. Она никогда халвы не ела. И хлеба тоже! Представляете, как им в городе живется? Очень плохо! Каринка даже абрикосов никогда не пробовала. И яйца пить не умела. А вы ее напугали. Вот чем вы ее напугали?

Я смотрела на свои ноги, ожидая, когда они окончательно прилипнут к асфальту, и боялась сдвинуться с места.

– О, я знаю! – радостно воскликнула Наталка, будто ей удалось поставить мне диагноз. – Она асфальта боится! Да, Каринка? Мишка над ней подшутил, когда еще не знал, что она – моя сестра. Он ее в саман засунул. Ну, в шутку. А Каринка тогда в первый раз сознание отключила. Может, и сейчас так же?

– Бедная девочка, – пионервожатая чуть не плакала. – Да как же можно асфальта бояться?

– Ох, Лариса Арнольдовна, вы не представляете, какая у них тяжелая жизнь. Каринка даже вязать не умела. А вы хотите к бабушке Терезе отправить!

– Не хочу, что ты! – запаниковала пионервожатая. – Наталочка, беги, позови на помощь. Карина, я же не знала, что у вас все по-другому. Наверное, и пионеры у вас другими делами занимаются.

Тут я уже начала плакать.

– Ну вот, опять, – не на шутку рассердилась Наталка. – Да она у нас совсем плакать перестала! Мы уже так стараемся, чтобы отучить ее. И вот вы ее довели. Сейчас у нее точно приступ будет! А уж какой – я не знаю.

– Я должна вам сказать, что не могу к бабушке Терезе, – сказала я. – Очень хочу, но не могу. Не имею права, – прохлюпала я.

– Кариночка, не надо, все хорошо. Ты можешь встать? Давай домой пойдем? Ладно? – Лариса Арнольдовна сама чуть не плакала.

– Это не потому, что я болею. Это по-другому! – закричала я.

– Конечно, конечно, – пионервожатая пыталась меня оторвать от асфальта и поднять на ноги.

– Я не пионерка! – выдохнула я, и меня опять вырвало.

– Что? – Тетя Тамара была нужна не мне, а Ларисе Арнольдовне.

– Я не пионерка, – прошептала я из последних сил.

– Как это? Это потому что ты болеешь? – не поняла пионервожатая. – Что же за город такой, что больных детей отвергают? Наталка!

Наталка смотрела на меня, выпучив глаза. Такого даже она не ожидала.

– Как это – не пионерка? – спросила она.

– Не успела! – я опять залилась слезами. – Мы с мамой все время ездили. Меня не приняли, потому что сначала было рано, а потом – поздно. И галстука у меня нет, а без галстука же нельзя. У меня только значок был, но он же не считается! А когда мама галстук купила, съезд партии уже прошел. Только на съезде можно было принимать. И меня опять не приняли. А когда день рождения Ленина был, мы опять уехали. Поэтому я не могу быть пионеркой и брать шефство. Это нечестно.

– А в октябрятах ты была? – Лариса Арнольдовна уже оплакивала мою судьбу. Вокруг, естественно, собрались люди, и Наталка рассказывала им краткое содержание произошедшего. Про то, что нужно взять шефство над бабушкой Терезой, что Костик с Дамиком объели у нее всю клубнику, что она никак не может взять шефство, потому что на ней младший брат и больная сестра. Такая больная, что ее даже в пионеры не приняли. А Лариса Арнольдовна их заставляла и довела меня до рвоты и истерики. И теперь одна надежда на тетю Тамару. Только непонятно, от какой болезни меня лечить. Ведь я еще и асфальта боюсь. И все – из-за Ларисы Арнольдовны.

Женщины стояли, образовав круг, и качали головами. Смотрели осуждающе.

– Так я же не знала! – кричала, как раненая птица, пионервожатая, прижимая меня к груди, отчего меня еще больше тошнило.

Толпа тут же разделилась во мнениях. Одни считали, что Лариса Арнольдовна виновата: все же знают, что я больная. Уж сколько Тамара мне снадобий готовила, ни одному ребенку столько не надо было. Другие жалели бабушку Терезу: живет у самого берега реки, подниматься по тропинке в город ей тяжело, помощи ждать неоткуда. Конечно, надо помочь. Все помогают. Третьи недоумевали, как может девочка не быть пионеркой и как так в городе дети живут, что их даже в пионеры не принимают?

Когда к месту событий прибежала тетя Тамара, ей передали уже совсем другую версию произошедшего – мол, пионервожатая не приняла меня в пионеры, бабушка Тереза осталась без клубники и чуть не умирает в одиночестве, а я – тяжело больна. Настолько тяжело, что даже городские врачи не могут эту болезнь вылечить. И как же вылечишь от болезни асфальта? Что за зараза такая?

Тетя Тамара плюнула в четыре стороны, мигом разогнав толпу – ведь все знали, что ее слюна может быть ядовитой. Она отлепила Ларису Арнольдовну от меня, погнала Наталку за водой, заставила меня выпить целую кружку и отхлестала по щекам, сунув под нос какую-то вонючую вату.

– Так, теперь пошли домой, – велела она. И мы стройной цепочкой двинулись по дороге.

Дома разобрались. Я еще раз рассказала, что боялась прирасти к асфальту и что меня не приняли в пионеры из-за частых разъездов. И рвота была от расстройства, но не желудка, а психики. Я очень переживала, что обману пионерскую организацию в лице пионервожатой. Наталка вынуждена была признаться, что у нее на ближайшие две недели другие планы – рыбалка, канал, кино и прочие развлечения, поэтому она надеялась избавиться от шефства. Женщины выслушали нас и вынесли вердикт – мы с Наталкой можем и должны помогать бабушке Терезе. Только сначала нужно принять меня в пионерки.

– Я не имею права! – воскликнула Лариса Арнольдовна.

– Тогда шефства не будет, – отрезала тетя Тамара.

– Ты клятву знаешь? – спросила меня пионервожатая.

– Знаю. Я перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: горячо любить свою родину…

– Ну, что тебе еще надо? – всплеснула руками тетя Тамара.

– Бюст, мне бюст нужен! – заплакала Лариса Арнольдовна.

– Чей бюст? – удивилась знахарка.

– Как чей? – ахнула пионервожатая, как будто тетя Тамара произнесла что-то ужасное, отчего она должна была провалиться сквозь землю. – Ленина!

– Ну так найди бюст! – продолжала недоумевать знахарка.

– Как я найду? Он закрыт в подвале, на хранение. Чтобы, не дай бог, чего не случилось. А ключ у сторожа.

– Так найди сторожа и возьми ключ. Тоже мне проблема.

– Проблема! Сторож к родственникам в другое село уехал. У него внучка замуж выходит.

– Это уважительная причина, – согласилась тетя Тамара. – А по-другому в пионеры нельзя принять?

– Можно! У вечного огня!

– Ну так давай тебе мальчишки вечный огонь соорудят, – рассмеялась знахарка. – Они такой огонь на площади устроили, что чуть кинотеатр не спалили. Им твой вечный огонь – раз плюнуть. Только рады будут.

– Как вы можете смеяться над советскими символами? – Лариса Арнольдовна аж вскочила со стула от возмущения. – Да еще при детях? И при мне – пионервожатой?

– Слушай, твой Ленин ничего не узнает. Ему уже все равно. До Мавзолея далеко, а бабушка Тереза здесь, рядом. Вот встретит она тебя в магазине, спросит, где помощники, которых ты ей обещала, и что ты ей скажешь?

– Что делать? Не знаю! – Пионервожатая села и горестно сложила на коленях руки. – Я не уполномочена принимать такие важные решения. Я же кто? Пионервожатая. Вот был бы кто-то из комсомола, тогда да, – рассуждала вслух она. – Да и девочку жалко. Как же она жить дальше будет, без пионерской организации? Как ее судьба сложится? Ей ведь нельзя будет ни в чем участвовать. Если она в нашей школе будет учиться, как я доложу руководству, что у меня ребенок – не пионер? Куда, получается, я смотрела? Значит, это моя ответственность. Что делать? Что делать?

– Сиди здесь, никуда не уходи, – велела тетя Тамара. – Соня, налей этой пионервожатой вина домашнего. Я скоро вернусь.

– Вы куда? Мне нельзя вино! Я не могу плохой пример детям подавать! – закричала Лариса Арнольдовна.

– Какая же ты нервная и скучная. И в детях ты ничего не понимаешь. Замуж тебе надо, – хмыкнула тетя Тамара, отчего пионервожатая зарыдала пуще прежнего. Видимо, знахарка знала, о чем говорила. Судя по горючим слезам, Лариса Арнольдовна хотела замуж больше, чем в пионерию.

Через полчаса, когда тетя Тамара вернулась, Лариса Арнольдовна подавала совсем плохой пример детям – она пила вино как воду. И была, мягко говоря, пьяна.

– Вот, держи свои бюсты, – тетя Тамара выгрузила из продуктовой сетки два гипсовых изваяния и поставила их на стол, покрытый клеенкой.

– Это кто? – не поняла Лариса Арнольдовна, пристально вглядываясь в лица бюстов. – И почему их два?

Пионервожатая на нетвердых ногах подошла к бюстам и потрогала один за нос, другого за уши.

Тетя Тамара посмотрела на тетю Соню. Та только пожала плечами. Мол, она только налила вино, но не знала, что пионервожатая так напьется.

– А тебе кто больше нравится? – ласково спросила знахарка.

– Вот этот вроде бы лучше, – показала Лариса Арнольдовна на один из бюстов. – Только я никак не пойму, кто это. Где-то я его видела, это точно. Но вот кто – не помню. Хотя оба они такие страшные, – пионервожатая икнула.

– Ты бери того, кто больше подходит, – посоветовала тетя Тамара.

– А зачем? Это подарок? Спасибо, – обрадовалась пионервожатая.

– Как зачем? В пионеры надо Карину принять. Ты же сама так решила, – подсказала знахарка.

– Да, я решила. Бедная девочка. Как мне ее жалко. Больная совсем, – Лариса Арнольдова всхлипнула. – А зачем ее в пионеры?

– Так чтобы шефство над бабушкой Терезой взять, – напомнила тетя Тамара.

– Да, шефство, конечно. – Пионервожатая сосредоточилась и взяла бюсты в руки, пристально вглядываясь то в один, то в другой.

– Нет, лучше вот этот. Это кто-то из партийных?

– Конечно, из них, а как же иначе?

– Спасибо! – Лариса Арнольдовна прижала гипсовые бюсты к груди.

Я видела, как тетя Соня давится от смеха, а Наталка и вовсе покатывается, аж за живот держится. Поскольку я себя еще плохо чувствовала, то не понимала, почему они смеются. Еще я не понимала, почему пионервожатая не узнала бюсты, и решила исправить ошибку.

– Простите, пожалуйста, – сказала я, – но разве так можно? Это ведь…

– Молчи, а то я тебе клизму поставлю, – рявкнула на меня тетя Тамара. – Ты хочешь в пионеры или нет?

– Хочу, – ответила я.

– Тогда повторяй клятву.

Я замолкла.

– Ну что, пошли? – Тетя Тамара аккуратно приподняла пионервожатую со стула.

– Нет, нельзя, – Лариса Арнольдова уверенно села, отставила бюсты и налила себе еще вина.

– Почему? – спросила тетя Тамара.

– Нужны два человека, которые за Каринку поручатся – что она будет хорошей пионеркой. И ответственное лицо. Тот, кто галстук будет повязывать. И еще галстук нужен. Да, и пионеры. Очень нужны пионеры – ее будущие товарищи. Без линейки никак нельзя.

– Галстук есть! – заявила Наталка. – Мой!

– Ты не имеешь права передавать частицу красного знамени, которую носишь, другому. Ты должна хранить ее и беречь, – строго и торжественно сказала пионервожатая.

– Да что ж у вас все не как у людей, – ахнула тетя Тамара. – Делов‑то на пять минут, а мишуры больше, чем на свадьбу. Тьфу.

– Лариса, я могу за Карину поручиться, – сказала тетя Соня. – Наталка и я. Ты же знаешь, что я была членом совета дружины. И еще наш отряд четыре раза побеждал в смотре. Значит, я могу за нее поручиться.

– Да, да, – кивала пионервожатая. – Но вы тоже не можете. Нужен ее друг, ровесник, пионер. Наталка подходит. Правда, у нее с поведением неудовлетворительно, но в целом она хороший товарищ. Пусть ручается. А где взять еще одного?

– Мишка может! И Костик! Тимур! Дамик! – закричала Наталка.

– И они согласятся взять на себя такую ответственность? – удивилась Лариса Арнольдовна.

– Да пусть только попробуют отказаться, я им такое устрою! – прошептала Наталка.

– Хорошо, я согласна. Они хорошие мальчики, правда, с поведением неудовлетворительно, но они – хорошие товарищи, – разрешила пионервожатая. – А как же линейка?

– Будет линейка! Я быстро! – Наталка сорвалась с места и выбежала из дома. У меня не было никаких сомнений в том, что она приведет всех знакомых мальчишек, которые распишутся хоть кровью за то, что я могу быть пионеркой.

– А где мы возьмем ответственное лицо? Без лица – никак нельзя, – сказала Лариса Арнольдовна.

– Делать-то что нужно лицу этому? – уточнила тетя Тамара.

– Выслушать клятву, повязать галстук, отдать салют, можно руку пожать.

– Ладно, я буду вашим лицом, – сказала тетя Тамара.

– Тетя Тамара, вы, конечно, извините, но вы не можете, – ответила Лариса Арнольдовна.

– Это еще почему? – Знахарка не привыкла получать отказы.

– Потому что вы не член партии, не из гороно, даже не из райсовета, и у вас нет знаков отличия. Вы же знахарка, это все знают. Разве может знахарка быть поручителем?

– Тебе правда, Лариска, замуж пора. С таким подходом к людям ты старой девой останешься, – заявила тетя Тамара. – И детей побыстрее родить, чтобы чужим жизнь не портить. Будут тебе знаки отличия. Такие, что мало не покажется. Еще я тебе отвар сделаю, чтобы ты помягче стала да подобрее. Захочешь, и поколдую тебе, чтобы побыстрее жених объявился.

– Да? А так можно? – встрепенулась пионервожатая. – Тетя Тамарочка, пожалуйста, поколдуйте! Мне очень надо!

– Что творится в твоей голове? – рассмеялась тетя Тамара. – Пионерия твоя разве заговоры одобряет?

– Нет, не одобряет, – призналась Лариса Арнольдовна, – совсем не одобряет. Что же мне делать?

– А ты выбери – Ленин или муж? – знахарка лукаво улыбнулась.

– Тамар, ну зачем ты над ней издеваешься? – прошептала тетя Соня. – Жалко же девочку. Отстань от нее. Если она еще стакан вина выпьет, то мы ее до линейки не доведем. Еще ты ее пугаешь.

– Муж, – сказала Лариса Арнольдовна.

– Что? – не поняла тетя Тамара.

– Я выбираю мужа, – заявила пионервожатая и залилась горючими слезами.

– Вот и правильно, вот и хорошо, – сказала знахарка. – Ты кофейку попей пока. Я сейчас тебе ответственное лицо организую, а потом про мужа тебе погадаю. Самого лучшего нагадаю. И отвар сварю такой, что женихи толпиться будут. Хорошо?

