Алла Полянская

Вдвоем против целого мира

© PR-Prime Company, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Если отбросить невозможное, то, что останется, и есть истина, какой бы невероятной она ни казалась.

Сэр Артур Конан Дойл

1

Дождь, начавшийся внезапно и грозно, внезапно и бесславно закончился, но город за окном ощутил облегчение – улицы пахли мокрым асфальтом, а деревья и газоны сияли свежей зеленью. Соня, закрыв глаза, блаженно покачивалась в плетеном кресле, вдыхая запах лета. Аромат цветущей акации вплывал в комнату, наполняя Сонину душу предвкушением счастья. И хоть знала она, что никакого особенного счастья не предвидится, и все поезда, самолеты и прочие транспортные средства, вильнув хвостом, умчались в голубые дали без нее – но вот цветет акация, и в душу приходит ощущение, что не все еще потеряно, что все будет хорошо и даже лучше.

Сквозь ресницы Соня смотрит в окно, ей тепло, уютно и лениво. И только Анжелка дергает ее по пустякам, пытаясь вытащить из нее какие-то эмоции, но они спят глубоким сном, потому что вечер, лето, прошел дождь, и вообще неохота фонтанировать.

– Неужели ты туда пойдешь?!

Анжелке не сидится на месте. Вся она – маленькая, по-девчоночьи легкая и подвижная, напоминает Соне птицу-колибри. Такая же яркая и не имеющая очевидного практического применения. Но колибри существует в природе для нужного и ответственного, хоть и не очень заметного для обывателей дела – она пьет нектар, опыляет цветы и поедает всякую тлю. Так и Анжелка. Она цветов, конечно, не опыляет, но ест – точно как колибри, скачет по комнате, размахивая руками, и Соня удивляется – ведь столько лет, а она прежняя, только ногти научилась красить отменно.

– Почему нет?

– Столько лет прошло! Зачем тебе это? – Анжелка останавливается перед ней и хмурится, глядя на подругу. – Софья! Ты меня слышишь?

– Тебя трудно не услышать. Что ты хочешь от меня, ребристое чудовище?

– Тысяча лет прошло с тех пор, как вы в последний раз виделись. Зачем ты туда пойдешь?

– Именно потому и пойду.

Анжелка возмущенно фыркнула и достала сигареты, опасливо косясь на Соню. Она знает, что курить нельзя, Соня не позволяет курить в своем доме, но сейчас окно открыто, и фактически она будет курить на улице. Если сесть на подоконник, как раз и оказываешься как бы за пределами дома.

– Свалишься вниз – купи в ларьке кока-колы.

Анжелка презрительно повела загорелым плечом – юмор у Сони совершенно черный. Четвертый этаж все-таки, какая там кола. Но это их обычный ритуал, который никак не влияет на их отношения, давно устоявшиеся. Анжелкин муж, тишайший Алик Рыбкин, находящийся целиком под влиянием активной и эмоциональной супруги, иногда позволяет себе ужасаться их обоюдным бездушным комментариям всего на свете, но что это меняет?

– Дариуш решил выпендриться? – Анжелка выпустила за окно облачко дыма. – Соня, очнись. Зачем ты туда едешь?

– Мне любопытно.

Она вздохнула и посмотрела на Анжелку. Ей не хотелось спорить, не было ни настроения, ни предмета для спора – она для себя уже все решила. Их друг детства Дариуш Андриевский устраивает летний бал в своем замке, построенном там, где прошло их детство, и Соня с Анжелкой тоже приглашены. Конечно же, Анжелка презрительно фыркнула и отказалась, а Соня решила пойти. Отчего нет?

Она сама себе лгала и знала, что лжет.

Ей не нужен никакой бал, она заранее знала, что будет чувствовать себя там как корова на льду, но Дариуш ее позвал, и она должна пойти. Просто чтобы увидеть его. Через столько лет – наконец увидеть.

– Я ведь знаю, почему ты хочешь пойти.

Анжелка хищно прищурилась, уставившись на Соню своими безжалостными темными глазами. Соня поняла, что она видит ее уловки насквозь, но спорить не хочет, да и отвечать нечего. Все уже решено, о чем тут спорить.

– Сонь, прошло почти двадцать лет. Может, хватит фигней страдать?

Может, и хватит, но Соня думает о Дарике и понимает, что ведет себя как дура. Ну что она для него? Она и раньше ничего для него не значила, а уж теперь-то. А вот пойдет она на этот его бал, у нее даже платье есть. Но Анжелке она этого не скажет, конечно. Анжелка захочет увидеть ее наряд, а Соня пока не решила насчет него окончательно. Платье из синей органзы и бархата – длинное, с открытыми плечами и пышной юбкой, к нему полагаются перчатки, доходящие до локтей, и туфли на каблуках – Соня никогда не носила ничего подобного, и туфли на каблуках не носила, ей некуда было наряжаться, а на каблуках она может только стоять, но она несколько раз надевала платье и туфли и смотрелась в зеркало, замирая от восторга и страха. Вот так она выйдет из своей старенькой машины, и…

Она не знала, что будет дальше. Может, и ничего – но она всегда придерживалась мнения, что жалеть о содеянном разумнее, чем о не сделанном. А потому она пойдет на бал – Анжелка права, прошло без малого двадцать лет, все уже стали другими. Мало ли что было в детстве, смешно вспоминать старые обиды. Конечно, обиды никуда не делись, но между ними и нынешней жизнью стоят годы. Все меняется. Не меняется только присутствие Анжелки в ее жизни, и Соня до сих пор не знает, зачем той нужно общаться с ней. У них нет ничего общего, кроме воспоминаний, причем не самых счастливых, но ей иногда кажется, что Анжелка зачем-то взяла над ней шефство, да так и оставила себе эту обязанность, хоть она ей и самой не в радость. А для чужих – они типа дружат.

– Ну что ты молчишь?!

– Анжел, что ты хочешь от меня услышать? – Соня качнулась в кресле. – Я не знаю, что тебе ответить, кроме уже сказанного. Не хочешь – не ходи, но меня пилить не надо. Может, я тоже не пойду, передумаю в последний момент. Но я все равно на выходные собиралась туда поехать, цветы полить, сверчков послушать. Я устаю от города летом, ты же знаешь.

Они замолчали, глядя, как за окном сгущаются сумерки. Сверчки – это аргумент, в городе сверчков нет.

* * *

Этот сон обычно приходил к нему под утро. Он всегда знал, что снова окажется на лугу за бабушкиным домом, и две тоненькие фигурки скроются в лесу – Анжелка в своем неизменном красном сарафане в горох, и Лиза, одетая в синее платье в белых ромашках. И он будет звать их, но его крик увязнет в жарком густом воздухе, наполненном сладковатым ароматом скошенной накануне травы. Во сне он всегда знал, куда идут девчонки, как знал и то, что никогда больше не увидит Лизу. И никто больше ее не увидит.

Но во сне он не понимал, что спит, и ужасался своему невесть откуда взявшемуся знанию. И всегда просыпался в этот момент.

И сегодня проснулся.

– Владик, иди завтракать.

Солнце освещало комнату причудливыми пятнами, пробиваясь сквозь ветви акации, растущей за окном. Он полежал, не двигаясь, пытаясь удержать воспоминание, посетившее его во сне, но уже знал, что снова забыл нечто важное, и досадовал на себя – ведь во сне он не просто вспомнил, он точно знал это важное… Нет, не вспомнить уже.

Мать звенит посудой на кухне – летом она всегда живет здесь. Она любит этот дом так же, как он сам. Они и раньше всегда жили тут летом – мать выращивала цветы, варила варенье, иногда они вдвоем ходили гулять в лес или на Дальние озера. Отца Влад помнил весьма смутно, он ушел от них в какую-то другую жизнь давным-давно, не пожелав взять на себя ответственность за семью. Мама, казалось, уходу отца была рада, и этого никто не понимал, даже бабушка с дедом осуждающе качали головами – не смогла удержать мужика! – а их дочь презрительно улыбалась – вот еще, держать его!

И сейчас, слушая, как она звенит посудой на кухне, он понимал, что рад вот так лежать в своей старой кровати, слушать знакомые с детства звуки и знать, что впереди длинный летний день, который он может провести так, как захочет.

– Доброе утро, мам.

Она повернулась к нему – ее лицо время тронуло осторожно, глаза у нее такие же ясные, как и раньше, а каштановые кудрявые волосы, собранные в пучок бархатной зеленой резинкой, тщательно уложены.

– Давай завтракать, лежебока.

Он улыбнулся и вышел во двор. Цветы, которые мама увлеченно разводила на их огромном участке, разноцветными пятнами выделялись на зеленой траве – мать разбросала клумбы по всему участку, и они выглядели яркими островками, случайно выросшими посреди газона – но за этими островками ухаживали очень трепетно.

Нет ничего лучше, чем утреннее умывание водой из колодца. Он сам натаскал ее и слил в большую бочку, установленную под навесом, вода тяжелая, прозрачная, пахнет бочкой и листьями, и наслаждение от утреннего умывания невероятное. И снова приходит ощущение покоя и счастья, почти забытое за последний год.

– Владик, ты долго будешь копаться?

Он опять улыбнулся. Все так, как было, здесь время остановилось, вот она, мама, – привычная и очень мало изменившаяся, и дом с большими окнами, и за воротами улица с ухоженными заборами и клумбами. Все так, как должно быть.

Завтрак аппетитно пахнет, и Влад ощутил, что проголодался.

– Садись, сынок.

Тарелки тоже знакомые, еще бабушкины – как всегда, безупречно чистые. А стаканы новые, те, что он привез, из толстого стекла с массивным донышком. Мать налила ему компота, пахнущего вишнями и смородиной, и он залпом выпил сладковатую жидкость, не холодную и не теплую, а слегка прохладную. Только мать умеет это – накормить его так, как он хочет. И только ей он позволял ухаживать за собой, это как бы само собой разумелось.

– Вкусно. – Он разрезал стейк и вдохнул запах мяса. – Ты всегда знаешь, чего мне хочется.

– Мы слишком давно с тобой знакомы, чтобы мне этого не знать. – Мать улыбается одними глазами. – Ешь, сынок, а после перекопаешь мне дальнюю грядку, я там укропа насею. Будет у нас укропа этого видимо-невидимо, а то ведь без него ни супа не сваришь, ни консервации не сделаешь, зачем его покупать, если можно своего насеять.

Это был их всегдашний разговор, и дело даже не в тех копейках, которые приходилось платить за покупной укроп, а просто нравилось матери его выращивать, да он и сам любил эти кудрявые, пряно пахнущие грядки.

– Перекопаю, конечно. Мам, как ты думаешь…

– Соня утром приехала.

Эта фраза упала между ними, как первая дождевая капля в пыль, и повисла такая же тишина, как перед ливнем – вот-вот обрушится стена воды, и все замерло в ожидании бури, которая сломает слабое и больное и укрепит сильное.

– Понятно.

– Что тебе понятно? Девочка питается какими-то растворимыми супами. Нальет кипятка в порошок, и вся еда! Я сейчас упакую корзинку, отнеси ей завтрак и скажи, что я жду ее к нам на обед в три часа. А потом уже копай. Я бы сама сходила, но мы заболтаемся с ней, а у меня дел полно, обед надо готовить.

– Ладно, схожу.

Они давно уже не говорили о том, что произошло много лет назад – Лиза словно была жива, потому что они не произнесли то, о чем думали, а не произнесли, потому что страшно. Если ее тело не нашли, значит, теоретически она может быть еще жива, просто обитает где-то в своем, видимом только ей мире – так же, как тогда, когда ходила по этой улице, грезя наяву, а они все существовали для нее где-то в параллельной реальности, и только Анжелка могла и умела пробиться к ней. Потом Лиза ушла в тот мир, в котором жила – ушла полностью, и никто не смог найти ее следов, словно и не было ее. Хотя ее, если вдуматься, здесь в любом случае не было – просто тело, в котором обитал мозг, настроенный на другую волну.

– Спасибо, мам, завтрак вкусный. Грядку я сейчас перекопаю, а ты пока упакуй корзинку.

Он вышел во двор и направился к сараю за лопатой. Ему хотелось подумать, а лучше всего думается во время монотонной работы, не требующей интеллектуальных усилий. Грядка для укропа оказалась очень кстати.

Укроп – отличное растение, в хозяйстве без него никак.

* * *

– Не понимаю, зачем тебе это надо.

Татьяна лежит в шезлонге у бассейна и смотрит на Дариуша из-под полуопущенных ресниц. Ее совершенное тело, загоревшее до золотистого цвета, кажется ненастоящим – не должно быть такого совершенства, это вызов обществу. И тем не менее она здесь и вполне живая. Ее коротко стриженные каштановые волосы оставляют открытым лицо с высокими скулами, огромные глаза цвета дорогого виски осеняют длинные ресницы. Брови вразлет придают этому лицу высокомерное выражение – или оно правда высокомерное? Дариушу это неважно. Главное – они здесь вместе, и шутки, которыми они обменяются со старыми приятелями завтра ночью, будут смешить их еще долго.

В этом особая ценность общества Татьяны – она всегда готова поддержать любое, даже самое безумное начинание, если в результате кого-то можно выставить дураком и всласть посмеяться над удачной колкостью. Злой и наблюдательный ум Татьяны всегда подмечает слабости окружающих, а уж близкие приятели для нее и вовсе как на ладони, какая разница, сколько лет прошло.

– Это будет весело. – Дариуш провел пальцем по плечу Татьяны, в этом жесте не было ничего сексуального или страстного, так трогают статуи в магазине, чтобы понять, из чего они сделаны. – Мы не виделись много лет. Я навел справки обо всех, ты знаешь, каждый чего-то достиг.

– Могу себе представить. – Татьяна презрительно поморщилась. – И чего же?

– Мишка Ерофеев сейчас работает в Министерстве транспорта, должность вполне значительная. Брат его – помнишь, бойкий такой, он младше нас был года на три? Он гонщик-мотокроссер, у него контракт в сборной Германии.

– Надо же…

– Да, прикинь. – Дариуш сел на бортик бассейна и опустил ноги в воду. – Машка защитила диссертацию, преподает в университете прикладную математику.

– Она всегда была книжной молью.

– Она когда-то здорово подтянула меня по алгебре. – Дариуш вздохнул. – Ты же моего старика знаешь, он репетиторов не признавал – давай сам соображай… а тут Машка. В то последнее лето, помнишь, а потом уже… а, неважно. Сейчас Машка – доктор наук, мать семейства и вполне состоялась. Софья – известная писательница, пишет неплохое фэнтези под псевдонимом Ксения Павлова, издается у нас и за границей, и…

– Надо же. – Татьяна опять презрительно сморщилась. – Так и представляю себе эту дуреху – встрепанную, в дурацкой растянутой вязаной кофте.

– Соня мало изменилась, но дурехой в растянутой кофте не стала. – Дариуш тонко улыбнулся. – Это будет весело. Теперь Анжелка – она вышла замуж за успешного бизнесмена, сына владельца сети аптек, но папаша состарился и почти отошел от дел, рулит теперь всем Анжелка, и очень неплохо.

– Она всегда была такая… – Татьяна картинно закатила глаза. – Торговка – это как раз про нее.

– Ну, может быть. – Дариуш поболтал ногами в воде. – Петька и Линка Яблонские не приедут, Линка занимается рекламой, а на досуге рисует картины, недавно выставка у нее была в Израиле, Петька в «Металлинвесте» руководит айти-отделом, оба заняты. Ну, там неожиданностей никаких, они всегда были мотивированы на успех, с такой-то бабушкой, как у них, ничего иного и быть не могло. Помнишь, как Линка на рояле играла? Ну то-то. Упорство у нее всегда было, так и осталось, похоже. А самая огромная неожиданность – это Владик Оржеховский. Помнишь, рядом с Соней жил – дача через забор?

– Белобрысый такой пацан, Соня его за собой постоянно таскала. Мать у него была детский врач, а по жизни просто фурия какая-то, за своего малыша могла убить.

– Да, этот. Представь себе – он делает компьютерные игры, которые покупают крупнейшие мировые игроки на этом рынке. Его новая игра «Спасти принцессу» произвела фурор. Сам я пока не купил, но, говорят, это очень качественный продукт. Пожалуй, с Владом я категорически предпочту не ссориться, и тебя прошу притормозить.

– Вот еще.

– Таня.

Они понимали друг друга с полуслова. Страсть была в их отношениях категорией второстепенной, но быть собой, не притворяться – и при этом чувствовать себя комфортно они могли только в обществе друг друга, потому они держались вместе уже много лет.

– Кстати, Оржеховский недавно развелся. – Дариуш протянул руку, и Татьяна подала ему стакан с виски. – Развод был неприятным.

– А Соня у нас не замужем, конечно же.

Они переглянулись и захохотали.

– Соне придется сыграть свою роль, деваться ей совершенно некуда. – Дариуш допил виски и поставил стакан рядом на бортик бассейна. – Местных я не приглашал, это чересчур. Знаешь, а я горд за нашу ватагу – все преуспели, так или иначе. Даже Илюха что-то там мутит с недвижимостью, квартира в центре Питера, свое агентство… в общем, так или иначе, ботаны победили.

– Этого и следовало ожидать. – Татьяна налила себе шампанского и посмотрела сквозь бокал. – А в детстве все было просто.

– То детство, а жизнь все расставила по своим местам. – Дариуш протянул пустой стакан, и Татьяна плеснула ему еще виски. – Леха Дунаев по шестому разу в тюрьме, его сестра Алка замужем за каким-то алкашом, пятерых детей нарожала, выглядит как старуха. Тамарка спилась и умерла год назад, ее сестра Верка – помнишь, мелкая такая бегала за нами – тоже нарожала кучу ребятни, тоже муж-алкаш, а старший сын в тюрьме по малолетке сидит. Олег умер – водка, Руслан в психушке – алкогольный делирий, дома жена и трое ребят, старший уже наркоман. И кого из них ни возьми, все так.

– А ты ждал другого?

– Надеялся. – Дариуш улыбнулся. – Анжелка же смогла.

– Анжелка… – Татьяна поморщилась. – Она всегда таскалась за нами как пришитая. Ее папаша-алкаш вообще на внешние раздражители не реагировал, а мать поощряла ее дружбу с нами, хоть и сама попивала. Помнишь, Машка подтягивала Анжелку все лето по математике и физике, а Соня – по гуманитарным предметам? Все лето бедная Анжелка тратила на это и вылезла! Но Анжелка – это исключение.

– Согласен, это приятное исключение. Тань, мы все носимся по кругу и отрабатываем заложенную в нас программу. Социум втискивает нас в определенные рамки, мы в пределах этих рамок живем и действуем и выйти за них – ни-ни, табу и прочий харам. Так что – да, стать чем-то большим, чем были родители, у наших общих друзей был шанс примерно такой, как у мадагаскарской жабы – хрюкнуть. Их родители пили, рожали детей и пахали в огородах – и они делают то же самое. Но Анжелка – другое дело. Бывает, что ж.

– Дарик, ты урод. – Татьяна засмеялась. – Твой старик думает, что ты просто лентяй, а ты урод.

– Да. А кто это ценит?

– Я ценю. – Татьяна поднялась и подошла к нему. – Я тоже урод. Идем, сделаем нового маленького уродца. Он будет прекрасен, как ангел.

Она помассировала ему плечи, Дариуш посмотрел на нее, запрокинув голову. Ее лицо было совершенным, тело поражало соразмерностью и красотой линий. А она здесь, с ним. Потому что лишь он понимает ее до конца, а это немало.

Да, пожалуй, им удалось выйти за рамки и написать для себя свою собственную социальную программу, но это получилось так странно, что приходится скрываться от окружающих.

2

Соня очень любила свой дом в Привольном.

Когда-то на его месте было несколько кривых сельских улочек с маленькими домиками, их снесли, потому что уж больно ветхие были, строили их вдовы и калеки после войны из чего попало. А когда обжились немного после разрухи, принялись отстраивать село, вот и «оптимизировали» тамошних жителей, выселив их за овраг. Никто из выселенцев был не в претензии – участки нарезали честь честью, с материалами для новой стройки помогли, электричество провели, радио, клуб, и детям в школу ближе.

Оставшуюся же часть земли, убрав утлые постройки, выделили городским под дачи. Так и шла полоска дач с двух сторон реки, там посреди лугов и леса попадались маленькие озера – словно кто-то шутя их круглым инструментом нарезал в самых неожиданных местах. Строго говоря, озерами эти водоемы не являлись, но были похожи, просто маленькие. Вот идешь лесом, а тут – озерцо метров пять, а то и десять-двадцать в диаметре, глубокое, чистое и холодное. Такие участки деревенским были без надобности – только перевод земли, ни огорода не устроишь, ничего. А городским нравилось, вот и поселились там дачники, ученые головы из разных институтов.

Городские носа не задирали. Были среди них и профессора, и врачи, и даже писатели. Приезжали с детьми, покупали у местных молоко, творог и яйца, а случись кому в селе захворать – бегом бежали к профессору Моисееву, и если он был в своем доме, то никогда не отказывал в помощи. Или к профессору Оржеховскому, а потом и к его дочери, Елене Станиславовне, она хоть и была детским врачом, но и «взрослые» болезни лечила успешно. А если возникала надобность у колхозных умельцев в вопросах техники, тоже было к кому обратиться. Профессор Шумилов, например, понимал в кузнечном деле и с техникой обращался свободно, хотя и занимался совершенно другой наукой, каким-то синтезом, даже лаборатория у него была оборудована в Научном городке, где он с женой, Тамарой Кузьминичной, а потом и с сыном, проводили много времени, но они никогда не отказывали в помощи деревенским.

Детвора перезнакомилась между собой, и «дачные» к концу лета ничем не отличались от местных – все загорелые, горластые и шустрые.

А потом дети выросли и приезжали в Привольное со своими чадами, Соня знает, что она – третье поколение дачников Научного городка. Третье поколение держалось особняком, с местными не дружило. Только Анжелка прижилась в их компании, но это благодаря тому, что она чаще бывала с Лизой, умела ее понимать, и Лиза была по-своему привязана к Анжелке.

Их дом построил ее дедушка, профессор Шумилов, он проектировал его вместе с друзьями, сотрудниками института строительных технологий, это звучит как-то сухо, а на деле они были вполне компанейские люди, художники и архитекторы, большие фантазеры, каким был и сам дед. Дом их всегда выделялся, потому что напоминал маленький замок с полукруглыми окнами, башенкой и зубцами. Тогда это было нетипично, и деда пытались заставить перестроить дачу, но он наотрез отказался. Так и стоит их «замок» с тех пор, ничего в нем не изменилось. И Сонина комната в башне прежняя – полукруглая и светлая во второй половине дня.

Вот только, кроме Сони, в этом доме больше никого не осталось.

Она занесла сумки в дом и выглянула в окно. Из него виден луг с маленьким круглым озерцом посредине, дальше река. Год назад за этот участок ей предлагали совершенно бешеные деньги, но ей и в голову никогда не приходило продать дом. В глубине души Соня до сих пор надеялась, что Лиза вернется. Вот так войдет во двор, привычно глядя в никуда, не обращая ни на что внимания, сядет в траву около клумбы и будет, раскачиваясь, смотреть на цветы, на бабочек и стрекоз, на пчел – или просто будет казаться, что она смотрит на все это, а ведь вполне возможно, что она не видит ничего вокруг, или видит, но не так, как все… Но сестра всегда возвращалась домой, и как продать дом, если есть надежда – может, и глупая, что Лиза вернется?!

Рассудком Соня понимала, конечно, что сестра никогда не придет. Со дня ее исчезновения прошло уже почти двадцать лет, и ждать Лизу глупо, но в глубине души Соня все равно ждала. Не потому, что любила сестру – она ее едва знала и никогда не понимала. Но Лиза исчезла, и если никто не видел ее мертвой – тела не нашли, – то, значит, Лиза вполне может быть жива. Или ее похитили инопланетяне. Или она ушла в какое-то другое измерение – в то самое, на которое был настроен ее мозг. Просто раньше она жила там душой, а потом ей и тело удалось туда перетащить. И там она весело смеется, смотрит в глаза окружающим и разговаривает, и все ее понимают.

А здесь никто не понимал, кроме мамы и Анжелки. Да мама тоже, собственно, не понимала, ей это было не надо, она любила Лизу такой, как есть, если можно назвать любовью то болезненное обожание, которое мать обрушивала на Лизу и которое та не могла ни понять, ни оценить, ни почувствовать.

Лиза была старше на два года. Но что было Соне от ее старшинства, если Лиза была – а ее все равно что не было? Тогда немногие знали это слово – аутизм, а Соня знала. Она помнит, как осознала, насколько Лиза отличается от нее самой и от других детей. Пока они были вдвоем, она воспринимала сестру такой, какой та была, и ей казалось, что все живут точно так же. Но когда в четыре года ее отдали в детский сад – маме надо было все больше заниматься с Лизой, – Соня вдруг поняла, что все дети вокруг почти такие же, как она сама, и никто не похож на Лизу. Аутизм, да.

Родители все надеялись вылечить сестру. И Соня, «здоровая кобыла», оказалась как бы лишней – случайный ребенок, рожденный не потому, что нужен, а по настоянию отца и деда. Они все понимали и надеялись, что второй ребенок будет здоров. Так и случилось, но что с того, когда существовала Лиза, требующая всего времени и всего внимания, какое только можно было уделить? Как тут заниматься вторым ребенком, тем более таким патологически здоровым, постоянно шкодящим и задающим бесконечные вопросы? Почему, почему Лиза не задает вопросов, почему она не разговаривает? Но зато Лиза решала уравнения и задачи, а еще много рисовала. Она разговаривала с миром языком цифр, жила в них, сложнейшие головоломки складывались в ее руках сами. Лиза рассказывала о мире языком рисунков, и оказывалось в итоге, что она видит мир совсем не так, как все люди. Она изрисовала альбомы портретами людей, вперемежку со стрекозами и листьями. Эти портреты так и остались на страницах ее альбомов, их никто никогда не видел, потому что они бы многих обидели. Мать ужасно обижалась на то, как Лиза ее рисует. А Лиза все равно рисовала, и с каждым годом сходство портретов с оригиналами все больше пугало, хотя настоящего портретного сходства часто не было, и тем не менее все себя узнавали. Мать точно узнавала. Она отнимала у Лизы ее альбомы и прятала, а сестра рисовала все новые и новые рисунки, которых Соня не видела, потому что даже знать не хотела, что рисует сестра, которая весь мир вмещала в альбом, но никогда не смотрела в глаза и не разговаривала.

Иногда Соне казалось, что если бы мама могла, она достала бы из ее головы мозг и вставила бы в голову Лизе. Потому что у Лизы было все, чем и приблизительно не обладала Соня – гениальность, талант и красота, зато младшая была здорова, и мать ей этого не простила. Соня знала, что мать предпочла бы, чтобы тогда, двадцать лет назад, бесследно исчезла она, «здоровая кобыла», а не Лиза. Иногда Соня и сама не отказалась бы вот так пропасть, но у нее не было другого измерения, кроме того, которое она сама создавала в своих книгах. И лицо сестры часто проглядывало в этих книгах, но оно всегда смеялось. Этого мать ей тоже не простила бы, наверное, если б дожила. Она не разговаривала с Соней с тех пор, как пропала Лиза, до самой своей смерти. Она ни с кем не разговаривала, возненавидев весь мир.

Конечно, Лиза была красавица. С самого рождения – красавица. Светлые волосы, вьющиеся крупными локонами, огромные светлые глаза в обрамлении длинных черных ресниц, удивленные брови, очень темные на белом лице. Маленький точеный носик, пухлые губы, гибкая фигура – Лиза была совершенной настолько, что иногда Соне казалось, что она не может быть ее сестрой. Ведь она сама совсем не такая – красивая, да, но не прекрасная!

Они внешне были похожи, но Соня знала, что рядом с Лизой она смотрится как китайская подделка. И родители, и бабушки только вздыхали – ну да, почти обычная девочка, бывает. Но зато она могла говорить, смеяться, чего-то хотеть, а Лиза либо сидела, раскачиваясь и глядя в одну точку, либо решала какие-то уравнения и задачи, исписывая одну тетрадку за другой, причем считала все в уме, либо рисовала картинки, понять которые никто не мог. А на даче она могла пойти погулять – так это называлось, а вообще она просто бродила где вздумается, в городе так не погуляешь, там машины, которых Лиза словно не видела, там только с мамой или с Соней, а на даче можно и с Анжелкой.

Анжелка была вообще отдельной главой, потому что только она понимала, чего хочет Лиза. Они уходили вместе, возвращаясь когда к обеду, а когда и под вечер. Кто знает, где они бродили и как Анжелка научилась понимать Лизу, тем более что уж Анжелка-то полностью находилась в этом мире, и ее зловредный нрав всем был известен. Но вот поди ж ты – именно она проводила с Лизой много времени, и это ее не тяготило. И Лиза при виде Анжелки немного оживала и становилась больше похожей на человека.

В тот день, когда Лиза пропала, Анжелка была с ней. Она так и не поняла, куда Лиза подевалась, но с тех пор она прочно обосновалась в жизни Сони.

Соня приезжает в этот дом, потому что любит его. Это, возможно, единственное, что она любит. И чем черт не шутит – вдруг инопланетяне возьмут и отпустят Лизу. И она вернется.

* * *

Машина въехала в ворота, охранник на КПП заглянул внутрь и кивнул – проезжайте. Три года назад Афанасьев купил участок в Научном городке, и охранники знали его.

Дом достроили полгода назад, проектировал его сам Матвеев, великий и гениальный, и проект был дорогой. Но он того стоил.

– Пожалуй, это лучшее, что у меня есть. – Афанасьев вышел из машины и остановился, разглядывая дом. – Мам, как ты думаешь?

– Согласна.

Мать, как всегда, прямая и элегантная, улыбаясь, смотрит вокруг, кудри ее, совсем уже седые, треплет ветер – она не красит волосы принципиально и не укладывает их в замысловатые прически, ей это ни к чему. Она все так же оберегает покой сына, хотя ему уже пятьдесят восемь лет.

– Дима, я понимаю, что ты хочешь сделать.

Афанасьев вздохнул. Мать всегда все понимала и никогда не давила на него, но именно сейчас он не хочет ничего обсуждать, потому что сам пока ничего не решил. Дело предстоит очень щекотливое и, можно сказать, опасное: один неверный шаг – и все рухнет, и исправить будет невозможно.

– Мам…

– Я понимаю. – Она погладила его по руке. – Я уверена, что все получится так, как ты задумал.

– Я должен был тебя послушать еще тогда.

– Ну, дети редко слушают родителей. – Мать засмеялась. – Пойдем в дом, посмотришь, что мы здесь сотворили.

Он подал ей руку, и они пошли в холл. Единственная уступка возрасту, которую мать сделала, и то по его настоянию, это туфли. Больше никаких каблуков. Конечно, сломать шейку бедра в этом возрасте – смерти подобно, и мать, такая активная и деятельная, прекрасно осознавала опасность, а потому отказалась от каблуков. У нее был полный шкаф самых разных балеток, некоторые она никогда не надевала, но покупала постоянно: раз уж ей нельзя носить каблуки, туфель должно быть очень много. Афанасьев только посмеивался над этим, но никогда не спорил. Да бога ради, пусть скупит хоть все балетки в мире. Кто-то шубы в ангаре держит, а он построит матери ангар для обуви, долго ли.

Конечно, интерьер был в английском стиле – ситцевые обои, прекрасная мебель, причем антикварная, все выдержано в духе старой доброй Англии.

– Тебе нравится?

– Конечно. – Афанасьев поцеловал руку матери. – Что бы я без тебя делал!

– Балбесничал бы. – Она потрепала его по щеке. – Я надеюсь, что у тебя все получится так, как ты хочешь. Скоро будем обедать, мне пора привести себя в порядок.

– Тогда я тоже пойду к себе, встретимся за столом. Куда подать?

– Я уже распорядилась, обедаем в столовой. – Мать обернулась. – Дина!

Мгновенно около нее появилась невысокая худенькая женщина, словно соткалась из воздуха. Афанасьев скептически относился к этому сравнению, но так никогда и не замечал, откуда появляется вездесущая Дина, тенью следующая за хозяйкой, куда бы та ни пошла. Он знал: пока Дина рядом с матерью, ничего плохого с ней не случится. Дина, казалось, умела все на свете: она могла починить любую одежду в считаные минуты, буквально на ходу. Она умела мерить давление и делать уколы, ставить капельницу и готовить еду, а самое главное – она практически всегда молчала, и за это Дмитрий ценил ее особенно.

– Дина, голубушка, нужно распаковать чемодан. – Мать направилась вверх по лестнице. – Я там привезла белые свечи на камин и фотографии в рамках…

– Уже сделано, не извольте беспокоиться.

Афанасьев ухмыльнулся – Дина явно была родственницей магрибских джиннов, ведь он не заметил ни возни с чемоданами, ни фотографий в рамках, а между тем вот они, стоят на камине, словно там всегда были.

Он поднялся по лестнице в свою спальню. Конечно, при постройке дома он задумал совершенно иной дизайн, но мать все забраковала и переделала по своему вкусу, и в итоге получилось гораздо лучше, чем у него и у дорогого дизайнера.

Этот дом сейчас – ловушка для принцессы, а принцесса настолько своенравная и странная, что может в эту ловушку и не попасть. Но он ждал этого дня, он много лет следил за принцессой и сейчас понимает, что весь его план – ужасная чепуха, ничего у него не выйдет, но что-то передумывать уже поздно, и как теперь быть – неизвестно.

Зазвонил сотовый, Афанасьев взглянул на экран. Это его партнер Бронислав Андриевский, и именно сейчас он вообще не вовремя.

– Что, Бронек?

– Привет, Дима. – Бронислав говорит громко, перекрикивая шум, в котором он находится. – Ну что, ты был прав, скважина рабочая, мы богаты.

Это их старая шутка, они и так были богаты, но когда они только начинали, они все деньги вложили в одну-единственную скважину, и если бы она оказалась пустой или недоступной для бурения, они бы сейчас пили пиво из недопитых кем-то бутылок на ступеньках вокзального сортира. Но скважина оказалась полной, и тогда Бронислав сказал: мы богаты. Так и повелось, всякий раз, открывая новую скважину, он говорил эту фразу, и они вспоминали, какими были двадцать пять лет назад. Молодыми, голодными и самонадеянными. И рисковыми. Был какой-то кураж, которого сейчас нет, со временем пришли опыт и осторожность, а что-то ушло.

– Отлично. – Дмитрий засмеялся. – Ты что звонишь-то, Бронек?

– Присмотри там за Дариушем. – Голос партнера звучал уже не так весело. – Эта девка рядом с ним… не нравится она мне, и никогда не нравилась, вечно подбивает его на разные гадости, а он ведется. Их последняя выходка стоила нам кругленькой суммы, а вся эта затея с балом неспроста, они задумали что-то нехорошее.

– Конечно, присмотрю по мере сил, но ты же знаешь Дариуша. – Афанасьев откровенно недолюбливал наглого сопляка. – Пристроил бы ты его к делу, что ли.

– К какому, например? – Бронислав вздохнул, это был их вечный спор. – Хорошо тебе говорить, у тебя Вадим деловой до невозможности.

Вадим, сын Афанасьева от второй жены, продолжил отцовское дело, и успехи его оказались очень значительными. Дмитрий гордился сыном, небезосновательно считая, что все лучшее в Вадике от него. Он сам вырастил его, считая, что дети – самое важное в жизни любого мужчины.

– Вадим просто учился в нужном заведении. – Афанасьев хотел утешить партнера, да нечем. Дариуш похож на своего отца во всем, кроме деловых качеств. – А Дарик…

– А Дарик непригоден для бизнеса, с людьми ладить не умеет, делом не интересуется, одно хорошо у него получается – пакостить да валять дурака, вот и пусть валяет его до посинения, лишь бы в дерьмо не вляпался. Так что бал пусть балует, денег не жаль, затея самая для молодежи отменная. Главное, чтобы снова в скандал не влип. Дим, я тебя прошу, пойди туда и…

– Хорошо, Бронек, не беспокойся, присмотрю. – Афанасьев досадливо поморщился, у него есть собственное дело, свой план, который он разрабатывал годами, этот план вот прямо сейчас полетел псу под хвост, и ничего нового на ум не приходит. – Да что может случиться, соберутся люди, выпьют, поедят, потанцуют…

– Зная Дариуша и эту его девку, я готов поверить во что угодно. Ладно, дружище, когда закончишь дела, приезжай, поедем в Швецию, порыбачим.