– А Ленин меня простит? Я же от него сейчас отреклась! – перепугалась пионервожатая.

– Конечно, простит, – пообещала тетя Тамара. – Он ведь добрый был, да? И если ты доброе дело сделаешь – Карину в пионеры примешь и бабушке Терезе поможешь, – то точно простит.

– Да, Ленин был добрый. Он очень любил детей, – всхлипнула Лариса Арнольдовна. – Я тоже детей хочу.

Она опять потянулась за стаканом с вином, но тетя Соня подставила ей чашку с кофе.

Тетя Тамара встала со стула, кивнула тете Соне – мол, я сейчас – и вышла из дома.

– Вот! Они все готовы поручиться! – В ворота ворвалась Наталка. За ее спиной толпились ребята с Мишкой во главе. Костик и Дамик даже были в белых рубашках поверх старых штанов. И все как один – в наглаженных пионерских галстуках.

– Ой, мальчики, какие вы красивые, какие торжественные! – обрадовалась Лариса Арнольдовна.

– Я горн принес, – заявил Дамик. Он вышел на середину двора и дунул в старый горн, который отозвался жутким звуком.

– А я – барабан. – Костик начал отбивать ритм.

Тамик, который спал в люльке, проснулся и заплакал. Тетя Соня кинулась успокаивать сына.

– Как же хорошо! – улыбалась совершенно пьяная Лариса Арнольдовна, мешая кофе с вином.

И тут в дом вошла женщина – в строгом костюме, с аккуратно собранными в пучок волосами. Но не это было главным – с правой и с левой стороны костюм женщины украшали медали. Их было так много, что они едва умещались на пиджаке.

– Здравствуйте. – Лариса Арнольдовна резко встала и вытянулась по стойке смирно. Мальчишки от неожиданности дружно подняли руки в приветственном пионерском салюте.

– Вольно, – сказала женщина, и я узнала голос.

Это была тетя Тамара. Тетя Соня держала Тамика на руках и плакала, глядя на знахарку. Наталка довольно ухмылялась – она наверняка знала, что у тети Тамары столько медалей и орденов.

– Тетя Тамара, – залепетала Лариса Арнольдовна, мгновенно протрезвев, – вы фронтовик?

– Да.

– Но я же не знала! Как я могла не знать? Почему вы не говорили? Это такое упущение с моей стороны. Недосмотр. Над вами нужно взять шефство. Вы должны выступить на торжественной линейке. И мы позовем вас на совет дружины, чтобы вы поделились опытом!

– Так, пошли уже, пионерия, – скомандовала тетя Тамара. – Лариска, бюсты забери. Пусть два будет. Для солидности.

– Слушаюсь, – ответила Лариса Арнольдовна. – А куда идти?

– А куда надо? Где место подходящее?

– Может, на площадь перед кинотеатром? Там клумба с цветами. Очень торжественно, – подсказала тетя Соня пионервожатой, которая только мямлила и боялась даже рот открыть.

Мы дружно двинулись на площадь. Впереди шел Тимур и дудел в горн. Следом шагал Костик и бил в барабан. Тетя Соня одной рукой держала Тамика, а другой поддерживала Ларису Арнольдовну, которую клонило вбок. Наталка гордо шла рядом с тетей Тамарой. Я плелась следом, причем рядом с Мишкой, отчего у меня опять начала кружиться голова. Из ворот выскакивали соседки и замирали от изумления – то ли наша процессия вызывала такой восторг, то ли тетя Тамара в торжественном облачении. От каждого шага ордена и медали на ее груди звенели. Мальчишки пытались шагать с ней в ногу. А я едва дышала. Мне совсем не хотелось привлекать к себе столько внимания. Даже в пионеры вступать резко расхотелось. Мне опять стало плохо – подступила тошнота. Если бы не Мишка, который шагал рядом, я бы с радостью упала в спасительный обморок. Но перед ним я не могла опозориться. Я повторяла про себя слова клятвы, панически боясь ее забыть, и волновалась от присутствия такого количества людей. Следом за нами бежали дети, размахивали не пойми откуда взявшимися воздушными шариками и маленькими красными флажками. Видимо, они решили, что мы идем на демонстрацию.

На площади, где мы недавно танцевали, уже собрались люди – родители мальчиков, соседи, знакомые. Лариса Арнольдовна чуть не упала в клумбу, увидев такое скопление народа.

– А куда же бюсты поставить? – спросила она.

Из толпы немедленно вынесли стол, накрытый красной скатертью. Пионервожатая поставила бюсты, вытянулась по стойке смирно. Мальчишки с Наталкой выстроились в линию. Тимур еще раз протрубил в горн. Костик бил в барабан. Пионервожатая вывела меня на середину площади и велела произнести клятву. Я, заикаясь от волнения, прочла. Мне все стали хлопать. Тимур еще раз протрубил. И тут вперед вышла тетя Тамара, отодвинула пионервожатую и произнесла речь о том, какая я хорошая девочка и как стала настоящей сестрой для Наталки и дочерью для Сони, как много хорошего я уже сделала и сделаю еще. Мне было стыдно и приятно одновременно. Наконец тетя Тамара подошла ко мне. В этот момент ей должны были подать галстук, который она повяжет мне на шею. Я посмотрела на Наталку. Она подскакивала на месте, что выдавало крайнюю степень волнения. Про галстук мы совершенно забыли. Лариса Арнольдовна начала нервничать. Но тут вперед вышел Мишка, достал из кармана новенький галстук и протянул тете Тамаре, как будто все так и было задумано. Но я‑то знала, что Мишка меня просто спас. И наверняка отдал свой галстук. Тетя Тамара повязала мне галстук, отсалютовала и подмигнула. Все опять начали хлопать. Лариса Арнольдовна утирала слезы счастья.

– Как же хорошо! – то и дело восклицала она.

Мальчишки по очереди подошли ко мне и отдали салют.

Наталка испарилась, как и бюсты со стола.

Мы вернулись в дом, тетя Соня устроила праздничный ужин. Мы сидели во дворе.

– Тетя Тамара, можно спрошу? – подала голос я.

– Можно, – ответила она.

– А почему вы не сказали Ларисе Арнольдовне про бюсты? Разве можно принимать в пионеры рядом с Пушкиным и Чайковским? Разве это взаправду? Считается? Или я не пионерка?

Тетя Тамара расхохоталась.

– Какие были бюсты, такие и принесла. Пушкина я взяла в библиотеке, а Чайковского – в музыкальной школе. Тебе не все ли равно? Только Лариске не говори. Она ничего не заметила, так что все взаправду. За тебя поручились товарищи? Я – ответственное лицо? Галстук тебе повязали? Линейка была? Пионеры были? Ну, и что тут не по-настоящему?

– Все, вернула, – Наталка ворвалась во двор и начала хохотать. – Теть Тамар, вы так все придумали, как даже я бы не придумала! Вы такая… в общем… зыкинская!

Тетя Тамара довольно улыбалась.

– Не волнуйся, мальчишки не проболтаются про бюсты, – шепнула мне Наталка и обняла меня за плечи. – Завтра пойдем к бабушке Терезе. Две недели! У нас две недели свободы! Я все придумала!

Я не стала спрашивать, почему шефство у бабушки Терезы подразумевает свободу. Решила, что на сегодня с меня хватит впечатлений.

Шефство оказалось очень даже приятным занятием. Мы с Наталкой убегали утром, убирали дом бабушки Терезы, пропалывали грядки, подметали, стирали, гладили. После этого ели лепешки, которые бабушка Тереза пекла специально для нас, и убегали – играть, кататься на велосипедах, плавать на Терек. Домой возвращались уставшие как собаки. Тетя Соня нас жалела, думая, что мы умаялись на шефской работе, кормила и укладывала спать, избавив от домашних дел. Нас с Наталкой иногда мучила совесть, и мы вставали пораньше, чтобы успеть помочь тете Соне с хозяйством. Та не могла нарадоваться.

– Подменили мне девочек. Девочки, куда вы дели Наталку и Каринку? – смеялась она.

Я уже проворно орудовала веником, не отставала от Наталки на прополке грядок, только белье еще гладила плохо, особенно простыни и пододеяльники. Вязание совсем забросила: на него не оставалось ни времени, ни сил – глаза слипались. Наталка будила меня в шесть утра, чтобы все успеть. А вечером я мгновенно засыпала вместе с Тамиком. Наталка еще успевала помыть посуду, полить огород и перестелить постель.

Бабушка Тереза оказалась очень хорошей бабушкой и не меньшей заговорщицей, чем тетя Тамара и Наталка. Когда с проверкой приходила Лариса Арнольдовна, которая все же подозревала, что церемония принятия в пионеры была не очень правильной, бабушка Тереза нас прикрывала.

– А где девочки? – спрашивала пионервожатая. Нас к тому времени уже и след простывал.

– Так я их за водой на дальний колодец послала. Очень мне нравится вода из дальнего колодца. Чистая и хорошая. А в нашем – давно плохая вода, – причитала бабушка Тереза.

– Как они помогают? – требовала подробного отчета пионервожатая.

– Да так помогают, как никто не помогал! – горячо заверяла ее бабушка Тереза. – Такие девочки, просто готовые невесты!

– Что, их опять нет? – наведывалась к бабушке Терезе Лариса Арнольдовна через два дня.

– Конечно, нет. Я их на речку отправила, белье полоскать.

– Так вот же белье, сушится, – пионервожатая показывала на веревку.

– Так я решила одеяла да покрывала перестирать зимние. Даже не знаю, как девочки управятся, – горячо заверяла ее бабушка Тереза.

Конечно, никакие покрывала мы не стирали. Но бабушка Тереза нас очень полюбила. И даже разрешала с грядки нарвать огурцов и помидоров, чтобы мы могли перекусить, пока гуляем и бегаем. И лепешек с собой на всех давала, даже мальчишкам хватало. Нас опять замучила совесть, и мы организовали ребят покрасить забор и побелить зимнюю кухню у бабушки Терезы.

Тут еще событие вселенского масштаба случилось. В почтовом ящике, который был прибит к воротам, появился цветок. Роза. И на следующий день тоже. И еще через день. Когда из цветов получился целый букет, дядя Давид решил все-таки приревновать тетю Соню.

– И кто это тебе цветы дарит? – возмутился он.

– А с чего ты взял, что цветы для меня? – искренне удивилась тетя Соня.

– Для кого же еще?

– Может, для Наталки.

– Мама, не позорь меня! – фыркнула Наталка. – Да если я узнаю, кто мне цветы бросает, сразу его убью! Что я – девчонка сопливая? Лучше бы ножик складной или леску подарил. Вот это я понимаю – подарок. Кому нужны эти цветы?

– А по-моему, очень красиво. Мне нравилось, когда твой папа мне цветы дарил, – улыбнулась тетя Соня. – Только это давно было. Очень давно.

– Слушай, хочешь, я тебе завтра сто роз принесу? – возмутился дядя Давид. – Да хоть сто пятьдесят! Ты могла мне сказать, что тебе эти розы-мимозы нужны?

– Разве об этом нужно говорить? И мне ничего не надо специально. Если бы у тебя было желание меня порадовать, сам бы подарил.

– Нет, если я узнаю, кто эти цветы бросает, я его сам убью! У меня спокойная жизнь была, а теперь жена недовольна, что я ей цветы не дарю. Скандал мне сделала!

– Так для кого цветы-то? Может, ящик перепутали? – улыбалась тетя Соня, расставляя в вазе розы.

– Ага, всю неделю перепутали! – не унимался дядя Давид. – Вот подкараулю этого жениха, он у меня быстро жениться расхочет! За сто метров будет мой дом обходить! Да если я узнаю, что он на мою дочь заглядывается…

– Пап, никто на меня не заглядывается! – заорала Наталка.

– А может, это цветы для Каринки? – мечтательно вздохнула тетя Соня.

Наталка и дядя Давид посмотрели на меня. Я уставилась в пол и покраснела.

– Ну что вы так смотрите? – встала на мою защиту тетя Соня. – Каринка – красивая девочка, и не такая хулиганка, как Наталка. Наверняка она понравилась какому-нибудь мальчику. И мальчик, между прочим, умеет ухаживать, раз цветы дарит.

Наталка смотрела на меня так, как будто у меня вырос хвост.

– Это точно не наши! – заявила она.

– Конечно, не ваши, – подтвердила тетя Соня. – Ваша компания только фокусы умеет устраивать да нервы матерям портить. Они или петарды взрывают, или велосипеды разбивают. Разве они умеют за девочками ухаживать?

– Тогда я не знаю, кто это, – пожала плечами Наталка, – но, на слюне клянусь, узнаю! Чтоб мне на этом месте провалиться!

– Иногда лучше оставить все как есть. И не узнавать имя поклонника, – прошептала тетя Соня.

– Это еще почему? – возмутился дядя Давид.

– Чтобы не разочароваться, – дернула плечом тетя Соня.

– Если я узнаю, что цветы тебе дарят, то я ему не знаю что сделаю! – закричал дядя Давид. – И кто это, помимо меня, тебя цветы дарил? Про какого поклонника ты забыть не можешь?

– Ой, а можно ты еще покричишь? – улыбалась тетя Соня. – Так приятно, что ты меня ревнуешь.

– Я еще не начал кричать! Вот если начну, тебе, женщина, мало не покажется! – не заставил себя просить дядя Давид. – И выброси эти цветы! Я сказал!

– Вот и не выброшу! – ответила тетя Соня. – Цветы прекрасные. И это, в конце концов, невежливо – так поступать с подарком. К тому же мы точно не знаем, для кого такой замечательный букет предназначен. Как же красиво и романтично. Как в кино!

– Нет, я спать не буду, узнаю, кто такое кино устраивает! – продолжал кричать дядя Давид.

Я стояла, прилипнув к полу. Мне было стыдно. Не перед тетей Соней, а перед Наталкой. Я опять ее подвела, повела себя как девочка, самая обычная девчонка, которой дарят цветы, а не перочинные ножики. А она за меня поручилась. Сестрой меня назвала. А тетя Соня из-за меня поругалась с дядей Давидом. Но в то же время я была счастлива как никогда.

– Это не мне, – сказала я, хотя была уверена в обратном. Цветы предназначались именно мне. В этом не было никаких сомнений. И я даже догадывалась, от кого букет. Конечно же, от Мишки. Только он способен на такой поступок – красивый и дерзкий, безрассудный и романтичный одновременно.

– Давид, тогда это тебе! – засмеялась тетя Соня. – Если не нам, то у тебя появилась поклонница!

– Женщины, вы меня с ума сведете! Мне за кого идти убивать? За жену, дочь или другую дочь? – Дядя Давид изобразил, как вытаскивает кинжал и вонзает его в сердце соперника.

– Мне так нравится, когда ты такой, – тетя Соня продолжала млеть над букетом. – Неужели ты меня еще ревнуешь? Это так приятно.

– Соня, что тут приятного? – закричал дядя Давид. – Что я должен нервничать?

– Это такой красивый жест, – стояла на своем тетя Соня. – Цветы – это прекрасно. Кто же такое придумал? Бросать по одной розе в почтовый ящик? И розы чудесные. Такие только на площади растут.