– Обязательно.

Афанасьев бросил телефон на кровать и лег поверх светлого покрывала.

Все его построения и хитрости ничего не стоят, потому что это будет ложь, а лжи здесь уже достаточно.

Что ж, действовать по обстоятельствам иногда бывает лучшим решением.

3

– Привет.

Этот голос ей не знаком. Но, обернувшись, она мгновенно узнала говорившего. Владик Оржеховский, сосед по даче, который был когда-то слишком мал для их компании – в детстве разница в три года кажется огромной, а сейчас это просто молодой симпатичный мужик с голубыми серьезными глазами и светлыми волосами, собранными на затылке в хвост. От него прежнего ничего не осталось, но Соня узнала его моментально. И обрадовалась.

В детстве он был – ну, Владька и Владька, тетя Лена, его мать, иногда просила Соню взять сына с собой на речку, потому что одного его отпускать боялась, а ходить с ним всякий раз было некогда. Соня брала его за руку и вела за собой, Владик послушно шел рядом, счастливый от того, что его приняли в компанию больших, практически совсем взрослых ребят. Соня не тяготилась им – мальчишка был послушным, не выказывал склонности влезать в неприятности, не болтал лишнего, а если они оставались вдвоем, то даже разговаривали о том о сем. Но в твои тринадцать лет десятилетний мальчишка – именно мальчишка, а в тридцать три – парень, который младше тебя на три года. Младше всего на три года. И, конечно, взять его за руку и повести за собой, иногда покровительственно поглядывая на его светлую макушку, уже невозможно, потому что макушка его выше ее собственной сантиметров на двадцать.

В то лето, когда исчезла Лиза, они виделись последний раз. Владьке было десять лет, он не участвовал в общей суматохе, тетя Лена велела ему сидеть дома. А на следующее лето Соня приехала в этот дом одна, без родителей – бабушка и дед тогда были еще живы, и они хотели, чтобы все шло по-прежнему. Они, наверное, по-своему любили Соню, но никогда не пытались это как-то выразить. И когда мать сделала то, что сделала, они позвали Соню на дачу в надежде, что знакомая обстановка и покой вернут внучке ощущение стабильности, но они не стали уделять ей больше внимания, просто предоставили Соню самой себе и сняли запреты и ограничения, которые наложила мать. Этого, впрочем, оказалось достаточно. Выросшая в доме, где интересы обитателей вращались вокруг науки и вокруг Лизы, Соня не тяготилась тем, что дед с бабкой, да и отец тоже, не могли уделять ей хоть сколько-то времени, которое было занято какими-то более важными делами. Но если бы они это сделали, то поняли бы, что исчезновение сестры перечеркнуло напрочь прежнюю жизнь Сони, и все стало по-другому. А потом вдруг оказалось, что Соня сторонится своей прежней шумной ватаги, но никто этого не заметил, кроме Анжелки, которая тенью бродила за Соней, как когда-то за ее сестрой. Но Соня не нуждалась в Анжелке и чаще всего бродила одна, вспоминая каменное молчание матери и ее обвинения, и вечно хмурого отца, который теперь еще больше стал занят, ведь его уже никто не отвлекает посмотреть на то, какие успехи делает Лиза, а у Сони успехов особых не имелось, она даже таблицу умножения освоила с трудом. Зато ей хотелось рассказать о том, что где-то на Дальнем озере живет король эльфов, его замок из мрамора обвили розы… это были миры, которые создавались в Сониной голове, неспособной осилить таблицу умножения, и эти сумеречные миры, запертые в ее голове, никого не интересовали.

Владьку больше не приводили к ним, он стал старше и сам ходил на речку. Иногда тетя Лена заходила по-соседски, и Соне было странно, что она разговаривает с ней – она за год отвыкла от того, что с ней говорят. Но тетя Лена приходила нечасто и смотрела на нее как-то жалостливо-виновато, и Соне было лучше одной. Дед и бабушка занимались своей наукой, писали статьи, вместе создавали какой-то учебник, им было не до Сони – так она думала тогда. Даже когда мать покончила с собой, они горевали отдельно от внучки, если вообще горевали, а до нее, как всегда, никому не было дела. Даже исчезновение Лизы ничего не изменило.

И горечь от этого осталась. Она ушла глубоко, но – осталась. Соня до сих пор не знает, почему они все так с ней поступили. Она всерьез принялась сочинять свои миры, находящиеся здесь же, вокруг озер, эти миры были населены странными существами, с которыми она могла стать свободной и счастливой. Потом новых миров и интересных историй стало так много, что пришлось записывать. И это помогло ей пережить многое – смерть бабушки, и отца, и деда. И глухое раздражение остальной родни, которую она вообще не знала, потому что ни старший сын профессора Шумилова, ни его дочь никогда не занимались наукой, что приравнивалось к предательству. Но если вдуматься, Соня и деда с отцом толком не знала, и бабушка просто – ну, вот была, никаких пирожков и задушевных бесед, вот еще! А родители жили для Лизы, даже когда той не стало. Особенно когда ее не стало.

Все прежние знакомства тоже прекратились – незачем стало дружить. Тем более с соседским пацаном, который ничего не понимал.

И вот сегодня Владька вдруг вынырнул из прошлого – высокий, спортивный и очень симпатичный. Но воспоминание о том, как она таскала его на речку, держа за руку, обесценивало в ее глазах все его очевидные достоинства.

– Привет. – Соня улыбнулась гостю так, словно они расстались вчера. – Заходи.

Он вошел в дом, отметив про себя, что здесь тоже мало что изменилось. Все так же много книг, просто теперь это другие книги, и белоснежная скатерть на круглом столе идеально накрахмалена и отглажена. Видимо, Соня недавно убиралась – полы еще влажные, пахнет чистотой и мятой. Он поискал глазами букет – вот же он, оранжевые бархатцы и веточки мяты в стеклянном кувшине, Соня поставила его на широкий подоконник. Окно открыто, ветер треплет белую гардину. Пастораль.

И только Соня не вписывается в эту пастораль – Соня, которую он помнил голенастой кудрявой девчонкой, очень внимательно следившей за тем, чтобы он не утоп в реке, Соня, которая брала его за руку и таскала за собой, приобщив к их взрослой ватаге, за что ему люто завидовали ровесники, Соня, которая в какой-то момент просто пропала, – вот она. Взрослая, но такая же длинноногая, с такими же кудрявыми светлыми волосами, с глазами, меняющими цвет в зависимости от освещения, от голубого до синего, а иногда зеленоватого – эта Соня та же самая, что и раньше. Просто выросла. Но он и сам тоже вырос.

– Я собиралась что-нибудь приготовить. Будешь завтракать?

– Вот, мать тебе передала.

Она только сейчас заметила в его руках небольшую корзинку.

– Она сама хотела зайти, но ей что-то срочно понадобилось сделать по хозяйству. Тут картошка, мясо и салат – ешь, пока теплое. Мама говорила, что ты питаешься растворимой едой.

– Иногда питаюсь. Спасибо, есть хочу. Ой, и пирожки с малиной, обожаю! Проходи в комнату, не стой, ты чего.

Он снял кроссовки и ступил на влажноватый пол. Снова огляделся – на другом окне горшок с геранью, на подоконнике в веранде еще два таких же. Неужели эти цветы живут здесь, и когда Соня в городе?

– Я с собой их вожу. – Она заметила его взгляд. – В ящик ставлю и привожу, уезжаю – забираю с собой.

– Дома некому поливать?

– Дело не в этом. Можно устроить цветы так, что их не надо поливать, есть способы. Я, когда езжу за границу, ставлю каждый горшок в пластиковый таз с водой, и все дела. Нет, я беру с собой цветы, чтобы дом выглядел живым, понимаешь?

И хотя эта фраза показалась ему странной, он понял. Она такая же, как была. Совсем не изменилась, просто стала больше, и все. Но в этом все дело – она стала больше. Много где.

– Ты точно не хочешь есть?

– Мы с мамой только что позавтракали. А потом она говорит – отнеси Соне еды, знаю я ее, нальет кипятка в порошок, имитирующий суп, и все. Неужели ты это делаешь?!

– Ага. – Соня ухмыльнулась. – К черту манеры, я есть хочу. Посидишь?

– Посижу, торопиться некуда.

Ему и самому было чудно́, что торопиться некуда. Он много лет работал, не позволяя себе никакого отдыха. Из-за этого, возможно, и семья у него не получилась. Но теперь врач сказал: либо вы на пару месяцев уезжаете туда, где работа вас не достанет, либо – добро пожаловать в ад, сдобренный антидепрессантами. И мать практически силком утащила его в Привольное на дачу в Научный городок, запретив брать с собой компьютер и отобрав айфон. Она иногда могла вот так нагнуть его, упирая на тот неоспоримый факт, что она – его мать, и если он ослушается ее, то причинит ей моральные страдания.

Она нечасто пользовалась этим правом вето, но если пользовалась, то причина была весьма основательная. Вот как сейчас. Но Соне этого знать не надо.

– Ты же знаешь насчет бала? – спросил он.

О чем-то надо говорить, а о чем говорить с женщиной, которая ест картошку и мясо?

– Ага. – Соня налила себе сока из пакета с фотографией помидора. – Боже, как вкусно. Я почти не умею готовить, знаешь? Потому просто заливаю кипятком лапшу и прочее. Твоя мама об этом знает. Да, я в курсе насчет затеи Дарика.

– Ты пойдешь?

– Еще не решила. А ты?

– Если ты пойдешь, я тоже пойду.

Она улыбнулась. Давно прошли времена, когда он шел куда-то, держась за ее руку… но, видимо, не совсем прошли.

– У меня есть платье. Хочешь покажу?

– Ешь, потом покажешь.

– Нет, сейчас. Идем, оно в спальне.

Она подскочила и потащила его за руку, как когда-то, но в спальню! Полутемная комната в башенке была обставлена хорошей мебелью, светлые стены украшены репродукциями картин с какими-то цветами, а кровать походила на королевское ложе – с витыми столбиками и пологом из бело-розовой легкой ткани. Он вдруг напрягся – она же в спальню его притащила, но оказалось, что напрягся зря, потому что притащила она его именно ради платья. Оно висело на вешалке, торжественное и величественное, совсем не совместимое с Соней, но невозможно было не согласиться, что это прекрасное платье.

– То-то. – Соня удовлетворенно хмыкнула и вернулась в гостиную доедать завтрак. – Мне оно тоже нравится, а вот затея Дарика – не очень.

– Почему?

– Много лет прошло. – Соня доела мясо и отодвинула тарелку. – Будь другом, достань из холодильника пакет с виноградным соком. Затея интересная, если не учитывать особенностей наших отношений.

– В смысле?

– Владь, ты маленький был, не понимал, да и не видел многого. – Соня вздохнула. – Я же с Дариком и остальными виделась в последний раз, когда мне было четырнадцать лет, а ему шестнадцать, такой возрастной разброс у нас. Я в то лето, что мы все гуляли вместе, была не слишком счастлива. А из Дарика и Таньки-Козявки полезло такое… в общем, были напряги, понимаешь?

– Честно говоря, нет.

Ничего более странного он не слышал. Они казались ему очень взрослыми и идеальными. Дети из Научного городка были внуками профессоров и других научных работников, но вряд ли это являлось причиной того, как они выглядели – Дариуш Андриевский, внук профессора филологии Андриевского, высокий, смуглый, с пронзительными синими глазам и волнистыми черными волосами. Дарик – так они его называли, знал все на свете, был ироничным, все понимающим, а временами веселым и язвительным. Татьяна Филатова, чье лицо сейчас смотрит с обложек модных журналов – супермодель, зарабатывающая сотни тысяч, – внучка профессора химии Огурцовой и дочь двух профессоров биологии, умная, начитанная Танька-Козявка, очень вредная – но как-то по-козявочьи, влюбленная в себя по уши и презирающая всех вокруг. Казалось, она знала о каждом нечто постыдное и щурилась презрительно. Еще была Анжелка – маленькая, хрупкая, шустрая как ящерица, с кожей цвета топленого молока, с искристыми карими глазами, осененными прекрасными ресницами, с тонким любопытным носиком и ярко накрашенными ногтями, Анжелка была пришлой, из местных, но прижилась у них, потому что отличалась яркой красотой совершенно особого свойства и откровенно зловредным нравом, выдержать который могла только Лиза, но лишь оттого, что она ни на что не обращала внимания, живя своей жизнью. И Соня. Все говорили, что Лизе досталась внешность, а Соне здоровье, но это лишь оттого, что Лиза была странная. Соня, белокурая и кудрявая, с глазами, меняющими цвет, как река в летний день, гибкая и длинноногая Соня, иногда улыбчивая и заинтересованно поглядывающая на мир, который переделывала как хотела – в своей голове, но чаще – задумчивая и неразговорчивая, по мнению Влада, была самой красивой из всех. Еще был Илья Миронов, внук знаменитого психиатра, профессора Миронова, всегда задумчивый, даже отрешенный, немного бледный, с коротко стриженными русыми волосами и лицом ангела. Он занимался какой-то зверской зарядкой с поднятием тяжестей, всерьез изучал иностранные языки и понятия не имел, что будет делать в жизни, но уж точно не торчать над книгами, как его дед и отец. И был Мишка, высокий, крепкий, с раскосыми темными глазами и слегка азиатской внешностью – его мать была наполовину китаянка. Мишка любил технику, разбирался в автомобилях и уже умел водить дедовскую «Победу». А о Машке и говорить нечего, сероглазая и смуглая, с пепельными вьющимися волосами и улыбкой Мальвины, она сражала бы наповал, если б вообще обращала на это внимание, но ее внимание было приковано к математике и клумбам, в которых она ковырялась целыми днями, когда не шла гулять с ватагой.

Каждый из них был словно сам по себе. Владу всегда казалось, что вот расходятся они вечером по домам, и если больше никогда в жизни не увидятся, это их не особенно расстроит. Они были каждый на своей волне, и только он был вместе с Соней. Но она далеко не всегда была с ним, даже если шла рядом, держа его за руку. Она словно пребывала где-то внутри себя, глядя на мир удивленными, а иногда настороженными глазами, которые меняли цвет, как хотели.

Но когда эта ватага собиралась вместе, то производила очень сильное впечатление. Они и по отдельности были красивы той красотой, которая заставляет впечатлительных дам восхищенно охать, но когда были вместе, это казалось нереальным. И он так привык восхищаться ими, что и представить себе не мог, что существуют какие-то «напряги». И даже сейчас, после стольких лет, он помнил восхищение, которое испытывал, когда шел в их компании, держась за Сонину руку.

– Ну, разное тогда случилось.

Соня поднялась и принялась собирать посуду. Он смотрел на нее, поражаясь, как много сохранила о ней его память – вот эта родинка на ее левой щеке, небольшая, темная родинка, он помнил ее, как помнил, что у Сони маленькие розовые ушки с блестящими сережками. Она всегда носила сережки, а еще у них с Лизой были одинаковые серебряные медальоны, с той только разницей, что на крышке Сониного был выгравирован ее знак зодиака – Рак, а на крышке медальона Лизы – Овен. Он помнил, как Соня говорила, что Рак – это фигня, вот если бы Весы или Дева, тогда можно было бы сделать красивую картинку, ну или на крайний случай – Скорпион, а Рак – это безобразие какое-то. Но картинка была симпатичная, крышку медальона украшали какие-то цветные камни, и Соня всегда носила его, как и Лиза. Эти медальоны сделал им дед, профессор Шумилов. Он умел делать, кажется, все на свете, даром что профессор.

Вот и сейчас на Соне этот медальон, серебро за столько лет ничуть не потускнело, что удивительно.

– Ничего удивительного. – Соня вдруг засмеялась. – Влад, это платина, а камни – изумруды и бриллианты вообще-то. Насчет серебра – ну это просто версия для печати, так сказать. Мой дедушка фигню не дарил никогда.

Это правда. Профессор Шумилов был человек основательный, и если уж делал подарок, то знал, что он придется по душе и прослужит долго. Но подарки он дарил далеко не всем, не признавая обязаловки в этом вопросе. Он считал, что подарки надо дарить только особенным людям – особенным для него лично. И после его смерти оказалось, что эта дача и его квартира завещаны Соне – именно она оказалась для него особенным человеком. Старший сын профессора и его младшая дочь были обижены и не скрывали этого, но оспорить завещание не представлялось возможным – ведь пришлось бы судиться с девятнадцатилетней племянницей, круглой сиротой, а это выглядело бы некрасиво, тем более что оспаривать было сложно, завещание оказалось грамотно составлено, и адвокат, оглашавший его, это знал. Так и досталось все Соне, хотя она, за год потерявшая отца, а потом и деда, вряд ли считала это удачей.

Все это Влад знал от матери, а сейчас просто вспомнил.

– Я читал твои книги.

Соня вдруг смутилась и покраснела.

– Ну чего ты? Читал. Занимательно, весьма. Эльфы там, феи…

Он и сам понимал, что прозвучало это высокомерно – но ничего не поделаешь, слово не воробей. Хотя Соне как будто и дела нет до его тона, она справилась со смущением, потянувшись за пирожком.

– Сока хочешь?

– Давай.

– Налей себе. – Соня подвинула к нему пустой стакан. – Так что насчет бала, ты пойдешь?

– Интересно было бы всех увидеть.

Влад много раз ловил себя на том, как сильно у него поменялось восприятие мира. Книги, которые он читал в детстве взахлеб, теперь казались ему наивными, как пентиум, фильмы, которые волновали его, сейчас были неинтересны. Многое он видел по-другому, и ему было любопытно, насколько изменится его оценка старых знакомых.

Вот оценка Сони у него осталась прежней – соседская девчонка, внучка профессора Шумилова, вечно хмурого молчаливого человека, который всегда был чем-то занят. Тогда Соня была совсем уже взрослой девочкой, которой доверяли его в походах на речку. Но теперь она не кажется ему такой безусловно взрослой, а ее макушка едва достает ему до подбородка.

А еще у нее появилась весьма впечатляющая грудь. Влад вдруг поймал себя на том, что пялится на ее грудь, обтянутую тесной оранжевой футболкой с изображением кошки, и Соня это видит.

– Жениться вам надо, барин.

Он покраснел и отвел глаза, а Соня откровенно потешалась над ним. Она все такая же смешливая и такая же одинокая – подумалось ему, и он удивленно отметил, что иную Соню он бы, пожалуй, не признал. Она всегда была словно в стороне от всех, даже в компании ровесников – болезнь Лизы наложила отпечаток на отношения в семье и на нее саму, а после исчезновения Лизы, когда ее мать отгородилась от всех стеной отчаянного исступленного молчания, Соня и вовсе замкнулась. Влад помнил, как его мама возмущенно говорила бабушке: эта женщина потеряла одну дочь и сейчас теряет другую. Все знали, что мать перестала замечать Соню, словно та была виновата в исчезновении старшей дочери. И Соня запомнила, как ее оттолкнула семья, и осталась наедине с миром, который перекраивала в своих фантазиях как хотела. Влад это сейчас понял: новые и полусказочные миры, которые создавала она в своих книгах, все это – ее одиночество, ее стена, которой она отгородила себя от всего, что причиняет боль.

Как случилось, что они потеряли друг друга?

– Я развелся на той неделе, куда там мне жениться.

Соня кивнула и понимающе улыбнулась. Влад помнил, что она и в детстве была такая же – спокойная, задумчивая, немного грустная, грустная, пожалуй, больше, чем положено, и всегда готовая смеяться, искать что-то веселое и интересное.

– Вот решил отпуск здесь провести, давно не приезжал.

– А я регулярно езжу, но здесь все стало по-другому – какие-то чужие люди, высоченные заборы, охрана… – Соня вздохнула. – Место стало «модным», прикинь! И эти понаехавшие его для меня испортили, вот и сижу на своем участке – благо хоть твоя мама не продала свой, а то совсем невмоготу стало бы, потому что справа поселился какой-то абсолютно неприемлемый тип, выстроил каменный забор, яхта у него тут – а недавно его приятели вздумали порезвиться на моем участке – причалили, понимаешь, и к озеру. У него-то озера нет, а у меня вон какое, и эти недоумки решили, что им все позволено.

– И что ты сделала?

– Вызвала охрану. – Соня ухмыльнулась. – Теперь здесь есть Устав, ты не в курсе? Есть, и он запрещает такие вторжения категорически. А эти пьяные орки дошли до того, что пытались вломиться в дом. Им это показалось забавным.

– И как же ты?..

– Охранники их повязали и вызвали полицию. Пока этот, из-за забора, приехал, их уже увезли. Он, видите ли, дал ключи от дачи какому-то приятелю, но здесь это не оправдание – ну, ладно, у меня дом ничего не стоит, и брать нечего, а остальные граждане здесь реально дворцов понастроили, так что правила ввели очень жесткие. В общем, сидит он теперь за своим забором и в сторону моей дачи даже смотреть боится, а то не было случая, чтоб не изводил меня – продай да продай. Так что я рада, что вы тоже не продали, не то хоть пропадай среди этих малахольных богатеев.

– Мать не продаст ни за что – она надеется сюда внуков привозить. – Влад снова смутился. – Только не скоро она их дождется, похоже.

Он знал о Соне то, что рассказывала мать, она тоже знала о его жизни из того же источника, а вместе у них разговор не получался. Между ними тенью стояла Лиза, и они не могли с этим ничего поделать. Потому что виделись в последний раз в тот год, когда пропала Лиза, между сегодняшним днем и тем летом прошла целая жизнь, но на деле получилось как в кино: кадр из детства – и вдруг они уже взрослые, знакомые незнакомцы. Такой вот монтаж.

– Так что насчет бала, пойдем? – Влад налил себе еще сока и отпил. – Ну что ты теряешь?

– Не понимаешь ты. – Соня вздохнула. – В то последнее лето очень многое случилось.

– Но платье ты все-таки купила.

– Да, платье купила, но это ничего не значит. – Соня поднялась и выглянула в окно. – Некоторые вещи не забываются. Они… ну, Дарик и Танька-Козявка, они причинили мне тогда очень большое зло. Я не хочу их больше видеть, если вдуматься. Просто если не пойду, они решат, что я боюсь. Или до сих пор дуюсь на них.

– Но ты дуешься, по ходу.

– Нет, это не то. – Соня поморщилась. – Это не просто какая-то детская обида, это…

– Соня, двадцать лет прошло.

– Девятнадцать.

– Округлим. – Влад допил сок и тоже поднялся. – Мы все стали совершенно другими людьми, пора забыть старые обиды. Давай пойдем, ну, пожалуйста!

Он канючил так же, как когда-то в детстве, они оба это вспомнили и рассмеялись, и почувствовали, что неловкость ушла.

– Ладно, пойдем – но от меня ни на шаг!

Эта фраза тоже была из их общего прошлого, только теперь она значила совсем другое. Теперь Соня будет держаться за его руку, и они оба это понимали.

– Расскажешь, что случилось между вами тогда?

– Ни за что. Собственно, Дарик не виноват, я думаю. Это Танька. Вот она – настоящая мерзавка.

– Тем не менее посмотреть любопытно. – Влад взглянул в окно на реку. – Говорят, он построил нечто грандиозное.

– Купил три соседних участка, это больше четырех гектаров земли. – Соня вздохнула. – Помнишь его папашу? Вместо науки он ударился в бизнес и нажил такое несметное количество денег, что подумать страшно. Вот Дарик и построил здесь нечто – не знаю что, но думаю, это впечатляюще.

– Тем более надо посмотреть. – Влад взял со стола корзинку, в которой принес Соне завтрак. – Мать зовет тебя к нам на обед, так что в три часа будь как штык.

– Ладно, приду.

Они расстались уже на совершенно дружеской ноте, и Влад этому отчего-то был рад, хотя если подумать – ну что ему Соня? Но он радовался, что прежние отношения восстановлены. Ему многое нужно восстановить в своей жизни, чтобы она опять стала принадлежать ему самому. И Соня – часть мозаики, часть его жизни, когда он был счастлив. Когда ничто не омрачало его воспоминаний.

Влад остановился. Ему вспомнился сон, и он снова подумал: ведь что-то забылось, что-то важное, что он знал и должен был сказать… кому? И сразу забыл, хотя это было настолько важным, что даже во сне он это понимал.

Что он забыл?

Матери не было видно – она собиралась съездить в город и купить кое-что к обеду, он вошел в дом и достал альбом с фотографиями. У них было много альбомов, за каждый год свой, так было заведено, они стояли на полках, на корешке каждого приклеена бирка с годом, а за обложкой лежит конверт с негативами. Не все фотографии печатались, но пленку, разрезанную на куски, хранили полностью.

Влад достал альбом, пронумерованный годом исчезновения Лизы. Ответ там, он уверен.

И вдруг подумал: в доме Сони не было никаких фотографий. Ни одной вообще. Только картины на стенах ее спальни, но на них цветы.

Открыв альбом, Влад начал рассматривать фотографии, аккуратно вклеенные в хронологическом порядке. Вот он с матерью на скамейке у дома. Влад помнит, что снимал их дедушка, и у него все время что-то не получалось, а потом наконец получилось, и он с облегчением вскочил и убежал, его ждали приятели. А вот они вместе с соседями – в беседке накрыт стол, профессор Шумилов и его жена, Тамара Кузьминична, что-то обсуждают, бабушка заинтересованно их слушает, профессор и его жена находились в процессе постоянного диалога – они вместе работали над одной темой, и оба были людьми очень увлеченными. А вот Соня – сидит рядом с ним, но смотрит через стол на смуглого парнишку.

Да это же Дарик!

Влад снова вгляделся в фотографию. Вот он сам, сидит рядом с Соней, вот его мама, пьет чай и что-то говорит Сониной матери, вот Лиза, как всегда, отрешенная, замкнутая, словно запертая в тюрьме своего сознания. Она всегда была рядом с матерью, тут ничего удивительного. Вот отец Сони и Лизы, молчит и смотрит в никуда, и еще какой-то человек, незнакомый. Но остальные-то знакомы, он сам был там, так почему же он не помнит этого дня совершенно? Это не их беседка, и у Сони на участке тогда такой не было, он это помнит очень хорошо. И откуда здесь взялся Дарик? Профессор Андриевский к тому времени уже умер, а родителей Дарика обитатели Научного городка не жаловали, как же он оказался в их компании, если учесть, что больше никого из детей здесь нет? И почему он, Влад, не помнит тот день?

Влад перелистнул страницу – вот еще фотографии того дня. Соня с ломтем арбуза в руках, сок течет по запястьям, она улыбается, глядя куда-то поверх фотографа. Вот снова профессор Шумилов с женой, и его мать рядом с ними – о чем-то спорят. Вот он сам вместе с Дариком и Соней на качелях. Нет, он не помнит этого дня совсем. И качелей этих не помнит, таких не было ни у него, ни у Сони. Значит, собирались у кого-то из соседей. Но когда, по какому поводу и каким боком туда попал Дарик, он не знает. Нужно у Сони спросить, она, возможно, помнит.

А вот Лиза. Влад рассматривает ее и ловит себя на мысли, что более прекрасного лица он, пожалуй, не видел. Зря Танька-Козявка так кичилась своими бровями вразлет и карими глазами с золотистыми точками, потому что Лиза была красивее ее в сто раз. Что-то было в ее лице, в ее фигуре, движениях… какое-то сияние, что ли, которого она и сама не осознавала, как не осознавала ничего на свете, кроме формул и цифр, и странных картин, которые рождались в ее голове, и она их рисовала всегда, когда не выстраивала колонки цифр.

А вот еще человек – Влад не знает, кто это, но лицо мужчины ему отчего-то кажется знакомым. Нет, не сохранила его память тот день, он канул в Лету, и только эти фотографии свидетельствуют о том, что день этот был. Это вдвойне странно, потому что он многое помнит из самого раннего детства и позже тоже – вот ведь запомнил Сонину родинку на щеке и ее маленькие розовые ушки, и их разговоры тоже помнит. А этот день выпал из памяти.

Взяв альбом, он направился к Соне. Утром, когда мать попросила его отнести завтрак, он шел к ней с ощущением крайней неловкости, а сейчас запросто протиснулся в старую дыру в заборе, увитом диким виноградом, и направился прямо в дом.

– Соня!

В доме ее не оказалось, и Влад пошел по дорожке, едва заметной в траве. Наверное, она либо у озера, либо на берегу реки. Так и есть – у озера старая беседка, а в беседке расположилась Соня с ноутбуком. Что-то она пишет, и Влад понимает: это очередная книга, полная эльфов и прочих сказочных жителей. И мешать ей не стоит, но нетерпение слишком велико.

– Соня!

– Ну чего орешь-то? Я и первый раз отлично слышала. – Соня повернула к нему голову. – Что это у тебя?

– Фотографии. – Влад вошел в беседку и положил на стол альбом. – Я тут разбирал снимки, и вот смотри, что нашел. Самое смешное, что я не могу вспомнить, когда это снимали.

Соня посмотрела на фотографии, и ее лицо окаменело.

– Соня?

– Это поминки на даче у Дариуша, год со дня смерти его дедушки. Его родители созвали соседей, и мы пришли. Вернее, я пришла, Лизу привели, а тебя мама притащила, потому что боялась, что ты пойдешь на речку с пацанами и там утонешь.

– Ага, она всегда отчего-то этого боялась. Но я того дня вообще не помню, как отшибло.

– Зато я помню. – Соня вздохнула. – В тот день исчезла Лиза.

4

Дом сиял огнями, а в необъятном парке мерцали фонарики. Дорожки, вымощенные мозаичной плиткой, терялись в полумраке, вдоль них развесили грозди фонариков, которые освещали все вокруг и вели к полянкам с клумбами и скамейками, иногда можно было выйти к причудливой беседке – всякий раз другой. Звуки живого оркестра, доносящиеся из дома, соревновались со стрекотом сверчков.

Ноги горели от боли. Соня спряталась на балконе и застыла как статуя, потому что любое движение вызывало новый приступ боли, терзающей ее ступни. Проклятые туфли на каблуках превратили первый в Сониной жизни бал в кошмар. Сейчас ей хотелось, сняв туфли и подобрав юбку, влезть в фонтан, чтобы вода утолила пульсирующую боль в ногах. А ведь туфли по размеру, но каблуки превратили их в орудие пытки.

– Прекрасно выглядишь.

Танька-Козявка, одетая в простое черное платье, облегающее ее совершенное тело как вторая кожа, приветливо смотрит на Соню.

– Да? Ну с тобой-то мне не сравниться. – Соня рассматривает Танькино лицо как некий экспонат. – Видела тебя в журналах. Но вживую ты лучше.

Танька рассмеялась и обняла ее.

– Я очень рада тебя видеть. Вообще всех наших.

– Я тоже. Столько лет прошло. – Соня украдкой покосилась на Влада, застрявшего с Мишкой и Ильей. – Прекрасный праздник.

– Да, отличный. – Танька снова улыбнулась. – Дарик мастер устраивать торжества, в этом деле ему равных нет. Анжелка не пришла, правда. Не знаешь, почему?

– Понятия не имею. Я тоже не собиралась, но Влад канючил, и вот я здесь.

– Да ладно, Соня. Не может быть, что ты еще сердишься.

Танька наблюдает за ней из-под покаянно опущенных ресниц, но Соня и сама умеет играть в такие игры, поэтому улыбается – нет, конечно, она не сердится, но и не забыла.

– Просто времени в обрез, у меня сроки по контракту очень жесткие.

– Ах да. – Танька кивает. – Конечно. Я видела твои книги в магазинах, все никак не соберусь купить и почитать.

– Не думаю, что тебе они понравятся. – Соня оглянулась на Влада, но он о чем-то болтал с парнями, и помощи оттуда ждать не приходится. – А кто все эти люди?

– Друзья Дариуша и мои. – Татьяна тонко улыбнулась. – Сегодня полнолуние, лето… и пусть я не Маргарита, но бал у нас будет.

– Красиво все устроили. – Соня ловит на себе взгляд пожилого мужчины, и взгляд его немного более пристальный, чем позволяют приличия. – А кто этот человек, вон там?

– Да ну тебя, нельзя же настолько уходить в иные миры, Соня. – Танька смеется. – Это партнер отца нашего Дарика, совладелец его нефтяной компании в Норвегии Дмитрий Афанасьев. У папаши Дарика норвежское гражданство, знаешь? Там у него скважины и платформы, дядька этот – бывший замминистра энергетики, потом они с отцом Дариуша сделали свой маленький гешефт. И сегодня он приехал на наш праздник, ему нужно развеяться после очередного развода.

– Да что ж такое, все разводятся… Тань, да ему лет шестьдесят, поди. Что ж ему с женой-то не жилось? Кому он теперь, старый пень, нужен?

Татьяна засмеялась, запрокинув голову. Она умеет так смеяться – серебристым холодным смехом, ненастоящим и злым, который только напоминает смех.

– Соня, ну что ты, как дитя, ей-богу. Да с такими деньгами, как у него, он нужен всем. Ты представить не можешь размер его состояния.

– Да ну. – Соня нахмурилась. – Это не он нужен пресловутым «всем», а его деньги. А это не совсем одно и то же.

– Ты все такая же наивная. – Танька вздохнула. – Иногда я тебе завидую. Ладно, веселись, еще увидимся. Рада, что ты пришла. Что ж ты здесь стоишь? Идем в зал, там музыка и все наши.

– Ты иди, я позже приду. Я не очень люблю толпу, мне надо привыкнуть.

– Как всегда. Ты все такая же чудна́я, Соня.

Танька упорхнула, а Соня вздохнула – ей хотелось домой. Идея прийти сюда, на этот блистательный праздник, уже не казалась ей удачной, она явно не создана для таких грандиозных мероприятий. А для чего она создана? Но вот для чего она точно не создана – так это для высоких каблуков, которые она сдуру напялила на свои ноги тридцать девятого с хвостиком размера. И теперь вынуждена стоять здесь и смотреть в зал, где куча незнакомцев с бокалами – и все сплетается в какофонию звуков, невесть откуда взявшийся запах сигар, и над всем этим – небо со знакомыми созвездиями. И совсем рядом за каменным забором – привычная дорога, и за полоской кленовой рощи – старый дом с запахом беленых стен, застекленной верандой и огромной акацией у задней стены. Она, собственно, так и собиралась – просто посмотреть со стороны, но одно дело, когда ты сама этого хочешь, и другое – когда тебя на мраморный балкон с фонтанчиком загоняет необходимость стоять столбом, потому что каждая нога, закованная в испанский сапожок, замаскированный под модельные туфли, болит безбожно, и вместе они объявили долгосрочную забастовку, отказываясь служить по своему прямому назначению. Одна радость, что ноги всего две, а если бы восемь? Или сорок?! Соня вздохнула – один хрен, и две болят, как сорок.

Она зябко поежилась. Вечерняя прохлада усиливалась близостью воды – рядом журчит фонтан, и от этого тоже холодно. Уйти она не может – разве что сбросит туфли, но тогда платье станет слишком длинным. И все бы ничего, но выход только через зал, наполненный нарядно одетыми людьми. Соня даже представить себе не может, как она босиком прошлепает мимо них, подобрав юбки. Пат.

– Вы не пьете и не веселитесь.

Соня обернулась. Рядом стоит пожилой мужик со скважинами и платформами в карманах. Тяжелое лицо, глубокие складки около носа, густые брови и седые, пышные волосы. Соня мысленно прикинула – если ему шестьдесят, то он ровесник ее отца, если бы тот дожил до этого возраста, а не умер от инфаркта в сорок пять лет, оставив ее круглой сиротой.

– Нет, не пью. – Соне кажется, что она где-то видела этого человека, но где? – Разве что сок, но только если хочу пить.

– На таких мероприятиях, Софья Николаевна, принято делать вид, что вы пьете.

– Вот еще, таскаться с бокалом. А вы откуда…

– Спросил ваше имя у милейшей Танечки, нашей хозяйки.

Ага, значит, Танька здесь и вправду хозяйка бала, как Маргарита у Воланда? Следовательно, она спит с Дариком. То-то она так по-царски ее приветствовала – спасибо, что пришла! Рада видеть!

Вот ведь сука.

Соня понимает, что ей лучше сейчас просто уйти, никто и не заметит, но Влада не видно, и черт бы с ними, с гостями, ну шокирует она их своим выходом, переживут. Но топать три километра в бальном платье и босиком по пыльной дороге – удовольствие так себе.

И Танька поймет, что она, Соня, сбежала.

– Может, потанцуем, Софья Николаевна?

– Я на этих гадских каблуках едва стою, какое там – потанцуем. – Соня от раздражения даже засопела. – Идиотство какое-то. Юбка длинная – я хотела ее подрезать, а мне портниха говорит: ну что вы, эта юбка сшита в расчете на туфли с высокими каблуками. И я, вместо того чтобы сказать ей: делай молча, что велят, повелась на эту лажу, и вот, извольте видеть – гадские каблуки превратили меня в соляной столб. Я сюда едва доковыляла, куда уж мне танцевать, да и не мастерица я плясать.

Он смеется. Но смеется не обидно, а словно услышал нечто очень забавное.

– Софья Николаевна, вы чудо.

– Ага, это вроде – ну ты и дура, да? Только вежливо, надо запомнить. – Соня фыркнула. – Ладно, пожалуй, я уже превратилась в тыкву, так что сниму-ка эти орудия пытки и пошлепаю домой.

– Ни в коем случае, Софья Николаевна. – Седой достал откуда-то телефон. – Через полчаса проблема будет решена, я вам это обещаю. Позвольте взглянуть на вашу ножку, не сочтите за дерзость. А в тыкву превратилась карета, Золушка же осталась прекрасной даже в стареньком платьице. Вы постойте здесь еще буквально минут пятнадцать. Или посидите в кресле, я вам сейчас фруктов принесу. А потом мы обязательно потанцуем.

– Ага, потанцуем. – Соня доковыляла до кресла и вздохнула. – Все, танцевать я буду здесь.

Она сбросила туфли, которые превратили ее ноги в два бесполезных отростка, пульсирующих болью. Она совершенно не могла ходить ни на каких, даже самых небольших каблуках, и ведь знала это, но все равно напялила, и пожалела о своем решении буквально через десять минут, поднявшись по лестнице и пройдя через зал, но исправить ничего уже было нельзя. И теперь она сидит на балконе, мерзнет – а весь бал там, в зале, и она вынуждена смотреть на него и понимать, что деться ей отсюда совершенно некуда.

Она вздохнула и взяла из вазочки клубнику. Ягода оказалась крупной, с твердыми косточками – и совершенно безвкусной. Соня достала из сумочки телефон, намереваясь позвонить Владу, но на балкон вошла запыхавшаяся пожилая женщина с картонной коробкой в руках.

– Давайте пройдем туда, за кадушки. – Она открыла коробку и достала оттуда иголку с ниткой. – Встаньте ровненько, я посмотрю, что тут можно сделать.

Соня молча повиновалась. Женщина встала на колени и принялась орудовать иглой.

– Я просто немного подберу, видно ничего не будет, вышивка по краю не пострадает.

– Да, спасибо.

– Это бывает, знаете, я и сама никогда не могла на этих ходулях передвигаться. А вам с непривычки, конечно… Сейчас, повернитесь немного.

Соня поворачивается, и женщина сноровисто орудует своей иглой.

– Сейчас мы все исправим, а туфельки уже едут, не извольте беспокоиться.

– Откуда едут?

– Не знаю, но если Дмитрий Владимирович пообещал, значит, так оно и есть, а он велел вам передать, что туфли едут. Повернитесь еще немного, я уже заканчиваю.

Соня чувствует, как утихает боль в ногах – каменный пол балкона холодный, и распухшие ступни возвращаются в нормальное состояние. На балкон входит парнишка, в руках у него что-то, накрытое салфеткой.

– Чтобы внимания не привлекать. – Он снимает салфетку и ставит на пол четыре обувные коробки. – Давайте мерить туфли. Дина, вы закончили?

– Минутку… все, порядок. Хорошего вам вечера, Софья Николаевна.

Крышки с коробок сняты, и Соня по очереди меряет туфли-балетки. Две пары синих и две пары черных, лакированные, украшенные стразами, они нравятся ей все, но выбирает она одни – в них уставшие ноги чувствуют себя как дома.

– Веселитесь, мадам. – Парнишка собирает коробки. – Остальные вам доставят завтра вместе с вашими туфельками, я их заберу.

– Выбросьте эту дрянь в канаву!

– Вы удивитесь, сколько женщин на свете не могут ходить на каблуках, но продолжают это делать, калеча свои ноги. Вы поступаете с собой очень умно и гуманно, потому у вас нет и никогда не будет такой неприятной болезни, как подагра. Счастливо оставаться, рад был помочь.

Соня ощущает себя так, словно ее пытали долго и изощренно, и вдруг каким-то волшебным образом пытки прекратились и раны зажили.

– Никогда больше, провалиться мне на этом месте, если я еще хоть раз…

– Я вижу, вы в порядке.

Афанасьев смотрит на Соню с необидной иронией.

– Абсолютно в порядке, спасибо вам большое! – Соня притопнула новыми туфлями. – Будто так и было! Послушайте, как вам удалось все это обтяпать столь ловко?

– Секрет. – Афанасьев подал ей руку. – Окажете мне честь, Софья Николаевна? Будьте сегодня вечером моей дамой.

– Это что значит?

– Ничего, кроме того, что я буду весь вечер предлагать вам выпить и оказывать знаки внимания. Ничего такого, что нарушило бы приличия, хотя ревновать, я думаю, никто не станет… Или я неправильно истолковал роль молодого человека, с которым вы приехали?

– Да нет, правильно. Мы с ним просто давние приятели.

– Возраст отнимает у нас свежесть и красоту, но дает нам опыт, от которого, как правило, уже нет никакого толку, воспользоваться им не представляется случая. – Афанасьев улыбнулся. – Вам никто не говорил, что вы – сногсшибательная красотка?

– Нет.

– Ну, так это завистники и злопыхатели. Идемте, Софья Николаевна, там и правда чудесный праздник. Дариуш умеет устраивать такие шоу. К сожалению, это все его таланты.

– Но это очень полезный талант. – Соня приняла протянутую руку. – Вот я, например, могла бы разве что Хеллоуин какой-нибудь организовать, потому что ничего не смыслю в праздниках и представить себе не могу такие затеи, у меня голова по-другому устроена. А вот Дарик умеет, как видите, и это отлично.

Где, ну вот где она видела этого мужика? А ведь где-то видела, и совсем недавно.

– Наверное, вы правы. Шампанского?

– Если оно сладкое, и совсем чуть-чуть, я за рулем. – Соня чувствует, как ее ноги снова обретают легкость, и это блаженное ощущение настраивает ее на веселый лад. – А лучше просто сока.

– Сонька!

Это Машка – единственная, кто продолжил династию ученых среди поколения дачников Научного городка. Машка мало изменилась, но изменилась, конечно. Голос ее стал хрипловатым, а значительная грудь возвышается над тонкой талией – она совершенно не похожа на математического сухаря, и это говорит в ее пользу.

– Шикарно выглядишь. – Соня рассматривает Машку, трогает ее плечо, щеку, словно не верит, что это она. – Отлично выглядишь!

– Ты тоже, тихоня, превратилась в красотку. Боже, как я рада всех вас видеть! Пойду с Дариком и Танькой поздороваюсь, увидимся!

Она упорхнула, а Соня вздохнула – Дарика она видела всего минуту, когда он встречал гостей на лестнице. Дарик… ну, как Дарик. Все такой же, только вырос, а это уже совсем другое дело.

– Сладкое шампанское, Софья Николаевна.

Она понимает, что Афанасьев только что буквально спас ее, и берет из его рук бокал, но праздник для нее окончен. И теперь она готова топать по пыльной дороге три километра, не так это далеко. Но сейчас уйти будет глупо и слишком заметно.

– Хотите, покажу вам дом?

– Конечно. – Соня вежливо улыбнулась. – Жаль, что мы приехали вечером, я бы все здесь рассмотрела.

– Думаю, Дариуш будет не против, если вы навестите его в ближайшие дни, он вам с удовольствием покажет и дом, и парк, здесь есть на что посмотреть.

– А у вас тоже здесь дом?

– Да. – Афанасьев рассмеялся. – Это место сделал модным именно я.

– Ах, так это вы таскали мои плюшки?!

Афанасьев вытаращился на Соню, решив, видимо, что она спятила.

– Здесь было отличное тихое место, и вдруг в какой-то момент появились все эти люди, принялись возводить свои дворцы, скупая у старожилов участки. И ко мне приходили, до сих пор иногда досаждают предложениями насчет продажи! И яхты эти, будь они неладны! И…

Афанасьев хохочет, а Соня злится.

– Ничего смешного не вижу. Я теперь вообще не выхожу за пределы своего участка. Все эти заборы, охранники…

– Ну, тут ничего не поделаешь, место уж больно хорошее. – Афанасьев с улыбкой смотрит на распалившуюся Соню. – Конечно, понаехавшие многое здесь изменили, но зато вы теперь точно знаете, что в ваше отсутствие в дом никто не проберется.

– А там нечего брать, даже если кто-то вздумает пробраться. Хорошее шампанское, кстати.

– Конечно. – Афанасьев взял у нее из рук пустой бокал. – Хотите, я вам завтра покажу свой дом? У меня бассейн и оранжерея есть.

– Бассейном меня не удивишь, на моем участке есть озеро. А что в оранжерее?

– Вот приходите ко мне и увидите.

– А кот у вас есть?

– Кот? – Афанасьев озадаченно посмотрел на Соню. – Нет, кота нету, но есть озеро с рыбками. Передняя его стенка стеклянная.

– Это как?

– Приходите – увидите. Я вам завтра позвоню, можно? И если у вас будет время для визита, пришлю за вами машину.

– Ладно. – Соня почесала кончик носа. – Я здесь планирую побыть с недельку, так что время выберу, жутко вы меня своими рыбками заинтересовали. Жаль, что нет кота…

– А у вас есть?

– Был. – Соня вздохнула. – Он умер три года назад… и больше я ни-ни. Такого нет и уже не будет, он один такой был, и другого мне не надо, я другого так любить все равно не смогу, а это нечестно по отношению к коту. Вот и приходится с чужими котами дружбу водить при случае.

Афанасьев прислушался и выудил из кармана гудящий телефон.

– Прошу прощения.

Он отошел, пытаясь услышать, что ему говорит звонивший, Соня осталась одна. Публика, подогретая алкоголем, заметно повеселела. Соня поискала глазами Владьку – ну, так и есть, в соседней комнате пиво и бильярд, и он с Илюхой и Мишкой там. Он повернул голову и увидел Соню, помахал ей рукой – мол, помню о тебе, маякни, если что понадобится. Портить Владьке веселье она не собиралась.

– Вот, это вам.

Официант сунул Соне в руку клочок бумаги. Она развернула его, и сердце ее бешено застучало – записка была от Дарика.

5

Ночь, пробравшаяся в парк осторожно, как кот на кухню, уже вовсю хозяйничала между деревьями и живыми изгородями, но парк от этого стал еще прекраснее. Соня прошла по дорожке в самый его конец, миновав фонтан, посреди которого сидела Русалочка, свернула на боковую дорожку и, пройдя по белым плитам, обозначившим дорогу на поляну, по которой то тут, то там были разбросаны не то скамейки, не то просто камни, она оказалась перед беседкой, отчего-то напомнившей ей старинный склеп – такие же белые мраморные стены, и две фигуры ангелов у входа. Соня поднялась по ступенькам и вошла в беседку. Внутри та еще больше напоминала склеп – узкие окна, каменные скамейки, продолговатый каменный не то стол, не то алтарь в центре. Соня подняла повыше фонарик – нет, не понять, что написано и нарисовано на стенах, но то, что эта беседка – результат просмотра какого-то фильма ужасов, уже понятно: в глубине стоит белый каменный саркофаг самого что ни на есть зловещего вида, а то, что показалось ей столом, все-таки, наверное, алтарь – с чашей из какого-то блестящего металла… нет, тут несколько этих чаш. И бутылка вина.

Соня совсем уже собралась уйти – очень неуютно оказаться в склепе, особенно ночью, даже если это ненастоящий склеп, а просто плод странной фантазии хозяина имения. Она подошла к выходу, освещая себе дорогу фонариком, снятым с куста у дорожки – внутри светилось какое-то вещество в стеклянной капсуле. Абсолютно неопасный фонарик с точки зрения пожарного, но сейчас он подвел Соню – вещество светиться перестало. Ну, почти перестало, и Соня ощутила себя так, словно во тьме лишилась единственного попутчика.

Ступив на мраморный порог, она выглянула наружу. Это оказалось плохой идеей – сзади склеп, впереди – лужайка. И не просто лужайка. То, что Соня приняла за небольшие скамейки, оказалось бутафорским, но тем не менее кладбищем – с выстроенными в определенном порядке надгробиями. Или просто камнями, которые в свете луны казались ей надгробиями… да нет же, это точно могильные памятники, вот и фигурка плачущего ангела, и кельтский крест из серого камня. Соня в ужасе прижалась к холодной стене склепа – позади во мраке притаился саркофаг, в котором… конечно же, ничего нет… но вдруг есть? А за дверью склепа погост.

Соня боялась кладбищ. Когда-то давно они все вместе забрели на дальнее погребенье. Накануне они посмотрели у Дарика страшный фильм «Возвращение живых мертвецов», и Соня помнит, как все эти иностранные покойники лезли из своих могил, блуждали в ядовитом тумане, который и вызвал их к этой противоестественной жизни. Они бродили среди могил, сквозь ночь и туман пробираясь к выходу, одетые в парадные одежды, истлевшие, испачканные в земле, но все равно выглядящие очень иностранно, ведь те покойники, которых приходилось видеть Соне, даже при жизни не носили таких нарядов.

Она вспоминала вчерашнее кино, и вдруг в какой-то момент ей показалось, что один из памятников качнулся. Она не помнит, что было дальше. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни, сердце колотилось в горле, откуда исторгался дикий крик, прервать который она была не в состоянии.

Дома бабушка отливала ее водой, ночью Соня не могла уснуть, а когда уснула, ей приснилось кладбище, на могилах стояли небольшие фонарики, и все это было знакомое и незнакомое одновременно. Соня проснулась в ужасе и в холодном поту, а бабушка, вздыхая, накинула платье и тайком от деда побежала к бабке Агафье Бутейке, которая жила сразу за оврагом. И старая Бутейка долго что-то шептала над Сониной головой и поила ее каким-то отваром, от которого кружилась голова и бросало в сон – крепкий, без сновидений. Больше Соне кладбище не снилось, страх ушел, спрятался, но не исчез, потому что кладбищ она по-прежнему боялась. Она, конечно, знала, что никакие покойники не полезут из могил, и потом, через годы, осмелилась посмотреть тот жуткий фильм, оказавшийся смешным и нелепым, а среди покойников был только один по-настоящему кошмарный персонаж – мертвый мальчик-плохиш, из-за которого, собственно, вся каша и заварилась. Но в целом фильм оказался нестрашным, и Соня удивилась, как она могла так сильно испугаться столь примитивного кино, но и только. Но на кладбищах одна никогда не бывала. Страх не ушел, он притаился где-то внутри ее головы, и это был страх иррациональный, непонятный и самой Соне, признаться в нем она не хотела, потому что объяснить, чего, собственно, боится, не могла.

И вот сейчас, стоя на пороге склепа, невесть как попавшего в этот праздничный парк, Соня снова ощутила ужас, который гнал ее когда-то с сельского погоста. Но он был другим – памятники из ракушечника, реже – из гранита, или кресты, чаще сваренные из труб и выкрашенные серебрянкой, и старые, из потемневшего дерева, а старая его часть представляла собой разбросанные безымянные холмики, под которыми покоились те, о ком не сохранилось даже отблесков памяти.

Здесь, в свете полной луны, Соня поняла, что ее старый ужас вернулся и принялся хозяйничать в ее голове. И надгробия точь-в-точь как в том старом фильме, и кельтский крест из серого камня, отбрасывающий зловещую тень, и фигура плачущего ангела. И сверчки, перекрикивающие все звуки, только не стук ее сердца. Ноги ее словно приросли к земле, туман клубился, закрывая могилы. Откуда он взялся, этот туман? Он такой же желтоватый, как в том фильме. А вдали виден дом, освещенный огнями, там люди, там свет и тепло, пройти надо всего ничего, вон видна дорожка, вдоль которой висят странные светящиеся штуки в виде фонариков. Двадцать шагов. Но их не пройти. Никак.

Соня вспомнила дом, из которого она вышла, чтобы приехать на этот невероятный бал. Она чувствовала себя Золушкой, надев платье, купленное к этому дню и так нелепо смотревшееся среди старенькой мебели и стен гостиной со старыми обоями. Но мероприятие было запланировано, и Соне ужасно хотелось прийти. И все было бы почти хорошо, если бы ей не передали записку, где Дарик написал, что ему очень надо с ней, Соней, поговорить. В дальнем конце парка, за фонтаном с Русалочкой в белой беседке.

И она пошла, стараясь не бежать, потому что чувствовала, что ей снова тринадцать лет, и Дарик сейчас, взглянув в ее глаза близко-близко, скажет: Сонь, у тебя глаза красивые. И… Что значит это «и», Соня не знала, просто не придумала – или знала слишком хорошо… Ей не тринадцать, слава всем богам, а тридцать три, и сейчас она уже совершенно точно знает, что глаза у нее и правда красивые. Вот только зачем Дарику понадобилось с ней говорить, да еще в дальнем конце парка, если в доме полно комнат, а главное – о чем им говорить после стольких лет, она не подумала. Или подумала? Видимо, да, потому что пошла.

И вот белая беседка, оказавшаяся склепом, мирно стоявшая посреди невесть откуда взявшегося кладбища. Желтоватый туман стелется по земле, закрывая могилы, поднимаясь к ступенькам склепа, и дорожки уже не видно, сейчас туман переползет через порог, и тогда… Что тогда? Соня не знает. Она попала во власть страха, который вырвался на свободу из закоулков ее души, загнанный туда очень давно бабкой Бутейкой. Соня вдруг вспомнила запах трав, которые заваривала бабка, растопив камин осиновыми поленьями – плакун-трава, любисток и полынь. И вкус отвара, горький и приносящий неожиданный покой.

Соня переступила порог, нащупав ногой ступеньку, осторожно спустилась на землю и побрела сквозь клубы тумана. В какой-то момент, находясь почти у цели, она больно ударилась ногой о камень, споткнулась и упала, оказавшись лицом к лицу с надписью на надгробии, высеченной и выкрашенной в черный цвет – Илья Миронов. Соня попыталась встать, но страх, сковавший ее, оказался сильнее. Илья Миронов, как это? Илья, их друг и неизменный участник всех затей, жив-здоров, Соня сегодня видела его вместе с Владькой в бильярдной. Ни года рождения, ни…

– Где она? Куда делась?

Соня вздрогнула, и страх отступил. Это был живой голос, нетерпеливый, хоть и приглушенный.

– Не знаю, только что вроде бы здесь была… или мне показалось?

Второй голос озадаченный, но тоже абсолютно человеческий.

И, кажется, знакомый.

Соня осторожно подползла к кустам и затаилась.

– Да выключи ты этот туман, видишь, нет ее.

– Только что была. Темно, надо было раньше. Вот черт… дай, я сама. Ладно, шутка не удалась, идем.

– Погоди, я загляну в склеп, вдруг она там.

– Ну и пусть сидит, тебе-то что.

Из-за кустов показалась фигура в смокинге. Соня видит Дарика и сжимается. Она узнала его голос, как узнала и второй. Дарик и Козявка зачем-то заманили ее сюда. То, что это был их сговор, уже понятно: записка от Дарика, и ее собственный торопливый бег по дорожкам парка, потом фонтан с Русалочкой, а когда она увидела белую крышу беседки, оказавшейся вовсе не беседкой, то стремглав ринулась туда. Если бы она так не торопилась, то рассмотрела бы и склеп, и кладбище. Но она не рассмотрела…

Они знали.

Соня вдруг поняла, что значит вся эта история. И Дарик, и Козявка были уверены, что она придет и будет торопиться настолько, что не рассмотрит окружающий реквизит, а потом, не найдя никого в склепе, заметит особенности ландшафтного дизайна на обратном пути. Осталось только пустить искусственный туман и посмотреть, как она с визгом побежит, не разбирая дороги. Они отлично знали, что она боится кладбищ. Может, этот бутафорский погост и был построен в расчете на сегодняшний вечер, чтобы она, Соня, стала гвоздем программы. Прошло двадцать лет, а они по-прежнему веселятся за ее счет. Так, словно им в жизни больше не над чем смеяться. Они и пригласили ее только для того, чтобы подшутить над ней, а иначе она бы никогда не получила приглашения в этот дворец – а может, и никого из прежней компании не позвали бы.

Но почему? Прошло столько времени, а им все равно хочется сыграть с ней злую шутку настолько, что они устроили всю эту показуху. Они ждали, когда она вбежит в склеп, поймет, куда попала, и разглядит кладбище, когда из него выскочит. Туман довершит дело, она побежит, крича, не разбирая дороги, падая и поднимаясь, и ворвется в зал, полный нарядных людей – грязная, запыхавшаяся, с безумными глазами.

Она была близка к этому. Но ей уже не тринадцать лет, и со своими страхами за эти годы она научилась справляться. Вот только Дарика из головы не выбросила, а надо было.

Они знали, что не выбросила. И что будет потом, тоже знали. Уверены были в успехе задуманного.

Карета все-таки превратилась в тыкву, а праздничное платье – в лохмотья, бриллиантовая диадема рассыпалась и росой упала на дорожку.

– Нет?

– Нет ее там. – Дарик вышел из склепа и досадливо хлопнул дверью. – Видимо, в чем-то мы с тобой ошиблись.

– Да ладно – ошиблись. – Козявка хихикнула. – Ведь пошла она, вприпрыжку побежала. Но, видимо, рассмотрела все раньше, чем улеглось возбуждение.

– Или мы опоздали.

– Тогда она должна была бежать по дорожке, и мы бы услышали стук каблуков.

«А я и бежала. – Соне вдруг стало досадно и стыдно. – Бежала, как дура, но у этих туфель каблуков нет, так что бежать в них можно бесшумно».

Она притаилась в темноте, радуясь густым кустам и туману, который никак не рассеивался. Выйти и показаться этим двоим немыслимо, большего унижения невозможно представить. Соня вдруг почувствовала, что устала. Ей захотелось домой, в знакомую гостиную старого дома с верандой. Там все просто и понятно, и она может быть сама собой, не стыдясь этого.

– Идем, что ли, холодно же. – Козявка потерла оголенные плечи. – Вот черт… я так надеялась, что ее выступление станет хитом, и вдруг такой облом.

– Наша девочка выросла. – Дарик хмыкнул и засмеялся. – Боже, какая она забавная в этом нелепом платье!

– Наверное, сама сшила.

– Да уж понятно. – Дарик остановился и потянулся всем телом. – Идем, вечер преподнесет нам еще не один сюрприз.

– Я надеюсь. – Козявка недовольно фыркнула. – Вот дьявол, я была уверена, что она…

– Ну что теперь толковать. Идем.

Они пошли по дорожке, их голоса и шаги удалялись, а сверчки стрекотали все громче. Соня осторожно выбралась из зарослей. Горечь, как ни странно, не причинила ей боли. Отчего-то подумалось, что вышло все так, как должно было выйти. Ее позвали на этот праздник жизни, чтобы высмеять, расчет был точен, помешал случай – другие туфли.

Соня подошла к небольшому фонтанчику, посреди которого сидела точная копия статуи датской Русалочки, и зачерпнула воды. Руки, падая, она ссадила, ушибла локоть и коленку, платье, видимо, выглядит плачевно, и сама она имеет жалкий вид. Но сейчас нужно привести себя в порядок, чтобы дойти до центральной аллеи и не привлечь к себе внимание гостей. А это непросто, потому что туфли пришли в негодность, локоны растрепались, макияж потек – не говоря уже об ушибленной коленке и ободранных ладонях.

Соня села на бортик фонтанчика и сняла колготки. Опустив босые ноги в воду, она блаженно застонала – все-таки каблуки – это кошмар похуже кладбища, и ноги не полностью отдохнули даже в новых удобных туфельках. Зато балетки отлично отмылись и снова заблестели.

Открыв сумочку, Соня достала влажные салфетки и тщательно сняла весь макияж. Волосы, висящие беспорядочными прядями, она собрала в узел и закрепила на макушке металлической заколкой в виде гребня. Плечам сразу стало холодно, и это успокоило Соню. Запасные колготки скрыли синяки на ногах, которые нужно было прикрыть, несмотря на длинное платье, а луна и фонарики светили достаточно ярко, чтобы наложить новый макияж. Вытерев насухо туфли, Соня сунула в них остывшие ноги и задумалась. Под это платье она купила длинные, выше локтя, перчатки, но в последний момент, передумав их надевать, спрятала в сумочку. Теперь они пригодились, закрыв ее ссадины.

Соня постояла, прислушиваясь к ощущениям – саднили руки, болела коленка, но обида еще не принялась за нее как следует. Возможно, она придет завтра, когда все до конца осознается, но сейчас Соня думала о произошедшем как бы вскользь, словно и не она бежала недавно по дорожке, стараясь не попасться никому на глаза, потому что где-то там, в дальнем конце этого великолепного парка, ее ждал Дарик.

Но теперь это в прошлом. Сейчас Соня полностью осознала: все, Дарик в прошлом. Все эти годы он приходил в ее сны, и она ждала этих снов, потому что там он целовал ее – так же, как в первый раз. Теперь она будет гнать его из своих снов поганым веником. Потому что того Дарика, что жил в ее воспоминаниях, нет – и никогда не было. Она его придумала сама. Но больше она не отдаст ему ни миллиметра своей жизни.

– Соня?

Это Владька, который и уговорил ее прийти сюда. Соня вдруг подумала о том, что было бы, не споткнись она и не рухни в этот искусственный туман. Вряд ли Дарик и Козявка стали бы ее высмеивать открыто. Дарик, скорее всего, сочинил бы наскоро какую-то небылицу, а потом они вдвоем с Козявкой хохотали бы над самим фактом ее присутствия там, куда ее позвали щелчком пальца через почти два десятка лет – и она побежала. Именно побежала через весь парк. Идиотка.

– Что с тобой?

– Ничего. Устала немного. Я ухожу, Владик.

– Я как раз искал тебя, чтобы спросить, не хочешь ли ты домой. – Влад рассматривал расстроенное лицо Сони, гадая, что такое случилось с ней. – Договорились с ребятами встретиться завтра у нас, хоть у тебя, хоть у меня, решим потом. Я думал, здесь будем только мы, а тут полно каких-то левых граждан, и все такие светские, что скулы сводит от скуки. Идем, что ли?

– Ага, идем.

Взявшись за руки, они пошли по дорожке и, обогнув дом, вышли к воротам, за которыми оставили машину. Они приехали на маленькой юркой машинке Сони, Владу было в салоне тесновато, как и Соне – из-за длинной юбки. Но это неважно, ехать недалеко.

У Сони зазвонил телефон, она выудила его из недр сумочки, удивленно глядя на незнакомый номер. Кто бы это мог быть?

– Софья Николаевна, я вас потерял.

Это давешний старик Афанасьев. Соня почувствовала угрызения совести – человек помог ей, а она совершенно забыла о нем, это нехорошо.

– Дмитрий Владимирович, я прошу прощения! – Соня покосилась на Владьку, сидящего рядом и пытающегося устроить свои длинные ноги. – Я уже домой собралась, мы с приятелем в машине сидим…

– Ну вот. – Афанасьев, похоже, огорчился. – А я думал, мы с вами потанцуем. Ну что ж, Софья Николаевна, раз так, я позвоню вам завтра. И если вы найдете время, буду рад видеть вас у себя.

– Конечно, давайте завтра. – Соня обрадовалась, что неловкий момент сглажен. – Я просто не люблю все эти шумные мероприятия, и…

– Ни слова больше. – Афанасьев засмеялся. – Отдыхайте, Софья Николаевна, завтра созвонимся.

Соня с облегчением бросила телефон назад в сумочку и завела двигатель.

– Это тот старик, что прилип к тебе? – Влад искоса глянул на нее. – Видел, как он пялился на тебя…

– Ага, он. – Соня улыбнулась. – Он меня сегодня просто спас, знаешь?

Она ни за что не стала бы рассказывать историю с туфлями Дарику, например. Но Владька – это Владька, с ним можно посмеяться над собственной неловкостью.

– Ну если так, то ему респект. – Влад засмеялся. – Соня, нельзя быть такой бестолочью. Если ты не терпишь каблуки, зачем ты их напялила?

– Думала, привыкну. Туфли-то были вроде удобные, я в них по комнате ходила, и ничего, а когда пришлось больше пяти шагов сделать, вот тут-то и начался кошмар. До сих пор ноги немного болят, прикинь.

– Сейчас приедешь домой, ступни в таз с прохладной водой окуни.

– Да уж окуну, понятное дело. Во сколько завтра наши соберутся?

– Договорились на пять часов вечера. Кстати, Дариуша и Татьяну я не приглашал.

Соня промолчала. То, что завтра соберутся все, кроме Дарика и Таньки, показалось ей отличной идеей. Пусть сидят в своих хоромах, а они все вместе зажарят шашлык, искупаются в озере и вообще повеселятся. Не оглядываясь всякий раз на Козявку, не думая о том, что любое движение может быть жестоко высмеяно, причем всем будет смешно, кроме того, над кем смеются.

– У тебя или у нас, Соня?

– У меня. – Она осторожно едет по дороге, которая в свете луны кажется так, словно только что здесь образовалась. – У меня же есть озеро, устроимся в беседке. Владь, отчего ночью даже очень знакомая дорога выглядит совершенно чужой?

– Я тоже замечал это. Не знаю, может, из-за теней? Ну, тени падают, что-то видно, чего-то нет, вот и получается, что едешь по дороге, которую тысячу раз пешком исходил, а словно впервые ее видишь. А чего ты такая скучная? Что случилось?

– Ничего, просто случайно набрела на поляну в парке, а там, представляешь, устроено кладбище.

– Я видел. Мы с ребятами немного побродили там в начале вечера, пока ты на балконе отсиживалась. Это не настоящее кладбище, но надписи на камнях меня позабавили. Зачем Дарику понадобилось все это?

– Без понятия. – Соня остановила машину у ворот, за которыми была видна освещенная крыша дачи Оржеховских. – Все, приехали, выходи. Тебе мама даже свет зажгла, смотри.

– А ты поедешь, в пустой двор заведешь машину, по темноте потопаешь в дом и все такое? – Влад нахмурился. – Нет, дорогая, не пойдет. Едем к тебе, а я домой через дыру в заборе потом нырну, дашь мне фонарь.

– Как знаешь.

Соня в душе рада такому повороту событий, потому что после сегодняшнего приключения у нее не слишком уютно на душе. Господи, каким же надо быть извращенцем, чтобы вместо беседки устроить кладбище и склеп, пусть даже ненастоящие? Или это делалось специально ради того, чтобы подшутить над ней? Но это же глупо. Не такая уж она персона, чтобы ради нее устраивать такое сборище, тем более она вполне могла не прийти или не повестись на записку Дариуша.

Но она пришла и повелась. Они точно знали, как она поступит. Соня вздохнула украдкой – она по-прежнему круглая дура, когда дело касается Дариуша.

– Как ты думаешь, зачем ему кладбище в парке? – Влад наблюдал, как Соня, подобрав длинную юбку, поднимается на крыльцо. – Оно не настоящее, но мрамор, похоже, подлинный. Это же куча денег. Зачем? И почему на камнях наши имена?

– Я только имя Ильи видела, остальное не рассмотрела.

– Как ты вообще там оказалась?

Соня испуганно повернулась к нему. Она и не подумала, что Владька спросит об этом, хотя любой бы на его месте спросил.

– Я… ну, гуляла. Парк хотела увидеть. И дед этот напрягал, хоть он спас меня, но уж больно ретиво принялся гусарствовать, а я такого не люблю.

– Понятно. – Влад вздохнул. – Я войду?

Они одновременно вошли на веранду, открыв двустворчатую дверь. Здесь пахло чистым полом и геранью. Соня сняла туфли и застонала:

– Какое блаженство! Туфли – это отстой.

– Ага. – Он нащупал на стене выключатель. – Надо было хоть ночник включенным оставить, темень какая!

– Дай я.

Соня знала этот дом так, что могла на ощупь найти здесь любой предмет. Вот и сейчас ее рука уверенно нашла кнопку выключателя, раздался щелчок, и свет залил гостиную.

– Твою мать!

Влад попятился, схватив Соню за руку.

Посреди гостиной в луже крови лежала Танька-Козявка. В бальном платье, совершенно мертвая. Кровь была повсюду – на полу, на скатерти, на стенах. Соня почувствовала, что ее сердце застучало так сильно, что казалось – вот-вот лопнет корсет, а Влад уже набирал телефон полиции.

Труп пошевелился, Танька села на полу, глядя на приятелей своими темными глазами. Ее улыбающиеся, накрашенные алой помадой губы будто повторялись в ране на шее, такой же красной и тоже словно улыбающейся.

Этого Соня уже не вынесла, воздух стал вязким и горячим, тьма окутала ее, закружила и больно ударила по лицу чем-то шершавым и твердым.

6

– Говорил тебе, не надо этого делать.

Голос Дариуша звучит издалека, Соня хочет открыть глаза, но ей это не удается.

– Ты лицо ее видел? Успел заснять?

Это голос Татьяны, холодный и злорадный. Соня открывает глаза – они сняли скатерть с ее стола и засунули в пакет. В дверях стоит Влад со стаканом воды – Соня никогда до этого не падала в обморок, но сегодня последнее перышко, похоже, сломало спину верблюда. Сначала кладбище, пусть даже и ненастоящее, теперь труп Таньки посреди гостиной.

– Соня. – Дариуш улыбнулся, глядя на нее. – Ты же не обиделась, надеюсь? Ну очень смешно вышло, согласись! Видела бы ты свое лицо!

– Вы с дуба рухнули оба? – Влад подошел к Соне и подал ей полотенце, в которое завернул лед. – Приложи, не то скула распухнет, я не успел тебя подхватить, приложилась знатно.

Соня молча смотрит, как в ее гостиной Дарик и Козявка оттирают искусственную кровь.

– Сонь, ну невозможно было удержаться. – Татьяна поворачивает к ней смеющееся лицо. – Давно я так не веселилась. Ты реагируешь очень бурно, а наблюдать крайние проявления человеческой психики так забавно!

Соня молча поднялась с дивана, отложив полотенце со льдом. Она понимала, что если даст сейчас волю бушующей в ней ярости, то доставит Татьяне и Дариушу еще больше удовольствия, но и молча наблюдать, как они хозяйничают в ее доме, тоже нельзя, получается, что она совсем уж тряпка.

– Уходите.

Это слово упало в гостиной и прекратило веселье.

– Соня, ты что, обиделась? – Дарик смотрит на нее проникновенно и удивленно. – Ну, какие глупости, это просто шутка старых друзей.

– Я не то чтобы обиделась, Дарик. – Соня ощущает, что внутри у нее образовался комок колючего льда, и он заморозил ее насквозь. – Но то, что вы ввалились в мой дом, устроили здесь беспорядок и решили, что так оно и должно быть – недопустимо и ненормально, и я удивлена, как вам такое вообще могло прийти в голову. Я настаиваю, чтобы вы немедленно покинули мой дом, иначе я вызову охрану и вас выведут. Время пошло.

Татьяна и Дариуш переглянулись. Они еще не до конца верили в происходящее – ну, не может Соня вот так просто выставить их из дома, когда она должна считать за счастье, что они к ней пришли, но не похоже, что она шутит. Ее холодный взгляд и ледяной голос – все это, возможно, розыгрыш, тоже по-своему смешной, потому что это сейчас не Соня. Не та Соня, которую они знали.

– Сонь, да ладно тебе кукситься, ведь весело получилось! – Татьяна пытается перевести все в шутку. – Ты бы видела свое лицо!

– Весело – кому? Вам двоим? – Влад сел на диван и вытянул ноги. – Ребята, у вас обоих, похоже, проблемы с общением.

Соня молча смотрит на Дариуша и Татьяну. Все изменились за эти годы, даже она изменилась – но не эти двое. Они по-прежнему ищут развлечений в театре, где актерами выступают окружающие их люди, и актерство это вовсе не добровольное.

– Вы двое чего-то не поняли? Покиньте мой дом.

Дариуш подошел к ней, и Соня ощутила запах его одеколона. Он оказался так близко, как она могла только мечтать, его взгляд был недоумевающий и знакомый.

– Сонь, ты что, правда обиделась?

Она молча достала из сумочки телефон и набрала номер охраны.