– Значит, этот ваш ухажер – еще и вор! – заявил дядя Давид, сделав вид, что оскорблен до глубины души.

– Ладно, мы побежали к бабушке Терезе, – объявила Наталка и сорвалась с места. – И выброси этот куст дурацкий.

– Вот и не выброшу. На тумбочку в вашу комнату поставлю, – заявила тетя Соня. – К подаркам нужно относиться с благодарностью.

Наталка состроила смешную рожицу, изображавшую презрение, и кивнула мне, чтобы я ее догоняла.

Я бежала по дороге и даже не сразу поняла, что случилось. Как будто сзади меня кто-то сильно толкнул. Я упала и больно рассекла коленку.

– Поймаю, убью! Так и знай! Борис – председатель дохлых крыс! А жена его Лариска – замечательная крыска! Бориска – дай барбариску! – слышала я крик Наталки.

– Что случилось? – спросила я.

– Это Борька. Терпеть его не могу. Мы с ним не дружим. Он первый всех закладывает, жирный и противный. Вечно бежит домой и мамочке жалуется. Еще и плачет чуть что. Борис – на ниточке повис. Ниточка трещит, а Боречка пищит! Борис – длинный нос, выковыривал навоз! – кричала Наталка вслед мальчику, который улепетывал на велосипеде. Я уже могла отличить хороший велосипед от плохого. Так вот, у Бориса был отличный велосипед, о котором никто в нашей компании даже мечтать не мог.

– Он трус и предатель, – продолжала Наталка. – Его даже пытать не надо, сам все расскажет. Однажды заложил нас дяде Жорику, когда мы орехи воровали. И показал наш лаз. Нам потом новую дыру в заборе пришлось делать. Поймаю – убью. С ним даже никто не дерется, потому что он как девчонка – закрывается руками и куксится. Как он вообще посмел на тебя наехать? Он же нас всех как огня боится. Обходит стороной. И знает, что ты моя сестра.

– Может, он случайно?

– Я все видела! Ничего не случайно! Специально!

– Ладно, пойдем. Бабушка Тереза ждет.

– А коленка?

Я сорвала подорожник на обочине, послюнявила, как учила меня Наталка, и приложила к ране. Моя подружка кивнула, довольная своей ученицей.

Мы быстро помыли полы в доме бабушки Терезы, так же быстро нарвали черешню с двух деревьев, слопали по лепешке с огурцами и вареными яйцами и сбежали. Бабушка Тереза выдала нам целый кулек конфет.

Мы выбежали из двора, но Наталка побежала не налево, а направо.

– Мы куда? – удивилась я.

– На Терек! Будем по мосту бегать на скорость. Мальчишки нас уже ждут.

– У меня нет купальника! – испугалась я.

– А это что? – Наталка выудила из фартука, который повязала еще с утра, как приличная девочка, два купальника. Из кармана вывалилась мелочь.

– Деньги? Зачем? – спросила я.

– Так мы же на деньги бегаем. Спор такой. Без спора бегать неинтересно. Кто быстрее на другой берег добежит и назад, по секундомеру, тот и победитель. А приз достается победителю. Я три раза выигрывала, два – проигрывала, один раз была ничья. Это самый важный спор. И самые ценные призы. Если его выиграешь, то до следующего года ты – чемпион.

– А что сложного по мосту пробежать?

– Ты этот мост не видела! – ухмыльнулась Наталка. – Сейчас можно бежать. Терек обмелел. Воды по шейку, не выше. А когда выше – нельзя. Свалишься и утонешь сразу.

Мы бежали долго. Места мне были незнакомые. Я только успевала удивляться тому, сколько еще не видела в окрестностях. Меня поразили деревья, которые приспособились к разливу реки – выше обычных, стволы голые, как обкатанные водой камни, а кроны походили на кусты. Если бы вода поднялась в разливе, она бы не достигла листьев. Деревья выживали так же, как и я, – приспосабливаясь, меняясь. Я тут же забыла про розы и смотрела на эти деревья. Мне казалось, что ничего прекраснее я в жизни не видела. Стволы, которые переплетались корнями, оголенные, черные, цеплялись за ил, за землю. Им была не страшна даже самая высокая вода, наводнение. Только я не понимала, как могли эти деревья пустить корни в такой местности, совершенно непригодной для жизни. И как могла я за такое короткое время стать другой, как эти деревья – приспособиться, слиться с окружающей средой.

Еще я думала о том, что не узнаю маму, когда ее увижу. Или мама не узнает меня. Ведь так может случиться? Я помнила мамин сарафан, мамино кольцо на пальце, запах. Но в то же время я помнила и тетю Тамару, которую не узнала с забранными волосами, в костюме, а не в платке и платье в пол. По ночам я часто плакала – вдруг мы с мамой разминемся, пройдем мимо по одной улице и просто не узнаем друг друга. Вдруг ей не понравится, что я стала такой же, как Наталка, ведь она любила меня другой, городской девочкой. Или вдруг мне разонравится мама – она точно не была такой, как тетя Соня, я это твердо помнила, но я ведь так любила тетю Соню. Получается, что маму я любила меньше? А еще я думала о том, что у меня нет отца. Здесь у всех детей были отцы. У меня же не было никакого. И я никогда маму об этом не спрашивала. Мне же очень хотелось иметь отца, такого, как дядя Давид. Или как дядя Алик. Я хотела спросить у тети Тамары, почему у меня нет отца, но никак не решалась. Наталку про это и спрашивать было бесполезно – она бы просто не поняла.

Я бежала за своей подружкой и думала о том, что я все равно здесь чужая. И лучше бы мне сидеть дома и ждать маму. Не пытаться становиться другой, не пытаться выжить, как эти деревья. Ведь и тетя Соня говорила, что я рано или поздно уеду, а они останутся. И такая жизнь – не для меня. Никогда у меня не будет того, что есть у Наталки. Я уже собиралась остановиться и присесть на обочину, чтобы отдышаться и разобраться в собственных чувствах, но мы добежали до места.

На берегу уже собрались ребята. На траве были разложены призы – монеты, конфеты, брусок, чтобы точить ножи, несколько яблок, халва в промасленном пакете, велосипедная цепь.

– Я должна выиграть, – объявила Наталка, бросая в кучу мелочь.

Началась жеребьевка на камень-ножницы-бумага. Наталке достался третий номер.

Костик торжественно вынул секундомер, на который все смотрели с почтением.

– Кто судить будет? Я тоже хочу участвовать! – заявил Костик.

– Пусть Каринка судит. Она точно не будет подсуживать, – предложила Наталка. – Она вообще в первый раз.

– Тогда она должна проверить мост, – сказал Костик. – Такие правила. Судья проверяет мост.

– Сможешь? – спросила Наталка.

– Смогу! – горячо уверила ее я.

Мост, конечно, только условно так назывался. Это были скрепленные железными скобами бревна, как небольшие плоты, очень скользкие. А между плотами – прогалины, в полметра шириной. Нужно было перескочить с одного плота на другой и не свалиться в воду.

Я осторожно ступала по бревнам и перепрыгивала, но так и не поняла, что именно я должна проверить. Я не представляла, как по этим плотам можно бегать. Ни перил, ни веревки – ничего. Плоты раскачивались, а под ногами текла мутная река. Течение было сильным. Я обернулась и увидела, как Наталка спустилась к берегу, к тому месту, где был песок, и натирает свои галоши, «жоботы», песком. Чтобы меньше скользила подошва. Мальчишки тоже готовились к забегу – кто-то резал подошву ножом, чтобы улучшить сцепление, кто-то так же растирал обувь песком. Костик обматывал кеды веревкой. Мне даже стало обидно – я шла по мосту, но никому до меня и дела не было. А вдруг бы я упала?

Я продолжала «проверять» мост, прыгая с одного плота на другой. Я ничего не почувствовала, не заметила, когда вдруг меня кто-то толкнул в спину, и я тут же оказалась в воде. Конечно, я очень испугалась. Не за себя, за ребят – я могла сорвать соревнование. Плавать я умела и сразу вспомнила, что вода в реке ровно «по шейку», как говорила моя подружка. И точно – я опустила ноги на дно и встала. Но прежде чем вспомнить про «по шейку», я успела нахлебаться мутной жижи. Меня тошнило. Больше даже от страха и неожиданности, чем от воды. Течение было сильнее, чем казалось с моста, но я стояла, меня не сносило. Я могла с ним справиться. К тому же плавание было одним из немногих навыков, которыми я могла похвастаться. Убедившись в том, что могу не только стоять, но и идти, я пошла в сторону берега. Это было проще, чем забираться снова на плоты, и уж тем более проще, чем пытаться плыть, борясь с водоворотом. Я посмотрела в сторону берега и увидела, как по плотам бегут мальчишки. А Мишка прыгнул в воду и гребет ко мне.

Я повернулась и заметила, как на другой берег, по плотам, убегает мальчишка, тот самый Борька, который меня толкнул, проезжая на велосипеде. Сейчас он столкнул меня в воду. В том, что он сделал это специально, я не сомневалась. Я совсем ничего не понимала. Что я ему сделала? Я его даже не знала!

– Ты нормально? – до меня добрался Мишка.

– Да. Почему он так сделал?

– У него не все дома, – Мишка взял меня за руку и помогал идти. – Отлупить бы его один раз.

Ребята бежали рядом с нами по мосту и подсказывали, куда лучше ступать.

– Он меня сегодня толкнул. На велосипеде. Наталка видела, – пожаловалась я Мишке.

– Ох, не завидую я Борьке. Наталка его отмутузит так, что он долго будет помнить. У Наталки такой удар правой! Она даже хук умеет делать.

Я шла за Мишкой, который крепко держал меня за руку. Мне хотелось запомнить это ощущение – моя рука в его ладони. Я кивала, когда он восхищался Наталкой, и с горечью понимала, что у меня нет никаких шансов. Мишка был влюблен в мою подружку, и розы предназначались ей. Он так ею восхищался, это ведь неспроста. И меня он спасал только для того, чтобы сделать приятное Наталке, чтобы она оценила его помощь. Я даже начала думать о том, что ревную мою подружку к Мишке, но погрузиться в эти мысли мне не удалось.

– Удрал, собака, – сказала, тяжело дыша, Наталка. Мы с Мишкой выбрались на берег одновременно с ребятами. Правила были таковы, что два человека не могли одновременно находиться на одном плоту – шаткую конструкцию начинало раскачивать из стороны в сторону, как качели, поэтому ребята ждали, когда впереди идущий доберется до берега.

– Потом с ним разберемся, – заявила Наталка. – Каринка, ты как? Нормально?

– Да, все хорошо.

– Ты молодец, – похвалил меня Мишка, – даже не испугалась и не кричала. Быстро сообразила, что надо делать. Если бы кричала, воды бы нахлебалась.

– Мое воспитание, – гордо заявила Наталка. – Ладно, давайте начинать. Каринка, держи секундомер.

Я включала секундомер и записывала результаты палкой на песке. Мишка бежал последним и прибежал на две секунды позже Наталки. Мне хотелось, чтобы выиграла Наталка, но и чтобы Мишка выиграл тоже – ведь он бросился меня вытаскивать. Хотя и моя подружка, и другие ребята тоже кинулись на помощь. А я‑то думала, что они на меня даже не смотрят. Я страдала почти невыносимо, разрываясь между любовью к Наталке и благодарностью Мишке или наоборот – благодарностью Наталке и любовью к Мишке. Наталка первой побежала меня спасать, а Мишка, не раздумывая, залез в холодную и противную воду. Они оба мне были дороги, и я опять запуталась в собственных мыслях и чувствах, но решила, что все должно быть по-честному, иначе ребята не доверят мне больше ни одного судейства. Ведь они больше всего ценили честность и справедливость.

Все сидели на берегу и тяжело дышали. Мальчишки рассматривали мои записи и спорили. И в этот самый момент к нам подошел Борька. Видимо, он успел вернуться по нормальной дороге, сделав крюк.

– Я тебе сейчас! – заорала Наталка и бросилась на него. Но Мишка ее удержал.

– Чего тебе? – строго спросил он.

– Я тоже хочу участвовать, – сказал Борька.

– Не получится. Мы уже закончили, – хмыкнул Мишка.

– Мишка, отпусти! – вырывалась Наталка. – Я ему сейчас такое устрою, что на всю жизнь забудет, как к моей сестре приближаться! И еще заявился сюда. Что, получить захотел?

Борька отступил. Было заметно, что он боится Наталки. Да и другие ребята смотрели на него с презрением, заслонив меня спинами.

Мишка продолжал удерживать Наталку, которая брыкалась.

– Наталка, ты же его сейчас разорвешь, пусть живет, – уговаривал он ее. – Давай узнаем, чего он заявился. Не побоялся даже. Борька, ты или говори, или беги, я долго ее не удержу.

– У меня есть вклад, – быстро произнес Борька.

– И какой же? – Костик был самым любопытным и самым, можно сказать, домовитым из всей компании. И аккуратным. Он ни одну гайку не оставлял на дороге, подбирал палки, ветки, из которых потом сооружал костер или что-нибудь полезное для компании.

– Вот, – Борис выложил конфеты, фонарик и маленький настоящий кинжал в ножнах.

Наталка ахнула. О таком кинжале она мечтала, я это знала точно. Втайне от тети Сони она брала отцовский, точила его, привязывала к поясу и тренировалась – выхватывала и метала в невидимого противника. Костик не отрывал взгляда от фонарика, а Дамик с Тимуром смотрели на конфеты. Целую гору, в пестрых фантиках.

– Мы согласны, – сказали мальчишки.

– Что? – завопила Наталка от возмущения. – Предатели! Вы же видели, как он Каринку столкнул! И вы его готовы принять в соревнование?

– Все по правилам, – заявил Костик, ревностно следивший за исполнением всех ритуалов. – Если он внес вклад, то может участвовать.

С таким доводом Наталка вынуждена была согласиться.

– Ты же проиграешь, – сказала она, решив быть честной до конца. – Зачем ты участвуешь, если точно знаешь, что проиграешь?

Борис пожал плечами.

– Так вы меня берете? – уточнил он.

– Если ты такой дурак, то берем, – хмыкнула Наталка, решив, что поступила и по правилам, и по совести: предупредила, но раз Борька добровольно соглашается расстаться с такими сокровищами, значит, так ему и надо.

Борис был толстым увальнем. Глаза навыкате, обрамленные длинными ресницами, как у девочки, девичий румянец на щеках и косой подбородок, который создавал впечатление, что он вот-вот заплачет. Он вообще был похож на девочку: чистенький, аккуратный, в хороших брюках и целой футболке. Я не понимала, почему он так себя вел и зачем захотел бегать по мосту. И, главное, зачем он толкал меня, ведь я ему ничего не сделала!

– На старт, внимание, марш! – скомандовала Наталка, и я честно включила секундомер.

Борька вскочил на первый плот и едва не упал в воду. Мальчишки захохотали. Наталка хмыкнула и начала рассматривать кинжал почти на правах хозяйки. Я смотрела на секундомер. Борьке удалось перепрыгнуть на второй плот. Он старался как мог. Было видно, что ему тяжело прыгать.

– Да я бы в таких жоботах все рекорды побил, – вздохнул Костик.