– Ладно, мы уходим. – Татьяна сердито тряхнула головой. – Знала бы я, что ты стала такой сопливой истеричкой, нипочем бы связываться не стала. Идем, Дарик.

Она продефилировала к выходу, Дариуш пошел за ней. В дверях обернулся – Соня стояла неподвижно, глядя на них пустым взглядом. В какой-то момент ему показалось, что он совсем не знает ее. Где-то они с Танюхой просчитались, видимо.

– Увидимся, Сонь. Извини за беспорядок. Красивое платье, очень тебе идет.

Он вышел, Соня с Владом слышали, как стучат каблуки Татьяны по дорожке сада. Соня вздохнула – совершенно не нужно было Владу все это видеть, у него однозначно есть вопросы, а уж то, что она сейчас собирается сделать, и вовсе покажется ему странным, но услать его не выйдет, по всему видно, что он намерен остаться с ней.

– Скула ссажена.

– Скажи мне что-то, чего я не знаю. – Соня сбросила туфли и пошлепала в спальню. – Подожди, я сейчас. Если я не вылезу из этого платья немедленно, меня просто разорвет на части… вот черт!

«Молнию» на спине заело, Соня, пытаясь извернуться, чтобы ее расстегнуть, едва не вывихнула себе руки.

– Влад! – Она поняла, что сама не справится, более неловкой ситуации не придумаешь, будь она одна, платье пришлось бы разрезать, а так его еще можно спасти. – Владь, иди сюда, я тут…

Он слышал ее сопение и истолковал его совершенно правильно.

– Погоди, не дергай, я сейчас…

Замочек заело, он осторожно дернул, потом еще – замок подался, и платье раскрылось, оголяя белую Сонину спину.

– Готово. Я подожду в гостиной.

– Ага, я мигом.

Соня вылезла из платья и повесила его на плечики, колготки снялись не так быстро, там, где были ободраны колени, они присохли к коже, и ссадины снова закровоточили. Соня надела домашнее платье и вышла в гостиную, то, что представляет собой весьма живописное зрелище, она поняла только по ошеломленному лицу Влада.

– Ты чего?

– Сядь. – Влад взял оставленное Соней полотенце. – Объясни мне, как ты за один вечер умудрилась разбить себе локти, ссадить ладони и коленки, синяки, так и быть, не считаем, хотя и их немало. Утром этого не было.

– Влад, я…

– Нет, подружка, темнить будешь с кем-нибудь другим, а я прошу объяснить, что, черт подери, здесь происходит! – Влад аккуратно вытер кровь с Сониных коленок. – Йод у тебя где?

– Йод? – Она заполошно отпрянула. – Нет, Владик, не надо йода. Он щиплется, и я же это в фонтане промыла!

– Отличное решение, учитывая, что ты понятия не имеешь, что за вода течет в том фонтане. Насколько я помню, твоя бабушка аптечку держала в ванной, и не думаю, что это изменилось. Сейчас ты мне все объяснишь, и не вздумай врать.

Соня понимала, что время идет, надо еще прибраться в гостиной и сделать то, что она планировала – но спровадить строптивого приятеля у нее не получится. Он очень похож на свою мать, а эта дама всегда добивается того, чего хочет.

– Можешь пищать. – Влад открыл пузырек с йодом. – Завтра это будет болеть зверски.

– Оно и сейчас уже болит…

– Ну а завтра станет еще хуже. – Влад безжалостно пригвоздил Соню к дивану одним движением пальца. – Сидеть! Ну и наказание с тобой, Соня. Нужно отмыть эту дрянь, пока не засохла, скатерть отнесу матери, возможно, она ее спасет, нет – значит, выставишь Дариушу счет. Ну чего ерзаешь?

– Владь. – Соня беспомощно смотрит на него. – Ты иди, я сама…

– Попытка так себе. Есть что-то еще, и я из тебя намерен это вытрясти, поэтому лучше скажи сама.

Соня понимает, что рискует нажить себе репутацию параноика и истерички, но сбрасывать со счетов свои подозрения не хочет. И если бы не Владька, который через двадцать лет вдруг принялся изображать из себя доминантного самца, она бы сама все устроила, но теперь не получится.

– Соня.

– Не смей на меня давить, вот еще! – Она попробовала возмутиться, но без холодной колючей ярости, которая клокотала в ней совсем недавно, возмущение получилось наигранным. – Владик, тебя Елена Владиславовна совсем потеряла…

– Софья, или ты немедленно скажешь, что здесь, мать твою, происходит, или я за себя не ручаюсь.

– Просто нужно поискать «жучки» и камеры.

Ну вот, она это сказала, сейчас он засмеется и покрутит пальцем у виска – да, Соня, похоже, ты спятила, шляясь по придуманным мирам, полным эльфов и прочей сказочной чепухи. И если подумать, то это именно так и выглядит – паранойей. Если не знать того, что знает она.

Но Влад спокойно кивнул и вынул из кармана допотопный телефон.

– Логично. – Он снял заднюю крышку и на что-то нажал, выдвинулась антенна. – Мать у меня отобрала айфон и прочие игрушки, тут она в своем праве, конечно. А вот эту лабуду не просекла. Я сделал ее так, для развлечения – выглядит как старый кнопочный телефон, коим он и был задуман изначально, но у него есть дополнительные функции, тут уж я постарался. Мы сейчас мигом вытащим на свет все, что есть здесь лишнего.

Он снял пиджак и бросил его в кресло, набрал на клавиатуре телефона несколько цифр, и аппарат вдруг загудел.

– Это что, Владь?

– Это как раз то, что нам надо – устройство, отслеживающее все посторонние сигналы. Так, твой телефон у тебя в сумочке, поехали дальше… упс!

Аппарат пискнул, и Влад присмотрелся к книжным полкам. Ну так и есть, крохотная камера, передающее устройство. Влад отсоединил камеру и продолжил свое путешествие по Сониному дому. В спальне нашлась вторая камера, пристроенная на карнизе, еще одна нашлась в ванной. Влад все больше удивлялся – зачем Дариушу и Татьяне понадобилось их устанавливать в доме у Сони?

В прихожей его устройство пискнуло около телефона, висящего на стене. Этот аппарат был установлен сразу после постройки дома – профессор Шумилов обязан быть доступен в любое время. В каждом доме Научного городка был такой аппарат, но отчего устройство сработало около него?

Влад раскрутил трубку – так и есть, допотопный «жучок», который тем не менее находился в исправном состоянии. И это не Дариуш с Татьяной его установили, это работа совершенно других людей.

Еще раз обойдя весь дом и убедившись, что больше в нем нигде ничего лишнего нет, Влад вернулся в гостиную, где на диване маялась Соня. Невозможно было представить, что сегодня, увидев ее в вечернем платье, с макияжем и прической, он вдруг подумал, что красивее женщины, пожалуй, не видел. Сейчас Соня – снова Соня: в домашнем платье, со свежей ссадиной на скуле, с разбитыми коленками. Но ее глаза, ставшие совершенно синими в свете небольшой, но яркой люстры, все так же волнуют его.

Он сам на себя рассердился за это, да так, что предпочел не смотреть на Соню, а изучать «жучки» и камеры.

– Почему мама отобрала у тебя телефон и прочее?

– Потому что я как дурак много лет пахал без отдыха, по восемнадцать часов в день проводя в вирте. – Влад вздохнул. – Конечно, я создавал игры и многое другое тоже, но в какой-то момент навалились проблемы с головной болью, зрением, распалась семья, и вообще я вдруг обнаружил, что уже лето, хотя мой внутренний сенсор четко показывал апрель. Док меня огорошил радостной вестью, что если я не выползу в реал, забросив работу, то меня ожидает целый парк неприятных аттракционов. И мать, естественно, наложила вето на все, что имеет отношение к работе. Она вообще-то смирная у меня, но иногда… Ладно, это дела прошлые. Ты мне скажи, что это было? Зачем Дариуш и Татьяна приперлись в твой дом и устроили эту клоунаду? И что за фигня со следящими устройствами? Почему у тебя сбиты колени и куча синяков? Соня!

– Принеси ведро с чистой водой, нужно это отмыть, пока не засохло. – Она вздохнула. – Черт подери, болит… Принеси, Владь. Что это за мерзость?

– Искусственная кровь из магазина приколов. – Голос Влада слышен из ванной. – Сонь, а тряпки где?

– В чулане, открой дверь, там швабра и ящик с тряпками и щетками… нашел?

– Да, нашел, сиди.

Ему снова стало неловко – не виделись два десятка лет, а он влез в ее жизнь неожиданно по самую макушку. Он и сам не знает, зачем ему это, но уйти, оставив Соню одну, он уже не может. Когда-то он ходил по улицам Научного городка, держась за ее крепкую ладошку, и Соня была очень добра к нему. Но сейчас дело, конечно, не в этом. Просто ему нужно знать, и все. Чтобы понять, разобраться – соединить свои детские впечатления и воспоминания, и то, что он увидел сегодня.

А ведь Соня говорила, что не все так просто. Он не слышал. Или нет, не так. Он слышал, но не понял, что она имеет в виду, да и сейчас понимает с трудом. Глупость какая-то: влезть в чужой дом, устроить такое, понатыкать камер… В этом нет ничего нормального, а Соня, видимо, точно знала, что и как.

– Присохнуть успела, но отмывается. – Влад с сомнением посмотрел на свою белую рубашку, но пятна уже образовались, и теперь вопрос лишь в том, отстирается это вещество или рубашку придется выбросить. Не снимать же ее теперь.

– Идиотизм… – Соня вздохнула и подула на ссадины на коленках. – Я думала, им достаточно того, что они в доме у Дариуша затеяли. Я чудом не угодила в ловушку, но мне следовало помнить, что Танька и Дарик никогда не отступают, не так, значит, эдак, но добьются своего.

– Я снова ничего не понимаю. – Влад бросил тряпку в ведро и сел на стул рядом с Соней. – Что-то произошло на балу?

– Ну… да. – Она потупилась. – Я сама виновата, честное слово.

– Похоже, ты слишком во многом виновата, Соня. – Влад покачал головой. – Если сложить все, в чем ты, по твоим словам, виновата, то наберется на три пожизненных срока.

– Да ну тебя… – Соня снова подула на сбитые коленки и потрогала скулу. – Что же это, все соберутся, а я буду как после допроса в гестапо?

– Ну и что. – Влад поддел ногой край дорожки, укладывая ее ровно. – Что произошло в доме у Дариуша?

– Это не совсем в доме, Владик.

Так его называла только мать – Владик. Для всех он был Влад, и ему нравилось это сокращение от его имени, звучало оно мужественно, сразу вспоминался непобедимый Влад Цепеш и вся эта вампирская лабуда. И хотя он был не жесток и не агрессивен, ему нравилось, что его обычное домашнее имя можно сократить до такого – Влад. Но мать этого не признавала, а Соня даже не знала, что он давно уже никакой не Владик-Владька, а Влад.

– Соня, я что, клещами из тебя буду тянуть? Объясни мне, что произошло.

– Долго объяснять, Владик. – Соня отвернулась к окну, но смотреть там было не на что – темень. – Это не вчера началось, просто я думала, что когда-то это было просто детство, жестокие забавы списала на подростковые гормоны. А сегодня поняла, что все эти годы Дарик и Татьяна просто ждали момента, чтобы собрать нас всех, всю нашу старую компанию, и напоследок хорошенько позабавиться – так, как они считают смешным. Этого сразу не расскажешь…

– Я не тороплюсь, Соня. – Влад оседлал стул и вытянул ноги. – Просто расскажи, чтобы я понял, о чем вообще идет речь.

– Ты тогда маленький был… – Соня продолжала смотреть в окно – или смотреться в него, потому что стекло больше напоминало зеркало. – Ты помнишь тот год, Лиза пропала?

– Помню, но как-то смутно.

Он забыл что-то. Или не сказал, а потом забыл – и помнил, почему не сказал: мать заперла его в доме. Он так и не понял, из-за чего, но все разговоры отлично помнил. Сначала искали Лизу – ну, мало ли, забрела куда-то, она могла сбежать или уйти вместе с Анжелкой, но всегда возвращалась, неизменно чистенькая и молчаливая. И в тот день тоже ушла, несколько дней ее искали в лесу, на болотах за рекой, в селе.

А потом стали искать тело. Тут он помнит, что стоял на чердаке своего дома и смотрел, как водолазы ныряют в озере на участке профессора Шумилова. Потому что она могла упасть в воду и утонуть. Водоем был небольшой, каких-то десять метров в диаметре, посередине очень глубокий, метров пять. Водолазы обыскали каждый миллиметр дна, но так ничего и не нашли.

Таким же образом были обысканы все близлежащие озера, потом река. Параллельно в овраге искали место, где недавно обрушилась глина – Лиза могла попасть под сход породы, такое раньше случалось с другими людьми. Но нигде не было никакого признака того, что недавно обрушились стенки оврага. Лето в тот год выдалось сухое, глина спрессовалась в камень.

Лизу искали на болотах, но когда стали искать тело, то прощупывали баграми топкие места, хотя и понимали: если девочку затянуло в трясину, никакие багры не достигнут дна. Он помнил все эти разговоры, которые вполголоса вели взрослые. Но при чем здесь Дариуш и Татьяна?

– Тогда они были ни при чем. – Соня вздохнула. – Они тоже помогали искать Лизу, как и все наши. И мы с Дариком как-то… подружились, что ли. Мы-то все из Александровска, его папаша как раз тогда поднимал бизнес, и они переехали в столицу, но летом по-прежнему Дарик приезжал сюда, хотя его дедушка уже умер… или потому и приехал, чтобы помочь бабушке? Я не помню. Но мы подружились с ним, понимаешь? Мне казалось, что я все ему могу рассказать – подруг у меня не было, их не приветствовала мать. Типа, у тебя есть сестра, как ты смеешь заводить подруг, когда она так больна! У нас всегда так было. Хотела я в кружок танцев записаться – ты собираешься танцевать, когда Лиза так больна?! Или там хочется мне на елку пойти и чтоб костюм мне сшили как у принцессы – как ты можешь, черствая, бесчувственная дрянь, у нас такое горе, твоя сестра… Ну, ты понял.

– Черт… я не знал.

– Ты маленький был, Владик. – Соня грустно улыбнулась. – А твоя мама это знала. Ну вот так у нас было в семье. Дед и бабушка были заняты наукой, как и папа, у них до меня не доходили руки. А дома царила мамина воля и ее понимание того, как все должно идти. Папа был занят то в лаборатории, то в командировке, а приедет – мама ему: Лиза уже вот так может, а у Лизы прогресс! Смотри! Ну а я что. Сижу себе, уткнувшись в книжку, и все. У меня никакого прогресса, и по алгебре тройка. Но я-то здорова, просто тупая и бесчувственная, понимаешь.

– Мрак.

– Я так и не простила их. Я плохой человек, потому что знаю точно, что не прощу им этого никогда, хоть сто лет проживу. Я не простила ни маму – за то, что она сделала с моим детством, ни отца, который своим молчанием помогал ей превращать мою жизнь в кошмар. – Соня сжала кулачки. – Я совсем не добрая, Владик.

– Я понимаю. Но где здесь Дариуш?

– А уже рядом. – Соня прикрыла глаза, словно свет люстры причинял ей боль. – Он разговаривал со мной. Расспрашивал о том о сем. Мы с ним о многом переговорили за то лето. Он об отце рассказывал – там ситуация тоже была не сахар, несмотря на все деньги. В общем, мы с ним стали очень близки – нет, ничего такого, ты не подумай! Но я просыпалась и знала: есть Дарик. И в тот день, когда пропала Лиза, мы все сидели у них во дворе, приехал отец Дариуша и позвал соседей помянуть профессора Андриевского, как раз была годовщина со дня его смерти. Это, конечно, бабушка Дариуша настояла, самому папаше было плевать, но он приличия хотел соблюсти. Мы сидели сначала вместе со всеми, а потом взрослые завели свои научные разговоры, нам стало скучно, и мы пошли в сад, там у Дарика были устроены качели, на двух столбах висели, помнишь?

– Помню. – Влад понимал, что Соня рассказывает ему про тот день, который он забыл. – Качели были, да.

– Мы уселись втроем, там такая вроде скамейка на цепях висела, всем хватило места. И качались, Дарик бухтел на отца, я думала о том, что хорошо было бы незаметно свалить от матери с глаз долой. И что неплохо было бы сейчас перелезть через забор и пойти на речку, пока мать обо мне не вспомнила и не навязала Лизу. У Лизы как раз тогда был очень плохой период…

– Как это?

– Аутизм бывает разный. У Лизы была очень тяжелая форма – она практически не говорила, ни с кем не контактировала, иногда бывала агрессивной. В общем, мне от нее доставалось, причем предвидеть, отчего она взбесится в следующий раз, никто не мог. Мать говорила: не умрешь, ты здоровая кобыла, а Лиза больна! Но одну боялась ее отпускать, вот и навязывала мне сестру время от времени – идешь гулять, неблагодарная бесчувственная дрянь? Возьми сестру, что она все сидит взаперти, она же такая, как все, даже умнее всех вас в сто раз, а ты… В общем, мне этого не хотелось.

– Она лишила тебя всего. Твоя мать. – Влад с сожалением смотрит на Соню. – Я не знал…

– Маленький был, а все остальные знали. Но никто не вмешивался – дела семейные. И мы тогда сбежали с Дариком, а тебя оставили, потому что я была не уверена, позволит ли тебе твоя мама с нами пойти, а спросить у нее не могла, рядом сидела моя мать, она бы услышала, что я собралась на свободу, и не пустила бы меня либо навязала мне Лизу.

– И я остался?

– Да, ты был хороший мальчик, очень понятливый. – Соня улыбнулась. – Иногда я думаю, что если бы я взяла тогда Лизу с собой, она бы не пропала. Мать до самой смерти винила меня – я сбежала веселиться с друзьями, а Лиза осталась одна и исчезла. Я это слышала каждый день, Владик. Каждый гребаный день в течение семи месяцев, пока мать не поняла, что Лиза никогда не вернется. Тогда она просто напилась таблеток и отправилась дальше искать свою дочь. Со мной, здоровой кобылой и бесчувственной неблагодарной тварью, ей больше нечего было делать.

– Это ты сама так себя сейчас?..

– Нет, она такую записку оставила.

Соня отвернулась, и Влад понял, как ей тяжело это рассказывать. А он словно заполнял пробелы, возникшие за последние двадцать лет, и ужасался тому, что перед ним вдруг открылось. Такая бездна отчаяния была рядом, а он не видел, не понимал по малолетству.

– Я нашла мать и записку нашла. Отец, как всегда, был в отъезде, на какой-то конференции вместе с бабушкой и дедом, а я оставалась с матерью. Я проснулась утром, пошла на кухню приготовить завтрак, потом понесла ей поднос с кофе и тостами…

– Ты что, на правах прислуги была в доме?

– Ну, типа того. Я же была здоровая бесчувственная лошадь. – Соня горько улыбнулась. – Я зашла в ее спальню, а она… там мертвая. И записка эта.

– И ты прочитала.

– Да. – Соня горько улыбнулась. – Сейчас, по прошествии стольких лет, я понимаю, что моя мать была нездорова. Но тогда…

Влад представить себе не мог, что пришлось пережить его подруге. Болезнь сестры, зацикленность матери на старшей дочери, и остальная семья – нет, чтобы пролечить Наталью, или хотя бы посоветоваться с психиатром, предпочла не выносить сор из избы, домочадцы только молча отворачивались, чтобы не замечать, как психопатка превращает жизнь второй дочери в ад. Они были заняты – двигали вперед науку. Как будто это оправдание скотству. Теперь понятно, отчего профессор Шумилов составил завещание в пользу Сони. Он чувствовал свою вину перед ней – видимо, осознание содеянного все-таки пришло.

– И как ты…

– Никак. – Соня с сожалением смотрела на свои сбитые руки. – Болит… Никак я. Позвонила в милицию, потом на работу отцу и деду, они же за границей были, с кафедры им перезвонили туда. В общем, вот так. Ну и Дарику позвонила. Мы тогда много разговаривали, нам телефон оплачивал дедушкин институт. Мать похоронили, отец долго мямлил, что мама, дескать, была не совсем здорова и я не должна принимать близко к сердцу то, что она написала… Но если они знали, что она не совсем здорова, почему оставляли меня с ней? Ответ прост, как ножка стула: им так было удобно. Просто ничего не делали, они же наукой заняты, а это дома – да ну, ерунда, само рассосется. Но, видимо, они понимали, что накосячили, потому что летом привезли меня снова сюда. И здесь снова был Дарик, и вся наша компания, а самое главное – я не смотрела поминутно на часы, не боялась возвращаться домой… я стала свободной, ты понимаешь? Я с рождения сидела в камере, ключи от которой держали мать и Лиза. И тут я обрела свободу. И я… мы с Дариком тогда много времени проводили вместе…

– У вас был роман.

– Да. – Соня покраснела. – Я так думала, по крайней мере. Он же чуть старше меня, а я была просто дикая. И тут первое мое в жизни лето без окриков, запретов и напряжения внутри. Знаешь, когда в животе постоянно холодно от беспокойства. Вот я все годы с этим холодом и жила, а тогда он в один момент вдруг пропал. И тут Дарик… В общем, я ему доверяла, очень доверяла. А он, оказывается, все это придумал с Татьяной.

– Что?

– Ну, наши с ним отношения в то последнее лето. – Соня снова уставилась в окно. – Это была шутка, понимаешь?

– Что было шуткой?

– То, что он сделал. – Соня беспомощно посмотрела на Влада. – Наших они в это не втянули, конечно. Наши бы этого никогда не одобрили. Они воспользовались ребятами из деревни. И когда Дариуш… в общем, когда мы были уже почти раздеты, они все выскочили откуда-то из зарослей, стали выкрикивать… ну, разное. Схватили мою одежду, утащили. И смеялись – Татьяна с Дариушем смеялись тоже, я эти крики слышу до сих пор иногда.

– Не может быть.

– Может. – Соня поднялась и подошла к окну, уткнулась лбом в стекло. – Я никому не сказала. Прибежала домой – благо заросли кругом, влезла на чердак, нашла старое платье. Потом только в дом смогла войти, хотя там никто бы и внимания не обратил, в каком я виде. Дед и бабушка спорили о каком-то синтезе. А я… я то лето провела одна.

– Я помню это, просто не знал, почему. Думал, из-за смерти матери.

– Вот потому. – Соня обернулась к Владу и посмотрела на него в упор. – Все думали, что это из-за матери, но на самом деле – из-за того, что сделали Дарик и Танька. Только имей в виду, я это тебе рассказываю не для того, чтобы ты меня пожалел. И не вздумай. Просто иначе ты бы не понял, что произошло сегодня.

– И потому ты не хотела идти на этот бал?

– Потому. – Соня опустила ресницы. – Я все эти годы думала, что Дарик не виноват, что это Танька его с толку сбила. И пошла, чтобы это понять. И тут мне принесли записку от Дарика – дескать, хочу поговорить, все объяснить, много лет думал о том, что тогда произошло, и корил себя… В общем, в таком духе. И указание – в дальнем конце парка, за фонтаном с Русалочкой – белая беседка.

– А там было устроено бутафорское кладбище.

Влад помнил день, когда они гуляли по кладбищу, и Соня вдруг вскрикнула и бросилась бежать с ужасным воплем. И как Тамара Кузьминична, бабушка Сони, профессор и продвинутая дама, позвала из деревни бабку Агафью Бутейку – «выливать» испуг.

– Танька и Дарик знали, что я приду. – Соня потерла виски. – Они были в этом уверены и не просчитались. Я бежала по дорожке, чтобы снова оказаться рядом с Дариком. Они знали, что я заскочу в этот склеп, толком ничего не рассмотрев, а когда рассмотрю… Они даже туман искусственный пустили. Они все рассчитали правильно. Им было мало просто посмеяться – как тогда, они привлекли аудиторию. Вернее, хотели все заснять и выложить в Интернете. Они просчитали меня, понимаешь?

– Не до конца. – Влад поднялся и взял Соню за руку. – Они забыли, что тебе уже не тринадцать лет и даже не четырнадцать. И ты не бросишься с визгом наутек.

– Я почти бросилась, в тумане просто споткнулась, и тут они. Я их увидела и услышала, а они меня – нет, перемудрили с этим туманом. Влад, неужели эту поляну Дарик построил только с единственной целью – заманить меня туда и напугать до смерти? Я поверить не могу…

– Судя по всему, он больной на всю голову сукин сын. – Влад думал о том, что зря не подрихтовал Дариушу лицо. – Они оба просто психи, учитывая, что они сотворили здесь. Только очень нездоровые люди могут проделывать подобные вещи.

– Или те, кому больше нечего делать.

– А камеры? Нет, Соня, это ненормально, думай что хочешь. Я рад, что Илья отговорил меня приглашать на наше сборище этих двоих.

– Так это Илья тебя отговорил? – Соня удивленно вскинула брови. – И что он тебе сказал? Как это мотивировал?

– Сказал, что видеть их никто рад не будет, достаточно сегодняшнего вечера.

Соня задумалась. Она знала, что Дарик с Танькой сделали Машке – и та всю жизнь доказывает, что она лучше всех. Может, и остальным они тоже насолили?

– Вот вы где.

Влад обернулся – в дверях стояла мать.

– Мам…

– Владик, ну можно ли так меня пугать?! А это что? Кровь? Владик, у тебя рубашка в крови! Соня, ты избита. Что произошло, кто-нибудь мне объяснит?!

Соня и Влад переглянулись.

Да, некоторые вещи не меняются.

7

Все-таки они не виделись очень давно.

Влад полил шашлыки пивом и украдкой покосился на присутствующих.

Неловкость прошла сразу, словно они не виделись не двадцать лет, а один учебный год. Они так же весело болтали, просто новостей накопилось больше, и все стали взрослыми.

И эта всеобщая взрослость повергала Влада в состояние веселого недоумения. Конечно, он понимал, что за столько лет все выросли и могут открыто курить, пить пиво и заниматься разными вещами, не противоречащими законодательству. Когда-то он был малышом в их компании, а сейчас – нет. Хотя шашлыки его отправили полить пивом именно потому – ты же самый молодой, тебе и сторожить, чтоб мясо не пригорело! Это была, конечно, шутка, и шутка приятная, необидная. Это в десять лет ему хотелось перестать быть «мелким», а сейчас самый молодой – звучит даже приятно.

Восприятие меняется. Влад украдкой взглянул на Соню. Все эти годы его мать общалась с ней здесь, на даче. Она много раз пыталась ему рассказать разные новости, связанные с Соней, он делал вид, что слушает, иногда действительно слушал, но представить себе взрослую Соню не мог, как никого из его прежней дачной компании.

Влад и сам не знал, как так вышло, что он не виделся ни с кем из них столько лет – ведь дачи здесь остались, никто из его старинных приятелей не продал свой дом новым напористым покупателям, облюбовавшим это место в пяти километрах от Александровска. Он приезжал сюда до выпускного в школе, но после того лета, о котором рассказала Соня, компания распалась, и теперь он понимал почему. Потом ребята совсем уже повзрослели и разъехались по институтам-университетам, а затем уехал и он сам. Так и ушло безвозвратно их общее детство.

Иногда он все-таки приезжал сюда – но вместе с женой, которой здесь не нравилось, она хотела сломать старый дом и построить новомодный дворец, это казалось ему диким и невозможным, да и мать была бы против. Они уезжали, недовольные выходными и друг другом, и увидеться ни с кем не удавалось. А потом и вовсе прошлое забылось, жизнь его завертела – работа, вечные разборки в семье, развод, который просто раздавил его. И вот он здесь, и прежняя его компания тоже здесь. Повзрослевшие, но очень узнаваемые. Вот Мишка – Влад когда-то дружил с его братом, но Ромку в компанию «больших» не принимали, Мишка боялся, что Ромка выболтает матери про их похождения. А за Влада ручалась Соня, и она же запрещала ему даже намекать кому бы то ни было, где они были, что делали и о чем болтали. С Ильей Влад столкнулся сразу – они мгновенно друг друга узнали, как узнаются люди, выросшие вместе. Это Илья предложил собраться сегодня, а Влад подбросил идею встретиться у них или у Сони. Илья очень возмужал, но глаза его остались прежними – синими и внимательными, а лицо, пожалуй, годилось в Голливуд. Его тело, отлично тренированное, даже в одежде рельефное, вызывало зависть и восхищение. Илья тренировался с детства – не для каких-то спортивных достижений, а для себя, просто он так решил.

Мишка Ерофеев и в детстве был коренастым, сейчас его фигура обрела плотность, но плотность накачанных мускулов, а не жира. Мишка все такой же ироничный, со своеобразным юмором, девчонки хихикают, слушая его. Девчонки, да. Ну, с Соней все понятно – пожалуй, слишком понятно. Влад снова оглянулся на нее – сидит в плетеном кресле Тамары Кузьминичны и улыбается, слушая Мишку. Влад в толк взять не может, как человек, который первую половину своей жизни прожил в таком кошмаре, вообще способен улыбаться.

А Машка смеется. Машка, доктор наук, преподаватель прикладной математики. Длинноногая красавица с тонкой талией и высокой грудью. Машка, мать двоих малышей, оставленных ради такого случая с супругом и бабушкой дома. Здесь же, в Научном городке. Оказывается, все приехали семьями. Кроме Сони, у нее семьи нет и, насколько он теперь понимает, никогда и не было.

Ну и он приехал один – к матери. Мать всегда была его опорой, она одна всегда и безусловно поддерживала его и, если необходимо, употребляла свою власть, чтобы вытащить его из очередного тупика. Это случалось всего несколько раз в его жизни, в тот момент, когда все рушилось и все отворачивались от него, и весь мир, кажется, ощетинивался против него – приходила мать и решала проблемы, даже если он не хотел. И потом оказывалось, что она во всем была права, а он – дурак дураком, что ее не слушал.

– Владик, что там с мясом?

Они все до сих пор называют его по-старому – Владик, и он понимал, что поправлять их глупо. Да и не так это плохо – почувствовать, что не все изменилось.

– Маш, посмотри сама, я не очень разбираюсь в мясе.

Танцующей походкой Машка подошла к нему и отодвинула его от мангала.

– Так, мясо готово, все за стол! – Маша потрогала пальцем кусочек, истекающий ароматным соком. – Еще несколько минут, и можно снимать. Доставайте напитки из холодильника.

Маленький переносной холодильник принес Илья. Там остывали кока-кола и пиво. А красное вино не пьют охлажденным – его Соня выдала. Она, оказывается, пьет только сладкие напитки типа ликера, но шашлык предпочитает есть, запивая кока-колой. Этого, конечно, никто понять не смог, все смеялись и подначивали Соню, а она полулежала в старом плетеном кресле, ради такого случая вынесенном на улицу, и улыбалась. Влад вдруг подумал, что она повадками похожа на кошку – милая, обманчиво мягкая, и один бог знает, какие мысли прячутся за этой ленивой улыбкой.

– Девчонки и мальчишки, давайте за встречу. – Илья наполняет стаканы пивом, а Соне Мишка наливает коричневую шипучку. – Девчонки все такие же красавицы, и даже прекраснее, чем были, парни, я вижу, что каждый из вас нашел свое место в жизни. Я страшно рад всех видеть. Нам нужно больше не терять друг друга из виду. Выпьем, не то я сейчас умру от запаха мяса.

– Ага. – Соня отхлебнула шипучки. – Владик рассказывал, что мы вчера застали в моем доме?

– Рассказывал. – Мишка фыркнул. – По ходу, Дарик и Козявка прогрессируют. Но это уже гребаное днище – вломиться в чужой дом, устроить там погром и наставить камер и «жучков».

– В Интернете выкладывают, у Козявки есть сайт, где она размещает видео таких вот шуток. – Маша подняла миску. – Ребята, кому салатик?

– Всем. – Мишка взял у нее миску и принялся всех обходить, накладывая салат в тарелки. – Мясо и овощи – отличное сочетание. Да, я видел этот ее сайт, видео там иногда проскакивают мерзкие. Один раз даже было видео, как женщина от испуга упала в обморок. Это провисело недолго, она его удалила через сутки, когда оказалось, что та женщина была беременной и от испуга ребенка потеряла. Но я успел скопировать, и мое авторитетное мнение таково: эти двое заигрались, они реально очень плохо закончат, оба. Когда-то они подшутят не над тем человеком, и он им эту шутку отсмеет по полной программе.

– За это и выпьем. – Маша наколола кусочек мяса на вилку и откусила. – Божественно. Ну, вы, наверное, в курсе, что они мне когда-то сделали?

– Нет. – Илья нахмурился. – Так, значит, и тебе тоже?

– Что значит – тоже? – Маша уставилась на Илью. – Ах, вот оно как.

– Да. – Илья нахмурился. – Я понимаю, что прошло почти двадцать лет и глупо обижаться до сих пор, я много раз уговаривал себя отпустить это, но не смог. Потому и принял приглашение Дариуша – он писал, что хотел бы помириться, что многое понял за эти годы, но ничего он, как я вижу, не понял.

– Илюш…

– Ничего, Маша, это в прошлом. Я расскажу – и отпущу это наконец. – Илья вздохнул. – Раз уж мы все здесь собрались. Я так понимаю, у каждого из нас есть счет к этим двоим?

– Кроме меня. – Влад подлил себе пива. – До вчерашнего дня я вообще был не в курсе.

– Ты был маленький. – Маша похлопала его по руке. – Ты их не интересовал, потому что был ребенком. К тому же, обидь они тебя, твоя мама разрушила бы их дома, убила бы их собак, подожгла руины и останки и сплясала бы на их костях. Мы же все знаем твою маму, Владик.

– Скажи тете Хане, что Беня знает за облаву. – Мишка засмеялся. – Да, парень, мы все уважаем твою маму, грандиозную даму, которая за своего мальчика порвет любого. Конечно, Дариуш и Татьяна не самоубийцы, чтобы трогать маленького Владика. Да и что они могли тебе сделать, машинки отнять? А мы – другое дело, у нас у всех к тому времени были тайны и слабые места. Да, меня они тоже уцепили за них, и вполне возможно, я еще немного выпью и расскажу вам, что они мне сделали. Давай, Илюха, сними груз с души.

– Груз в самом деле смешной – детская обида. – Илья налил себе пива и отхлебнул. – Быстро пиво греется, жарко. История, в общем, незамысловатая. Я понимаю, что это глупость, а вот поди ж ты. Так и не забыл. Мне Татьяна тогда очень нравилась. Мы учились в одной школе в параллельных классах, и здесь с ней проводили все лето, она нравилась мне очень. Больше, чем нравилась. Мне в школе было не слишком уютно, я вообще сложно с людьми схожусь, а школа есть школа, если ты не такой, как все, заклюют. Ну, по-моему, вы все об этом не понаслышке знаете. Потому я и начал тренироваться. Чтобы ни у кого не возникало желания пнуть меня за то, что я такой, какой есть. Ну а с Татьяной мы дружили – и здесь все лето в одной компании, и в школе. Ей в школе было полегче – из-за красоты, конечно, но она тоже ни с кем не дружила, мы так вот вместе и держались. Я думал, что она… в общем, я доверял ей и многое рассказывал, делился. В тот год, когда все случилось, мы с ней вдвоем пошли на реку. Купались, я ей лилий нарвал в заводи. Потом мы поплыли на камень – она предложила. Ну, камень вы помните.

Он торчал в реке метрах в тридцати от берега. По весне его скрывал паводок, в остальное же время этот невесть откуда взявшийся кусок гранитной скалы торчал из воды, и мы не раз плавали к нему – он был широкий и ровный, как стол. Очень приятно было сидеть на нем и смотреть на воду, а то и прыгать с него, как с мостика. Хотя высота его была невелика.

Ну вот, мы поплыли на камень, и в какой-то момент я обернулся, а ее нет.

– В воде нет? – Маша нахмурилась. – Как это?

– Вот так. Мы же плыли почти рядом, но я хотел приплыть первым и помочь ей взобраться на камень, и в какой-то момент, когда до цели оставалось метров пять, я обернулся, а Татьяны нет.

– И ты решил…

– Я решил, что она утонула. – Илья сжал кулаки. – Я поплыл обратно, нырял, звал ее, пока не попал в водоворот.

Водовороты на реке случались – говорили, что это капризы подводного течения. На воде вдруг образовывалась воронка, и если кто попадал в нее, то редко выплывал самостоятельно. Водоворот затягивал незадачливого купальщика, тащил его на дно и не отпускал. Именно из-за этих водоворотов Елена Станиславовна категорически запрещала Владу купаться в реке без присмотра. Да и с присмотром тоже отпускала очень неохотно. Попасть в воронку – это худшее, что могло случиться с купальщиком на реке.

– Я тонул с широко открытыми глазами, высматривая ее. Я не сопротивлялся водовороту – опускался на дно и искал ее. Мне удалось по дну увернуться и выплыть в нескольких метрах от воронки. Я поплыл к берегу, понимая, что звать на помощь поздно. И пока плыл, передумал… ну, всякое. По всему выходило, что это моя вина. Я представил, как ее найдут – мертвую. Если найдут. И как мне жить без нее. Думал о том, что напрасно боролся с водоворотом, мне надо было остаться там, на дне, с ней.

– А она просто отплыла в камыши и вышла на берег ниже по течению. – Соня вздохнула. – Мы же реку знаем, как свой карман. И она знала.

– Да. Я вышел на берег, шатаясь от усталости и понимая, что помощь уже ничего не изменит. И мне нельзя даже утонуть сейчас, потому что нужно вытащить ее тело, пока его не обезобразили рыбы. Я не знал, как мне жить, и понимал, что не буду – без нее.

– А она…

– Нет, Соня. – Илья сжал в кулаке стакан. – Они. Они с Дариушем вышли из зарослей ивняка, хохоча как ненормальные. Они передразнивали меня, показывая, как я нырял и звал ее, как барахтался в водовороте. Они в лицах показали мне, как глупо это выглядело со стороны. Они едва животы не надорвали от смеха. И я просто ушел. Ну что я мог сказать ей? Им обоим? Она отлично понимала, что значила для меня. Они это спланировали и просчитали поминутно. Ну разве что водоворот в их планы не входил – но они знали, что я могу и не выплыть. Сидели, наблюдали, как я тону.

– Невероятно. – Влад выдохнул, только сейчас осознав, что затаил дыхание. – Поверить невозможно! Зачем?

– Для смеха. – Маша хмуро уставилась в пространство. – Просто для смеха. Вот такие ситуации они считают смешными. Ну что ж, моя история проще, как я теперь понимаю. В то лето я увлеклась разведением роз – насадила целую грядку, ухаживала и ждала, что они скоро расцветут. Бутонов было много, кое-кто уже почти готов был родить цветок…

– Я помню. – Илья кивнул. – Ты часами ковырялась в цветнике.

– Я и сейчас это делаю. – Маша улыбнулась. – Цветы – прекрасные и беззащитные создания, я счастлива, что умею понимать их и поддерживать в них жизнь. И они счастливы со мной – ну, как умеют, конечно. В то лето мне казалось, что я поняла формулу жизни, глядя на бутоны, которые вскорости должны были зацвести. Но не зацвели. Я с вечера полила их, у меня была специальная подкормка, которую я развела в большом чане. Я подлила ее под каждый куст, а потом водой из шланга сверху, чтобы поскорее впиталась. А утром моя клумба выглядела так, словно за ночь высохла.

– И что это было? – Мишка с сочувствием смотрел на Машу. – Как вообще за ночь могут высохнуть все цветы? Да если даже один, как?

– Могут, если вместо подкормки полить их кислотным раствором. Я же всегда работала в перчатках, а в чан с подкормкой добавили очень сильный раствор. И за ночь все цветы погибли. Мне кажется, что я чувствую, как горели их корни. Я бы ничего не смогла сделать, понимаете? Их нельзя было спасти.

– Но отчего ты решила, что это Дариуш и Татьяна сделали?

– Миш, они вдвоем утешали меня, я так плакала! Пришла к Таньке домой в слезах, они там были. А тут выходит ее бабушка, профессор химии Огурцова, и говорит этим своим звучным голосом, ну вы помните, как она всегда разговаривала – громко, с расстановкой, будто лекцию читает: ну что, Таня, опыт получился? Мне кажется, кислоты было многовато. Зачем вам с Дариком понадобилась семилитровая бутыль для щелочной реакции такого рода? И я все поняла. И они понимали, что я поняла – и смотрели на меня безмятежными глазами, словно ничего не произошло. А потом засмеялись – ну что ты сопли распустила, глупости! Ну и все.

– А приехала на бал зачем? – Влад отпил теплого пива, чтобы смыть привкус ярости. – Что ты собиралась там увидеть?

– Не знаю. – Маша вздохнула. – Мои самые страшные сны – это как умирают в муках розы. Корчатся стебли, горят бутоны… Я иногда это вижу в кошмарах до сих пор. Да, глупость. Но я уехала, училась, регулярно видела Дариуша в светской хронике и Таньку на обложках журналов, сама хотела достичь идеала во всем. Чтобы потом, встретившись с ними, что-то им доказать… но когда пришла, то поняла, что это глупость. Этим двоим что-то доказывать бесполезно. Они отчаянно скучают, им просто нужно свежее мясо для их шуток. Я же время от времени мониторила Танькин мерзкий сайтик. И теперь совершенно уверена, что они пригласили всех нас, чтоб в очередной раз опробовать на нас свои шутки. Мы в их глазах по сей день – никто. Эти их богатые гости, ради которых и затеяли бал, были антуражем. Может, я, конечно, преувеличиваю наше с вами значение, но эти двое готовились к своим розыгрышам долго. Даже кладбище бутафорское устроили. Посчитали Соню самой уязвимой и начали с нее. Я не хочу даже думать, что они приготовили для нас.

– Но это же идиотизм, граждане. – Влад обвел приятелей ошеломленным взглядом. – Это реально просто глупость какая-то. Ну ладно было что-то такое в детстве – можно понять, недомыслие и детская жестокость. Но прошло столько лет, и все эти годы планировать такое, построить в своем парке кладбище, чтобы всех напугать именами на надгробиях и довести Соню до обморочного визга… Это, воля ваша, нечто нездоровое.

– А никто и не говорит, что это нормально. – Михаил достал из холодильника запотевшую бутылку. – Кому холодненького? Так о чем я вам говорю: эти двое просто психи какие-то. Я обещал, что расскажу, что они со мной сделали? Ну вот, рассказываю. Помните Пончика?

Пончиком звали рыжего Мишкиного кота. Он был огромный, пушистый и царственный. Мишка любил Пончика невероятно. Он рос вместе с этим котом – Пончик попал к ним в дом в тот год, что родился сам Мишка, ребенок без Пончика отказывался есть и спать. И кот всегда находился рядом, стоило Мишке переступить порог дома. Они все очень любили ласкового и незлобивого Пончика, они становились старше, и Пончик тоже. На словах это проще, чем в действительности, но в один ужасный день Мишка обнаружил Пончика мертвым на грядке с лилиями. Горю его не было предела. Соня в то время уже не приходила в их компанию, Илья тоже дичился, а Татьяна с Дариушем оказались тут как тут, он нашел Пончика, а они уже здесь.

Мишка Ерофеев, взрослый парень, плакал над телом своего друга так, как никогда в жизни не плакал. Это было его первое настоящее горе, первая потеря, которая положила конец его детству – случилось нечто непоправимое, и мир стал другим. Если бы кто-то сказал – ну чего ты ревешь, это всего лишь кот! Мишка бы этого человека, пожалуй что, и ударил бы.

– Мы вместе похоронили Пончика в коробке из-под маминых сапог. Я завернул его в наволочку, мы вырыли могилу, и я закопал его. – Мишка вздохнул. – Пончик был для меня… ну, другом, что ли. У нас была какая-то особая с ним связь, все понимали, что он мой – даже Ромка это понимал. Мы с ним дышали вместе, я и не знал даже, как это – нет Пончика. И тут его не стало, мне жить не хотелось, ребята, вот честно вам говорю! Мать даже профессора Миронова пригласила, тот прописал мне какие-то таблетки, я от них спал, и это было лучше – спать и не думать, что Пончика больше нет и никогда уже не будет. Отец хотел принести в дом другого котенка, но я… в общем, это была плохая идея. А через четыре дня я проснулся утром: Пончик сидит на окне и смотрит на меня. Я подумал, что мы зарыли просто похожего кота, а мой Пончик – вот он, где-то шлялся и наконец вернулся, бродяга. Мир снова стал прежним. Я даже ущипнул себя – нет, вот он, мой Пончик, сидит на подоконнике. Я бросился к нему, чтобы взять на руки… А он так и сидел, смотрел на меня.

– Чучело?! – Маша выдохнула это, замирая от жалости. – Как же…

– Они вырыли его и отдали таксидермисту. – Мишка одним глотком прикончил стакан с пивом и сжал его в кулаке. – То, что они убили его, я не могу доказать. Но думаю, что убили. Он же доверчивый был и знал их, мог подойти, если приманили вкусненьким. А то, что они выкопали его и отдали Пончика… чтоб из него сделали… В общем, они были под окном оба. И Танька хохотала так, что на ногах не могла устоять. А Дариуш показывал, какое у меня выражение лица.

– А ты?

– А я, Машенька, смотрел на них и не видел. Потом вошла моя мама, увидела… это. И услышала, как Дариуш пересказывает, как менялось выражение моего лица. И меня увидела тоже. Ну и сделала так, чтоб ни Дариуш, ни Татьяна больше не переступали порог нашего дома.

– Как?

– Не знаю, Маш. – Мишка вздохнул. – Это… ну, чучело… мама унесла. Дариуш и Танька, когда увидели ее в окне, мгновенно перестали смеяться – взрослых они в эти проделки впутывать не планировали. Мама позвала Елену Станиславовну Оржеховскую, она тогда только начинала практику детского врача. Елена Станиславовна уколола мне что-то, и я уснул до вечера. Больше мы об этом не говорили никогда. Я не знаю даже, сказала ли мама о случившемся отцу и Ромке. Вчера я приехал с совершенно определенной целью, ребята. Я собирался подлить Дариушу и этой дряни в напитки очень сильное слабительное. Настолько сильное, что они бы обгадились прямо в своем банкетном зале.

– Подлил?

– Нет, Владь, не подлил. – Мишка вздохнул. – Посмотрел на них – двое богатых, не знающих, куда себя деть, великовозрастных недоумка. Ведь это полоумными нужно быть, чтобы делать то, что они делают. Ну, я их сайт имею в виду. А Пончика я не забыл, конечно. Папаша Дариуша подал мне на утверждение один проект. Я его зарублю, и он потеряет много денег, очень много. И тогда придет ко мне с заманчивым предложением, от которого я бы ни за что не отказался, я же не святой. Но я откажусь – в память о Пончике, и о том, что они сделали. Понимаете? Слабительное – это так, ерунда. А вот когда он миллионы потеряет – и из-за чего, из-за ерунды в его понимании, а он их потеряет, вот тогда я буду считать, что шутка удалась и мы квиты.

– Кошмар какой-то. – Илья обвел всех взглядом. – А ты, Соня?

– А я схожу в дом, принесу салфетки. Влад…

Она тронула его плечо, и он понял: Соня просит его рассказать ее историю. Она не в состоянии снова повторить ее.

Соня направилась к дому. Конечно, салфетки были просто предлогом, сейчас ей нужно как-то переварить все услышанное. Каждый из ее друзей был так или иначе обижен Дариушем и Татьяной. Они давно знали друг друга, и о слабостях друг друга тоже знали. Каждый из них, пережив «шутку», был ранен, но залечивали они эти раны порознь. И шрамы до сих пор дают о себе знать.

– Пора это отпустить.

Но Соня понимала, что легче сказать, чем сделать. Слишком многое ей придется отпустить.

На крыльце стоит ящик. Соня удивленно смотрит на нее – что это? Квадратный картонный ящик. Снова Дарику и Таньке неймется? Но любопытство пересилило, и Соня осторожно подняла крышку.

Три коробки с туфлями. Вот что имел в виду вчерашний парнишка, когда сказал: остальные вам завтра доставят. И доставили же!

Зазвонил сотовый, Соня машинально взяла трубку.

– Софья Николаевна, я звоню, как договаривались.

Она уже забыла об Афанасьеве. Накрепко, напрочь забыла. И тут эти туфли… Неудобно получилось.

– Дмитрий Владимирович…

– Что, снова я не ко времени? – Афанасьев смеется. – Вы заняты?

– Мы тут собрались у меня… шашлыки там, пиво…

Она понимает, что по-хорошему должна предложить Афанасьеву присоединиться, учитывая коробки с туфлями на крыльце и то, что он вчера спас ее от ужасной пытки каблуками, но с другой стороны – как на это посмотрят остальные? В кои-то веки собрались своей компанией, и придет какой-то совершенно чужой человек, после всех этих откровений…

– Я понимаю. – Афанасьев вздохнул. – А как насчет завтра?

– Отлично! – Соня воспрянула. – Завтра – отлично! Дмитрий Владимирович, мне туфли доставили, я не думаю, что…

– Ни слова больше, Софья Николаевна, это мелочи! Я вам перезвоню часиков в десять утра, вы не возражаете? Или это рано?

– Нет, в десять – самое то, буду ждать с нетерпением.

– Это самое приятное, что я слышал за последние дни. Софья Николаевна, не смею вас задерживать, до завтра.

Она спрятала сотовый в карман, занесла коробки с туфлями на веранду, взяла пакет с салфетками и пошла по дорожке в сторону озера, думая о том, что надо что-то делать с воротами, проходной двор ей совершенно ни к чему.

– Соня, смотри, как мы решили вопрос с напитками! – Маша старается быть веселой, и у нее почти получается. – Мишка привязал веревку и опустил все бутылки в пакете на дно озера. Там вода холодная, мигом остынут.

– Тоже дело. – Соня садится за стол. – Кола нагрелась, в холодильнике есть холодненькая?

– Есть. – Маша достала бутылку. – Смотри, а вот и Дарик и Танька.

Соня обернулась – по дорожке как ни в чем не бывало шли Дарик и Татьяна. Соня вдруг подумала, что если вот прямо сейчас взять и утопить их обоих в озере, то никто никогда не узнает, куда они подевались. Но озеро после этого станет непригодным, а это не дело. Да, нужно менять ворота, чтобы запирались.

– Ну и как это называется? – Татьяна капризно оттопырила нижнюю губу. – Шашлыки, пиво у них, а нас не позвали?

– Видимо, мы с тобой, подружка, рожами не вышли.

Это прозвучало нелепо, и Дарик знал, что нелепо. Они с Татьяной представляли собой совершенно голливудского толка парочку: знаменитая модель и известный богатый бездельник. Их совершенные лица, их отлично продуманная одежда – словно они просто погулять вышли, ничего нарочитого, если не знать, как тщательно подбиралась каждая деталь, и эта небрежная насмешка, означающая: вы до сих пор внизу, а мы наверху.

– Думаю, они сидели и плакались друг другу в жилетку. – Татьяна засмеялась своим холодным смехом, в котором не было ни капли веселья. – Собрание обиженных. Соня, ссадина на твоем лице очень гармонирует с ободранными коленями.

– Зачем вы пришли?

Маша отодвинула Соню, словно загораживая ее собой. Влад успел рассказать ее историю.

– Пришли увидеться со старыми друзьями. – Татьяна фыркнула. – Боже мой, до чего забавно вы выглядите! Вы просто не видели себя со стороны. И ты, Маша, такая вся из себя наседка, Соню загородила грудью… грудь, конечно, у тебя выросла. И…

Илья молча подошел и встал рядом с Машей. Как-то сразу стало заметно, что все эти годы Илья не просто так таскал железо в спортзале. Дариуш, оказывается, почти на целую голову его ниже. А главное – все присутствующие не собираются шутить. Даже Влад.

– Ладно, ребята, раз мы лишние, пожалуй, мы пойдем. – Татьяна лучезарно улыбнулась. – Увидимся еще, отдыхайте.

Она подтолкнула Дариуша, и они пошли по дорожке. Илья шел следом, Татьяна что-то говорила ему, но напрасно – он молчал в ответ. То, что было сегодня здесь сказано, оказалось слишком тяжелым для всех. Невыплаканное горе, напрасное унижение, растоптанное чувство – все это, оказывается, никуда не делось и сегодня всплыло, как масло на воде. То, что не убивает, все равно убивает. Какую-то часть души, которая уже никогда не станет прежней.

– Вот же гады. – Илья, вернувшись от ворот, сел за стол. – Мне надо пивка, и я приду в себя. Ребята, что там с пивом?

– Да погоди, мы пакет потеряли, похоже. – Влад фыркнул. – Утопили напитки.

– Я достану. – Илья засмеялся. – Я же плаваю, как нерпа.

– Ну, если из водоворота выплыл… – Михаил с досады готов был сам себя пнуть. – Привязали не очень крепко, видать.

– Миш, ну смешно же. – Илья разделся и вошел в воду. – Сейчас достану. Здесь всего метра четыре в самом глубоком месте.

Илья нырнул и исчез. Соня вдруг подумала, что это не очень хорошая идея – вот так нырнуть на дно. После пива, после всех разговоров…

– Фух… держите пакет! – Илья появился из воды, отфыркиваясь. – Легкий что-то.

– Да это не наш пакет. – Влад принял из рук Ильи темный пластиковый мешок, в котором что-то тарахтело. – Наш светлый, а это черный и большой. Что там?

Он положил пакет на землю и разрезал. Они разом отпрянули, а Соня вскрикнула.

Куски синего в ромашку платья, перемешанные с белыми костями. Череп и остатки светлых волос.

Лиза все-таки вернулась домой.

8

– Предварительная причина смерти – удар в левую височную кость тупым тяжелым предметом. – Женщина-эксперт повернула череп, демонстрируя вмятину и сеть трещин. – Убийца правша, по-видимому. И перед смертью ее избивали, сломана нижняя челюсть и скула, левая глазничная кость тоже треснула, следов заживления нет, то есть убили ее одновременно с нанесением этих повреждений. Остальное смогу выявить после более детального осмотра, нужно собрать останки воедино.

– Как долго останки пробыли в воде? – Усталый молодой мужик, приехавший во главе оперативной группы, с сомнением смотрел на груду костей. – Вы уверены, что она не пролежала в этом пакете с момента исчезновения?

– Абсолютно уверена. – Эксперт кивнула помощнику, и тот принялся разворачивать большой мешок. – Скелетированные останки попали в воду не ранее недели назад, об этом свидетельствует как содержимое пакета, в котором нет остатков тканей, которые непременно были бы здесь, несмотря на давность, потому что пакет герметичный, так и сам размер и состояние пакета. В него не поместилось бы тело, только кости. Ну и сохранность платья, в воде от него за столько лет ничего бы не осталось. Так же и состояние самих останков. Если бы они все эти годы пролежали в воде, выглядели бы по-другому. И пакет – посмотрите, он современный, к тому же не успел даже слегка тиной зарасти. Нет, Денис Петрович, останки сбросили в этот водоем примерно неделю назад, не раньше.

– Точно, пакет как новый. – Полицейский повернул голову к Соне, которая застыла в ужасе, глядя на череп. – Вы уверены, что это останки вашей сестры, пропавшей без вести двадцать лет назад?

– Это… ее платье. Она в тот день была в нем. Лиза любила его… понимаете, она иногда привязывалась к вещам, и в то лето постоянно требовала именно это платье, мама купила их несколько, потому что Лиза…

– То есть где-то есть и целое такое же платье? – Эксперт заинтересованно смотрит на Соню. – И они были идентичны?

– Да, одной фабрики. Когда мама поняла, что Лиза хочет носить только это платье, она купила их не то семь, не то восемь штук, чтоб было легче со стиркой.

– И где сейчас все эти наряды?

– На чердаке.

Соня так и не рискнула выбросить вещи Лизы. Она просто собрала их в большой чемодан и оставила на чердаке. Сама над собой смеялась, и все равно в глубине души понимала: раз тела не нашли, то, возможно, Лиза еще жива. Но теперь надежды нет.

– Вы не могли бы дать мне эти платья? Я сравню ткань с найденной вместе с останками.

– Конечно. Сейчас принесу. – Соня кивнула. – Они на чердаке, в чемодане, вместе с другими вещами Лизы. Я поднимусь туда, и…

– Я помогу.

Полицейский оторвался от созерцания останков и подошел к Соне. Он возвышается над ней, и его глаза, большие и зеленые, смотрели на нее с холодным интересом. Соня вдруг подумала, что так, пожалуй, смотрел на своих подопытных доктор Менгеле.

– Да, конечно.

Они вместе пошли к дому, и Соне казалось, что она попала в какой-то дурной сон, приземлилась посреди своего худшего кошмара. Пока она находилась в доме или сидела на берегу озера, Лиза уже была там. Все это время она была там.

– Где вы находились неделю назад?

Ну, конечно, он должен это спросить.

– Не помню… – Соня вздохнула. – Дома была, в Александровске. А где конкретно, нужно вспомнить. Но сюда я не приезжала почти месяц, у охраны есть журнал, они записывают все въезжающие и выезжающие машины, так что вы можете взять их записи.

– Конечно.

Соня ступила на лестницу, ведущую на чердак, и начала подниматься по ней. Она не была здесь очень давно, уже и не помнила, когда поднималась сюда, на чердаке лежали вещи матери и Лизы, и бабушкины платья, и костюмы отца и деда, и старое зеркало. Книги и рукописи деда и отца забрали люди с кафедры, за что Соня была им весьма благодарна, а вот вещи…

– Пыльно как.

– Прошу прощения. – Соня почувствовала, как пыль немедленно покрыла ее с ног до головы. – Я лет десять, а то и больше, сюда не заглядывала. Вот чемодан с вещами Лизы, можете сами открыть.

Она понимала, что он пошел с ней, чтобы проконтролировать процесс. Ну вот и пусть теперь контролирует, если такой недоверчивый. Вот он, чемодан, вперед.

– А это…

– Это тетради Лизы. И ее альбомы, она много рисовала.

Полицейский открыл верхнюю тетрадь – она вся была исписана какими-то формулами и расчетами.

– Что это?

– Это Лиза решала. Она любила решать уравнения, все дедушкины задачники перерешала.

– Но она же была не в себе!

– Что значит – не в себе? – Соня ощетинилась. – У Лизы был аутизм. Это значит, что она не могла контактировать с внешним миром. Но голова у нее работала – будь здоров! Дедушка говорил, что Лиза – гений. Он часто брал ее тетради в институт, чтобы показать студентам варианты решений. Лиза одну и ту же задачу могла решить по-разному.

– То есть? А вы?

– А я – бездарность, бог выдал мне голову, но забыл положить туда мозги.

– Это кто вам такое сказал?

– Это было единогласное решение моей семьи – прожженных технарей. Моя филологическая голова повергала их в уныние, потому что из всей математической премудрости я осилила лишь арифметику в младших классах. Строго говоря, большего мне ни разу в жизни не понадобилось, но моя семья пребывала в шоке от моей тупости. А Лиза все это решала. Вот платья, берите.

– Я возьму эту тетрадь? И альбомы тоже. Я верну, обещаю.

– Берите, если нужно. – Соня вздохнула. – Я просто думала, что раз тогда тело не нашли…

– Вы надеялись, что она до сих пор жива?

– Да. Нет, я понимала, что вряд ли… но все равно надеялась.

Полицейский посмотрел на Соню и отвернулся. Он много видел такого – скорбящие родственники, цепляющиеся за любую надежду, что растерзанное тело, найденное полицией, – не их горе, это кто-то другой лежит мертвым, другая мать станет плакать, не они. Но эта женщина ждала двадцать лет, и когда рухнула последняя надежда, приняла это. Двадцать лет – большой срок, можно и забыть. Но эти платья хранились здесь, потому что надежда теплилась.

– У вас есть последние фотографии вашей сестры?

– Да, идемте в дом.

После горячего пыльного чердака воздух снаружи показался им необыкновенно чистым и прохладным. Они спустились по лестнице, наслаждаясь свежим ветерком, и прошли в дом. Соня достала семейные альбомы и принялась листать. Вот они, фотографии, сделанные в тот день, что пропала сестра. И фотография Лизы в этом ее синем платье в ромашках.

– В тот день мы пришли к Андриевским. Была годовщина со дня смерти Зиновия Яновича, и они пригласили соседей его помянуть.

Полицейский с удивлением смотрит на фотографию. Он уже сделал запрос в архив, чтобы достали старое нераскрытое дело, но еще не видел его. И теперь уставился на фото Лизы с нескрываемым недоумением.

– Она была…

– Невероятно красивой девочкой, я знаю. – Соня вздохнула. – Вы… вас ведь Денис Петрович зовут, да? Так вот, все, кто ее видел впервые, примерно так реагировали, как вы.

– И вы так просто отпускали ее гулять? Ну, родители ваши?

– Нет, не просто. В городе она никуда не выходила одна – но Лиза и не стремилась. А здесь, в Научном городке, было безопасно – ни машин, летающих по улицам, ни чужаков. И она рвалась гулять, удержать ее становилось все сложнее, даже маме. Когда Лиза не получала того, чего хотела, она становилась агрессивной.

– Что это значит?

– Ну… она могла ударить. Очень сильно, при этом хватала разные предметы. Пока доставалось только мне, это терпели, но когда Лиза подросла, стало доставаться и маме.

– Что значит – терпели?!

– Ну то есть я не имела никакой практической ценности. Важна была только Лиза, ее интересы и ее благо, понимаете? А я – нет. Вот еще фотографии, но эти, что у вас – самые последние.

– Я возьму их, ладно? Потом верну обязательно, но сейчас они нужны мне для работы. – Денис Петрович с сожалением смотрит на расстроенное лицо Сони. – Скажите, а кто еще может помочь мне собрать информацию о произошедшем тогда? Ваши друзья были тогда в Научном городке?

– Конечно. – Соня согласно кивнула. – Но Владику было всего десять лет, он вообще не помнит тот день, а остальные жили именно в Научном городке, и остаток дня мы провели вместе. Я пришла домой в седьмом часу, мама уже искала Лизу. Потом все ее искали, когда стемнело – с фонарями, приехала милиция, собаки привели к реке, а дальше след оборвался, и решили в итоге, что Лиза упала в воду, захлебнулась, и тело унесло течением.

– А ваша сестра умела плавать?

– Не знаю.

– То есть как?

– Ну вот так. – Соня вздохнула. – Люди с аутизмом часто обладают самыми разнообразными способностями. У большинства из них фотографическая память, они могут запоминать большой объем информации, анализировать – но совершенно не умеют контактировать с внешним миром. Только посредством таких вот рисунков. Ну, у кого легкая форма, те немного говорят. Так что я не знаю, умела ли плавать Лиза. Мы с ней не были близкими людьми, если такое вообще можно сказать о человеке с аутизмом. У Анжелки надо спросить, она ее понимала гораздо лучше, чем я. Но когда пропала Лиза, мне кажется, ее никто не опрашивал.

– Кто такая Анжелка?

– Моя приятельница. – Соня вспомнила злой Анжелкин прищур и мысленно ухмыльнулась – Денису Петровичу придется попотеть, пытаясь пообщаться с ее подругой. – Она все время проводила с Лизой, они дружили, что бы это ни значило. Ну, еще, может, мама что-то тете Лене говорила. Это наша соседка, доктор Оржеховская, мать Владика, их дача через забор. Но я никогда не видела, чтобы Лиза купалась в водоеме.

– Понятно. – Денис Петрович что-то записал в блокноте. – Софья Николаевна, как вы думаете, откуда этот пакет появился в вашем водоеме?

– Видимо, его туда бросил убийца. Или тот, кто знал, где находится тело, это может быть либо свидетель убийства, либо тот, кто случайно наткнулся на труп и все эти годы знал, где он находится, но не говорил.

– Почему бы не сказать?

– Я не знаю. – Соня с сожалением посмотрела на беседку, где сидели ее гости. – Люди иногда ведут себя очень странно. И я не знаю, что тогда случилось, Денис Петрович. Я подозревала, конечно, что Лизы нет в живых, она ведь могла забрести на болото и утонуть, или еще что-то такое, но я представить себе не могу, кто мог ее убить, а главное – зачем.

– У вашей сестры были с собой ценности, украшения?

Соня застыла, машинально схватившись за медальон у себя на шее. Конечно же. В пакете есть кости, остатки платья, но нет медальона.

– Софья Николаевна, вы что-то вспомнили?

– Да. Вот, видите?

Она взяла у него из рук верхнюю фотографию, на которой Лиза была снята крупным планом – лицо, совершенное, как у Снежной королевы, длинная шея, а на ней медальон.

– Кулон. – Полицейский тронул украшение на шее Сони. – Это он?

– Нет. – Соня прикрыла его ладонью, потом опустила руки, позволив полицейскому рассмотреть украшение. – Это подарок дедушки. Профессор Шумилов был ученым с мировым именем. Кроме этого, у него была масса разнообразных талантов, он умел делать все на свете. И эти медальоны он отлил для нас сам, украсив драгоценными камнями и выгравировав наши знаки зодиака. У Лизы был Овен. Я нарисую картинку, сам медальон был точно такой, как у меня.

– Серебро? Не очень ценный металл.

– Много вы понимаете. – Соня фыркнула. – Это платина, а камни – бриллианты, изумруды, сапфиры и рубины.

– Ого!

– Да. Лиза носила его точно так же, как и я, постоянно. Только у нее камни бриллианты и сапфиры, у меня больше разновидностей, но и рисунок другой. Он пропал вместе с ней, и сейчас в пакете его нет, или я не видела.

Остаток пути они проделали молча.

Эксперты увезли останки, водолазы собирали снаряжение – под шумок они вытащили и пакет с утонувшей выпивкой. Двое полицейских собирали бумаги – закончили опрос свидетелей.

– Ну что, едем?

Невысокий коренастый полицейский, приехавший вместе с Денисом Петровичем, закрыл папку с бумагами и удовлетворенно хмыкнул – компания интеллигентная, люди все значительные, все произошло двадцать лет назад, тогда оказалось висяком, чего уж сейчас ждать. Но отчет писать придется, все бумаги составлены как полагается. Одно утешает – его угостили шашлыком и пивом.

– Едем, Витя. Вот, Софья Николаевна, моя визитка. Если что-то вспомните – звоните в любое время.

Соня взяла визитку – Реутов Денис Петрович, телефоны… Ну что она еще может вспомнить? Она много лет вспоминала, но так и не вспомнила. Она никогда не знала, что произошло с Лизой.

– Хорошо.

Она пошла в беседку, на ходу пытаясь понять, как ей сейчас себя вести, но так и не поняла. Она была озадачена, удивлена и расстроена. И все.

«Может, я и правда бесчувственная? – Соня посмотрела на озеро, потемневшее от вечерних сумерек. – Ну, не ощущаю я ни горя, ни утраты. И никогда не ощущала. Я не любила ни Лизу, ни мать, ни отца. Никого из них не любила, потому что они не любили меня. Я никогда не ощущала их любви, только долг там, где есть место долгу – накормить и одеть-обуть, дать образование, но на этом все. И когда их не стало, я не горевала по ним, потому что знала, что они были мне чужими, как и я им. Это ненормально, и тем не менее пора это признать».

– Соня…

Маша ступила ей навстречу. Соня поняла, что нужно изобразить скорбь, но она не любит и не хочет притворяться. Да, ужасно, в общем, но никакой скорби. Просто констатация факта. А вот то, что убийца шастал здесь, и то, что страшный пакет лежал в ее озере, где теперь не факт, что можно будет купаться, Соню опечалило.

– Ничего, Маш. Со мной все нормально.

Они молча смотрели друг на друга. Сегодняшний вечер сплотил их, они вдруг стали очень близки именно потому, что боль, которая таилась в их душах много лет, выплеснулась, и утешение, дружеское участие исцелили раны. Не полностью, конечно. Есть раны, которые нанести гораздо легче, чем залечить.

– Давайте включим лампу. – Соня опустила на стены беседки антимоскитную сетку и зажгла керосиновую лампу, висящую под потолком. – Темно уже…

Они молча расселись, Илья снова разлил напитки. Они молчали, не зная, что сказать – ни Соне, ни друг другу. Конечно, все помнили Лизу, но никому из них ее исчезновение не причинило горя. Просто как факт – да, взволновало и расстроило, но для скорби у них тогда не было причин, как нет их и сейчас.

– Тут что важно, ребята. – Маша обвела всех взглядом. – Лизу кто-то убил, и все это ужасно.

– Маш, обязательную часть можно пропустить, к чему эти книксены. – Соня отпила из стакана сока и откинулась в кресле. – Вы не знали ее, я тоже толком не знала. И – да, я не плакала по ней тогда, не стану и сейчас, у меня есть на то свои причины. Но тот, кто убил ее, должен за это заплатить. Дело не в моем горе, а в справедливости.

– Да. – Маша вздохнула. – Мы все в курсе, что твоя маман, прости, господи, ее безумную душу, проделывала с тобой под флагом болезни Лизы.

– Знаете?!

– Соня, это иногда обсуждалось в наших семьях. – Илья дотронулся до ее плеча. – Конечно, мы знали. Просто тебе не говорили. Мы думали, тебе будет неприятно, что мы знаем. Но наши родители и бабушки-дедушки были не просто обывателями. Это были ученые, многие – с мировыми именами. И мой дед, профессор Миронов, консультировал твою мать по поводу Лизы. Ты разве не знала?

– Нет… – Соня беспомощно смотрела на друзей. – Понимаете, они это, наверное, обсуждали, но я всегда старалась просто не слышать, что они говорят, потому что все разговоры, если не о науке, были о Лизе. Лиза то, Лиза се, а давайте еще вот это попробуем, а за границей есть методики… ну и в таком же духе. Я просто научилась отсекать себя от этих разговоров.

– Понятно. – Илья вздохнул. – Но я продолжу. Мой дед консультировал твою мать по поводу болезни Лизы. Он был известный психиатр, к нему многие обращались, он разработал методику лечения шизофрении… ладно, это не важно. Так вот, я запомнил один разговор. У нас в семье было правило: все, что говорится в доме, особенно о пациентах деда, там же и остается. Как-то раз у вас в доме отмечали день рождения твоей бабушки. И нас пригласили. Ты там тоже была, и Лиза, и твои родители, конечно. Придя домой, дедушка сказал следующее: да, Лиза больна, и болезнь ее неизлечима. Но хуже другое – Наташа тоже больна, ее болезнь как раз можно лечить, и с успехом, но ни она сама, ни ее семья этого делать не станут. Им такое клеймо ни к чему. И все бы ничего, если бы эта женщина не издевалась над Соней. Она открыто калечит девочку, и все спокойно за этим наблюдают. Тогда бабушка сказала: поговори об этом с Иваном Николаевичем, он умный человек, должен понять. На что дед ответил: Иван Николаевич скорее даст снять с себя скальп, чем признает, что у него психически больная невестка. Я как-то намекнул ему, что Наташе, дескать, надо бы полечить нервы – он посмотрел на меня как на врага. Такой вот был разговор, Соня. Я это отлично запомнил, так что у твоей матери был психиатрический диагноз, подтвержденный самим профессором Мироновым. Неофициальный, но дедушка никогда не ошибался в таких делах.

– И что это значит? – Соня смотрела на Илью испуганными глазами. – Что я тоже могу… ну, сойти с ума?

– Сойти с ума может любой человек. – Илья успокаивающе похлопал Соню по руке. – Но шизофрения не всегда передается генетически, у твоей матери это было приобретенное заболевание, которое развилось на фоне болезни Лизы. Я могу найти записи деда по поводу вашей ситуации, почитаешь. Почему я тебе все это рассказал? Ты не должна укорять себя, что не ощущаешь скорби, как не должна считать себя ужасным человеком. Странно скорбеть по людям, которые всю твою жизнь изощренно издевались над тобой. Одни в силу болезни, другие – отворачивались, чтобы не признавать очевидное.

– Но почему?! – Влад в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Почему, черт подери, они делали вид, что ничего не происходит? Почему нельзя было пролечить мать Сони у профессора Миронова анонимно? Он бы не отказал, я уверен!

Илья кивнул, соглашаясь:

– Не отказал бы. Наоборот, он был бы рад помочь. Но дело в том, что Иван Николаевич и его жена были учеными, выездными за границу, синтез, который они открыли, был важен для страны, они работали даже на даче. И они ни за что не могли поставить под удар свою карьеру, признав, что у них душевнобольная невестка.

– Но как это могло навредить им?

– Владик, времена такие были. Совок в головах, наука в загоне, и только некоторые ученые могли работать в полную силу. Кто стал бы рисковать делом всей жизни?

– Они не могли поставить под удар свою карьеру, а потому поставили под удар Соню. – Влад злился. – Офигеть можно.