У Борьки и обувь была другая. Отличные кеды с хорошей, не сношенной подошвой. Мальчишки свистели и улюлюкали – Борька едва держался на плоту. Мне вдруг его стало жалко. Зачем он связался с ребятами? Ради того, чтобы его приняли в компанию? Да его бы все равно не взяли! Меня-то приняли только из-за Наталки. И зачем Борька выбрал именно меня для нападок? Потому что я была самой слабой и не могла дать сдачи? Но разве так честно поступать? Ведь он прекрасно знал, что за меня есть кому заступиться. Значит, он делал это сознательно, рискуя получить в глаз от Наталки и других ребят? Я совсем запуталась, но продолжала смотреть на секундомер, чтобы честно записать время. Правила есть правила. Борька добрался только до третьего плота за то время, когда ребята уже возвращались на берег. Еще меня не покидала мысль о цветах – мне очень хотелось, чтобы они были от Мишки. Я иногда бросала на него взгляд, но он вел себя совершенно обычно, как всегда. Никаких тайных знаков не подавал. Хотя я не знала, какие должны быть в подобном случае тайные знаки. Но ведь он меня опять спас. Значит, цветы были от него? Может, он не хотел, чтобы о его чувствах узнали остальные ребята? Или у них принято ухаживать именно так?

Я отвлеклась от секундомера и вообще от всего происходящего. Только видела, как Наталка примеряет кинжал к поясу, Костик проверяет фонарик, а Дамик с Тимуром шуршат фантиками.

– Его нет, – услышала я голос Мишки, и мы все посмотрели на мост. Борьки на нем не было.

– Свалился небось, – хихикнул Костик.

И в этот момент над водой появилась Борькина голова. Он размахивал руками, шлепал по воде и пытался крикнуть.

– Чего он? Там же мелко. Даже Каринка выбралась сама, – презрительно сказал Тимур.

– Он захлебнется. Его течением сносит, – сказала я.

Все остальные тоже видели, что Борька не может справиться с течением и его уже относит на середину реки.

– Встань на ноги! – закричал Мишка. – Там мелко!

Но Борька или не слышал, или боялся опустить ноги на дно.

– Надо его вытащить, – сказала я. – Жалко же.

– Пусть побарахтается, ему полезно будет, – ответил Мишка. – Как он тебя столкнул? Ему было не жалко? Ты могла утонуть!

Я повернулась, чтобы попросить Наталку спасти Борю, даже если он плохой и так поступил. Я уже побывала в воде, понимала, что ему сейчас страшно, и была готова умолять Наталку его простить. Только пусть она его вытащит.

Моя подружка уже была на плоту. Все-таки ее победа была заслуженной – она легко пробежала сразу три пролета и прыгнула в воду. В несколько гребков она доплыла до Борьки, приподняла его над водой, подхватила под мышки и потащила к берегу.

– Помогите! – попросила я мальчишек.

– Пошли, парни, мы не ему, мы Наталке помогаем, – скомандовал Мишка, и все ребята ринулись в воду.

Борьку вытащили. Он почти не дышал. Наталка несколько раз сильно хлопнула его по спине, и его вырвало водой. Она дождалась, пока Борька отдышится, и со всей силы двинула его кулаком в нос – да так сильно, что мальчишки ойкнули, а Борька схватился за нос. Он сидел весь в крови, мокрый и очень жалкий.

– Это тебе за Каринку, – заявила моя подруга, потирая кулак. – Теперь в расчете.

Она сгребла все сокровища, выложенные на берегу, и начала рассовывать по карманам.

– А можно, я его тоже ударю? – спросил Костик. – Он мне один раз шину на велике проколол.

– Я же сказала – в расчете, – отрезала Наталка, и никто не посмел ее ослушаться.

Мы собрались и пошли по домам. Борька остался на берегу. Наталка переживала, что мы вернемся домой мокрыми и мама будет ругаться.

– Скажи, что я в реку свалилась, а ты меня вытащила, – предложила я.

– Ты что? – возмутилась она. – Врать я не буду ни за что. Тем более про тебя!

– Наталка, скажи, а почему ты Борьку спасла?

– Очень хотелось ему в рожу дать. А если бы он утонул, то как бы я за тебя отомстила? – улыбнулась моя подружка.

– Ты такая хорошая и очень добрая. – Я вдруг заплакала.

– Ничего я не хорошая, – буркнула моя подружка. – Перестань реветь. Я так испугалась, когда ты в реку свалилась. Да и дурака этого жалко стало. Место это опасное, там много раз люди тонули. А Борька как котенок бы захлебнулся. Для мужчины это позорная смерть.

На следующий день роза в почтовом ящике не появилась. Я решила, что цветы точно были от Мишки, и ходила почти счастливая, ног под собой не чувствовала. Но с другой стороны, мне очень хотелось получать розы. Или еще что-нибудь. Тетя Соня тоже немного расстроилась, не найдя цветка в ящике, но ничего не сказала.

После происшествия на реке мы сидели тихо и слушались тетю Соню. Ребята, как говорила Наталка, были заняты домашними делами – латали крышу, раскидывали щебенку, вскапывали огороды, поливали. Мы перечистили песком все кастрюли, я сшила две наволочки и прополола весь палисадник. Наталка белила стволы деревьев и даже покрасила старую лавочку. С ребятами мы не виделись. Никто не знал, что сказал родителям Борька и что нам будет за прыжки по мосту. Мы честно, уже по доброй воле, бегали к бабушке Терезе, а Наталка даже взялась за вязание салфетки. Три дня мы только и делали, что драили, подметали, чистили, гладили, стирали. Ложились вовремя, вставали даже раньше тети Сони.

Я уже не спрашивала Наталку, что нам будет за соревнования на мосту. И так понимала – оторвут голову точно. Да еще Борька мог наговорить про нас родителям, и тогда был бы такой скандал, что даже представить невозможно. Ведь он чуть не утонул. Он мог наврать, что это ребята его столкнули, а Наталка ему нос сломала. Моя подружка в последнем, кстати, не сомневалась.

– Не рассчитала силы, – шептала она мне, – точно нос ему сломала.

– Почему ты так переживаешь? – спросила я. Обычно мою подружку мало волновали чужие сломанные носы.

– Борькин отец. Он начальник большой в сельсовете, – вздохнула она, – его никто не любит. И он никого не любит. Мама с ним однажды поругалась из-за комбикорма для курей. Говорила, что он – не мужчина, а хуже бабы: жадный, склочный и болтливый. Но его все боятся, никто ему не перечит. Поэтому и Борьку мы никогда не трогали – он сразу отцу нажалуется. А тот комбикорм не даст или еще чего гадкого сделает. Мама Борькина ни с кем из женщин не общается. А тетю Тамару они особенно не любят. Говорят, что она никакая не знахарка, а всех обманывает, что она хуже цыганок, которые гипноз наводят. С Борькой никто дружить не хочет – он всем пакостит. То колесо проткнет на велике, то скажет, что его ребята обидели. Один раз Тимур его случайно мячом задел – мы в футбол играли, а Борька рядом стоял. Так столько крику было, Борька сказал отцу, что Тимур в него специально метился. Чтобы в голову мячом засадить. Да кому он нужен, чтобы еще мячом в него целиться? Мы говорили, что Тимур не специально, все это видели, но нам не поверили. Всех наказали. А Борька хихикал и радовался. Я еще тогда хотела ему нос разбить. Меня Борькина мама вообще терпеть не может, столько гадостей наговорила, что моя мама всю ночь плакала.

– А что такое сельсовет? – спросила я.

– Такое место, где все решается – кому комбикорм давать, кому талоны на масло, кому участок выделить, кому муки лишний мешок. Отец Борькин все, что хочешь, может сделать. Даже из села выгнать. У них еды всегда много, какой захочешь. Даже масло сливочное!

– Но мне-то поверят! Я скажу, как все было!

– Им все равно. У них Боречка лучше всех, а мы так, шпана. Мать Борькина ему запрещает с нами водиться. Мы вроде как хулиганы необразованные и невоспитанные. Сами ходят, задрав нос, будто они лучше всех. Терпеть их не могу. Я даже просила у тети Тамары траву какую-нибудь ядовитую, чтобы Борька чесаться начал или чтобы у него язык отсох от вранья, но она не дала, не разрешила. Сказала, что даже отвара ядовитого для таких людей жалко. Мол, их судьба накажет. А я так думаю – живут они припеваючи, Борьке все с рук сходит, Борькин отец даже бабушке Терезе лишнего мешка сахара не выписал, и ничего им за это не было. А вот как я Борьке нос разбила, так сразу легче стало. Вот какое наказание должно быть, если по-другому не понимают. Мы же с ребятами не за себя боимся, за родителей. Борька сразу взрослых вмешивает, хотя у нас правило железное – самим разбираться. А его родители нашим начинают мстить. Или с ребятами что-нибудь сделают. Особенно с Мишкой, ему уже четырнадцать. Отец Борьки обещал всех в колонию отправить для преступников. Грозился, что у него связи там большие. А из колонии – сразу в тюрьму. Ладно, что будет, то будет. Давай клубнику, что ли, прополем.

– Давай, – согласилась я.

Увидев идеально прополотые грядки клубники, образцовый палисадник, новые наволочки и сверкающие кастрюли, тетя Соня заподозрила неладное. Но когда она увидела, как дочь яростно рвет нитку крючком, вывязывая очередной ряд салфетки, то перепугалась уже не на шутку и вызвала тетю Тамару.

– Вот, вяжет, – показала она на дочь.

– И что? – не поняла тетя Тамара.

– Я ее не заставляла, не наказывала. Сама, по доброй воле, – чуть не заплакала тетя Соня.

– Наталка, ты заболела? – уточнила знахарка.

– Да! – заорала Наталка. – Я заболела! Что я, не могу связать салфетку? Может, у меня тоже желание появилось! – она продолжала кричать.

– Точно заболела, – поставила диагноз тетя Тамара. – Что было до того, как она начала вязать?

– Ну, кто-то цветы в почтовый ящик начал подбрасывать. Целый букет набросал. Давид решил, что для меня, и целую сцену мне устроил. Наталка поклялась, что цветы – не для нее. Я думала, что у Каринки поклонник появился. Но Давид все равно не поверил. Опять так кричал, что я даже не знала – радоваться или переживать. Ведь если ревнует, значит, любит, да? А если злится, то это плохо, да? Потом все было как обычно. А три дня назад в ящике ничего не оказалось. Больше розы никто не бросал. И вдруг они начали все мыть, чистить – я даже не просила. Не ходят никуда. Сидят за воротами и не высовываются.

– А что их компания? – спросила знахарка, выслушав отчет.

– Тоже работают. Родители волноваться начали. Все делают, что ни попросишь. Может, это эпидемия какая? Или заразное?

– Так это связано с цветами в почтовом ящике или нет?

– Не знаю, Томочка, – чуть не плакала тетя Соня. – Может, связано, а может, и нет. Кто же их поймет? А вдруг еще что случилось? Что-то мне на душе неспокойно.

– Так, если это связано с цветами, то это про любовь. А если нет – то точно что-то натворили.

– Какая любовь? Что вы такое говорите? – Наталка не смогла сдержаться и выразила свое возмущение. Заподозрить ее в романтических чувствах было страшным оскорблением.

– Значит, дело в другом, – серьезно заметила тетя Тамара. – Соня, а деньги пробовала им давать?

– Конечно! – всплеснула руками тетя Соня. – И гулять отправляла, и в кино разрешала.

– А ты чего? – спросила тетя Тамара у Наталки.

Та только остервенело разматывала запутавшийся клубок.

– Так, а Каринка? – Тетя Тамара внимательно посмотрела на меня.

Я заплакала. Не знала, как поступить. Я не могла врать тете Тамаре и тете Соне, но и подругу не могла предать.

– Вот, она молчит как рыба и плачет. Наволочки шьет. Палисадник мне весь прополола так, что я даже не знаю, что соседкам сказать. Палисадник красивый, лучший на улице, она целыми днями в земле возится, как будто ее туда саму посадили. Они обе заболели. Не знаю, что и делать.

– Карина, ты ничего мне не хочешь сказать? – строго спросила тетя Тамара.

Я мотнула головой и продолжила плакать.

– Ну, и что с ними? – Тетя Соня уже хваталась за сердце.

– Так, надо подумать…

Подумать тетя Тамара не успела. В калитку без стука ворвалась пионервожатая Лариса Арнольдовна, как будто за ней гнались.

– Срочно в дом культуры. Всех! – прохрипела она.

– Зачем? – ахнула тетя Соня.

– Не знаю, – Лариса Арнольдовна тяжело дышала. – Сказали, всех. Срочно. Из города приехали. Собраться в зале.

– Ну вот, сейчас все и выясним, – сказала тетя Тамара. – Наталка, ты опять что-то натворила? Лучше сейчас, заранее скажи. Чтобы мы были готовы.

– За что мне такое наказание? Как я согрешила в прошлой жизни, что мне такая девочка досталась? И где опять твой отец? Почему, когда он нужен, его никогда нет? Наталка, чего мне ждать? Ты опять опозорила семью?

Наталка тоже перепугалась. Она отбросила ненавистное вязанье и сидела как статуя, готовая к самой страшной каре.

– Наталка… – прошептала я.

– Молчи. Я на себя вину возьму. Поняла? – прошептала мне она.

– Нет, мы вместе виноваты.

– Если ты моя сестра, то молчи. Я так решила. Тебе хуже будет, чем мне.

– Ребята подтвердят, что ты не виновата, – заплакала я. – Ты за меня заступилась. Все по-честному. Я буду за тебя бороться, как ты за меня!

– Поклянись на слюне, что будешь молчать. Ты мне сестра? Тогда клянись, что ничего не скажешь. Ни про меня, ни про ребят. Они тоже будут молчать.

Мне ничего не оставалось – я плюнула на ладонь и растерла о другую.

– Наталка, ты же меня знаешь, я всегда на твоей стороне, – тетя Тамара тоже испугалась, но держалась. – Просто скажи, что случилось.

Наталка мотнула головой.

– Да что ж за девчонка такая упрямая! – Тетя Тамара посмотрела на Наталку и вдруг прижала ее к груди. Крепко. Стиснула. И меня заодно.

– Не бойтесь, я с вами, – заявила она, распрямила плечи и будто стала выше ростом. – Я вас в обиду не дам. Они еще пожалеют, что со мной связались. – Тетя Тамара погрозила кулаком неведомому врагу.

– Лариса, а как надо? В парадной форме? – всхлипывая, уточнила тетя Соня у Ларисы Арнольдовны.

– Не знаю! – Пионервожатая тоже была в панике, поскольку никогда раньше никто не требовал срочного сбора в Доме культуры. – Может, на всякий случай галстуки повязать?

На нас с Наталкой быстро натянули белые платья, и пионервожатая повязала галстуки. Тетя Соня заплела нам тугие косы, чтобы ни один волосок не торчал. Тетя Тамара на всякий случай сбегала домой и вернулась в парадном костюме с орденами. Мы опять все застыли от восторга и даже немного успокоились. Знахарка шагала по улице, размахивая одной рукой. Другой она еле заметно потирала под грудью – я уже знала, это сердце ноет. Мы с Наталкой шли в Дом культуры, как на плаху. Тетя Соня с Тамиком на руках причитала, что позор она переживет, не раз переживала – не привыкать, лишь бы детям ничего плохого не сделали. Лариса Арнольдовна сказала, что в Дом культуры вызвали всю нашу компанию. И машину – черную «Волгу» – видела своими глазами. Значит, из центра приехали.