– Владик, все в прошлом. – Маша обняла его и погладила по голове, как маленького. – Проблема в другом. Лизу убил не какой-то случайный бродяга, иначе ее останков бы здесь не было. Нет, ребята, Лизу убил кто-то, кого мы знаем, и он до сих пор среди нас. То есть здесь, в Научном городке. Он прятал ее тело все эти годы у себя на участке, а теперь решил перенести и утопить в озере. И лежали бы эти кости на дне, пока их илом не занесло, если б…

– Когда Лиза пропала, дно озера обследовали водолазы. – Влад словно перенесся на двадцать лет назад. – Я видел это – стоял на крыше и смотрел. Меня тогда мама в доме заперла и выходить запретила, но я хотел знать, что происходит, и влез на крышу. Тогда еще можно было увидеть озеро, сейчас деревья сильно разрослись… И я видел, как водолазы прочесали дно озера и реку. Даже если бы полиция не определила, когда эти останки были брошены в озеро, я точно знаю: когда Лиза пропала, в водоеме ее не было.

Они молча сидели, слушая, как на реке беснуются лягушки.

– Давайте поедим. – Соня налила себе сока. – Я такая голодная отчего-то…

– Понервничала, вот и голодная. – Михаил достал из холодильника миску. – Кому салатика? К мясу самое то.

Они практически одновременно кивнули.

На озеро старались не смотреть. Словно Лиза до сих пор там.

9

– Дэн, ты же не будешь ковыряться в этом деле столетней давности.

Виктор с тоской смотрел на толстую папку, которую им прислали из архива. Да еще сегодня написали ворох протоколов. Дело об исчезновении можно закрывать, девочка нашлась.

– Вить, ты иди, я сам тут. – Денис Реутов листает альбом, найденный у Сони на чердаке. – Это интересное дело, я хочу вникнуть.

– Закрыть его надо, и все. Пропавшая нашлась.

– Вить, дело о пропаже можно закрыть. А убийство? – Реутов улыбнулся уголками губ.

– Двадцать лет назад по горячим следам ничего не нашли, а сейчас и подавно!..

– Тогда искали девочку, погибшую в результате несчастного случая, как предполагалось. Тела не нашли и решили, что она либо утопла в трясине, либо ее унесло течением, версию с убийством даже не рассматривали. А теперь у нас есть тело… ну, пусть скелетированные останки, но причина смерти установлена. Это убийство, и если останки оказались там, где их нашли, убийца до сих пор ходит где-то рядом. И мы вполне можем выяснить, что же тогда произошло, ведь до сих пор полно свидетелей тех событий, и есть фотографии, сделанные в тот день, когда пропала Лиза Шумилова. И есть зацепка – кулон штучной работы, очень дорогой, украшенный драгоценными камнями, который был на убитой в день, когда она пропала, и не найден вместе с телом.

– Но и не всплыл до сих пор.

– Вить, ориентировки ломбардов имеют сроки давности. Может, и всплыл, надо выяснить. Вот прислали дело из архива, я его просмотрел. Были опрошены все свидетели, проведены всевозможные разыскные мероприятия, а потом вдруг все прекратилось. Я навел справки, следователь Прокофьев, который вел это дело, живет в Александровске, я завтра вечером встречусь с ним и поспрашиваю. Также мне нужно увидеться с Анжеликой Рыбкиной, у меня и к ней есть вопросы. Я собираюсь изучить все записи, альбомы потерпевшей, опросить заново всех свидетелей и многое другое.

– Да зачем тебе это, Дэн?

– Затем, что эта Соня имеет право знать, что случилось с ее сестрой.

– Я не заметил, чтоб она сильно горевала.

– Вить, прошло двадцать лет. И, судя по фотографиям и рисункам потерпевшей, Соня Шумилова была жертвой семейного насилия. Как со стороны Лизы, так и со стороны остальных родственников.

– Да с чего ты взял? – Виктор полез в холодильник и достал банку пива. – Все, рабочий день почти закончился, можно и пивка… С чего ты так решил? Семья профессора, ученые, там вообще все такие. Ты Ерофеева видел? Замминистра транспорта, в курсе? А этот, с хвостиком который… Оржеховский. Говорят, это второй Билл Гейтс. И сама Соня. Узнавал я, она писательница. Фэнтези всякое, лабуда – а поди ж ты, за границей издали даже! Откуда там насилие?

– Насилие бывает разное, тебе ли не знать. – Реутов придвинул к себе следующий альбом. – Вить, я сам разберусь, не нервничай так.

– Я и не нервничаю. – Виктор сердито помотал головой, как бык, отгоняющий оводов. – Просто мы совсем недавно разгребли дела, я думал, будет передышка…

– Вот она. Дело давнее. Смотри сюда, старик. – Реутов открыл один из альбомов, где он сделал закладку. – Это рисовала потерпевшая. Она, по словам свидетелей, если не решала жуткие уравнения и задачи по высшей математике, то рисовала. И рисовала в очень интересной манере. Видишь, это портреты всех, кого она видела вокруг себя. Если рассмотреть фотографии из семейного альбома Шумиловых, всех этих людей на портретах в альбоме потерпевшей можно опознать.

– Ну раз это портреты, очевидно же.

– Нет, не очевидно. – Реутов ткнул пальцем в страницу альбома. – Аутисты видят мир не так, как остальные люди. И контакт с миром устанавливают своеобразно. Эта девочка через свои рисунки показывала, что она видит. И портреты эти – не портреты в прямом смысле слова, а скорее это то, какими видела девочка окружающих. Вот фотографии людей, присутствующих в жизни Лизы. А вот рисунок в альбоме, смотри, это Соня.

Страница была разлинована клетками, словно художник видел мир через какую-то решетку. Но, присмотревшись, Виктор понял – это сделано по принципу кадров. На первой картинке изображена одинокая фигурка, застывшая перед огромной шквальной волной. Кудрявые светлые волосы, острые локти, худые коленки, лицо спрятано, Соня уткнулась в колени и сжалась перед неотвратимой волной. На следующем кадре Соня спит – тут портретное сходство полнейшее. Дальше она что-то делает по дому, а вот вся семья за столом – у всех полные тарелки, Соня сидит перед пустым столом, отдельно от всех.

– Вряд ли ее морили голодом. – Виктор вспомнил аппетитные формы Сони и даже крякнул от удовольствия. – Но показательный кадр.

– Именно. – Реутов рад, что приятель его понял. – Везде Соня либо в опасности, либо плачет, либо сидит одна, в то время как все едят и веселятся. Лиза видела то, как жилось ее сестре в их общем доме.

– Да, похоже, несладко девчонке пришлось.

– Мягко сказано. – Реутов взял следующую фотографию. – Но заметь, Соня на этих рисунках всецело узнаваема, а остальные члены семьи обозначены схематично. Видимо, чтобы подчеркнуть, что они для Сони были никем, или чтобы выделить именно ее. А остальные домочадцы нарисованы совсем по-другому. Вот, смотри, как Лиза нарисовала мать.

Здесь портретное сходство было очень приблизительным. Если верить фотографиям, Наталья Шумилова была красавицей, эту красоту и Лиза, и Соня унаследовали, но их лица более совершенные, более законченные, что ли. Или это печать безумия размыла черты Натальи? Но на рисунках Лизы мать красавицей не была. Ее голова везде оплетена змеями, одни вились вокруг лица и рвались во все стороны, другие кусали ее лицо, шею, а глаза были безумные и пустые, с разными зрачками.

– Жуть какая.

– Вить, с этой женщиной что-то явно было не так. Я это понял из разговора с Соней, а эти картинки довершили дело.

– Стоит ли им доверять? Девочка была не в себе…

– Ну вот и ты туда же. Я интересовался вопросом, съездил в наш городской центр для аутистов – да, есть и такой, их там стараются социализовать. И я поспрашивал у тамошних специалистов, карточку Лизы им показал – в деле нашел. Ну, чтоб знать, с чем мы имеем дело. Какое там – не в себе! Многие дети-аутисты обладают способностями, которых нет у обычных детей, и Лиза была именно такой. Она в своем роде гениальна – высшая математика стала для нее развлечением, представь. К тому же дети-аутисты чрезвычайно наблюдательны. Вот и Лиза Шумилова видела не просто людей, она видела самую их суть, то, кем они на самом деле являлись. И поскольку сказать она этого не могла, то вот так это выражала. И я уверен: если мы тряхнем как следует соседей по даче, они нам об этой даме порасскажут многое. Я имею в виду Наталью Шумилову. Тогда-то они, скорее всего, молчали как рыбы – был жив профессор, его уважали, кто бы посмел что-то сказать. А сейчас, по прошествии стольких лет, я думаю, правда готова появиться на свет.

– Дэн, а надо ли вообще это ворошить? – Виктор с сомнением смотрит на стопку альбомов. – В таких делах иногда вылезают весьма неприятные вещи. А ну как выяснится, что это сама Соня убила сестру.

– И подбросила ее кости в свое озеро. – Реутов ухмыльнулся. – Нет, Витек, Соня Шумилова, конечно, дама своеобразная, но сестру она не убивала, в этом я уверен. А вот кто-то – убил. И этот кто-то подбросил останки в озеро Шумиловых, а значит, он еще опасается разоблачения. Он не думал, что останки обнаружат, в свое время озеро исследовали водолазы, тем более он и представить себе не мог, что останки обнаружат так скоро, но случилось то, что случилось, и убийца теперь знает, что мы будем ковыряться в той старой истории. И кто знает, кого он убьет следующим, чтобы зачистить концы. Да, сегодняшние участники пикника тогда были детьми, но дети очень многое замечают, и детские воспоминания подчас бывают очень точными, ты же знаешь. Тогда у них могли и не спросить ни о чем, или спросить приблизительно так: вы не видели Лизу? А они ее не видели, но могли видеть кого-то другого и не придать этому значения. И убийца это знает.

– То есть сейчас убийце за пятьдесят?..

– Не обязательно. – Реутов снова перелистнул страницу альбома. – Лизу могли убить деревенские подростки. Да и кто-то из друзей мог это сделать, ведь поминутно никто не следил, кто куда отходил, когда приходил. Любой мог убить Лизу, кроме, думаю, Сони и Влада. Никого не сбрасываем со счета. А это интересно. Смотри, вот фотография отца девочек, Николая Ивановича Шумилова. Посредственный ученый, женатый на даме в змеях. Он умер пятнадцать лет назад от инфаркта, в том же году скончался и сам профессор Шумилов. Вот как его изобразила Лиза. Это же шедевр, если вдуматься.

На картинке простым карандашом нарисован человек в серой шляпе. Невыразительное лицо, едва намеченное, зато очки и шляпа прорисованы очень тщательно.

– Он был посредственностью в тени знаменитого отца. Женат на сногсшибательной красавице, у которой точно с головой были проблемы, а сам он никто, серая моль. – Реутов рассматривал рисунок. – Я его изображений вообще мало встречал на этих страницах. Лиза не считала его важным. А вот этот человек был для нее важен. Это Анжелика Рыбкина, теперь она жена владельца сети аптек, а тогда была дочерью деревенского алкоголика, невесть как принятая в компанию мажоров. Вот она на фото. В детстве была замарашкой, а сейчас, видимо, очень своеобразная дама. По-своему красивая, но…

На картинке была изображена девочка с глазами, которые метали молнии. А ресницами служили крылья бабочки. Узкий злой рот и длинноватый нос, гораздо длиннее, чем на самом деле.

– Она похожа на ведьму из сказки. – Виктор вздохнул. – Не злую, но и не добрую, а так. Надо же, какая была фантазия у ребенка…

– Вить, это не фантазия. Она такими их видела. Просто сказать не могла. Вот, смотри, профессор с супругой. Видишь, как они нарисованы?

Они стоят к зрителю спиной. То, что это именно профессор Шумилов и его жена, понятно по лабораторным халатам и характерным прическам, но они стоят спиной.

– Они ничего не хотели знать. – Реутов хмыкнул. – Пожалуй, это самый надежный наш свидетель – Лиза Шумилова. Она их всех выставила как на ладони. Вот, смотри, еще Соня.

Соня лежит, скорчившись от боли, а над ней стоит Лиза с каким-то молотом в руках, замахивается им, ее сестра в ужасе прикрыла голову руками. Лиза не пощадила себя, ее лицо – лик демона, с черными провалами глаз, с красными волосами и руками, гораздо более крупными, чем положено девочке.

– Она разрушала жизнь сестры и знала это. И ничего не могла с этим поделать. – Реутов перевернул страницу. – Вот опять Соня, уставилась на Дариуша Андриевского, а он стоит спиной и смотрит на Татьяну Филатову. Соне нравился Дариуш, а он обращал внимание на Таньку-Козявку уже тогда.

– Я бы тоже обратил. – Виктор причмокнул. – Я ее фотки видел в Интернете… Дэн, там такое тело!

– Смотри, как ее видела Лиза.

Это, безусловно, была Татьяна. То же высокомерное выражение лица и ее глаза, Лиза каким-то образом смогла подобрать нужный цвет. Тело еще подростковое, но уже красивое. И только присмотревшись, Виктор увидел, что эта картинка выполнена как отражение в зеркале. И отражается так величественно крохотная фигурка злобного карлика, профиль которого, безусловно – профиль Татьяны, но это шарж, и очень злой.

– На самом деле она, скорее всего, такая и есть – злобная, жуткая баба, помнишь недавний скандал с беременной, которая потеряла ребенка, потому что у Филатовой есть хобби – шутить над людьми. Я просмотрел содержимое сайта, который она ведет, и скажу тебе – эта баба заслуживает хорошего пинка, а может, и не одного. И вряд ли она когда-то была другой, судя по этому рисунку. Лиза умела видеть людей без масок. И то, что на пикник к Соне не пригласили ни Филатову, ни Андриевского, о многом говорит. – Реутов задумался. – Думаю, Лиза и убийцу рисовала. А потому я пристально изучу все альбомы и фотографии.

– А я, пожалуй, почитаю дело. – Виктор потянулся к папке. – Ты прав, здесь варилась какая-то дьявольская каша, и, похоже, она еще не готова.

– Да, но сейчас процесс пойдет быстрее. – Реутов разложил фотографии на столе. – Если кто-то бросил эти останки в озеро к Шумиловым, значит, он все еще здесь. И убийство Лизы не случайность. А потому мне очень надо поговорить с соседкой Шумиловых по даче доктором Оржеховской и с Анжеликой Рыбкиной, ну хоть разорвись теперь.

– Доктор Оржеховская мне кажется крепким орешком. – Виктор рассматривает фотографии. – Лицо такое… я таких баб знаю, тихая-тихая, а как вцепится, то либо сделаешь, как она хочет, либо она тебя живьем сожрет. Но эта… Анжелика… бррр! После рисунка Лизы…

– А, ты проникся!

– Девчонка и правда была занятная. – Виктор потянулся к альбому. – Покажи мне, как она эту докторшу изобразила.

– Вот, смотри, ничего страшного.

Доктор Оржеховская была изображена в халате, напоминавшем крылья, и под этими крыльями прятались дети – Соня и маленький белобрысый мальчик, видимо, Влад Оржеховский.

– Надо же. – Виктор покрутил головой. – Ангел-хранитель просто. Мальчишке тогда было лет десять, ты говорил?

– Да, десять. И вот птица, защищающая птенцов. – Дэн рассматривает картинку. – В птенцы она приняла и Соню тоже. Думаю, Елена знала, что происходило у Шумиловых, и после стольких лет охотно расскажет. Вряд ли она пылала большой любовью к этой семейке, раз уж Соню приняла в птенцы. То есть она считала, что девочка нуждается в защите.

– Судя по всему, она в ней нуждалась. Вот жалость-то… Она, похоже, хорошая девка, эта Соня. Приятная такая барышня, фигуристая опять же… – Виктор отхлебнул пива из банки. – Давай съездим к этой… Анжелике. Терпежу никакого нет, полно вопросов.

Реутов засмеялся и хлопнул приятеля по плечу. Он знал, что напарник побухтит и перестанет, а дело его заинтересует, не может не заинтересовать. И на его чутье Реутов целиком полагался.

– Ведь эту Рыбкину сейчас запросто могут вальнуть, Дэн. – Виктор идет вслед за напарником к машине. – Да не беги ты, имей понимание, что я пиво на ходу пью.

– Не причитай, лучше садись. Пиво можешь и в машине пить.

– Так я и в машине буду. – Виктор достал из кармана запотевшую банку. – У этих тогда на даче шашлычок был отменный, а пиво они уронили, водолазы им достали. Додуматься надо было – пиво в озеро сунуть, весь пакет!

– Если бы не сунули, так бы там останки и лежали бы. – Реутов вырулил на дорогу. – Меня другое занимает. Почему именно сейчас, что случилось? И зачем туда? Ведь эти кости можно было закопать где угодно, за двадцать лет по одной разбросать, никогда бы не нашли.

– Это если человек имел цель их спрятать. – Виктор допил пиво и смял банку. – А если останки туда бросили, чтобы их нашли наконец?

– Никто не мог предположить, что ребята сунутся туда с пивом, и глупо было рассчитывать, что мы подумаем, будто тело там находилось все эти годы. Кроме заключения экспертов, есть отчеты с того времени, в том числе и водолазов. Озеро на участке Шумиловых было обследовано самым тщательным образом. Тела там не нашли. Нет, Вить, что-то мы упускаем.

– Так мы только начали. – Виктор с сожалением посмотрел на последнюю банку пива. – Думаю, если кости не разбросали и не уничтожили, что-то убитая значила для убийцы. То есть это был не какой-то алкаш, маргинал заезжий. Он хранил ее тело, а потом что-то случилось, и он решил ее похоронить – ну, как умел. Почему именно там и именно таким образом и где останки были все это время, спросим у больного на голову сукина сына, когда его поймаем, а пока можно только гадать. Но то, что Лиза Шумилова что-то значила для убийцы, не позволило ему избавиться от ее тела.

– Может, ты и прав. – Реутов ухмыльнулся. – Ты, когда выпьешь пива, начинаешь соображать намного лучше обычного. Пожалуй, стоит тебя постоянно подзаправлять, и мы с тобой все висяки раскроем в два счета.

– Начальству это предложи. – Виктор засмеялся. – Пусть поставят в кабинете автомат с тремя видами пива, портер обязательно.

Они миновали проспект, свернули на плотину.

– Она живет на бульваре Винтера, недалеко от магазина «Восторг». – Реутов раздраженно посигналил подрезавшей его дамочке. – Накупят прав, насосут машин… Зайдем потом в «Восторг», я пожрать куплю, дома шаром покати.

– Жениться тебе надо, Дэн. – Виктор с сожалением посмотрел на смятые пустые банки на полу машины. – Я вот приеду домой, а Раиса ужин сготовила, везде чистота, мы позавчера детей теще отправили в Суходольск, там у нее клубника поспела, да и вообще воздух чистый. А мы с Раисой вдвоем…

Виктор улыбнулся, думая о предстоящем вечере.

Реутов знал Раису – высокая, полная блондинка с большой грудью, кукольными голубыми глазами и копной светлых от природы волос. Она была женой Виктора пятнадцать лет, и все это время между ними царили согласие и взаимная любовь.

– Я уважаю ее как личность, понимаешь? – Виктор вздохнул, понимая, что нескоро попадет сегодня домой. – Она умная, умеет обойти острые углы, и сама делает карьеру, ты же знаешь. Вот стала главбухом на фирме, думает открыть свое дело. Я ее только поддерживаю. Не уважаю баб, которые не строят карьеру, это свиноматки какие-то. А еще Райка у меня божественно готовит, а в постели…

– Избавь меня от подробностей. – Реутов засмеялся. – Вить, вы пятнадцать лет женаты, ну что ты.

– И еще три раза по столько будем женаты – она всегда будет мне нравиться. Химия мозга, Дэн, – это хорошо, но уважение к личности человека, который рядом, – это краеугольный камень любых отношений. Ну, я так это вижу.

– Да ты пускаешь слюни на каждую юбку!

– И что? – Виктор хохотнул. – Я же мужик, конечно, пускаю слюни, завидев аппетитные сиськи, вот как у этой Сони. Сиськи там, брат… эх! Но это просто означает, что я не утратил интереса к жизни, а не то, что я готов прыгнуть в постель к любой бабе.

– А не к любой?

– А не к любой – с очень большой оглядкой, и Раиса этого никогда не узнает, если что. Но пока мне моей жены достаточно. Вот, смотри, Винтера пятнадцать. Заедешь во двор?

– Нет, поставим машину на стоянку у «Восторга», пройдемся лучше. Здесь место стремное, а во дворе ямы, ну их в пень, машину гробить.

– Тоже верно. А я пивка еще возьму в ларьке.

– Нет, хватит. – Реутов знал, что напарника иногда надо останавливать. – Не хватало еще на свидетельницу пивными парами дышать.

Они оставили машину на стоянке перед супермаркетом и двинулись в сторону дома.

– Я о многом хочу у нее спросить. – Реутов нахмурился, вспоминая картинку из альбома Лизы, на которой та изобразила Анжелику Рыбкину. – Видимо, наша барышня – та ее штучка, и хотя Соня говорила, что Анжелика была подругой Лизы, это ничего не значит, Лиза ее не пощадила. Она просто не умела лгать, Вить, ты понимаешь? Аутисты никогда не лгут, они не понимают сути этого действия. Но они никогда никого и не жалеют. Видимо, данное чувство им тоже недоступно.

– Отчего возникает аутизм? Что сказали в центре?

– Они не знают. Я смотрел в Интернете, там тоже нет единого мнения. – Дэн открыл дверь парадного и показал консьержке удостоверение. – Вчера вечером нашел исследования британского института проблем головного мозга. Они связывают аутизм с повальной вакцинацией. Ну то есть привитые дети рожали детей, которых тоже прививали – и в третьем поколении они давали такие мутации. Но и это не точно, просто одна из гипотез. В общем, известно одно: формы аутизма бывают разные, но когда специалисты этого центра посмотрели карточку Лизы, то сказали, что у нее была очень тяжелая форма, люди с таким тяжелым аутизмом не поддаются коррекции вообще.

Виктор, запыхавшись, шел по лестнице вверх. Ему вспоминались его дети – старшая дочь и двое сорванцов-двойняшек. И он думал, что зря иногда сердился на шум и возню, потому что в разы хуже, когда ребенок тихо сидит, уставившись в одну точку, или рисует… всякое.

– То есть нормальной она не стала бы никогда?

– Нет, Вить, не стала бы. И она тяжким грузом повисла бы на сестре – в будущем. – Реутов подошел к двери, на которой висела табличка с номером нужной квартиры. – Вряд ли она могла сожалеть об этом, но, судя по ее рисункам, она это понимала. Вот, четырнадцатая квартира.

Он нажал кнопку звонка.

Какой стала Анжелика через столько лет? Надо же, имя какое – Анжелика. Судя по старым фотографиям, это имя ей совершенно не шло. Но, может, через столько лет все изменилось?

Дверь открыла сама Рыбкина.

Да, картинка Лизы Шумиловой не лгала. Длинноватый нос, тонкие губы, смуглое лицо, обрамленное кудрявыми черными волосами, прекрасные карие глаза, словно сошедшие с полотен итальянских мастеров, густые черные ресницы. Вот глаза ей красить не нужно, и она это знает.

Зато Анжелика красила ногти. Ярко-красным лаком, сочетающимся с ее домашним шелковым костюмом.

А в целом лицо оказалось практически таким, каким нарисовала его когда-то Лиза.

Мистика.

10

Проснуться среди ночи, если с вечера едва удалось заснуть, не слишком приятно. Особенно если накануне в твоем дворе обнаружился труп. А уж тем более, если это труп твоей сестры.

Какой-то миг Соня не понимала, где находится, но потом вспомнила: Елена Станиславовна утащила ее ночевать в старый дом Оржеховских, и Машка слезно просила ее согласиться, потому что ей так, дескать, будет спокойнее. Илья заметил, что это хорошая идея, потому что завтра утром все они возвращаются по домам, а Машка даже сегодня, зачем Соне куковать одной в пустом доме после всего. Соня согласилась, чтобы не портить Машке настроение совсем уж окончательно. К тому же перспектива ночевать в пустом доме в одиночестве ее и правда не радовала.

И вот теперь она сидит на чужой кровати, ощущая ужасную жажду. Ей хотелось пить так, как хочется пить только душной ночью. Соня пошарила руками и нащупала кнопку ночника. Она никогда не ночевала ни у кого из соседей, и ей было очень трудно заснуть, но оказалось, что найти воду в чужом доме еще сложнее, даже если ты бывала в нем много раз.

Зажегся ночник, и душная тьма отступила. Комната, где уложили Соню, когда-то принадлежала профессору Оржеховскому и его жене. Большая деревянная кровать, чистые полы, туалетный столик жены профессора, которую Соня помнила очень смутно, лакированный шкаф родом из шестидесятых.

Соня намеренно не думала о прошлом вечере. Они долго разговаривали, потом за Машей приехал муж, и одновременно вернулась из города Елена Станиславовна. Она-то, узнав новости, волевым решением утащила Соню к себе. Конечно, она не стала кудахтать над Соней, выспрашивать, а просто привела ее в комнату профессора, где на кровати лежало стопочкой свежее белье, и сказала:

– Где ванная, ты знаешь.

И это было лучше всего. О чем они говорили с Владькой, Соня не знает, и знать не хочет. Она уснула после долгих уговоров самой себя, и вот, извольте видеть, третий час ночи, а она уже не спит.

Соня вышла из комнаты и осторожно прошла на кухню. Нашарив выключатель, зажгла свет – на столе стоял стеклянный кувшин с водой, Соня знала, что это вода из колодца, находящегося на стыке их участков. Но она ленилась ее таскать, пила из крана, а Владька вот не поленился.

Вода оказалась немного прохладнее воздуха, и Соня с наслаждением выпила целую кружку. Сна не было ни в одном глазу, и Соня решила подняться на крышу – там оборудована огороженная площадка, где летом семья обедает. Из комнаты в мансарде, обычно служившей кладовкой, выносился стол, стулья, и натягивался тент. Выйти на крышу можно было как из дома, так и со двора, снаружи туда вела металлическая лестница с перилами, точно такая же, как и в Сонином доме.

Решив не возиться с ключами и замком входной двери, дабы не разбудить хозяев, Соня прошла в конец коридора и поднялась по винтовой лестнице в мансарду, открыла дверь и вышла на крышу. Здесь стояли неизменный стол и плетеные кресла, и она с удовольствием уселась в одно из них, наслаждаясь прохладой. Ей все-таки нужно подумать, и она понимает, что лучшего времени, как и места, у нее нет и в ближайшие дни не будет.

Но мысли путались. Она много раз вспоминала день, когда пропала Лиза, и ее память не удержала ничего необычного. Все было как всегда. И даже рассказ Анжелки ничего не добавил к ее пониманию произошедшего. Анжелка сильно поранила ногу и закричала, Лиза испугалась ее крика и вида крови и убежала. Какой-то мужчина нашел Анжелку и отнес в дом Оржеховских, а Лиза, соответственно, осталась одна в овраге. Но дело в том, что там, где они в тот момент находились, неоткуда было упасть так, чтобы убиться, и утонуть негде. Лиза много раз бывала в том овраге одна. А человек, который отнес Анжелку в дом Оржеховских, кем бы он ни был, никак не мог навредить Лизе, потому что он ушел с Анжелкой! Он отнес ее к Оржеховскому, и этот путь занял, по ее словам, где-то полчаса.

Но если пакет с костями оказался в озере совсем недавно, значит, по Научному городку до сих пор ходит человек, который если не сам убил Лизу, то все эти годы знал, где находится ее тело. Он хранил его все двадцать лет – зачем? И почему именно сейчас решил выбросить, и почему именно в озеро? Соня поднялась и подошла к перилам. Владька прав, деревья разрослись так, что большая часть их участка не видна, и хотя темно, Соня знает, что не видно отсюда озера. А вот дом ее виден.

Соня повернула голову и вздрогнула. Дом тонул в темноте, кроме одного окна, слабо освещенного. Она точно помнила, что взяла пижаму и косметичку с кремами и зубной щеткой и ушла к Оржеховским, предварительно погасив свет в комнатах. Незачем счетчику накручивать расходы, их и так немало. Но сейчас в окне свет, и это либо в гостиной, либо в кабинете деда, они рядом. Кто-то есть в доме, кто-то проник туда и шастает по комнатам.

Соня спустилась вниз и переоделась. Она должна немедленно выяснить, кто посмел влезть в ее дом и рыскать там. Да она и так уже знает, кто это. Дарику и Козявке все неймется. Соня чувствует, как холодная злость заполняет ее. Ну что ж, если люди не понимают по-хорошему, она сделает по-плохому.

– Ты куда это?

Владька. Вот и старалась тихо, а не вышло. Стоит в дверях своей спальни в одних трусах. Тощий, с растрепанными светлыми волосами, он трет кулаком глаз – ну совсем мелкий еще Владька, даром что развестись успел.

– В моем доме горит свет. – Соня сунула ноги в босоножки. – Я на крышу поднялась, смотрю, а в окне словно лампа или фонарь светит.

– Может, тебе показалось?

– Не показалось. – Соня злится, что время уходит. – Я пойду посмотрю, что там Дариуш с Татьяной снова удумали.

– Думаешь, это они?

– А кто ж еще. – Соня застегнула ремешок на ноге. – Сам подумай, брать там нечего – ну, если вор, например. А устроить какую-нибудь пакость – запросто, а эти двое на пакости повадливые.

– Погоди, я штаны надену, с тобой пойду. – Влад вернулся в комнату и зашуршал, натягивая джинсы. – Стой там, Соня, не вздумай без меня уйти.

Она уже поняла, что лучше подождать противного мальчишку, чем спорить и разбудить Елену Станиславовну, которая их уж точно никуда не пустит, еще и охрану вызовет. Нет, она сама хочет застать Дарика и Таньку в своем доме, и тогда уж… Она не знает, что сделает или скажет, но ей нужно поймать их на месте преступления.

Как в детстве. Соня вдруг поняла, что не столько злится на бывших приятелей, сколько хочет застукать их в момент, когда они уверены, что в безопасности. Поставить их в идиотское положение, и хотя она понимает, что ни Дариуш, ни Козявка даже глазом не моргнут, не то чтоб раскаяться, ей нужно поймать их и макнуть в воображаемую лужу их совершенные лица.

– Идем. – Влад открыл дверь. – Не топай, проснется мать, и тогда уж мы точно никуда не пойдем.

– Мы взрослые люди, разменявшие четвертый десяток, пойдем куда захотим. – Соня повела плечами, ощущая ночную прохладу. – Фонарь взял?

– Взял. – Влад зажег фонарик. – Как же, расскажешь ей, что мы взрослые. А то ты мою мать не знаешь. Будем мы такие взрослые, что… так, осторожно, здесь желоб для стока воды. Вот, смотри, наша дыра в заборе… да не лезь ты передо мной, я первый. Хорошо, что мать спит и не видит этого.

У Елены Станиславовны было одно удивительное свойство: она умела как-то так повернуть ситуацию, что люди сами делали то, что она хотела. Это распространялось и на Влада, а иногда и на Соню. Но манипулировала доктор Оржеховская ими только тогда, когда считала, что они находятся в опасности. Проработав детским врачом всю сознательную жизнь, защитив две диссертации, Елена Станиславовна была твердо уверена: дети своей пользы не понимают и опасности тоже не ощущают, и задача взрослых – не дать этим мелким бестолочам пропасть, дорастить их в целости и сохранности до возраста, когда они наконец все начнут понимать. Правда, когда именно наступит этот возраст у ее сына и Сони, Елена Станиславовна не сообщала, и Владу иногда казалось, что у него этот возраст в глазах матери никогда не наступит.

– Темень какая…

– Это хорошо, что темень. – Соня осторожно ступает по траве. – Видишь теперь?

В окне гостиной Сониного дома метался свет. Влад выключил фонарик, и дальше они передвигались на ощупь, поминутно рискуя споткнуться в траве и рухнуть.

– Смотри, снова темно. – Влад придержал Соню за руку. – Ушли?

– Вот видишь, что вышло! – Она рассерженно шипит в темноте. – Если бы я не ждала тебя, то застала бы их прямо там, а теперь ничего не докажу.

– Да погоди ты. – Влад осторожно подошел к дому и прислушался. – Похоже, никого. Но кто-то был определенно.

– Кто-то… – Соня злилась. – Дарик с Козявкой дурака валяли. Небось снова натыкали мне камер и прочего. Вот же вцепились…

– Тогда идем искать. – Влад снова включил фонарик и двинулся вдоль стены к входной двери. – Створка открыта. Соня, ты что, не заперла дом?

– Заперла.

– Тогда откуда у них ключ? – Влад вошел в дом и щелкнул выключателем. – Ух ты…

Гостиная выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Вывороченные шкафы, сброшенные с полок книги, разбросанные диванные подушки. Соня охнула и побежала в спальню, там тоже царил разгром.

– Дом обыскивали. – Влад озадаченно смотрел по сторонам. – Если это Дариуш и Татьяна, то они совсем с катушек съехали. Но сдается мне, здесь поработал кто-то другой.

Соня беспомощно опустилась на стул.

Когда после смерти деда она получила этот дом в свое безраздельное владение, он стал ее убежищем, ее крепостью. Тяжелые воспоминания не тяготили ее, у нее было счастливое свойство оставлять прошлое в прошлом. Соня знала, каким монстром может быть память, и как этот монстр способен превратить жизнь в ад, она рано научилась отключать воспоминания, запихивать их в пыльные сумерки на краешке сознания и никогда туда не заходить. Дверь в этот чулан всегда закрыта, и Соня не собирается менять сложившийся порядок. И хотя не все воспоминания удается отключить надолго, и с этим домом их тоже связано порядочно, но свою дачу Соня любит. Она почти ничего не поменяла в обстановке, кроме своей спальни, просто вынесла на чердак вещи, которые ей не принадлежали, и убрала все фотографии. Ни к чему ей в доме фото людей, которых она никогда не знала и не любила и которые знать не хотели ее.

Она без всякого сожаления избавилась от всех колб и трубок в небольшом строении за домом, служившем деду домашней лабораторией. Оборудование забрали люди из института, как и записи профессора, но оставили много стеклянных емкостей, и Соня безжалостно выбросила все это, превратив домик в склад садового инвентаря.

Но больше она ничего не меняла. В том числе и замки.

– Соня, у кого-то есть ключи от твоего дома. – Влад с сожалением смотрит на разгромленную гостиную. – Как в тот вечер Дариуш и Татьяна попали сюда?

– Я не знаю. – Соня растерянно смотрит на Влада. – Я об этом не подумала.

«Ну, конечно. – Он мысленно ухмыльнулся. – В мире эльфов не думают о том, у кого может быть ключ от допотопных дверных замков, которые, кстати, можно открыть примитивной отмычкой».

– Думаю, Козявка и Дариуш замок взломали. – Влад поднял с пола диванную подушку. – А вот сегодняшний гость воспользовался ключом, потому что замок не заперт, а он не захлопывается сам. Нет, Соня, здесь был кто-то другой, он нас услышал и сбежал, не заперев дверь, и я в толк не возьму, кто это мог быть, но факт пребывания в доме не собирались скрывать. Посмотри, что пропало.

– Владик, вот как ты это себе представляешь? – Соня прикидывает, сколько времени ей понадобится на уборку, по всему выходит, что порядочно. – Что в этом бардаке можно понять? Тем более что ничего ценного у меня тут не хранилось – ну, какие-то шмотки, на полках книги, разная мелочовка в ящиках – типа помады и заколок для волос, и все. Ни драгоценностей, ни денег здесь нет.

– Соня, я не думаю, что в дом проник вор. – Влад берется за телефон. – Позвоню охране, пусть зафиксируют этот погром, потом посмотрим записи с камер наблюдения, может, выявим чужака. Хотя я не думаю, что здесь был чужой.

Соня и сама понимает, что в доме копался кто-то, кого они знают. Но что искали? Это все связано со смертью Лизы, она уверена. Почему-то эта старая история всплыла именно сейчас. И то, что осталось от Лизы, тоже нашли именно сейчас, и где? В ее собственном озере! В тысячу раз исследованном водолазами водоеме.

– У меня есть вопросы. – Влад принимается собирать книги и ставить их обратно на полки. – Вот этот бал, затеянный Дариушем. Эти надписи на бутафорских надгробиях. Мне кажется, что это как-то связано – и он, и Татьяна, они оба либо что-то знали с самого начала, либо что-то заподозрили позже, но вся их деятельность, скорее всего, была направлена на одно – чтобы убийца себя проявил. Возможно, они хотят его шантажировать, но я больше склоняюсь к мысли, что они собираются пошутить над ним – в этом их духе. И я…

Соня вдруг сорвалась с места и побежала в спальню, там загремела ящиками стола.

– Соня, что такое?

– Альбом. – Она стоит в дверях спальни и смотрит на Влада круглыми от удивления глазами. – Я нигде его не вижу.

– Какой альбом?

– Владик, накануне бала ты притащил мне ваш старый альбом с фотографиями, снятыми в тот день, когда пропала Лиза. Помнишь? Ты еще хотел знать, когда и где это было снято. Мы в беседке у озера его смотрели.

– Помню.

– Мы его там оставили, а перед балом я пошла и забрала его. – Соня взволнованно сжала руки. – И он лежал вот здесь на столешнице, а после визита Козявки и Дарика я спрятала его в ящик стола, потому что мне показалось, что они его смотрели. И я думаю, что права, они его все-таки смотрели и, возможно, взяли кое-что.

– Там не было ничего такого. – Влад озадаченно взглянул на Соню. – Обычные фото – соседи, дети, ничего интересного.

– Это с нашей точки зрения. – Соня покачала головой. – Если они что-то знают, то можно предположить, что какая-то из тех фотографий могла подтвердить их подозрения. Козявка всегда была очень наблюдательной и любила узнавать о людях… ну, всякое. То, чем не гордишься. А потом ходить вокруг, с ухмылкой намекать, бросать фразы, понятные только ей и ее жертве. Она специально выискивала информацию обо всех, но больше всего отчего-то доставалось именно мне. Уж не знаю, почему я удостоилась такого пристрастного внимания.

– И она находила?

– Как ей казалось. – Соня ухмыльнулась. – Тут ведь всегда дело не в самой информации, а в том, как я к ней отношусь, а мне обычно было по фигу – на фоне моих неприятностей с матерью и Лизой. И Танька злилась, что мне наплевать, и снова искала. Однажды я даже заметила ее с биноклем на дереве на соседнем участке. В чем она хотела меня уличить, я не знаю, но мне и тогда это казалось нездоровым. Я уверена, что пока Дарик устанавливал камеры, она просмотрела фотографии в альбоме.

– Что же могло быть такого в том альбоме, что сюда ради него вломились? – Влад поставил на полку последнюю книгу. – Давай подушки на диван уложим и вообще приберемся. Если мать проснется и хватится нас, она немедленно прибежит сюда, а если увидит все это, не миновать нам такого пристрастного расследования, что никакой Козявке и не снилось. Вот черт, теперь мы не узнаем, что было в том альбоме.

– Узнаем. – Соня хихикнула. – Когда я его несла, из-под обложки выпал конверт с негативами, и я поленилась запихнуть его обратно, надо было снова доставать альбом, а я торопилась. Так что – вот он, смотри, на зеркале торчит, под рамой. Я его туда сунула, чтоб не забыть тебе вернуть.

Влад взял в руки конверт и открыл его – в нем лежала аккуратно нарезанная старая пленка, по три-четыре кадра.

– Вот уж поистине – хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место. – Влад засунул конверт в карман. – Днем напечатаем фотографии, у нас сохранилось оборудование.

– А реактивы и фотобумага? – Соня с сомнением покачала головой. – Нет, Владик, это надо отдать специалистам.

На крыльце послышались шаги, в гостиную ввалились трое охранников.

– Да, знатно пошуровали. – Самый высокий кивнул Соне. – Сейчас мы это сфотографируем, Софья Николаевна.

– Я книги на полки уже обратно расставил. – Влад машинально потрогал карман с конвертом. – А так ничего не трогал.

– Ну, это вы зря поторопились. – Охранник достал фотоаппарат. – Что-то пропало?

– По-моему, нет. – Соня решила не говорить охранникам правды. – Да здесь никогда и не было ничего ценного.

– Ага, кроме самого участка. – Молодой охранник в кепке набекрень заржал. – А так, ясен перец, ничего.

Старший группы зыркнул на него, и тот осекся.

– Вы уж простите его, Софья Николаевна, он у нас новенький. Что ж, я зафиксировал вторжение. Сейчас осмотрю замки. – Охранник передал фотоаппарат третьему коллеге, который все время молчал, рассматривая беспорядок в комнате. – Мой вам совет, Софья Николаевна, поменяйте ворота, чтоб запирались, и замки на входной двери.

– Как будто нельзя проникнуть со стороны реки. – Соня фыркнула. – Я знаю, что вы скажете – надо оборудовать участок камерами. Но пока здесь не было всех этих богатеев, ничего такого не требовалось, и…

– Они есть, и их никуда не денешь. – Охранник наклонился над замками. – И я думаю, если б не здешние дворцы, это место регулярно грабили бы всякие бродяги и отщепенцы, да и местные из Привольного тоже не отстали бы, как они это делают в других дачных кооперативах, чтоб вы знали. Время такое, люди совершенно тормоза потеряли, тащат все, что видят, а сюда им заказано, и они в курсе, что будет, если полезут. А замочки смените, Софья Николаевна, у кого-то есть ключи.

Охранники ушли, и Соня принялась наводить порядок. Но ей так хотелось спать, вот просто невмоготу. Глаза сами закрывались.

– Влад, ну ее в пень, эту уборку, давай потом. – Соня потерла кулаками глаза. – Я спать хочу зверски, никуда уборка не денется. Днем уберусь.

– Давай хоть спальню в порядок приведем, как ты там спать будешь.

Они принялись складывать вывороченную из ящиков мелочовку обратно, Соня принесла пакет для мусора.

– Заодно выброшу все, что уже не нужно. – Соня вздохнула. – Как-то раз я нашла в Интернете цикл американских фильмов под названием «В плену ненужных вещей». Ну, ты в курсе, что есть люди, которые собирают разный мусор, а потом он копится в их домах так, что в итоге им самим там не оказывается места. Они в этом мусоре ходы делают и так живут, выбросить не могут и не дают никому это сделать. У нас это называют «плюшкинизм», а там – болезненная страсть к накопительству. То есть человек – мало того, что тащит в дом всякое, он совершенно неспособен расстаться с этими вещами. Страсть к накопительству присуща очень многим, но такие формы она принимает нечасто. Я завела себе правило время от времени бить свое накопительство по рукам. Если какая-нибудь вещь не используется мной в течение года, я выбрасываю ее или отдаю тому, кому она нужна. Вот сейчас настал такой момент. Раз уж мне приходится среди ночи складывать все это обратно, кое-что отправится в мусор.

– У нас в Александровске в соседнем доме старуха жила. – Влад со смущением покосился на кучу нижнего белья, кем-то небрежно брошенного посреди ковра. – У нее была такая шиза. И к ней регулярно приезжали мусорщики и вывозили самосвалы всякой дряни. Самосвалы, в прямом смысле слова! А через полгода глядь – она снова натащила. Пока не померла бабка, соседи мучились.

– Там подход другой. – Соня сгребла белье и принялась складывать его обратно в ящик комода. – В США с человеком работают психологи, и постепенно он осознает, почему он это делает, и начинает себя контролировать. То есть человек понимает, что у него есть проблема, а это уже половина дела. Следующий шаг – осознание того, что все эти вещи рулят его жизнью. Многие просто офигевают, когда до них это доходит. В общем, будет интересно – посмотри. Все, можно спать. Нет, еще шкаф… я только немножечко прилягу. Просто устала.

– Я и сам устал.

– Так ложись, кровать большая. – Соня подвинулась. – Смотри, уже утро.

– Вижу.

Утро его не радовало, он тоже хотел спать. Окна Сониной спальни выходили на теневую сторону, и в первой половине дня в комнате царил прохладный полумрак. Соня улеглась поверх покрывала и свернулась калачиком. Влад немного подумал, но перспектива тащиться через весь участок до дома, а там объясняться с матерью, его не прельщала, и он прилег с другой стороны кровати. Сон навалился на него, он нырнул в ясную прохладную картинку. Вот день, когда его не взяли на реку, и мать притащила его домой, он вылез на крышу, собираясь сидеть там весь день. И две фигурки за озером, спускающиеся к реке – Анжелка в своем нарядном красном сарафанчике и Лиза – в неизменном синем платье с разбросанными ромашками. Они уходят, уходят все дальше, и Влад кричит, зовет их – но звука нет.

Дариуш и серебристая цепочка от медальона. Вот оно.

Влад проснулся, удерживая в памяти то, что ускользало от него многие годы.

– У Дариуша был Лизин медальон.

Влад повернулся к Соне – она спала, свернувшись калачиком, он хотел ее растолкать, но Соня спала так крепко, что ему стало жаль ее будить. Никуда теперь это воспоминание не денется, он вытащил его из сна в реальную жизнь. Он помнит, как сказал матери, что видел у Дариуша медальон Лизы, как тот подбрасывал его и ловил, и цепочка блестела. Мама испуганно цыкнула на него и заперла в доме, велев не болтать. Он это вспомнил через столько лет, и может быть, сон перестанет его преследовать. Но когда он видел у Дариуша медальон? Нет, не в тот день, когда Лиза пропала, тогда он был дома, может, на следующий.

Почему ему запретили говорить об этом? Почему мама так испугалась и заперла его? Ведь если у Дариуша оказался медальон Лизы, это значит, что он ее убил? Так почему мама запретила ему об этом говорить, да еще и заперла в доме, пока милиция шарила в окрестностях?

Потом они уехали в город, и он постепенно все забыл. Но какая-то часть его мозга хранила эти воспоминания.

Влад поднялся и вышел из спальни. Спать он не может, но что теперь делать? Спросить у матери? Видимо, придется это сделать, потому что лишь она может ответить на его вопрос.

От нечего делать он начал приводить в порядок комнату. У него появилась идея для новой игры, и он, убирая Сонину гостиную, уже представлял ее персонажей и основную концепцию. А это значит, что отпуск придется прервать, пора заниматься делом.

У Сони зазвонил сотовый. Он звонил и звонил, Влад нашел его под кучей вещей и принял звонок, чтобы сигнал не разбудил Соню.

– Софья Николаевна, доброе утро. Звоню, как договаривались.

Голос мужской, незнакомый, и Влад понял, что сделал ошибку, не надо было брать чужой телефон, очень неудобно может получиться. Но теперь деваться некуда.

– Доброе утро. Прошу прощения, но Соня спит, я принял звонок, чтобы сигнал ее не разбудил. – Влад не знает, что еще сказать. – Она расстроена, устала, и ей только-только удалось уснуть. Может, вы ей после обеда перезвоните?

В трубке царит молчание, и Влад понимает, как это выглядит – некто звонит Соне, возможно, он имеет на нее виды, и тут с самого утра трубу берет незнакомый мужик.

– Да, конечно. – Наконец молчание прервалось. – А вы, наверное, тот самый молодой человек, который сопровождал Софью Николаевну на балу?

– Да. – Влад мысленно уже изругал себя за идиотское решение принять чужой звонок. – После всего случившегося Соня не могла уснуть, и вот…

– А что случилось?

Влад вздохнул. Рассказывать подробности незнакомцу нехорошо, но надо же как-то сгладить неловкость.

– Насколько я знаю, вчера у вас были посиделки с шашлыками, я даже позавидовал. – Человек на том конце провода откашлялся. – Я – Афанасьев, Дмитрий Владимирович. Хотел пригласить Софью Николаевну в гости, сманивал ее тропическими рыбками. Может, я могу чем-то помочь, если вы мне расскажете, что стряслось?

Выхода нет, надо рассказывать, тем более что Соне это никак не может навредить. Влад кратко пересказал суть последних событий, очень надеясь, что Соня не убьет его за это.

– И вы сейчас убираетесь в гостиной?

– Ну да. – Влад смутился. – Соня спит, я думаю, ей это надо. А я подремал и теперь привожу в порядок дом. В гостиной почти закончил, но есть еще две спальни и кабинет профессора. На втором этаже никого не было, похоже.

– Конечно, надо менять замки немедленно. – Афанасьев помолчал, что-то прикидывая. – Послушайте, Влад. А если я сейчас все организую и пришлю к вам туда человека, он врежет новые замки?

– Ну, я не знаю… Я не думаю, что у Сони есть замки, надо же купить их.

– Человек все принесет с собой. Боюсь, Софья Николаевна не скоро соберется это сделать, а если у кого-то есть ключи от дома, это становится опасным. Ну, ладно – сегодня разгромили комнаты. Неприятно и тем не менее поправимо. А если завтра она будет в том доме одна, страшно подумать, что может случиться! Вы побудете там какое-то время?

– Конечно, побуду, сколько нужно. – Влад оглянулся, оценивая, что еще не на месте. – Не оставлю же я ее одну в фактически незапертом доме.

– Именно об этом я и толкую! – Афанасьев обеспокоенно хмыкнул. – Если у кого-то есть ключи и этот человек, допустим, не нашел искомое, то он может вернуться! В общем, мой мастер скоро будет, ждите.

Влад бросил Сонин сотовый на диван и пошел в кабинет ее деда. Здесь беспорядка практически не было – возможно, потому что ящики стола были пусты, на полках стояли многотомники различных авторов, шкаф тоже оказался пуст. Эта комната не использовалась много лет, отсюда убрали все вещи прежнего хозяина. Влад знал, что все рукописи и прочие бумаги профессора забрали люди с кафедры, а все технические книги Соня сама отдала в институтскую библиотеку. Личные вещи профессора, собранные в чемоданы, лежат сейчас на чердаке дома, Соня от них так и не избавилась. Вряд ли она сама знает, зачем все это хранит, но вот хранит же.

«Она не может отпустить прошлое. – Влад расставляет на полках книги. – Она была не счастлива тогда, эти люди пренебрегали ею, но она не может отпустить прошлое – наверное, из-за того, что осталось много вопросов, на которые она не нашла ответов».

Во дворе мелькнули какие-то фигуры, Влад вышел на веранду.

Невысокий человек в синем комбинезоне шел по дорожке, неся в руках большой ящик с инструментами. За ним следом вышагивал старик, которого Влад видел рядом с Соней в доме Дариуша.

А из зарослей бузины со стороны забора вышла мать с корзинкой в руках.

Влад почувствовал себя пловцом, которого окружили акулы. Они небольшие и, возможно, сытые, но это все-таки акулы, а не караси. С другой стороны, мать явно принесла завтрак, а он голоден. И, возможно, под все эти хлопоты он попробует снять эмбарго с электроники, идея новой игры уже владеет им.

Но сейчас важно, чтобы Соня, проснувшись и увидев результаты его хозяйственной деятельности, не прервала с ним дипломатические отношения. И это, конечно, касается Афанасьева – к матери-то она давно привыкла.

Стороны встретились около ступенек, ведущих на веранду.

11

– Майор Реутов, Денис Петрович. – Дэн продемонстрировал хозяйке удостоверение, Анжелика внимательно изучила документ, подозрительно прищурившись. – А это мой напарник, капитан Васильев. Вы Анжелика Рыбкина?

Анжелика враз побледнела, ее лицо сделалось изжелта-серым.

– Что?.. – Глаза ее наполнились слезами. – Что случилось? Что-то с Аликом и детьми?!

– Нет, успокойтесь. – Реутов мысленно пнул себя за толстокожесть. – Насколько я знаю, с вашим супругом и детьми ничего не случилось. Мы здесь совершенно по другому поводу.

Анжелика вздохнула, и глаза ее полыхнули гневом.

– Можно ли так пугать человека, вы…

– Анжелика Васильевна, да я понятия не имел, что вы испугаетесь. Откуда мне было знать! – Реутов примирительно поднял руки. – Сдаюсь, помилуйте. Можно войти?

– Да, входите, конечно. – Анжелика уже пришла в себя. – Проходите, я подам напитки. Есть пиво, светлое и темное, есть кока-кола и виноградный сок. Или чай, кофе – что угодно. Я только позвоню Алику, он с детьми на даче. Понимаете, мне прошлой ночью снился очень нехороший сон, и я весь день была начеку, особенно за рулем, пришла домой, а тут вы… минутку.

Она вышла из комнаты, а Реутов с Виктором огляделись вокруг.

Эта квартира была переделана из двух. Просторная гостиная, дорого и со вкусом обставленная, вряд ли интерьером занималась хозяйка дома, учитывая ее пристрастия. Нет, здесь поработали дизайнеры и создали уютную и элегантную обстановку. Из кухни слышно, как звенят стаканы и Анжелика говорит по телефону с мужем.

– Значит, Лизу нашли.

Анжелика вошла в комнату, неся на подносе напитки – запотевшие бутылки и чистые стаканы.

– А вы…

– Алик с детьми в Привольном, у нас там дача. – Анжелика налила себе пива. – Угощайтесь, кто что пьет. А я люблю пивко вечером, но одной пить как-то не в кайф. Так я говорю – Алик с детьми в Привольном, у меня там кусок земли есть, родительский дом стоял. Ну, лачугу мы, конечно, снесли и построили хороший дом, Алик сад заложил, детям раздолье.

– Не в Научном городке?

– Нет, именно в Привольном. Куда там, в Научном городке цены бешеные. – Анжелика поморщилась. – Раскрутили место, а Привольное – это за оврагом. Ну а то, что Лизу нашли, весть сразу разлетелась, вот Алик мне и сказал. В свое время ее исчезновение наделало шороху – шутка ли, пропала девочка средь бела дня и без следа. Она была странная, знаете?

– Я в курсе. – Дэн налил себе сока. – Вить, ты что будешь?

– Пивка, с вашего позволения. – Виктор потянулся за бутылкой темного портера. – Так вы, Анжелика Васильевна, помните Лизу Шумилову?

– Еще бы. – Анжелика поставила стакан и посмотрела на гостей. – Не надо ходить вокруг да около, просто спрашивайте, что хотите знать, и если я смогу вам помочь восполнить пробелы, то помогу. И давайте попросту, без церемоний, устала я сегодня – жуть, не до балетов.

– Что ж, так даже лучше. Расскажи все, что помнишь о том дне. – Виктор отхлебнул из бутылки и блаженно вздохнул, пиво было его любимое. – Какой была Лиза Шумилова, почему именно ты поладила с ней, а главное – как тебе это удалось. Что собой представляла их семья, что ты видела в тот день, возможно, было что-то необычное, тогда почему ты промолчала? В общем, все, что удержала память.

– Это на самом деле не один вопрос, а сто. – Анжелика улыбнулась хитровато. – Двадцать лет прошло, целая жизнь. Но я попробую ответить на все вопросы и начну, пожалуй, с Лизы. Все удивлялись, что у нас с ней установился контакт, но ничего удивительного в этом не было. Лиза жила глубоко внутри себя, она терпеть не могла, когда к ней лезли в душу. Мать не давала ей дышать, она буквально задавила ее своей заботой, она ей не оставляла пространства вообще!

– Гиперопека? – Реутов делал пометки в блокноте. – И всегда так было?

– Всегда. – Анжелика раздраженно повела плечами. – Гиперопека – это мягко сказано. Вспоминая все это сейчас, когда у меня самой двое детей растет, я понимаю: у их матери, тети Наташи, с головой непорядок был. Вы спросите у остальных, они вам скажут то же самое – она иногда вела себя неадекватно, а если попросту, то была совершеннейшая психопатка. И с каждым годом проблема усугублялась, по-моему. Соньку эта чокнутая гнобила так, что та боялась дома находиться. По-моему, она Соньку ненавидела, и чем старше они с Лизой становились, тем больше она гнобила младшую дочь, а Лизке буквально не давала дышать со своей опекой и любовью.

– Гнобили Соню. – Виктор с сожалением отставил пустую бутылку – с пивом пора притормозить. – В чем это проявлялось?

– Во всем. – Анжелика фыркнула. – Во всем буквально. Мало того, что Сонька за всю жизнь платья нового не носила, все после Лизы донашивала, так мать ее постоянно оскорбляла, попрекала и не давала жить. Вот сидит Сонька и рассказывает за обедом, как мы в лесу гуляли, и нашли поляну с земляникой, и родники… ну, в общем, она светлая была девчонка, все время к радости тянулась. А родичи обедают, слушают ее, кивают вежливо – им на Соньку было вообще насрать, хоть профессору этому, хоть женушке его, да и папаша Сонькин недалеко отъехал, но сидят, кивают. И тут эта психопатка начинает орать: дрянь бесчувственная, весело тебе, когда твоя сестра так больна? Пошла вон из-за стола и вообще пошла вон со двора, чтоб ты сгорела, тварь неблагодарная. Представили?

– Честно говоря, нет. – Реутов с Виктором переглянулись. – Такое вообще невозможно представить. Вить, ты слышал?

– Лучше б не слышал.

Да, пожалуй, у Сони была причина желать смерти сестре, да и матери, если на то пошло. И ей уже исполнилось тринадцать.

– А если я вам скажу, что такое у них регулярно происходило? – Анжелика потянулась к стакану, потом махнула рукой. – Нагрелось все… Да, такое у них было постоянно, я ведь там почти каждый день бывала, все видела. Папаши все равно что не было – он если не на работе в институте, то со стариками торчит, что-то они считали, а то в сарае запрутся, там у них тоже колбы всякие были. Старик и его жена с ума сходили вокруг этих колб, важнее для них ничего на свете не было, а папаша Лизкин у них на побегушках был. И у стариков, и у психопатки.

– А тебе не нравилась Наталья Шумилова? – Реутов понимал, что сейчас слышит подтверждение своей версии. – Она тебя тоже обижала?

– Нет, не обижала, ведь я с ее обожаемой Лизонькой везде ходила. – Анжелика долила себе пива. – Конечно, она мне не нравилась. Она никому не нравилась, старики терпели ее с трудом. Вот Лизка распсихуется и нападет на Соньку… у нее это случалось. И могла Соньку здорово побить, что попало под руку, тем и колотила. И хоть бы раз ее кто-нибудь из них остановил, а мамаше даже нравилось, я думаю. У меня двое детей, ребята, и я не знаю, как можно любить одного и люто ненавидеть другого. Но так было, и в то последнее лето Лизка сломала Соне ключицу. Вернее, сломала весной, Сонька приехала хоть и без гипса, но правая рука слушалась ее плохо. И все делали вид, что ничего такого не произошло, только доктор Оржеховская забирала Соню к себе и там ей какие-то припарки ставила и заставляла мячик ловить. Вы, кстати, у нее спросите, она вам больше моего об их семействе расскажет.

– А о Лизе ты что можешь сказать? – Реутов уже представил общую картину, и ему тягостно было слушать подробности. – Как вы с ней общались?

– Понимаешь, я не лезла к ней в душу. – Анжелика откинулась в кресле. – Я же пришлая была, из деревенских. У меня в Привольном родители жили и брат. Папаша пил беспробудно, а мама работала продавщицей в магазине. Она была наполовину цыганка, но по ней это не было видно, а когда родилась я, то оказалось, что похожа я на свою цыганскую родню, как видите. Папаша решил, что мама меня нагуляла. Уж он и бил ее, и что только ни делал, а потом пьяный упал с крыши и умер, слава богу. И брат долго не прожил, зарезали его в пьяной драке, я маленькая была еще. Ну а в Научном городке ребята эти… И Лиза. Она меня научила считать. Мы с ней были одногодки, и я долго не могла понять, что с ней не так. Но приходила к ним, именно к Лизе приходила, а она все время что-то писала в тетрадках, цифры какие-то. Я себе взяла листик и давай школьные примеры писать по памяти, да все неправильно. Я считать практически не умела – деревенская школа, и немного нас в классе, а научить толком не могли, я если не понимаю принципа действия, то не понимаю и самого действия. Так и со счетом было, и буквы едва осилила – не слишком я была способная тогда, а может, и в развитии отставала, кто сейчас скажет… И вот пишу я эти цифры – просто чтоб делать то, что Лиза делает, а она взяла у меня листок и кивает – неправильно, перечеркнула все. Я и сама знаю, что неправильно, да не знаю, как сделать правильно. Нам тогда по девять лет было, я в школе на второй год осталась из-за неуспеваемости. И тут Лиза приносит конфеты. Кладет одну и одну и показывает, чтоб я писала цифру – я и пишу: две. Она тогда добавляет еще одну, и снова. Если я верно писала, она мне конфету давала. Так поняла я принцип, научилась считать и решать примеры, потом и уравнения. А задачи она мне рисовала. И поезда, и трубы эти дурацкие, и бассейны с водой, и велосипедистов. И так оно у нас вышло, что Лиза научила меня понимать математику. Не заучивать, а понимать. Это потом меня Дариуш и Соня гоняли по гуманитарным наукам, Дариуш уже тогда на трех языках свободно разговаривал, выучил сам, знаете? И Машка помогала тоже – с физикой, но понимать математику меня научила Лиза. А я от них всех научилась понимать, как надо учиться, чтоб не для пятерок, а чтоб знать. И мы с Лизой другой раз вместе уходили и гуляли, я ей что-то рассказывала, или она мне пыталась… нет, она не говорила, но умела дать понять. В общем, я прижилась в их компании – единственная из всех деревенских. А уж как я старалась! Каждый день мылась дочиста, одежду стирала и отглаживала, даже ногти красила, как умела, только бы понравиться им там, в Научном городке. И они со мной, конечно, дружили, как умели – но, скажу я вам, они все были очень странные. Друг с другом иногда о каких-то таких вещах разговаривали, что я и понять не могла, но чтоб вот привязка у них была друг к другу, как водится в таких компаниях – нет, не было, они иной раз по нескольку дней не виделись, каждый сам по себе. Но ходила я туда из-за Лизы. Я много чего знала о ней – и то, что она очень любит Соню и сожалеет, что иногда не может удержать свой гнев. Она об одной Соне картинки рисовала днями. Целые альбомы были, мамаша их в клочья рвала, а Лиза снова рисовала. В общем, такая она была, разная очень.

– А еще она была красивая. – Виктор вспомнил фотографии на столе у Реутова. – Удивительно красивая, я представить себе не мог даже, что…

– Да, была. – Анжелика допила пиво и отставила стакан. – Лиза не просто красивая, у нас подобралась компания, которую невозможно было удивить просто красотой. Но Лиза была лучше всех. Что-то было в ней еще, кроме красоты. То, чего не было даже у Таньки, хотя, конечно, дети из Научного городка выглядели как результат какой-то генетической селекции.

– Это да. – Реутов хмыкнул, вспомнив лица, возникшие перед ним, когда они приехали на вызов. – Как на подбор, один к одному.

– Когда они все шли толпой, вы не поверите, но люди на них оглядывались. – Анжелика вздохнула. – И когда я с ними шла по улицам Привольного, мне казалось, что я на седьмом небе. Меня от гордости распирало просто, что я с ними. Мама мне специально наряды шила, чтоб я была не хуже их. Они, конечно, не презирали меня открыто, но все-таки не относились как к равной. Нет, ничего явного, но… И тем не менее одно несомненно: если б не они, меня ждала бы незавидная судьба. Вышла бы замуж за местного, он бы пил, бил меня, я бы пахала на всех работах, до которых дотянусь, и в тридцатку уже стала бы старухой, а то и спилась бы. В деревнях все так живут. А так я окончила школу с медалью и поступила в университет, где встретила своего Алика и выскочила за него замуж. Доучивались мы вместе, на третьем курсе у нас Кристина родилась, но вместе мы все осилили. И свекрам, конечно, огромная моя благодарность, что приняли меня как родную, а ведь что я была – так, девчонка деревенская, дочь алкоголиков, в куцем перешитом пальтишке, а они взяли меня в дом, одели, обули, золотом обвесили, с ребенком помогали… да всем бы таких свекров, как у меня, дай бог им здоровья и долгой жизни. А вот они все, моя компания из Научного городка, научили меня учиться и хотеть большего, в этом их заслуга. И Лиза… она была самой странной девочкой из всех, кого я видела. И она понимала, что с ней все не так. Она вообще все на свете понимала и рисовала, рисовала все время, альбом с собой носила и всякие приспособления для рисования. Какие-то рисунки она красками делала, какие-то – карандашами или фломастерами, а что-то – простым карандашом. У меня сохранилась парочка альбомов с ее рисунками.

– Можете дать мне их на время?

– Да. – Анжелика вздохнула. – Как тебя, Денис? Конечно, возьми, но верни обязательно, это память. Знаете, когда она пропала, я долго ждала, что она вернется. Приходила к Шумиловым, а там эта их мамаша-психопатка, она Соню просто сжирала. И убегать не давала, я сидела у них вместе с Соней в ее комнате, при мне она ее не трогала, понимаете?

– Что ты имеешь в виду под словом «сжирала»?

– То и имею в виду, Денис. – Анжелика отправилась на кухню за новыми напитками. – Вот, берите пиво и орешки тоже. Сжирала – это сжирала. Она носилась по всем окрестностям, искала Лизу, потом вваливалась в дом – потная, грязная, растрепанная, хватала Соньку и начинала ее трясти с криками: «Лучше бы ты сдохла, тварь тупая! Лучше бы ты утонула! Это ты виновата, что Лизонька ушла!» Вы можете это себе представить?

– Нет. – Виктора даже передернуло, когда он представил, что вот так кто-то кричит на его Светку. – И ее никто не останавливал?

– Нет. – Анжелика злобно прищурилась и стала похожа на какого-то хищного зверька. – Старики торчали в своем сарае, для них эти колбы значили все на свете, им было не до Соньки. Папаша ее вообще уходил в астрал, он с психопаткой старался не спорить. Однажды доктор Оржеховская застала эту картину и после долго разговаривала со стариком, я только слышала, как она сказала: я об этом доложу. Видимо, пригрозила пожаловаться куда-то. Психопатку увезли в город, а Сонька осталась до августа. Но потом началась школа, Сонька уехала, и там уж все случилось.

– Ее мать покончила с собой, мы знаем.

– Ничего вы не знаете, Денис. – Анжелика снова налила себе пива и захрустела орешками. – То, что написали менты, ерунда. Профессор надавил на свои связи, и написали, что она мирно скончалась от передоза таблеток. А было не так.

– А как? – Виктор понимал, что все это копилось у Анжелики долго и рассказывать было некому. – Откуда ты знаешь, как было на самом деле?

– Когда Лиза пропала, я посчитала, что должна присматривать за Сонькой. Ну, Лиза бы этого хотела. – Анжелика вздохнула. – Сонька совсем другая, она на них не похожа ни в чем. Они технари были, даже эта психопатка, а Сонька таблицу умножения освоила с трудом.

– И Лиза ее не научила?

– Денис, научить можно того, кто способен научиться. А Сонькина голова заточена под эльфов и принцесс, никак не под квадратные уравнения. – Анжелика развела руками. – Не понимала Сонька математику. Вот отнять-прибавить-умножить-поделить – да, без проблем. А когда начались формулы, уравнения, сложности – все, стена. Математику надо видеть, она очень логична, а Сонька в этом вопросе абсолютно слепоглухонемая. Она не видела эту систему, не понимала ее, а самое главное, не понимала, зачем ей это надо и какая ей от этого будет польза.

– А от эльфов была польза?

– Эльфы у нее в голове жили всегда, она мне говорила, что когда закрывает глаза, то видит кино, и даже каналы может переключать. Она это кино годами смотрела, а мы знать не знали, пока она не стала писать свои книги. А математику она не могла понять, не так у нее башка устроена. И семейка, конечно, насмешничала над ней. Ее провозгласили тупицей и махнули на нее рукой: живи как знаешь. Лизино исчезновение стало для них потерей, а если бы пропала Сонька, они едва ли заметили бы это и уж точно не горевали бы.

– Они ее не любили?

– Старик, может, любил – по-своему, как умел, а так – нет, не любили. Они никого не любили, только науку свою, понимаете? Вся страсть, все мысли были там, а что с Соней… Они спохватились, когда психопатка себя убила и Соньку едва не убила.

– Как?

– Да все просто. Был какой-то симпозиум в Лондоне. – Анжелика презрительно сощурилась. – И они всем семейством поехали туда, конечно. Старик делал доклад, что ли. Ну а Соньку оставили с психопаткой. Она ударила ее по голове, связала и открыла газ.

– В протоколе…

– Плюнь ты на этот протокол, Дэн. – Анжелика отхлебнула пива. – Что сказал старик, то и написали. А Сонька мне рассказала, как все было, не верите мне – найдите ее соседа дядю Гришу, он жив еще, живет на Бородинском у дочери. Это он, идя со второй смены, почуял газ, выбил дверь и открыл окна. Психопатка уже умерла, а Сонька подкатилась к балкону и дышала в маленькую щель, вот и осталась жива.

– Не может быть!

– Может, Витя, очень даже может. – Анжелика подала ему бутылку с пивом. – Пей, не отравлено. У меня его много, мы иногда любим с Аликом пивка попить вечером, как детей уложим. Так вот, если мне не верите, спросите у дяди Гриши, он вам подтвердит. Да и кто-то на вызов выезжал, можно документы найти. А протокол они потом уже переписали, старик не хотел скандала. Одно дело, невестка с горя таблеток наглоталась, и совсем другое – если хотела убить младшую дочь и взорвать дом. Сонька говорила, что когда старик и его свита уехали, то есть старуха и папаша тоже, они, как его тени, всегда за ним ходили по пятам, так вот, когда дверь закрылась, по словам Соньки, у психопатки глаза загорелись, как у ведьмы. И Наталья весь день ходила и ухмылялась, и не позволяла Соньке ни выйти никуда, ни позвонить. Соня хотела доктору Оржеховской позвонить, а мамаша ей не разрешила. А потом Сонька помнит, как мать набросилась на нее и била прутом, вытащенным из спинки кровати, и больше ничего не помнит, только больницу. Старик, когда приехал, велел ей не болтать в обмен на то, что больше ее никто не будет ни в чем ограничивать. Они и правда накупили ей новой одежды, потом квартиру купили, сделали ремонт, обставили – типа, вот подрастешь и будешь там жить, но только не от любви это, а чтоб Сонька не болтала, так я думаю. Она и не болтала, только мне рассказала и Дариушу, они в тот год дружили очень. Ну и доктор Оржеховская знала, потому что Соньку привезли как раз в ту больницу, где она работала, и надо же такому статься, что дежурила в ту ночь тоже она. Пока старик не запретил Соне болтать, она Елене Станиславовне все рассказала. А уж та кому, я не знаю. Может, и никому, но у Шумиловых ни ее самой, ни профессора Оржеховского я никогда больше не видела. Думаю, старик Шумилов понимал, что неправ. Под конец он обеспечил Соню как мог, но ничего уже нельзя было исправить.

– А в какую больницу отвезли тогда Соню?

– В областную детскую, что на площади Свободы. – Анжелика вздохнула. – Сонька всем рассказывает, что мать напилась таблеток, мне иногда кажется, что она и сама уже в это верит, так ей легче, я думаю. У Соньки есть дар – отсекать неприятное и просто забывать о нем, создавая для себя другую реальность и другие воспоминания, ненужное где-то хранится, как весь хлам хранится на чердаке в ее доме, и все, что я вам рассказала, можно проверить. Но Соньке напоминать без особой нужды не надо. Правда, я не могу взять в толк, как вам это поможет узнать, кто убил Лизу.

– Мы просто собираем всю информацию, какую возможно. – Денис снова налил себе сока. – А теперь, Анжела, я прошу рассказать мне все, что ты помнишь о том дне, когда пропала Лиза Шумилова.

– Это просто. – Анжелика посмотрела в окно, за которым уже сгущались сумерки. – Я тот день много раз прокручивала в памяти, и сама, и с Соней. Они все тогда пошли к Андриевским, была годовщина со дня смерти профессора Андриевского. Ну, меня туда, конечно, не позвали, так что я осталась у Шумиловых, сидела в беседке у озера и ждала Лизу. Мне она конфет насыпала, книгу я взяла у Сони в комнате, читала и ела конфеты. Всяко лучше, чем в нашей лачуге. Они вернулись где-то часа в два пополудни, я как раз дочитала до половины. Старик с женой и папашей Лизкиным пошли к колбам, психопатка поплелась в дом, а Лизка пришла ко мне и села рисовать. Вот тот альбом, что я вам дала, как раз и есть ее последний. Она рисовала все, что видела в тот день.

– А Сони не было?