– Карина, Наталка, запомните и передайте ребятам, – наставляла нас тетя Тамара, – что бы вы ни натворили, молчите, я сама буду говорить.

– Я тоже буду на вашей стороне, – всхлипнула Лариса Арнольдовна и отдала тете Тамаре салют, а потом бросилась ей на шею и крепко обняла. Ведь благодаря знахарке у пионервожатой появился жених. Очень хороший жених. И тетя Тамара обещала ускорить свадьбу, потому что Ларисе Арнольдовне уже страсть как хотелось замуж.

Наталка молча, как партизанка, шла впереди всех, гордо вскинув голову. Я плелась в конце процессии, мучаясь моральной дилеммой – вступиться за Наталку или держать клятву, данную на слюне? Я решила вступиться – не молчать, а защищать свою подружку, которая столько раз рисковала жизнью ради меня.

В зале Дома культуры на креслах уже сидела вся наша компания. Ребята, одетые в белые рубашки и черные брюки, причесанные, умытые, разглядывали паркет у себя под ногами. Родители всплескивали руками и готовились к худшему. Никто не знал, зачем всех собрали, поскольку ребята дружно проглотили языки и устроили «молчанку», как и предсказывала Наталка. Лариса Арнольдовна суетилась на сцене, то ставя вазу с цветами на стол, покрытый красным полотнищем, то убирая.

Наконец на середину сцены вышел мужчина в милицейской форме, а за ним еще один, тоже в форме.

Они долго молчали, только шелестели бумажками. Один мужчина налил себе воду в стакан из графина, который чуть не разлила Лариса Арнольдовна, когда ставила на стол. Тишина, стоявшая в зале, стала тягучей. Эти люди в форме будто специально нагнетали атмосферу. Такого страха я не испытывала никогда в жизни. Это был животный страх, поднимавшийся от кишок к грудной клетке. Я не могла дышать, перед глазами летали разноцветные мухи, но держалась. Ради Наталки и ребят. Ради тети Сони, которая сидела с прямой спиной, не касаясь сиденья. Даже Тамик замолчал, крепко ухватившись за палец матери. Он почувствовал, что сейчас нельзя плакать. Ради тети Тамары, которая уже заметно, не скрываясь, держала руку под грудью, под орденами и медалями, растирая ноющее сердце.

Наконец из-за кулис появился Борька с родителями, и все присутствующие в зале ахнули: самые страшные подозрения подтвердились. Это был стон отчаяния, ожидание самого плохого из худшего. Борька стоял с заклеенным носом, опухший, весь в кровоподтеках. Его отец, облаченный в костюм с галстуком, держался сурово. Мать схватила сына за руку, будто ему было три года.

Первый мужчина в форме тяжело поднялся со стула, подошел к микрофону, пощелкал по нему, проверяя звук, и начал говорить про дружбу, про ответственность, взаимовыручку, клятву пионерии и хорошие поступки. Лариса Арнольдовна кивала, как игрушечная собачка на капоте машины. Мама Костика, тетя Луиза, закричала, как раненая птица, но тетя Соня второй, свободной от Тамика, рукой обняла ее и прижала к себе, успокаивая.

Потом взял слово второй мужчина. Он открыл красную папку, откашлялся, подошел к микрофону и уже открыл рот, чтобы произнести речь, но замолчал, вглядываясь в зал. По проходу медленно шла бабушка Тереза, опираясь на палку-клюку. Тетя Луиза больше не могла сдерживаться – она подскочила и закричала.

– Да что же вы делаете, ироды?

Никто и представить не мог, как бабушка Тереза справилась с дорогой – ведь ей нужно было не только подняться по тропинке от своего дома, но и пройти почти километр по селу до Дома культуры.

– Туда мне надо, – велела бабушка Тереза.

Тетя Тамара с тетей Луизой, поддерживая с двух сторон, повели ее к ступенькам, которые вели на сцену. Мужчины в форме молчали. Онемели все. Никто не знал, что делать. В зале опять повисла тишина, которую нарушал только стук клюки бабушки Терезы. Она с трудом поднялась по ступенькам, подошла к столу, за которым сидел первый мужчина в форме, и положила перед его носом подушечку.

– Вот, мужа моего покойного. Он здесь партизанил. Здесь его и расстреляли, – сказала она. – И я партизанила. Все тропы тут знаю. И не смотри, что я старая. Старая, да из ума не выжила. Если вы против детей пойдете, то вы хуже фашистов. Если вы родителей сыновей лишите, то я до самого верха дойду. Вот с этими орденами дойду. Видишь ее? – Бабушка Тереза показала на тетю Тамару. – Она тоже дойдет. Как наши до Берлина дошли, так и мы. Но детей наших вам не отдадим. Я вам в матери гожусь. У вас есть матери? Так послушайте, что я вам сейчас скажу за всех матерей. Не позорьте сыновью честь, не заставляйте этих женщин переживать тот ужас, который мы за вас пережили. Не позорьте честь формы. У нас такой формы не было… Эх, да что вы устроили тут? С женщинами да с детьми легко справиться и погонами козырять. А вы с нами попробуйте, – бабушка Тереза еще раз показала на тетю Тамару. – Или и с нами будете воевать? И нам угрожать начнете?

– Бабуля, да вы что, да мы же не поэтому… – второй мужчина, который стоял у микрофона, кинулся к бабушке Терезе, подставил ей стул и налил водички из графина.

– А вы! – Бабушка Тереза присела, выпила воды, подняла клюку и наставила ее на Борьку и его родителей. – Ох, долго я терпела, только терпелка закончилась. Что ж вы за люди? Нелюди! Или у вас родителей нет? Или вы сыну своему зла желаете? Да кто ж из него вырастет? Картохи бабушке пожалел. Ты! – бабушка Тереза указала клюкой на отца Борьки. – И сахара мешок. Пусть твой сын тебе картохи пожалеет, тогда ты меня поймешь. Только поздно будет. А ты, – бабушка указала на мать Борьки, которая лила слезы и готова была провалиться от стыда и страха на месте, – хоть бы раз о здоровье моем справилась, хоть бы помогла кому из соседок. Добро в гроб не унесешь. Вот что ты после себя оставишь? Какую честь? Что о тебе вспоминать будут? Как ты, задрав нос, по селу ходила? Что ж, твой выбор. Я все сказала.

– Нет! – подскочив, закричала я с места, как будто меня подняла невидимая сила. Или слова бабушки Терезы заставили меня действовать. – Наталка не виновата! Если вы ее заберете, то и меня забирайте! Это все из-за меня!

– И нас тоже наказывайте! – вскочили с места мальчишки. – Мы тоже виноваты! Все виноваты!

Я уже билась в истерике, заслоняя свою подругу грудью. Ребята выстроились рядом с нами плотным кольцом, защищая и меня, и Наталку. Женщины плакали в голос.

Первый мужчина, сидевший за столом, только успевал наливать воду из графина и пить. Он пошел пятнами и ослабил галстук. Второй мужчина быстро подошел к микрофону, прокашлялся и начал торопливо читать по бумажке.

За спасение утопающих Наталке такой-то, ученице такой-то школы, вручается почетная грамота и медаль. В присутствии ответственных лиц, родителей, товарищей и самого пострадавшего просьба подняться на сцену и получить заслуженную награду. Остальным ребятам, которые оказывали помощь в спасении товарища, вручаются почетные грамоты и значки.

– Девочка, поднимись на сцену, – ласково сказал мужчина, поскольку все ошарашенно застыли.

Наталка, спотыкаясь, поднялась по ступенькам и взяла медаль и грамоту. Оба мужчины пожали ей руку, а Лариса Арнольдовна отсалютовала слабой рукой, вообще не понимая, что происходит. Тетя Тамара тяжело опустилась на стул рядом с бабушкой Терезой. К ней подскочили тетя Соня с Тамиком на руках и тетя Луиза. Другие женщины передавали ковшик с водой.

– Плохо мне, – тетя Тамара держалась за грудь.

– Томочка, все хорошо, скажи, что тебе дать? Какой отвар? Или капли? У тебя с собой капли? – Тетя Соня плакала, а тетя Луиза растирала руки и грудь знахарки.

– Я их убью, всех, – прошептала тетя Тамара. – Надо было меня так напугать. Это же не шутки! Они думают, что шутки! Да разве так можно?

– Томочка, не волнуйся только, – причитала тетя Луиза. – Мы с ними еще разберемся, только не болей. Давай, попей водички. Пойдем на воздух?

Бабушка Тереза сидела спокойно, только рукой поглаживала медали на подушечке.

– Бабушка Тереза, пойдем, мы тебя домой отведем, – подскочила к ней тетя Луиза. – Нет, мы сейчас мужчин позовем, они вас довезут до дома на машине. Как же вы сюда добрались? Да как же вы дошли-то? Вам же нельзя!

– Тамарочка, миленькая, вставай, пойдем отсюда. – Тетя Соня встала на колени перед знахаркой. – Я тебе кофейку сварю, да? Пойдем, родная, вставай, моя хорошая. А то я сейчас прямо тут лягу рядом с тобой.

– Что ж они делают? – говорила тетя Тамара. – Они разве не знают, что нельзя так? Они не понимают! Я же знаю, как это страшно! Почему они никого не жалеют? Даже здесь по-человечески не могут. Что ж за люди-то? Как их земля-то носит? Это ж надо – вызвать всех и такое устроить! Что? Силу свою показать хотели? Или связями покозырять? Да пришли бы, просто спасибо сказали. Так нет же.

– Томочка, пойдем, пойдем, – тетя Соня одной рукой приподняла знахарку. Тетя Луиза поддерживала ее с другой стороны. Ребята помогли подняться бабушке Терезе и вели ее на выход. Наталка несла на вытянутых руках подушечку с орденами. Никому уже не было никакого дела ни до мужчин в форме, ни до Бориса с его родителями.

– Соня, я так испугалась, – заплакала тетя Тамара. – Никогда так не боялась. За себя не боялась.

– Да, Томочка, знаю. Все знаю, – ласково говорила тетя Соня.

– Это ведь страшно, Соня. Они же еще дети, – тетя Тамара тяжело дышала. Тетя Соня с тетей Луизой вели ее под руки на выход.

Мужчины в форме, стоявшие на сцене как истуканы, не понимали, что происходит. Все люди в зале шли на выход. Женщины плакали. Я оглянулась и увидела, как мама Бориса плачет, а его отец что-то ей зло выговаривает.

Мы наконец вышли из зала. Бабушку Терезу торжественно усадили в машину и повезли домой. Мы с тетей Тамарой медленно пошли по дороге.

– Наталка! Соня! Подождите! – услышали мы крик за спиной. К нам бежала мама Бориса.

– Алина, лучше уйди сейчас, – сказала тетя Соня.

– Спасибо тебе, девочка! – на грудь осоловевшей Наталке кинулась мама Борьки. – Если бы не ты! Соня, прости меня! Наталка моего Борю спасла! Это он все так устроил, чтобы их проучить. Я была против! Тетя Тамара, простите меня!

Знахарка кивнула. Мы пошли дальше, оставив маму Бори одну на улице.

Но не успела тетя Соня сварить кофе, как в ворота кто-то постучался. Наталка открыла дверь.

– Наталка, девочка, можно войти? – спросила мама Борьки, не решаясь переступить порог.

– Входи, Алина, – разрешила тетя Соня.

Но вместо Алины на пороге появились молодые мужчины, которые стали затаскивать мешки – с мукой, сахаром. Сама Алина положила на стол кульки с конфетами, печеньем, халвой, пастилой – столько и на полках в магазине мы не видели.

– И там еще комбикорм, – сказала Алина тете Соне.

– Ты лучше бабушке Терезе все это отнеси, – сказала тетя Тамара.

– Да уже! – радостно воскликнула Алина, радуясь, что с ней вообще разговаривают. – И бабушке Терезе отвезли, и мальчикам. Бабушке Терезе мы и дом поправим. Муж обещал машину кирпича прислать. Соня, можно я буду приходить? Тетя Тамара, а вы мне дадите отвар от бессонницы? Я же совсем не сплю. Никакие таблетки не помогают. Простите меня.

Когда тетя Тамара уже собралась что-то ответить, в воротах появилась Лариса Арнольдовна, которая толкала перед собой новенький велосипед. «Школьник». Мечта! Кроме Борьки, в селе ни у кого такого не было.

– Это ценный подарок! – Пионервожатая все еще не могла справиться с чувствами и не знала, как реагировать на происходящее. – Должны были на сцене вручить, но вот…

Она передала велосипед обалдевшей Наталке. А вслед за Ларисой Арнольдовной во двор вошли мужчины в форме и все ребята.

– Спасибо вам за то, что вырастили таких пионерок! – пожал руку пионервожатой один из мужчин. Лариса Арнольдовна чуть в обморок не хлопнулась от волнения.

– Ура, товарищи! – объявила она, потому что не знала, что еще можно сказать.

Ребята захлопали в ладоши, закричали, засвистели. Потом все накинулись на сладости. Алина вместе с тетей Соней суетились на кухне, накрывали на стол.

Потом все сидели во дворе – ели, пили кофе, мужчинам налили фирменной араки от дяди Жорика. Алина то и дело кидалась обнимать Наталку, целовать руки тете Тамаре и тете Соне.

– А что у Бори с носом? – спросила тетя Тамара у Алины, зыркнув на Наталку.

– Так он же, когда с плота упал, ударился о бревна. Там же такое течение! Он бы и не выплыл. А Наталка бросилась его спасать. И мальчики тоже помогли. Нам Боря все рассказал – как он едва не захлебнулся, как испугался и воды нахлебался. Наталка ему даже искусственное дыхание сделала. Вы мне сына вернули!

– Нос сломан? – не отставала тетя Тамара.

– Сломан, но это ничего – срастется, – ответила Алина. – Главное, что жив!

– Я ему мазь сделаю, кости быстрее сойдутся, – пообещала знахарка.

Алина опять кинулась целовать руки. Но самое удивительное случилось потом – во дворе появился Борис. Он подошел ко мне и торжественно, при всех, вручил букет роз – точно таких же, какие каждый день появлялись у нас в почтовом ящике.

Тетя Соня застонала, поперхнулась кофе и замахала руками. Лариса Арнольдова, которая налегала на домашнее вино, чтобы снять стресс, заплакала, будто розы преподнесли ей. Тетя Тамара, которая сразу определила происхождение перелома носа и букета, хмыкнула и взглядом велела тете Соне молчать. Я передала букет Наталке, чтобы ребята ничего не заподозрили.

Все обнимали и поздравляли Наталку, рассматривали новый велосипед. Мы выпили ситро, которое также было принесено мамой Бори, наелись конфет и проводили гостей. Наталка первым делом засунула вязанье на дно коробки.

Тетя Соня с тетей Тамарой налили себе вина и выпили залпом.

– Ну что, теперь рассказывай, – велела тетя Тамара. – За что ты ему нос сломала?

– Он Каринку спихнул на велике, а потом с моста. Но Каринка сама выплыла. Она даже не кричала. Я видела, как он ее на велике столкнул, а все ребята видели, как он ее с моста сбросил. Я его предупреждала, но он сам напросился. Выставил вклад и проиграл. Я его вытащила, только потом нос разбила. Правда, четко разбила?

– Наталка, я тебе сколько раз говорила, что нельзя бегать по мосту! – закричала тетя Соня.

– Мам, там такой приз был! Ты не понимаешь! Я столько выиграла! – сказала Наталка, но вовремя прикусила язык.

– Даже не хочу ничего знать. Считайте, что обе легко отделались. Но я даже предположить не могла, что Боря влюбился в нашу Каринку!

– Я не хочу, чтобы он в меня влюблялся! – закричала я, копируя Наталку. – Лучше бы Мишка в меня влюбился!

Я разрыдалась и бросилась к Наталке, уткнувшись в ее колени.

– Прям как в кино! – восхитилась Наталка. – Ну да, Мишка всяко лучше Борьки. Я бы тоже рыдала, если бы в меня Борька влюбился.

Тетя Тамара и тетя Соня посмотрели на меня так, как будто я с луны свалилась – они даже предположить не могли, что я в кого-то влюбилась. Но промолчали. Я схватила Тамика и убежала в спальню. Наталка кинулась за мной.

– Нормальные, здоровые девочки, – сказала тетя Тамара.

– Да, только одна сначала спасает, а потом нос ломает. А другая влюблена, но безответно. И страдает молча, – отозвалась тетя Соня. – Тамар, скажи, что я в прошлой жизни не так сделала? За что мне такие нервы? Я так мечтала родить трех мальчиков! И что я имею? Одну девочку, которая считает, что она – мальчик, другую девочку, которая стесняется того, что она девочка, и мальчика, который ведет себя как девочка.

Тамик хныкал и никак не хотел засыпать. Успокаивался он только после того, как Наталка поиграет с ним бусами мамы или даст в руку цветочек.

– Тамарочка, ты только меня так больше не пугай, ладно? – попросила тетя Соня. – Я же не привыкла тебя лечить. Это ты должна всех лечить. Я так испугалась.

– Наливай. Сегодня мы можем напиться, – ответила знахарка.

После того как Наталка получила медаль и грамоту, мы делали все, что хотели. Все считали, что она героиня, а я страдаю от любви. Поэтому и тетя Соня, и тетя Тамара разрешали нам ходить в кино и играть допоздна. Мы бегали к бабушке Терезе, помогали разобрать и разложить припасы, которые ей теперь регулярно поставляли родители Бориса. Бабушка Тереза даже завела цыплят, с которыми нам нравилось возиться. Ребята соорудили курятник и сделали кормушки. Бабушка Тереза пекла нам вкуснейшие лепешки и разрешала лакомиться клубникой с грядки.

Мы бегали, купались в Тереке, гоняли на велосипедах – Наталка отдала мне свой старый, а сама осваивала новый. Она учила меня ездить без рук. Было очень страшно. Еще страшнее – смотреть на Наталку, которая владела искусством езды на велосипеде не только без рук, но и без ног. На пологом участке дороги она задирала обе ноги на руль и отпускала руки, балансируя в седле. Так умел делать только Мишка, но я его старалась не замечать и игнорировать – не он же дарил мне прекрасные цветы.

Мишка тоже ходил смурной, не понимая, почему я с ним не разговариваю. Но спросить не решался. Все-таки мальчики не должны вести разговоры о чувствах. А Наталка хранила мою тайну. Еще мне было обидно, что Боря так быстро от меня отказался – цветы в ящике больше не появлялись. А еще обиднее было оттого, что в меня влюбился самый противный мальчик в селе. К тому же слюнтяй и жиртрест. Поводов для страданий накопилось так много, что я решила сосредоточиться на велосипеде. Все-таки мне очень хотелось научиться кататься без рук. К тому же после тренировок у меня сразу пропадали все мысли и желания, кроме двух – есть и спать.

Я видела, что Наталка начала скучать и вот-вот замыслит новую шалость, и удивлялась тому, что этого никто, кроме меня, не замечает – у моей подружки все было написано на лице. Когда ей становилось скучно, она начинала подпрыгивать на месте, бегать быстрее обычного и доводить петуха. Даже петух понимал, что молодая хозяйка что-то задумала. Стоило ей появиться в курятнике в таком настроении, петух превращался в курицу и разве что яйца не начинал нести от страха. Он вообще становился шелковым и кукарекал тише обычного. Если мне хватало развлечений, мыслей и прочих забот, то Наталке нужны были настоящие приключения.

Однажды моя подружка выскочила из курятника как ошпаренная.

– Слушай, а ты ведь не была в городе мертвых?

– Нет, а что это?

Все, Наталка придумала новое развлечение, которое не предвещало ничего хорошего. У меня даже начало крутить живот.

– Поедем в город мертвых! – объявила Наталка. – С ночевкой!

– Не отпустят. – Я все еще надеялась на то, что мне удастся избежать похода в город мертвых. Я даже не знала, что это значит, но название звучало зловеще.

– Отпустят, если мы не скажем, куда пойдем. Скажем, что на костер. Например, пионерский. Точно! Пионерский костер нам железно разрешат! Где мы его устроим – это уже наше дело. Надо ребят созвать. – Наталка была настроена решительно.

– А что мы там будем делать?

Наталка объяснила, что поход в город мертвых – это проверка на прочность, на смелость. Нужно спуститься к скелетам и выдержать – не закричать, не испугаться. Если пройдешь проверку – настоящий друг, а не слюнтяй какой-нибудь. И тогда можно даже в разведку. Если закричишь – все, трус. Никакого доверия тебе нет.

– К настоящим скелетам? – с ужасом спросила я.

– К каким же еще! Там даже волосы на черепах бывают! Говорят, что мертвецы по ночам в склепах встают, кости свои разминают, богатства перебирают.

– Наталка, а мне тоже нужно спускаться к скелетам? – я уже была готова заплакать с горя. Ведь я только-только научилась отпускать одну руку с руля велосипеда. Было бы очень обидно в такой момент оказаться в руках скелета и умереть.

– Нет, тебе не надо, – разрешила моя подружка. – Ты еще не готова. Я за тебя время отсижу в склепе. Тогда будет по-честному. Такие правила. Если кто-то боится, но друг за тебя поручился и может отсидеть твое время, то это считается.

– А ты не боишься – и за себя, и за меня? – ахнула я. – Может, не надо?

– Конечно, не боюсь! Что я, со скелетом не справлюсь? Да я его! – воскликнула Наталка и подпрыгнула на месте. Потом она выхватила перочинный ножик и показала, как она расправится со скелетом. – Только спички надо взять. Они огня боятся.

Поскольку решения моей подружки были окончательными и бесповоротными, я не стала спорить. Надеялась только на то, что поход сорвется по уважительной причине. Но тетя Соня, услышав про поход и пионерский костер, не стала возражать. Правда, была еще надежда на Ларису Арнольдовну, которая, услышав про костер, решила нас сопровождать. Наталка вежливо сказала, что они все будут только рады, хотя лицо сделала такое, как будто готова была отдать пионервожатую на растерзание скелетам. За день до назначенной даты Лариса Арнольдовна пришла к нам в дом и сказала, что никак не сможет пойти – ей нужно в город уехать по пионерским делам, – и торжественно вручила нам переходящее знамя дружины, чтобы мы могли его нести и петь под ним пионерские песни. Наталка радостно взяла знамя, отсалютовала и обещала лично его нести всю дорогу до костра.

– Только не сожгите, – предупредила пионервожатая.

– Клянусь беречь. – Моя подружка прижала знамя к груди.

Лариса Арнольдовна чуть не прослезилась от счастья, что у нее такие пионерки – и утопающих спасают, и медали получают, и костры устраивают. Тетя Соня тоже была очень горда дочерью и выдала нам в дорогу целую вареную курицу.

– Мамочка, не надо! – Наталке стало стыдно, что нам еще и курицу дают, хотя должны были дома запереть.

– Надо, даже слышать ничего не хочу, – ответила тетя Соня. – Лучше дома возьмите, чем по огородам воровать.

– Мы не воруем! – воскликнула Наталка.

– Да, да, я знаю, вы берете взаймы, и только то, что можете съесть, а это воровством не считается, – улыбнулась тетя Соня, повторяя кодекс поведения, который был принят в компании ребят.

Наталка с ребятами решили выехать из села так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в наших честных намерениях. Ребята во главе с Наталкой выстроились велосипедной кавалькадой. Моя подруга держала знамя. На улицу высыпали дети, которые побежали за нашей процессией. Костик даже галстук надел для отвода глаз. Тимур горланил песню про орлят, которые учатся летать. По дороге мы встретили тетю Тамару, которая проводила нашу процессию тяжелым взглядом. Я хотела остановиться и рассказать ей, что мы затеяли, но не решилась. Надеялась только на то, что знахарка сама догадается, что дело нечисто – ведь представить себе, что наша компания в полном составе двинется на пионерский костер… Да что они, Наталку с ребятами совсем не знают? Ну ладно Лариса Арнольдовна, но тетя Тамара! Разве она могла в такое поверить?

Я до последнего оглядывалась в надежде, что знахарка нас остановит. Но она постояла на дороге и пошла по своим делам. Мы ехали на велосипедах около часа. Один раз сделали привал и съели курицу тети Сони с огурцами, которые Дамик с Тимуром своровали с чужого огорода – не есть же курицу всухую, без огурцов!

Я была уже без сил. Ноги болели, руки немели. Мне хотелось вернуться домой и упасть на кровать. Наталка в это время спорила с Тимуром на куриной дужке – у кого в руках окажется большая часть, тот и победил. Победил Тимур, но моя подружка даже не расстроилась – спор был детский, шуточный, не призовой.

– Долго еще ехать? – окликнула я ее.

– Уже приехали, – отозвалась она и бодро соскочила с велосипеда, будто и не ехала целый час.

Мы забрались на холм, который был усыпан крошечными домиками, как будто башенками, с узкими окошками. Вокруг было очень красиво. Облака, казалось, лежали прямо на голове – густые и ватные. Очень сильно пахло цветами. Мне было совсем не страшно, а даже интересно и приятно. Правда, хотелось спать.

– Привыкнешь, – сказала мне Наталка. – Это от лаванды или от маков.

Она расстелила покрывало, достала лепешки, ребята разожгли костер. Обычный пикник. Только толстая и длинная веревка, лежавшая рядом, – ее привез Мишка – немного смущала. Но я старалась не думать ни о веревке, ни о Мишке.

– Чего мы ждем? – шепотом спросила я его.

– Мертвецы ночью оживают, – ответил он. – Они дневного света боятся. После заката полезем.

Сумерки упали резко. Именно что упали. Вдруг стало темно, хоть глаз выколи. Ребята по очереди подбрасывали хворост в костер, поддерживая пламя. Наталка достала куртку, покрывала. Холодно стало тоже внезапно. Прямо до костей пробирало. И даже костер не согревал. Ребята занимались ужином – засовывали в угли картошку, варили чай из ягод.

– Уже скоро, – сказала мне Наталка.

– А что будет? – спросила я, потому что больше всего на свете хотела домой.

– Увидишь! – подмигнула мне она.

Да, это была самая страшная из ночей. Когда чай, а на самом деле отвар из ягод, закипел, когда картошка была вытащена из углей, все начали рассказывать страшные истории. Про «в черной-черной комнате, на черном-черном столе стоял черный-черный гроб». Меня трясло от холода и от страха. Я не понимала, почему это чудесное место, такое красивое при дневном свете, стало вдруг жутким, мрачным. Отовсюду слышались шорохи, страдальческие вскрики птиц.

– А по ночам, особенно в полнолуние, здесь ходят мертвецы, которым не нашлось место в склепах, где они могли бы спокойно лежать, – шептала мне Наталка.

– Поехали домой, а? – просила я.

– Ты что? Еще самого главного не было! Зачем же мы сюда ехали? – удивилась моя подружка. – А проверка на смелость? Вон, видишь, в той башне окно шире, чем в других?

– Вижу.

– Ну вот. Нужно обмотать себя веревкой за пояс, и ребята спускают тебя вниз, к живым мертвецам. Кто дольше просидит в склепе, тот и победил.

– А приз какой? – уточнила я, привыкнув, что ни одна забава не обходится без призового фонда.

– Никакой, – удивилась моя подружка. – Это же себя надо проверить. В прошлый раз я две минуты выдержала. А Костик даже одной не продержался. Только его спустили, он сразу заорал, чтобы вытаскивали. Мишка дольше всех держится. У него рекорд. Три минуты. Дольше пяти минут сидеть нельзя – мертвецы тебя насовсем в склепе оставят. Схватят за ноги, и все. Они знаешь какие сильные!

– А что там внутри?

– Кости, скелеты, черепа. Еще змеи, крысы, мыши.

– Так зачем же туда лезть?

Наталка не ответила. Она не знала, как объяснить, а я отказывалась понимать.

– Ладно, пора, – скомандовал Мишка и первым обвязал вокруг пояса веревку. Ребята встали в линию и начали спускать его в склеп. Наталка светила фонариком и следила по секундомеру.

– Вылезай! – закричала она. – Уже четыре минуты! Ребята, поднимайте его!

Все дружно стали тянуть веревку, поднимая Мишку, который скоро появился в окошке.

– Ты чего? – накинулась на него Наталка. – Сдурел, что ли?

Мишка не ответил.

– Тебя никто не схватил? – не без интереса уточнила Наталка.

Мишка мотнул головой.

Это были самые долгие четыре минуты в моей жизни. Они тянулись бесконечно. Я боялась за Мишку, за Наталку, которая решила отсидеть и за себя, и за меня. Я не понимала, зачем нужны такие проверки.

Следом полез Тимур и продержался минуту. Все пожимали ему руку и поздравляли. Дамик с Костиком выдержали по тридцать секунд. Последней полезла Наталка. Она тщательно обматывала себя веревкой, но я видела, что ей страшно.

– Наталка, может, не надо? – я уже чуть не плакала. – Веревка протерлась.

Из-за трения веревка действительно казалась хлипкой, могла в любой момент оборваться.

– Ты что? Это самая лучшая веревка! Счастливая! Мы уже столько на ней лазаем, – хмыкнула моя подружка. – Помните, четыре минуты! За себя и за Каринку, – объявила она.

Ребята спустили ее вниз. Мишка дождался, когда истекут четыре минуты, и крикнул:

– Поднимаем!

Ребята потянули за веревку. Наталка уже ухватилась за окошко, я видела ее руки, но вдруг веревка не выдержала, порвалась. Ребята дружно повалились назад.

– Держись, подтягивайся! – кричал Мишка. Он начал лезть по камням к окну склепа, но Наталке без поддержки не хватило сил, чтобы удержаться, и она рухнула вниз.

– Ай! – закричала она. – Вытащите меня отсюда! Скорее!

Мишка вязал узел на веревке, у него дрожали руки. Было понятно, что Наталке придется провести в склепе дольше пяти минут.

– Надо звать на помощь, – пролепетала я. – Пожалуйста, побежали в деревню. Пусть Наталку вытащат.

– Нас убьют! – Костик вытаращил от ужаса глаза. – Мы осквернили память мертвых.

– Я убью тебя раньше, чем родители! – заорала я. – Бегите за помощью. Я останусь с Наталкой.

– Тебя тоже мертвецы заберут! – сказал Дамик. На него было жалко смотреть – он аж трясся от страха.

– Пусть заберут! Наталку я не оставлю!

– Ладно, оставайся, – сказал Мишка. – Вот тебе фонарик. Мертвецы боятся света. И вот еще – нож.

Я знала, что это любимый нож Мишки, из суперстали, который никогда не ржавеет, не тупеет и может разрезать, все что угодно.

– Я тоже останусь, – сказал Дамик, – огонь разожгу. Буду нечисть отпугивать. Лучше меня никто огонь не поддержит. Пусть Каринка с Наталкой разговаривает, а я их буду охранять. Если что случится – брошу в костер пистоны. Услышите взрывы, значит, дело совсем плохо.

– Хорошо. Пошли, ребята, – скомандовал Мишка.

Дамик разжег несколько костров. Я натаскала камней, соорудив лестницу, чтобы быть повыше к окну, и разговаривала с Наталкой.

– Мне страшно. Очень, – сказала она.

Мне было еще страшнее – Наталка плакала.

– Карин, ты не уходи только, – попросила она.

– Не уйду ни за что. Я сейчас брошу тебе фонарик.

– А ты как? – в этот момент моя подружка волновалась за меня больше, чем за себя.

– Дамик костры разжег. И Мишка мне свой нож оставил. Не бойся, они побежали за помощью.

– Нас убьют. Мы осквернили память мертвых, – рыдала Наталка.

– Пусть лучше живые убивают, чем мертвецы. – Я тоже плакала.

– В туалет хочу, – пожаловалась моя подружка.

– Так сходи.

– Не могу. Мне страшно. И терпеть больше невмоготу.

– Лови фонарик. – Я бросила в окно фонарик.

– Поймала! – Наталка перестала плакать и вдруг заорала как резаная.

– Наталка, что? Что с тобой? Тебя мертвецы тащат? – завопила я в ответ. Ко мне подбежал Дамик, размахивая горящей палкой как факелом.

– Тут так страшно! Столько черепов! И кости повсюду! – Наталка еле дышала.

– Они двигаются? – уточнил Дамик.

– Нет, просто лежат.

– Ты на них фонариком свети. Тогда они не оживут, – посоветовал он, но не очень уверенно.

– Карин, говори со мной, ладно? – попросила Наталка.

– На слюне клянусь, я буду рядом, – пообещала я.

Наталка на время замолчала.

– Наталка! Что с тобой? – Мне было так плохо, что я уже сама готова была забраться в этот склеп, чтобы быть рядом со своей подружкой.

– Карин, Дамик там? Пусть он отойдет. Попроси его.

Дамик ушел проверять костры.

– Что случилось? – спросила я.

– Описалась. Только никому не говори. Брось мне штаны запасные.

– Не скажу, обещаю.

Я нашла в рюкзаке спортивные штаны, подумала, подобрала камень, завернула его в штаны и бросила в окно.

– Молодец, правильно придумала, – похвалила меня моя подружка.

Я не знала, что еще могу сделать, и злилась на Мишку, который не спешил с помощью. Где они вообще пропадают столько времени?

– Тут до ближайшей деревни далеко. И темно, – Наталка будто прочла мои мысли.

– Потерпи. Ты же смелая. Знаешь, какую мне сказку тетя Тамара рассказала?

– Какую?

– Встретились однажды волк, снежный барс и медведь и стали спорить, кто из них самый храбрый. Барс сказал, что он самый храбрый и ничего не боится. Волк тоже сказал, что нет такой вещи на свете, которая бы его испугала. Только медведь долго молчал, а потом признался, что есть то, чего он боится. «И что же это такое, что тебя – медведя – испугало?» – спросили звери. «Старость», – ответил медведь.

– И что это значит? – хлюпнула Наталка.

– Не знаю. Но если мы молодые, значит, все остальное не страшно. Значит, ты со всеми скелетами справишься. Правда?

– Правда. Только все это сказки – и про медведя, и про скелетов. Никто тут не ходит по ночам. Враки все. И за ноги никто не утаскивает. Только крысы пищат, – буркнула Наталка.

Ее вытащили только через час. Ребята, как выяснилось позже, заблудились, свернув не на ту тропинку.

Я увидела, как на дороге появилась старая машина, которая не пойми как ехала – она взбиралась на холм, пыхтя и оглашая всю округу ревом. За рулем был пожилой мужчина. Он молча размотал веревку, вытащил складную лестницу. Ребята достали одеяло. Наталка была уже ни жива ни мертва. У нее стучали зубы, и даже одеяло не согревало. Нас довезли до какого-то дома, где уложили на полу.

– Сейчас ехать нельзя. Опасно, – сказал мужчина, который вытащил Наталку.

– Меня отец убьет, – сказал Костик.

– И правильно сделает. Завтра я вас в сельсовет сдам – будет вам урок на будущее. Где это видано, чтобы могилы мертвых тревожили и над прахом предков смеялись. Нашли себе забаву. Надо было вас всех в склеп посадить, глядишь, поумнели бы. А вы две – еще и девочки. Что вам мать скажет? Как она вас воспитала, что вы с парнями бегаете? И не стыдно? Совсем девичью честь не бережете! Да в наше время вас бы в Терек бросили. И никто бы слезинки не проронил. Спите давайте. Чтобы я ни одного шороха не слышал! Пусть завтра с вами в сельсовете разбираются. Какое счастье, что бог не дал мне детей. Я бы такого позора не вынес!

Конечно, уснуть мы не могли. А уже через час вокруг дома засверкали огни. Мы перепугались: как будто все скелеты вышли из своих склепов с фонарями и факелами – такой был свет.

В дом ворвались дядя Давид, отец Костика, дядя Тимура, старший брат Дамика и тетя Тамара с походной медицинской сумкой. Во дворе стояли машины и два мотоцикла.

Мужчины, оценив обстановку – мы жались в угол и подвывали от ужаса, – молча сели за стол, достали бутыль араки, закуску. Наш спаситель, который вытащил Наталку, поставил на стол хлеб и овощи. Никто не проронил ни слова. Тетя Тамара быстро осмотрела Наталку и выгнала всех нас на улицу, каждому надавав подзатыльников. Нам с Наталкой досталось по крепкому удару по попе.

Мы втиснулись на заднее сиденье машины, и дядя Тимура повез нас по домам. Никто и пикнуть не смел. Ехали молча. Говорила только тетя Тамара.

– Я вам такие клизмы пропишу, что вы со двора вообще не выйдете, – обещала нам знахарка. – Я вам такой отвар сделаю… ох, даже не знаю, что я с вами сделаю. Будь моя воля, я бы вам ноги отпилила, чтобы вы вообще забыли, как по склепам лазить. Нет, я вам две клизмы сделаю. И рвотное пропишу. Будете знать, как прах мертвецов тревожить. Ох, клянусь, не попадайтесь мне под руку. Я вам примочки из крапивы сделаю, если поймаю. На попу не сядете! Чесаться будете! Или пиявок поставлю, чтобы мозги вам прочистить. Еще и наврали про костер пионерский. И как я‑то не догадалась? Пионеры хреновы! Еще и спектакль разыграли! Я вам такую траву достану, чтобы вы забыли, как врать и обманывать. Если соврете – языки ваши поотсыхают. Вот какую я траву вам нарву. Да почему мы вас с собаками по всем селам должны искать? Да вы хоть знаете, сколько на вас бензина ушло? Больше вашим отцам делать нечего, как по ночам километры наматывать да вас разыскивать? Ох, позор какой. Что говорить люди будут? Ладно тут, в селе, про вас все знают, но зачем на всю округу позор разносить? Да как посмели-то? Память предков осквернять! Нашли себе забаву!

Как мы доехали до дома, я не помню. Кажется, меня укачало в машине, и я задремала. Или опять упала в обморок, представив пиявок на своей голове.

Наталка топталась на дороге, не решаясь открыть калитку.

– Ну что ты боишься? – рявкнула на нее тетя Тамара. – Я тебя завтра буду убивать. А сейчас быстро спать. И чтобы ни звука. Я еле-еле Соню успокоила. Все, быстро легли. Мне еще к другим надо вернуться. Вы что думаете, у матерей – сердце каменное? Оно все выдержит? Нет! Да мы тут такое пережили! У меня все капли сердечные кончились! И отвары тоже. Завтра же утром пойдете мне траву собирать. И послезавтра тоже. До конца лета как миленькие в пять утра будете вставать и ходить за травой. Понятно? Ничего, я вас научу о людях думать. Эгоистки!

– Кто такие эгоистки? – спросила меня Наталка.

– Те, кто думает только о себе. Это очень плохое слово.

Наталка тяжело вздохнула. Мы пробрались в нашу спальню. Тетя Соня спала одетой на маленьком топчане в коридоре. Наталка, увидев маму, которая под действием отвара уснула, даже не раздевшись, заплакала.

Утром, конечно же, был большой скандал. Дяде Давиду и другим удалось уговорить мужчину не сдавать нас в сельсовет и не рассказывать, что мы осквернили склепы. Но слухи все равно пошли. Мама Мишки слегла с невралгией. Мама Костика все время плакала и никак не могла успокоиться. У бабушки Дамика было плохо с сердцем. Тетя Соня молчала, не произнесла ни звука с самого утра. Тетя Тамара бегала по дворам со своим чемоданчиком и была готова задушить нас голыми руками без всяких отваров, которые у нее стремительно заканчивались.

Никто не знал, какое наказание нам придумать. На помощь пришла тетя Тамара. Всю нашу компанию она погнала на сбор целебных трав. Мы с Наталкой собирали цветки ромашки и чабрец. Костик с Дамиком, подпоясанные женскими фартуками, сидели на липовых деревьях. Мишка был приговорен к ручной мельнице, на которой перемалывал листья в кашицу, а Тимур с половником стоял над кастрюльками и мешал кипящие отвары. Большего позора и придумать было нельзя. Нам с Наталкой, можно сказать, еще повезло. Это мы сначала так думали. Но потом тетя Тамара заставила нас сушить шерсть для покрывал. Овечью шерсть нужно было промыть, потом растянуть на колышках, которые были вбиты в землю, дождаться, когда просушится, и лупить по ней колотушками, вбивая следующий слой. И так – снова и снова. Есть нам не давали, только пить. Так что мы очень усердно лупили колотушками, поскольку были злые и голодные.

Каждый день мы с раннего утра, еще до петухов, собирались во дворе у тети Тамары, которая аж сияла от счастья, и выполняли ту работу, которую она для нас запланировала. Мы рвали крапиву, разливали отвары по бутылочкам, клеили этикетки, кололись в кустах облепихи, по очереди дежурили над кастрюльками, лупили колотушками овечью шерсть, толкли в ступках орехи, чистили, резали, крутили на ручной мельнице.

Ребята уже привыкли к своим женским фартукам и даже не роптали. Мы знали, что если откроем рот, то тетя Тамара погонит нас в лес на поиски мухоморов или заставит искать цветущий папоротник. От нее всего можно было ожидать.

По домам мы расползались совсем без сил. Ведь до этого нужно было разнести настойки и примочки многочисленным пациентам тети Тамары. А это, считай, всей деревне. В конце рабочего дня мы получали от нее лепешку, огурец и кисель. Кисель мы терпеть не могли, но не возмущались. Дома нас не кормили, так что через неделю кисель нам стал казаться вкуснейшим напитком.

Мы так уставали, что даже разговаривать не могли.

Конец нашим мучениям положила сама тетя Тамара. Причем случайно. Вряд ли она планировала такой финал нашей рабочей каторги.

Однажды утром около нашего дома собрались чуть ли не все женщины села. Тетя Тамара влетела в ворота и закрыла дверь на засов. Женщины остались на улице.

– Соня! Соня! – звали они.

– Не выходи и не отвечай! – Тетя Тамара стояла под воротами и не давала выйти тете Соне.

– Что случилось-то? – Тетя Соня и мы все были еще в ночных сорочках, но от криков с улицы соскочили с кроватей и выбежали во двор. – Тамар, а почему ты так выглядишь?

Тут мы все увидели, что она стоит перед нами не в привычной длинной юбке и платке, а в штанах, похожих на Наталкины, футболке и кедах.

– Теть Тамар, зыкинско! – оценила наряд Наталка.

– Молчи! Тебя не спросили! – цыкнула на нее тетя Тамара.

– Соня! Соня! Что случилось? – кричали из-за ворот соседки.

Тетя Соня и рада была бы ответить, но не могла.

– Курицы безмозглые, – прошептала знахарка и чуть ли не бегом кинулась на кухню.

– Свари мне кофе, – попросила она тетю Соню, бухаясь на стул.

– А как же соседки? Они не разойдутся. Им нужно что-то сказать, объяснить. – Тетя Соня уже с опаской поглядывала на ворота, в которые соседки начали стучать палками. – Почему они здесь собрались? Из-за Наталки, да? Они узнали про склепы?

– Да при чем тут Наталка? – отмахнулась знахарка. – Это они из-за меня приперлись!

– Что им сказать? Я ничего не понимаю! Объясни толком! – попросила тетя Соня. – Они же не уйдут, сама знаешь.

– Скажи этим клушам, что я заговор делала от засухи. – Знахарка наморщила лоб. – Скажи, что в ближайшие три дня жара будет. Пусть поливают огород, не ждут дождя. Только потом дождь пойдет.

– Тамар, ну что за ерунда? – улыбнулась тетя Соня, но тут же забеспокоилась: – А что, правда жара три дня будет?

– Соня, ты иногда бываешь такой же курицей, как все эти женщины! – возмутилась Тамара. – Свари мне кофе! Сколько просить?

– Сейчас, сейчас…

Тетя Соня вышла за ворота и передала людям все, что сказала тетя Тамара, после чего юркнула назад, закрыла ворота на засов и пошла готовить завтрак и варить кофе. Мы уже все сидели за столом и ждали от тети Тамары рассказа.

– Я живу в Средневековье! – возмущалась знахарка. – Темный лес! Тупицы какие-то! Скоро они сожгут меня на костре!

– Ух ты! А посмотреть можно? Вы же не сгорите, правда? – восхитилась Наталка.

– Наталка, помни, что у тебя есть не только твоя мать, которая становится клушей, но и отец. От него-то тебе досталась хоть капелька здравого смысла?

– Вы говорили, что от мамы у меня здравый смысл!

– А язык у тебя такой же длинный, как у твоего отца!

– Томочка, вот кофе, ты только не волнуйся. – Тетя Соня поставила перед знахаркой чашку. – Так что, правда засуха будет? Лучше два раза в день поливать?

– Ничего не случилось, здоровьем решила заняться. Собственным, а не чужим, – огрызнулась тетя Тамара.

Тетя Тамара собралась бегать по утрам. Для сердца очень полезно и для нервов тоже. Сегодня утром она вышла из дома и побежала по дороге. Поскольку собаки привыкли к тому, что по дороге бегают только дети, а не пожилые женщины, они тут же начали гавкать и выть. Подняли такой лай, что тут же все соседи проснулись. Несколько собак даже вырвались через дырки в заборе и побежали следом за тетей Тамарой. Нет, они ее не норовили ухватить за пятку, просто бежали и тявкали. От собачьего лая проснулись дети и тоже повыскакивали за ворота.

– Я бегу и вижу, что за мной уже целая толпа! – возмущенно рассказывала тетя Тамара. – Собаки, дети, причем без пригляда.

Но пригляд тут же подоспел. Женщины выскочили первыми и, естественно, пришли к выводу, что знахарка просто так бегать не может.

– Тамара, ты куда бежишь? – спрашивали они, пытаясь ее догнать.

– Никуда, – отвечала им тетя Тамара.

Женщины пугались еще больше и бежали быстрее.

– Тамара, в магазине что-то дают? Или беда какая-то случится? – спрашивали женщины. – Ты только скажи, куда бежать надо, чтобы детей спасать! – просили они.

– Ничего не дают. Нет никакой беды, – отмахивалась от них знахарка.

– Может, заболел кто? Или умер? – допытывались соседки.

– Чтобы языки ваши дурные отсохли! – кричала им тетя Тамара.

– Может, на почту какая новость пришла? – не унимались женщины. – Или все-таки в магазин товар завезли?

Тетя Тамара, свернув на тропинку, пробежала мимо огородов и снова выбежала на главную дорогу. Отчего-то она решила бегать кругами.

– Тамара, это заговор какой? Если кругами бегать, то это от злых духов, да? В кого дух-то вселился? С кого прогоняешь? А что за дух? Сильный? Детям может навредить? Или на женщин действует? – соседки бежали уже наравне с тетей Тамарой. – Ты уж его изгони. Бегай долго, лишь бы отстал от наших детей.

– Еле до вас добежала, – сказала тетя Тамара. – Ну что за люди? Только я захотела иметь талию, и вот…

– Томочка, у тебя прекрасная талия, – сказала тетя Соня, прыская в кулак. Мы с Наталкой уже тоже едва сдерживались от смеха.

– Вот вам смешно! А мне как? – Тетя Тамара подлила себе еще кофе. – Бегать я не могу, замуж выйти не могу, ничего не могу! Только отвары могу варить и людей лечить! Даже штаны не могу надеть! Наталка может, а я – нет! Вот нашлю на всех порчу, будете знать!

– Томочка, ты не можешь порчу наслать, – сказала тетя Соня. – Ты же не ведьма. Ты наша любимая тетя Тамара. Ты лучше скажи – поливать надо или нет?

– Надо, дождя точно три дня не будет. Ни капельки не выпадет, – буркнула знахарка.

– Девочки, идите полейте все быстро, – велела нам тетя Соня.

Мы выбежали во двор и услышали, как кто-то деликатно стучится в ворота.

– Надо открыть, – сказала Наталка. – Наши так не стучат. Значит, приезжие.

Она подбежала, отодвинула засов и впустила во двор мужчину в костюме.

– Здравствуйте, Виктор Ильич, – вежливо поздоровалась я.

– Здравствуйте, девочки, – ответил он. – А…

– Тетя Тамара на кухне, – сказала Наталка.

Виктор Ильич нерешительно направился к кухне.

– Томочка? Это ты? – спросил он, увидев тетю Тамару в штанах и с распущенными волосами.

Мы с Наталкой покатились со смеху.

– Только тебя мне не хватало сейчас! – всплеснула руками тетя Тамара.

– Томочка, а почему столько людей стоит за воротами? Они что-то про заговор говорят и про порчу. Что ведьма кругами бегала и что в кого-то бес вселился, а она его изгоняла. Еще что-то про огород говорили, но я не понял. Это они про кого?

– Про меня, – пожала плечами тетя Тамара. – Я та ведьма, которая кругами бегала. А ты что, не знал?

– Томочка, а почему ты так одета? – Виктор Ильич не сел на предложенный тетей Соней стул.

– Потому что мне так нравится. Вот захочу – всегда буду так ходить и волосы отрежу, – заявила тетя Тамара.

Наталка аж присела.

– Зыкинско, – прошептала она мне в полном восторге.

– Ты чего приехал? – спросила тетя Тамара.

– Да… я приехал… сказать хотел… – Виктор Ильич не мог подобрать слов. Я могла его понять. На него смотрела любимая женщина, которая выглядела не как женщина, а как не пойми кто. Он только что узнал, что она – ведьма и насылает порчу, а заодно изгоняет бесов. Конечно, забудешь, зачем приехал. К тому же столько зрителей – тетя Соня, которая не выходила из кухни, и мы с Наталкой, висящие в окне, чтобы не пропустить ни словечка из разговора.

– Витя, вот сейчас лучше уйди. Прямо сейчас. Уезжай, – сказала тетя Тамара. – Не до тебя совсем.

– Томочка, а зачем ты бегала? За тобой кто-то гнался? – обеспокоенно спросил Виктор Ильич.

– Я для здоровья бегала. Понимаешь, бегать – очень полезно. Сердце укрепляет.

– Томочка, я лучше пойду. Я на следующей неделе приеду лучше.

– На следующей неделе я буду изгонять дьявола!

Виктор Ильич ушел. Тетя Тамара пила третью чашку кофе.

– А мне его жалко, – сказала тетя Соня. – Зачем ты так с ним?

– Ну почему он всегда не вовремя? Почему тогда, когда я не готова? Зачем он мне? Я хочу, чтобы меня мужчина понимал! Все, пойду домой. Устала я. Набегалась. Заодно этих сплетниц прогоню. Дай мне ковшик с водой – побрызгаю за воротами, а то от них по-другому не отцепишься.

Это было настоящее счастье – жить в селе. Я так привыкла, что уже и представить себе не могла, как бывает по-другому. Я каталась на велосипеде без рук, лазала по деревьям, играла в «кино» и знала наизусть индийские фильмы. Я вязала салфетки, шила наволочки и проворно гладила пододеяльники. Я думать забыла о том, что рано или поздно мне придется возвращаться в город.

Тетя Соня обсуждала с тетей Тамарой, покупать ли нам с Наталкой школьную форму или сшить? А если шить, то где взять ткань? Еще надо договориться с директрисой, чтобы меня записали в Наталкин класс. Моя подружка подсчитывала, сколько дней осталось до школы и что еще можно успеть сделать за это время.

В один из дней мы с ребятами сидели на вокзале и подкладывали пистоны на рельсы. Потом съели халвы из магазинчика и пошли по домам. На летней кухне сидели тетя Тамара с тетей Соней. Знахарка была очень взволнована. Тетя Соня перетирала по третьему кругу тарелки, что выдавало крайнюю степень беспокойства.

– Что случилось? – спросила Наталка. – Это не мы!

– Что? – очнулась тетя Соня.

– Вы чего такие? Виктор Ильич опять приезжал? – Наталка непременно желала знать, какой переполох мы пропустили.

– Нет, тут женщина дочь потеряла, – объяснила тетя Соня. – Жалко ее очень. Бегает по селу, стучится в дома. Дочку свою не может найти. Может, сумасшедшая, может, от горя рассудком повредилась. Ей уже все сказали, что нет у нас в селе ее дочери, а она никак поверить не может. Ох, не дай бог такое горе пережить. Тамар, может ей отвар твой дать, а? Успокаивающий.

Тетя Тамара собиралась что-то ответить, но в этот момент в ворота постучались.

– Девочки, сидите на кухне, нос не высовывайте, – велела тетя Соня.

Мы, конечно же, немедленно высунули носы и начали подслушивать.

Тетя Соня открыла калитку и впустила женщину. Выглядела она по-городскому – с короткой стрижкой, которой немедленно позавидовала Наталка, в джинсах и блузке. Взгляд у женщины и вправду был безумный. Точно сумасшедшая.

– Сказали, что она у вас! – закричала женщина.

– Кто? – спросила ласково тетя Соня.

– Моя дочь! – женщина заплакала.

Тетя Тамара подошла и дала ей попить. Тетя Соня усадила ее на стул под деревом во дворе.

– Ух ты, – прошептала мне Наталка. – В первый раз вижу сумасшедшую!

– Она не сумасшедшая, а несчастная. Голос очень на мамин похож, – сказала я.

– Это твоя мама? – взвизгнула Наталка.

– Голос мамин. Только у мамы другие волосы были, – прошептала я в ответ. – У мамы – длинные и светлые, а у нее – короткие и черные.

– Катя, моя Катя у вас? – спросила женщина, отхлебнув из ковшика.

– Нет, дорогая, нет у нас твоей Кати, – ответила тетя Тамара.

– Как же нет? Где мне ее искать? – плакала женщина.

– Так, может, в милицию тебя отвести? Там пропавших людей ищут, – сказала знахарка.

– Мне люди сказали, что у вас есть дочка, вроде как приемная. Это правда? – женщина схватила за руку тетю Соню.

– Правда, есть, – ответила она.

– Как ее зовут?

– Карина.

– Не Катя… – Женщина сидела ссутулившись, потеряв всякую надежду.

– А ты, дорогая, откуда? Из города приехала? – спросила тетя Тамара.

– Из города. Дочку свою на поезде сюда отправила. К матери. Но ни ее нет – дом закрытый стоит, – ни дочки. Где мне ее теперь искать? Я уже всех спросила, кого на улице встретила. И на вокзале спрашивала. Все думают, что я сумасшедшая. Вот, к вам отправили. Одна женщина сказала, что мне Тамара нужна. Мол, она поможет. Вы же Тамара?

– Да, я – Тамара, – подтвердила знахарка. – А мама твоя кто будет? Как ее зовут?

– Людмила.

– Это которая из дома с зелеными ставнями?

– Да, с зелеными! Вы знаете, где она? Я и письма писала, и телеграммы отправляла. Она мне ни разу не ответила. Даже не знаю, что и думать!

– А чего тут думать? Она уехала на все лето, – ответила тетя Тамара. – Вызвали ее. Муж ее подруги умер, вот она и поехала. Давно собиралась, а тут и повод случился. Пусть плохой повод, не дай бог никому. Ключи от дома у меня, если надо. На почте все знают, что Людмила уехала, вот и не ходят лишний раз. На почте все письма лежат. В целости, не волнуйся.

– Как же так? – ахнула женщина. – А как же Катя? Где же Катя, если не здесь?

– Ты лучше ответь, как ты свою дочь отпустила не пойми с кем? Где твои глаза были и голова, что ты ребенка преступнице доверила? – Тетя Тамара уперла руки в бока.

– Какой преступнице? Нет, я не отдавала Катю преступнице. Женщину мне посоветовали, она в эту сторону ехала. Я ей и за услугу денег дала, и на питание. И матери сумму передала. За женщину мои знакомые поручились. Я уже и ей писала-звонила, только никто не отвечает. Не могла я сама поехать, иначе бы с работы выгнали. А женщина та добрая была, заботливая. Своими детьми поклялась, что о Кате заботиться будет, как о родной, присматривать. И глаз с нее не спустит.

– Ага, присмотрела. Так присмотрела, что пусть у нее ячмень на глазу вскочит от такого присмотра, – хмыкнула знахарка.

– Вы ее знаете? Видели? Значит, моя дочь у вас? – женщина вскочила со стула.

– Катерина, да? Ты ее так зовешь? – уточнила тетя Тамара.

– Да, Катерина! Где она? – Женщина заметалась по двору.

– Карина, выходи, к тебе мама приехала, – крикнула тетя Тамара.

Наталка чуть из окна не выпала. Я, в общем-то, тоже.

– Катерина? – женщина, увидев меня, отшатнулась и плюхнулась на стул.

Потом подскочила ко мне, присела на корточки и стала вглядываться в мое лицо.

– Доченька! Господи, тебя и не узнать! Такая красивая! Я чуть с ума не сошла, пока тебя искала! – лепетала она.

Мама прижала меня к груди и заплакала. Тетя Соня тоже плакала. И Наталка рыдала, понимая, что скоро нам придется расстаться, а мы уже строили планы, как будем вместе сидеть за одной партой. И я плакала, потому что вдруг поняла, как сильно скучала по маме, и вот, она со мной – ее руки, ее запах и ее жест, которым она гладила меня по голове.

Мы сидели на кухне и пили кофе. Уже все смеялись. Мама рассказывала, как бегала по селу и искала меня. А женщины как воды в рот набрали. Говорили только, что никакой девочки потерянной в селе нет и быть не может. Да, есть тут одна, но точно не ее дочь.

– Почему? – спросила мама у тети Тамары. – Почему они не могли мне сразу сказать, где Катя?

– Курицы безмозглые, – пожала плечами знахарка. – У нас с чужими не откровенничают, тем более с городскими.

– А почему тебя Кариной все называют? – спросила меня мама. – Ты что же, забыла, как тебя зовут?

– Так проще. Катерина сложно выговорить, – ответила я.

– Но как же я могла не узнать родную дочь? Да я тебя и сейчас не узнаю! – восклицала моя мама. – Совсем другая девочка!

– Так ты вспомни, какая она сюда приехала! – смеялась тетя Тамара. – Не ребенок, а ужас ходячий. Без слез не взглянешь. А сейчас – загляденье, а не девочка. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

Благодаря усилиям тети Сони и тети Тамары у меня появилась роскошная копна волос, которые выгорели на солнце и стали совсем белыми. Из русоволосой серенькой мышки я превратилась в загорелую поджарую блондинку. Я окрепла, нарастила мышцы, сильно вытянулась – мама сказала, что сантиметров на пять, а то и больше.

Конечно, я изменилась. Наталкино воспитание не прошло даром. Мама смотрела на меня, раскрыв рот – я убрала посуду со стола, сходила в курятник за свежими яйцами, натаскала чистой воды. Мама мамой, а дела ждать не будут.

Вечером с работы пришел дядя Давид, и мы сидели за празднично накрытым столом. Мама плакала и целовала руки тети Сони и тети Тамары.

Что было дальше? Наталка так и осталась моей названой сестрой и на осенние и зимние каникулы приезжала к нам в гости в город. Каждое лето я проводила в селе у тети Сони и дяди Давида. У тети Тамары благодаря маме появились колбочки, баночки с крышечками и пузырьки для отваров и лекарств – огромная ценность. Знахарка не могла на них нарадоваться.

Тете Соне мама привозила наряды, в которых та красовалась на всех праздниках. Она была са-мой модной женщиной в селе. Маленького Тамика мама завалила подарками так, что тот даже не знал, к чему кидаться. У него появился трехколесный велосипед – предмет зависти всех детей в округе.

Да, наша бабушка благополучно вернулась. Правда, не обошлось без сердечных капель и отваров тети Тамары, когда она узнала, что за это время произошло.

И самая главная новость. Тетя Тамара вышла замуж за Виктора Ильича – он согласился жить в селе, терпеть лечебную глину, пробежки, запах отваров и вообще все, что угодно. Лишь бы его ненаглядная Томочка была рядом. Дядя Давид произнес на их свадьбе свой самый лучший тост.

Сноски

1

Саман (тюркск. букв. – солома) – строительный материал из глинистого грунта с добавлением соломы или других ингредиентов, высушенного на открытом воздухе.

Content

Маша Трауб
Наша девочка

Сноски