– Нет, Витя, Соня удрала с Дариком на речку, так мне Владька сказал. Он подошел сразу за Лизкой и съел последнюю конфету. Вот он и сообщил, что Соня и Дариуш удрали через забор на реку, а его не взяли, потому что надо было у его мамы разрешения спрашивать, а там же и психопатка сидела, она бы Соньку не отпустила. Владик был очень славный ребенок, хорошее такое дите из хорошей семьи. Деревенские, знаете, совсем не такие, к десяти годам они уже многое видели такого, чего детям видеть нельзя. Владик был внуком профессора медицины Оржеховского, и мать у него была детским врачом, как приезжала на дачу, так к ней разве что в очередь не выстраивались мамаши с детьми, она никому не отказывала в помощи, никогда. И так мы сидели, Лиза рисовала, я читала, а Владик просто смотрел, что она рисует. Потом она спрятала альбом и карандаши в рюкзак и поднялась. Я поняла, что она хочет пойти погулять, и мы пошли, а Владька остался. Я велела ему идти домой и даже близко к озеру не приближаться. Помню, когда мы были на речке, его позвала доктор Оржеховская. Она отчего-то всегда очень боялась, что Владька утонет. Ну, он, конечно, лез к воде, как маньяк – ужас, до чего любил в реке бултыхаться! Сонька частенько брала его с собой, но всегда строго следила, чтобы он, не дай бог, и правда не утоп, в нашей реке водовороты такие, что люди тонули, и скотина тонула не раз. Ну вот, я увидела, что Владьку увела мать, и мне как-то спокойнее стало – озеро глубокое, и река рядом, и по-хорошему я должна была отвести мальчишку домой, передать матери из рук в руки, но мне было лень тащиться по жаре к Оржеховским, и Лиза могла уйти без меня, так что когда забрали Владьку, я была рада.

– Там большие участки, как Оржеховская так быстро появилась?

– Вить, там по сей день есть дыра в заборе, они всю дорогу через нее шастали друг к другу. – Анжела усмехнулась. – Участки огромные, конечно. Кто бы стал в обход тащиться, сам подумай. Даже старик иногда лазил через эту дыру к профессору Оржеховскому, они в шахматы играли время от времени. Вот туда они и утянулись, а мы с Лизкой пошли вдоль берега. Мне очень хотелось к ребятам, но Лизка прошла мимо них.

– Сколько было примерно времени?

– Может, часа четыре или около того. – Анжелика нахмурилась. – Мы перешли через овраг и пошли в Привольное, Лизка иногда бывала у меня. Мы зашли в дом, я налила нам молока – мать держала коз, и молоко стояло на столе в кувшине. Мы его выпили с черным хлебом. Потом вошла кошка, Лизка стала ее рисовать, разложила карандаши и альбом. А потом мама пришла и попросила меня отнести соседке денег – она занимала и вот смогла отдать. Лиза пошла за мной, а ее альбом так и остался, и рюкзачок, и карандаши. Никто о нем потом и не вспомнил, а я не стала напоминать. Мне хотелось оставить все себе – на память. Мы пошли к соседке, я отдала ей деньги, и через ее огород мы спустились снова в овраг. Там целые лабиринты, мы шли, а потом я зацепилась за корягу и сильно разодрала ногу. Лиза увидела кровь, вдруг начала кричать и побежала. А я не могла сдвинуться с места, коряга проткнула мне ногу, вот, до сих пор след остался, а тогда рана была жуткая, я застряла ни туда, ни сюда, и Лиза меня бросила.

Анжелика подняла красную шелковую брючину, и Дэн увидел большой кривой рубец на ее икре. Видимо, рана была действительно очень серьезная.

– И как ты выбралась?

– Вить, я не выбралась. – Анжелика горько усмехнулась. – Когда Лиза убежала, я поняла, что осталась одна. Мне надо было освободить ногу, но проклятая коряга вцепилась в меня насмерть, кровь хлестала так, что я силы начала терять. Кричала, звала Лизу, но ее и след простыл. Я очень испугалась, и тут вдруг появился этот человек.

– Какой?

– Вить, я не знаю. Я и тогда не знала, кто он. Незнакомый мужчина, он отломил корягу и так, вместе с куском дерева в ноге, вынес меня из оврага. Я его до этого никогда не видела. – Анжелика потерла рубец, словно он еще болел. – Я ему сказала, чтобы отнес меня к Елене Станиславовне, а докторша позвала своего отца, и они вдвоем извлекли деревяшку, почистили рану и зашили. Потом профессор Оржеховский отвез меня домой на своей машине и велел пить таблетки, которые они мне выдали.

– А что это был за человек?

– Да не знаю я! – Анжелика досадливо тряхнула кудрями. – Меня сто раз спрашивали, но я никогда до этого его не видела и после не встречала.

– А узнала бы?

– Дэн, у меня память на лица фотографическая. Конечно, узнала бы. Он был высокий, светловолосый, одет по-городскому, под правым ухом шрам был крестообразный, он меня нес, и этот шрам все время перед моими глазами был. Но я его не знаю, мы с ним ни о чем не говорили, он просто успокаивал меня – ну, потерпи немножко, потерпи, уже скоро. Мне тогда как-то не до разговоров было.

– Ну, это понятно. А доктор Оржеховская его не видела?

– Нет. – Анжелика устало потерла виски. – Он принес меня, усадил на крыльцо и сразу ушел, а тут Елена Станиславовна из дома вышла. Она только кровь увидела и деревяшку эту, тут же позвала своего отца, и они вдвоем занесли меня в дом, там у них был кабинет для приема больных – к ним ведь многие обращались, в деревне доктора пойди найди, а тут целый профессор и его дочь, отличный детский врач. Народ понимал, что люди в отпуск приехали, так ведь деревенские попусту никогда не потревожат, только если что-то серьезное… Вот и у меня оказалось «что-то серьезное». Укололи мне наркоз около раны, ну и дальше, как полагается. Я тем временем сказала, что Лиза куда-то убежала. Елена Станиславовна тут же позвонила Шумиловым, чтобы спросить, вернулась ли с прогулки Лиза, но ее не было.

– В котором часу это произошло?

– Не знаю. Может, около пяти или в начале шестого. Потом профессор повез меня домой, и к Шумиловым я попала только через три дня, когда обыскивали озеро. До этого Оржеховский ежедневно навещал меня сам вместе с Еленой Станиславовной, они осматривали рану, меняли повязку, но в тот день он привез меня к себе, чтобы милиция могла поговорить со мной. А я рассказала им только то, что сообщила вам сейчас. Они спрашивали меня о том человеке – но я думаю, зря, он не мог навредить Лизе. Он же нес меня к доктору, а Лиза осталась там, в овраге.

– Она могла заблудиться?

– Да ни за что на свете. – Анжелика упрямо тряхнула кудрями. – У Лизки внутри словно компас был встроен, она запоминала все приметы и всегда находила дорогу до дома. Она же много раз гуляла одна. Психопатка этого не приветствовала, но иногда с Лизой случалось такое, что она никого не хотела видеть и уходила одна. И всегда возвращалась.

Дэн с Виктором переглянулись – картина примерно ясна.

– Анжела, а ты случайно не знаешь, Лиза умела плавать? – Дэн помнил свою версию с утоплением. – Может, она сорвалась с обрыва в реку и утонула?

– Она плавала как рыба. – Анжелика засмеялась. – Все думали, что Лиза беспомощная, а она чувствовала мир вокруг, как трава чувствует ветер. Она подходила к лошадям, гладила их, наблюдала за насекомыми, рыбами, и сама плавала как рыба – но только в одном месте. Только там входила в воду.

– Где?

– Есть там место, называется Каменистый берег. – Анжелика потянулась. – Это как залив небольшой, и вода светлая от песчаного дна. Там кувшинок много, ивы растут на берегу – красивое место, просто далеко. Вот там Лиза плавала, я сама ее научила. Никто не знал, психопатка бы ее цепью приковала, если б проведала. Я думала, она туда направилась, мы же туда и шли по оврагу, милиция искала – нет, там ее не было. Что с ней стало, когда она убежала, кто мог ее убить, я понятия не имею. Но до этого дня я думала, что она утопла в болоте, а она все это время была где-то близко. Ну, ее тело. А медальон? Вы нашли медальон? Цены несметной вещь, их дед им с Сонькой сделал. Девчонки эти медальоны никогда не снимали, там на крышке знак зодиака, а внутри выгравирована фамилия, имя и дата рождения. И в тот день на Лизе он был.

– Нет, вместе с останками его не нашли. – Реутов понимал, что пора уходить. – Значит, в этот раз Софья поехала на дачу, чтобы пойти на бал, который давал Дариуш Андриевский.

– Ну да. – Анжелика презрительно прищурилась. – Дурында, получила эту пижонскую открыточку и растаяла. Бал, видали вы такое?

– А ты не получила приглашения? – Дэн понимал, что ступает на очень тонкий лед.

– Еще как получила. – Анжелика смеется. – Только я туда идти не собиралась.

– Почему?

– Потому что Дарик и Танька-Козявка – мрази последние. И тому, что они сотворили с Соней, названия нет. Если она собиралась их простить, это ее дело, но я – нет. – Анжелика чеканила каждое слово. – Они оба знали, что пережила Сонька. То, как психопатка с ней обходилась, все знали, просто старались отворачиваться. Только вот никто, кроме очень немногих, не знал, что психопатка сделала напоследок, и Дариуш был одним из тех немногих. И когда эти двое спланировали гнусность, зная точно, что Сонька едва жива осталась – нет, этому нет прощения.

– А можно подробнее? – Реутов заинтересованно подался вперед. – Я прошу, Анжела, это не пустое любопытство.

– Да уж чего хорошего – копаться в чужом грязном белье… понятно, что не от любви к искусству вы меня тут в два голоса терзаете. – Анжелика сердито сверкнула глазами. – Дариуш нравился Соне всегда. Ну, это понятно: смуглый красавчик с синими глазами. В то лето, когда исчезла Лиза, они крепко сдружились, и это очень не нравилось Козявке.

– Козявка – это Татьяна Филатова, супермодель?

– Да, Витек, она. Пиво еще будешь? Ну как знаешь. – Анжелика снова захрустела орешками. – Козявка – это ее кличка. Такая она была мелочная, за всеми шпионила, все обо всех вынюхивала, потом бросала многозначительные намеки и щурила свои глазенки. Мерзость редкостная, подлая душа, каких свет не видывал, а уж себя обожала – предела не было. Дарик был ей не нужен, но позволить ему уделять внимание не ей она не могла. И потихоньку перетянула его на свою сторону. У них система появилась – пошути над ближним, и шутки их были весьма дурного свойства. Они до сих пор этим балуются, в прошлом году одна жертва их розыгрыша потеряла ребенка. Таньке пришлось бросить модельную карьеру и заплатить огромные отступные.

– Я читал об этом. – Реутов вспомнил страницы в Интернете, заполненные фотографиями Татьяны. – Ты знаешь что-то еще?

– Я знаю то, что знают все. У нее есть сайт, «Смешно до смерти» называется. И они с Дариушем развлекаются тем, что издеваются над людьми и выкладывают видео в Интернет на этот сайт. Найдите и гляньте, и вы поймете, что она больная на всю голову, и Дариуш недалеко отъехал. Там разное есть, они много чего придумывали, чаще гадкого. Например, в пустом вагоне разливали из банки смесь, имитирующую рвоту, а потом нанятый ими дурачок ждал, когда в вагоне образуется толпа, а вокруг этого блевотного пятна будет пусто, заходил и начинал подбирать с пола частицы того, что казалось рвотой, и поедать на глазах у всех. Бывало, что весь вагон выворачивало наизнанку.

– Я слушаю это, и меня тошнит. – Виктор потянулся к пиву. – Фу, гадость.

– А они это снимали и выкладывали на сайте.

– Зачем?!

– Денис, так они развлекались. – Анжелика отхлебнула глоток из бокала. – Они подобные вещи отчего-то считают жутко смешными. А в прошлом году нарядили какого-то остолопа в жуткую резиновую маску, и он входил в лифт вслед за кем-нибудь, кто ехал один. Представь, зашел человек, обернулся – а тут кошмарная рожа. Ну и беременная женщина упала в обморок, ударилась, и от испуга случился выкидыш.

– Жуть какая-то. Я помню этот скандал.

– Вить, это не жуть, а диагноз. – Анжелика едва не зарычала от злости. – А муж этой женщины оказался не промах, выяснил, кто нанял дурачка пугать людей. Дариушу ничего, он и так известен своим наплевательским отношением к людям, а Козявке пришлось распрощаться с итальянским модельным агентством – с ней не продлили контракт. Типа, возраст у вас, барышня. А ведь она была очень популярна – модели ее уровня обычно зарабатывают на рекламе разной фигни, их приглашают косметические компании, чтоб они стали их лицом. Но после того скандала, облетевшего Интернет, с ней никто не захотел иметь дела. Все, была Таня – и вся вышла. Видео до сих пор гуляет по Интернету, его многие скопировали, хоть она и потерла. Но сайт не грохнула, и там появляются все новые видео. Началось все в тот год, когда Соня приехала на каникулы, после больницы похожая на оживший труп. Мамашка ее письмо оставила – дескать, ухожу к своей девочке и тупицу забираю, пусть катится в ад, где ей самое место. В общем, все в таком ключе. И тут Дариуш, весь из себя романтический герой, а Сонька никогда в жизни даже не целовалась. Она тогда на крыльях летала, и он уболтал ее попробовать нечто большее, чем поцелуи. Боже мой, Сонька искала любви и заботы, и он сумел влезть ей в душу. Все было прекрасно, пока из кустов не вылетела Козявка в сопровождении наших деревенских недоумков, которым они с Дариком приплатили. Эти дебилы ржали, хватали Соню… ну, везде, одежду ее утащили. Можете это себе представить?

– Нет. – Реутов вздохнул. – Не могу, но должен. Это Соня рассказала?

– Боже упаси, она думает, что я до сих пор не знаю. – Анжелика состроила гримасу. – Нет, ребята, узнала я об этом от соседа-кретина, который в этой гнусности участвовал. Соня по сей день думает, что я злюсь на Дариуша и Козявку за то, что он бросил ее ради Таньки. Но я знаю, что они с ней сотворили, и не думаю, что остальным повезло больше, потому что в то лето наша дружная компания распалась. Я тусила с Соней, чтобы не дать ее в обиду, она тусила сама с собой и в то лето очень мало отличалась от Лизы, только что уравнений не решала и не рисовала. Остальные тоже вдруг потерялись. Не знаю, что там произошло, но думаю, Дариуш с Козявкой каждому что-то такое сделали. Больше они не виделись.

– Ты этого знать не можешь.

– Дэн, если я в чем-то и уверена, то в этом. Они тогда расползлись по норам и с тех пор не виделись. И тут, извольте, предложение – приезжай на бал. Я Соне сразу сказала, что не поеду, а она так хотела увидеть Дариуша, что поехала, бестолочь.

– Понятно. – Дэн понимал, что пора уходить. – Анжела, я очень тебе признателен за беседу. Скажи, ты готова все это повторить официально, под протокол?

– Конечно. – Анжелика засмеялась. – Все, что понадобится. Звони, я приеду и подпишу. Тут…

У Реутова зазвонил телефон. Дэн поднес сотовый к уху и минуту слушал.

– Хорошо.

Обернувшись к Виктору, произнес:

– Не судьба тебе домой, Витек. Следователь Прокофьев звонил – он завтра с утра уезжает к дочери в другой город, что-то там случилось, так что поедем к нему сейчас.

– Вау! – Анжела вскинула брови. – Тогда я вас, пожалуй, покормлю картошкой и жареной печенкой, мальчики. Раз вы не домой поедете, кто знает, когда сможете перекусить.

Дэн и Виктор переглянулись. Что ж, отличная идея.

– Сейчас своей позвоню, чтоб не ждала. – Виктор с досады едва стакан в стену не запустил. – Вот ведь незадача какая…

– Вить, езжай домой. – Дэн вздохнул. – Я сам с ним поговорю.

– Ну да. – Виктор покачал головой. – Нет, напарник, вместе – значит, вместе. Надо скорее разгрести эту кашу, пока не убили еще кого-нибудь. Анжела, где там твоя картошка?

– Уже готова, идите на кухню.

Они пошли на запах, благословляя день, который принес в этот мир Анжелику Рыбкину, добрую самаритянку, покровительницу полицейских, идеального свидетеля.

12

Татьяна рассматривала себя в зеркале, расчесывая волосы. Пока она работала, контракт запрещал менять прическу и цвет волос, а ей иногда ужасно хотелось измениться. Но когда вдруг оказалось, что она свободна, желание изменить имидж ушло. Ей хотелось, чтобы ее узнавали, о ней писали, папарацци бегали за ней… но она понимала, что скоро это прекратится. Кому интересна бывшая модель, находящаяся не у дел? И что могло бы подогреть к ней интерес, если не скандал с участием известных людей? А эта идиотка Соня испортила ее отлично продуманный план. Снова.

Татьяна в раздражении едва не запустила в зеркало щеткой. Надо же было такому случиться, что эта баба оказалась брюхатой! И кретин, которого они с Дариком наняли. Но, боже мой, это был отличный кадр! Как она заорала, и ее лицо крупным планом… Хотя эта история стоила ей карьеры.

Можно избивать помощниц или попадать в секс-скандалы, и даже баловаться наркотой, периодически попадая в центры реабилитации, это все – пища для папарацци и обывателей. Об этом читают с веселым неодобрением, но прощают, потому что красота все-таки спасет мир, как гуси когда-то спасли Рим. Но когда в деле замешана беременная баба, которая к тому же скинула ребенка… Этого публика не прощает. Напрасно она, Татьяна, решила, что ее популярность выдержит этот удар, на первом же показе в Милане публика освистала ее, а какие-то активистки с плакатами, изображающими жуткого мертвого младенца, визжали и бесновались в парке за забором дворца, где проходил показ. Впервые в жизни Татьяна ошиблась. Теперь она понимает, что ей тогда надо было публично каяться, рыдать в камеру и объяснять, как она потрясена, а она сделала каменное лицо и лишь высокомерно морщилась на все выпады. И этого ей тоже никто не простил. Контракт с ней не продлили – это был, конечно, ощутимый, но ожидаемый удар, век модели недолог. Никто из этих сукиных детей, для которых она работала, не предложил ей стать лицом торговой марки. Даже лицом с обложки очередного номера какого-нибудь журнала. Никто. Проклятая истеричка, эта брюхатая свиноматка, которой выплатили такие деньги, какие ей и не снились, все равно нагадила ей. Этот трижды никому не нужный ребенок, которого она не удержала в своей утробе, скорее всего, вырос бы шалопаем, наркоманом и преступником, он встал между ней и ее жизнью. И ничего нельзя было изменить.

Ей пришлось что-то со всем этим делать, а для этого был нужен Дариуш, безмозглый, на все готовый Дариуш, ему было скучно, он не знал, куда себя деть, и соглашался участвовать в любой, даже самой идиотской затее, лишь бы развеять скуку. А ей нужно поддерживать у публики интерес к себе, и желательно – не за свои деньги. Ну а зачем бы иначе ей понадобился Дариуш? И весь этот бал, идею которого она вложила в его пустую башку, был нужен ей, потому что у нее имелись планы не только на Соню.

Татьяна бросила на стол щетку и поднялась. Дворец, который построил Дариуш в Привольном, был прекрасен, именно потому что это самое нелепое сооружение, какое только можно себе представить. Ну как можно строить Версаль в деревне? Даже не рядом со столицей, а под жалким Александровском! А вот Дариуш построил.

Здесь есть все – копии известных скульптур и картин, позолоченная бальная зала, фонтаны и поляны с беседками. И даже бутафорское кладбище, купленное в Голливуде и перевезенное в усадьбу. У Татьяны созрел план, в котором она отвела место многим персонажам из прошлого, но целью – настоящей целью! – были, конечно же, не они.

Татьяна презирала людей. Всех, в принципе. Они жадные, глупые, нелюбознательные, они не замечают очевидных вещей и не умеют делать выводы. Даже ее бабка, профессор Огурцова, как называли ее все без исключения, и та просто глупая фанатичка, ничего так и не понявшая даже в собственной жизни.

А Татьяна все понимала. Она умела замечать то, на что обычно никто не обращает внимания, и делать из незаметных деталей выводы, которые оказывались совершенно правильными. Она узнала множество сведений о самых разных людях, но до поры этим знанием ни с кем не делилась, потому что не ценила свой дар.

Потом она нашла у отца в столе несколько фотографий, где он был снят с коллегами и студентами. Татьяна всегда рылась в вещах отца и матери, эти фотографии заинтересовали ее, потому что некоторые лица оказались совершенно незнакомыми, хотя она знала всех коллег своих родителей. И вдруг – эта девица рядом с отцом на одном из снимков. Собственно, фотографировали не отца, он просто случайно попал на задний план, но там он касался руки девицы, и то, как та на него смотрела… Татьяна отыскала ее на другой фотографии и осторожно выяснила, кто она. Она оказалась лаборанткой, и конечно же, у ее отца был с ней роман.

Убедившись в правильности своих предположений, Татьяна принялась изводить отца. Когда тот задерживался, она очень подробно расспрашивала его, где он пропадал, его объяснения были слишком обстоятельными и начали настораживать мать. Отец тогда так до конца и не понял, что Татьяна все знала и специально интересовалась его отлучками. Выглядело все так, словно она интересуется его работой, а когда разразился скандал, Татьяна сидела в первом ряду с коробкой попкорна. Профессор Филатов и его жена, тоже профессор, разъехались. И когда за отцом закрылась дверь, бабушка, профессор Огурцова, взглянув пристально на внучку, спросила:

– Ну что, теперь ты довольна? Ты этого добивалась?

Татьяна добивалась совсем не этого. Она и сама не знала, чего хотела, но то, что она может управлять жизнью других людей, просто зная о них нечто и это используя, она как раз тогда и поняла. Отцу пришлось уйти с кафедры, но ему неожиданно предложили выгодный контракт в Германии, и он, наскоро получив развод, забрал свою лаборантку и укатил за границу. Он в итоге сложил два и два, поняв то, что профессор Огурцова поняла сразу. Больше Татьяна отца не видела, он вычеркнул ее из своей жизни. Не потому, что из-за спровоцированного скандала ему пришлось изменять жизнь, ведь все для него обернулось к лучшему, а из-за того, что она расставляла ему ловушки.

Татьяна сообразила, что надо быть осторожнее.

Новое умение требовало новых жертв, и когда пришло лето, Татьяна поехала в Научный городок вместе с бабкой. Огурцова была единственной, кто разговаривал с ней, мать тоже отгородилась от дочери, так и не простив той ее поступка. Татьяна недоумевала – никто не заставлял мать скандалить и выводить на чистую воду отца. Молчала бы, глядишь, папаша перебесился бы, и все.

В Научном городке всегда было много интересного. Бывая у соседей, Татьяна внимательно изучала их быт, привычки, отношения, даже иногда рылась в мусоре, ища пищу для мозга. Так она выяснила, что у профессора Оржеховского диабет, а его покойная жена склонна впадать в депрессии. Она узнала, что у Машки дома все подчинено суровому распорядку, а у Андриевских папаша Дариуша не разговаривает с отцом, которому не по душе занятия сына бизнесом.

У Ильи отец иногда пил, а напившись, становился невменяемым и агрессивным, даром что доцент кафедры цветмета. И тогда дед Ильи, всемирно известный профессор Миронов, укладывал сына в клинику, откуда тот выходил через пару дней спокойным и пристыженным.

А у Мишки родители – страстные приверженцы здорового образа жизни, Мишкина мать пылесосит дом и моет полы несколько раз в день и постоянно заставляет всех мыть руки.

Но вкуснее всего было у Шумиловых. Странная Лиза, не слишком адекватная мать, профессор Шумилов, вечно занятый и нетерпимый к другому мнению, и Сонька, которую не пинал в этой семье только ленивый.

Что она будет делать с этими знаниями, Татьяна еще не решила, но продолжала наблюдать. Она даже специальную тетрадь завела, чтобы ничего случайно не забыть. Бывало, она шпионила за окружающими, забравшись на тополь у реки и глядя в бинокль. Вот доктор Оржеховская приняла посетителей – какую-то мамашу с ребенком, приехавшими на телеге из деревни. Вот профессор Андриевский вышел погулять в лесу, его жена несет ему шляпу. Вот Сонька побежала к реке одна – значит, только что ее отпинали дома, иначе она бы Владьку взяла. А вот и Дариуш потянулся за ней, не иначе – ждал.

То, что Соне нравится Дариуш, а ему нравится Соня, Татьяна поняла раньше их.

В их компании подобрались красивые дети. Кто знает, как это получилось, но Татьяна понимала, что они все выглядят – как результат селекции. Вот так взяли и отобрали группы генов, и получились совершенные лица и гибкие, обещающие стать красивыми, тела. Конечно же, Татьяна считала, что она красивее всех. Нет, была еще Лиза, но кто принимал в расчет полоумную идиотку? В их компании она, Татьяна, была красивее всех. И это не на Соню должен смотреть Дариуш, и вообще все, а на нее.

И тогда Татьяна задумалась, может ли она управлять не только жизнями, но и чувствами других людей.

Оказалось, это тоже возможно. За какое-то время она увлекла Дарика идеей смешных розыгрышей, мол, люди легко поддаются эмоциям, и наблюдать отчаяние, например, это же дико смешно, ведь через минуту человек узнает, что горе ненастоящее, но перед этим можно вывернуть его наизнанку, чтобы он заплакал, или испугался, или… В общем, это весело, а главное – не кино какое-то, где актеры изображают чувства, здесь все будет по-настоящему!

И, конечно, самой первой нужно разыграть Соню – она ведь у Дариуша давно на крючке, это будет так смешно, что забыть невозможно.

А главное – Дариуш больше не станет смотреть на Соню так, как раньше. Когда втаптываешь кого-то в грязь, уважать этого человека перестаешь, и он становится неинтересен. Даже чучело отравленного ими кота оказалось не таким смешным, как полуголая Соня, удирающая сквозь заросли домой, где она была не нужна ни единому человеку. Это было еще забавнее, чем сам розыгрыш.

И через двадцать лет Соне предстояло послужить реквизитом в ее интриге.

То, что бывшие приятели добились успеха и обрели некую известность, оказалось очень кстати. Кадры удачных розыгрышей на сайте, который они с Дариушем создали, станут популярными именно потому, что и Соня, и Влад, и даже Мишка – люди в определенном смысле известные. И весь этот бал, задуманный с прицелом на совершенно определенного человека, разворачивался как положено. Все вели себя так, как она и предполагала – кроме идиотки Сони, которая оказалась вдруг неожиданным препятствием в ее идеальном плане. Но Сонька же ей и помогла, сама того не зная, и этого никто не мог предвидеть.

Татьяна сжала губы – ну что ж, все в итоге обернулось к лучшему. Сукин сын заплатит и будет делать все, что она ему велит.

* * *

Бывший следователь Прокофьев жил на Правом берегу в частном доме. Проехав по улице, Реутов наконец обнаружил искомый дом. Хозяин ждал их у калитки, в вольере рычал и бесновался волкодав.

– Идемте в дом, тут он нам поговорить не даст.

Прокофьев пошел по дорожке, они потянулись за ним, сопровождаемые особо изощренными собачьими проклятиями.

– Не любит чужих. – Прокофьев жестом пригласил их войти. – Проходите, ребята. Я тут чайку сообразил, жена печенья напекла, сядем и поговорим.

Это был невысокий лысоватый человек в очках, худощавый и аккуратно одетый. Видно, что на земле он стоит двумя ногами, и память его в порядке, хоть лет ему уже хорошо за семьдесят.

– Анатолий Федорович, да мы ненадолго.

– А хоть и ненадолго. – Прокофьев поставил на стол цветные чашки. – Угощайтесь, коллеги, вот черный чай, это – зеленый, выбирайте.

Сам он налил себе зеленого и отпил, блаженно прищурившись.

– Ты мне сказал, что девочку Шумиловых все-таки нашли.

– Нашли. – Реутов налил себе зеленого чаю, пахнущего жасмином, и взял из вазочки печенье. – В озере на участке Шумиловых, в пакете скелетированные останки.

– Невозможно. – Прокофьев поставил чашку на стол и посмотрел на гостей в упор. – При мне дно озера, как и всех близлежащих водоемов, обследовали, тела там не было.

– Мы знаем. – Реутов отпил чай, оказавшийся отменным. – Экспертиза установила, что останки брошены в озеро не ранее чем за неделю до момента их обнаружения.

– Значит, все это время кто-то знал, где тело. – Прокофьев долил себе чаю. – Это кто-то местный, ребята, кто не вызвал подозрений тогда, как не вызывает и сейчас.

– Мы пришли к тому же выводу. – Виктор наконец тоже решился налить себе чаю. – Он либо убил Лизу, либо просто зачем-то хранил ее тело.

– Мы хотим спросить вас вот о чем. – Реутов понимал, что нужна осторожность, чтобы не обидеть старого следователя. – Когда я изучал дело, мне показалось, что вы закрыли его как-то очень поспешно, будто по приказу.

– Так оно и было. – Прокофьев вздохнул. – У меня возникло множество вопросов, но старик Шумилов нажал на все рычаги, и мне приказали закрыть дело об исчезновении девочки, хотя я собирался переквалифицировать его как убийство. Но начальство приказало свернуть поиски, что я и сделал. Все эти годы я думал над ним, скопировал себе все документы, фотографии, но не пришел к однозначному выводу.

– Но зачем Шумилову понадобилось прекращать поиски?

– Могу предположить, что он знал, кто убил Лизу, и пытался защитить убийцу. Вероятно, он был уверен, что его внучка Соня убила сестру, и сделал все, чтобы дело закрыли и сдали в архив как нераскрытое.

– То есть?! – Дэн даже чашку опустил на стол. – С чего вы это взяли?!

– Потому что я и сам подозревал девчонку.

Такого поворота никто не ожидал. Реутов и Виктор переглянулись – ничто в деле не указывало на то, что Соня причастна к гибели сестры.

– В документах этого нет. – Прокофьев покрутил в руках чайную ложечку, собираясь с мыслями. – Просто нечего было подшивать в дело, девчонка находилась на реке с кучей других детей. Но дело в том, что как раз в такой куче она запросто могла ненадолго отлучиться, чтобы встретить сестру и убить ее. Причины у нее были, и весьма веские. Вы знаете, что эти Шумиловы были моральные уроды, а ее мамаша, Наталья, была настоящая сумасшедшая? Они над девчонкой просто издевались.

– В курсе. – Реутов вздохнул. – Только что беседовали с Анжелой, подругой Лизы.

– А, хитрая цыганка? – Прокофьев фыркнул. – Та еще штучка, но Соню она защищала, как наседка цыпленка. Не знаю почему. Для деревенской девчонки, выросшей в пьющей семье, она была слишком умная и слишком чистая, вечно торчала у Шумиловых в доме, а если не у них, то у Оржеховских. Что с ней стало?

– Она вышла замуж за владельца сети аптек «Чистый родник» и заправляет всем очень успешно.

– Значит, ухватила свой шанс, молодчина. – Прокофьев засмеялся. – Не напрасно она там терлась, понимала, к какому берегу надо прибиться, это хорошо. Мамаша-то ее уже тогда попивала, да. Так вот, ребята, что я думал тогда и думаю сейчас: Лизу убила ее сестра. Ну, ни у кого больше не было мотива для этого. Причину смерти выяснили?

– Да, удар тупым предметом в височную кость. – Реутов смотрел в темное окно. – Перед смертью ей нанесли повреждения: трещина в глазничной кости, сломанная скула и челюсть.

– Избивали. – Прокофьев кивнул. – То есть это была эмоциональная вспышка. И причин ненавидеть эту несчастную девочку не было ни у кого, кроме ее сестры. Да, я не смог этого доказать, как только я попытался копнуть в этом направлении, мне приказали закрыть дело. Но старик что-то такое, я думаю, подозревал. Соня эта… вроде бы воды не замутит, а только не верил я ей. У нее единственной из всех был мотив, и возможность тоже теоретически была.

– Притянуто за уши.

– Она могла это сделать. – Прокофьев упрямо смотрел на Реутова. – Никто там время не засекал, теоретически она могла убить сестру, спрятать труп и тут же вернуться к компании, просто нырнув в реку, так что и крови на ней не осталось, когда она снова там появилась. Никто не заподозрил, да и не заметил, потому что хитрая бестия ничем себя не выдала.

– Не много ли вы приписываете тринадцатилетнему ребенку?

– У этого ребенка в спальне были книги, которые я и сейчас не в состоянии читать. – Прокофьев значительно поднял палец. – А она их читала и даже пометки на полях делала. В тринадцать лет – Курта Воннегута и Тэннесси Уильямса, вкупе с Оруэллом, как и «Психоанализ» – это, ребята, слегка перебор, вот как хотите. А она это читала, причем в оригиналах. По-английски и по-немецки.

– Она была внучкой профессора и дочерью ученого.

– Ладно, предположим, наследственность и окружение сделали свое дело. – Прокофьев встал и снова налил воды в чайник. – Но это говорит о том, что она уже тогда была гораздо умнее детей ее возраста, и подходить к ней как к ребенку это ошибка. И ее чокнутая мамаша это отлично знала, у шизофреников такая чувствительность иногда развита, хотя никто их показания в расчет не принимает, но в данном случае стоило посмотреть, с какой ненавистью мамаша смотрела на младшую дочь. Нет, ребята, как только я копнул в эту сторону, старик тут же дал мне по рукам. Какие еще нужны доказательства? Ради кого он бы стал так рисковать? А у него были огромные связи, он же работал на оборону?

– В каком смысле?

– В прямом. – Прокофьев хмыкнул. – Подразделение, которое он возглавлял, только номинально числилось за институтом, а подчинялось напрямую Министерству обороны и спецслужбам. Что-то он для них разрабатывал настолько ценное, что ему позволили выстроить эти хоромы с башней, и машину дали служебную – не «Победу» какую-то, а «Мерседес»! Телефонная связь оплаченная, да много всего. И когда он потребовал свернуть расследование, его свернули.

– Но процедура…

– Денис, какая процедура! Генералу позвонили и приказали.

– Генералу приказали?!

– Да, с самого верха был звонок – все закрыть, баста. В течение часа я отправил дело в архив, ослушаться прямого приказа я не мог. Так что это, по-твоему? Нет, как хотите, но девочку убила ее сестра, и семья это знала.

– Доказательств нет.

– И не будет. – Прокофьев вздохнул. – Девчонка все спланировала, местность она знала отлично, спрятала тело так, что никто не нашел, а потом перепрятала останки.

– Тогда зачем она бросила их в озеро на своем участке?

– Не знаю. – Прокофьев долил себе чаю. – Они там все были чудны́е, знаете? И Соня эта им под стать. Кто знает, что за мысли в ее голове копошились. Не все дела можно раскрыть, чтобы преступник понес наказание, но для себя я выводы сделал. А вы теперь…

Звонок сотового заставил Реутова выйти из кухни, где гостеприимный хозяин их принимал.

– Хорошо, понял. – Он вернулся и посмотрел на Виктора. – Едем, только что в Научном городке обнаружили труп Татьяны Филатовой. Кто-то ее заколол. Эксперты уже там.

13

– Жуткая история. – Афанасьев покачал головой. – Думаю, о том, что в дом забрались, нужно сообщить в полицию. Вряд ли это совпадение, что нашли эти кости и тут же кто-то влез к Соне. Нет, этот «кто-то» отлично знал, что ее там ночью не будет. Но что искали?

– Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем. – Влад решил не говорить о негативах и альбоме. – Соня сказала, что ничего не пропало.

– Ну, либо то, что искали в доме, спрятано так, что Соня не знает, либо это нечто, чему она не придавала значения. – Афанасьев прислушивается к возне мастера у двери. – Врежем два замка, а изнутри сделаем задвижку. Но здесь надо ворота менять и забор нормальный ставить.

– Со стороны реки могут зайти. – Елена Станиславовна вздохнула. – К сожалению, мы бессильны что-то сделать. Чужие не проникнут, конечно – только я думаю, что здесь замешан кто-то свой, местный, кто жил тут еще до всей этой нелепой дворцовой застройки с лебедями и чучелами.

– Мне пошуметь придется. – Мастер заглянул в гостиную. – А хозяйка спит.

– Сейчас ее разбужу, шумите. – Елена Станиславовна поднялась. – Владик, ставь тарелки, будем обедать. Дмитрий Владимирович, и вы с нами садитесь. А я Соню растолкаю, что ж теперь, если человеку надо работать. Она раньше ляжет спать, и все. Владик, не сиди, накрывай на стол.

Елена Станиславовна пошла в спальню Сони.

Она всегда жалела эту девочку. С рождения наблюдая ее, она стала невольным свидетелем того, что происходило в семье Шумиловых. Жесткий, властный профессор Шумилов никогда не вникал в дела, которые прямо или косвенно науки не касались. Его жена, Тамара Кузьминична, была его ассистенткой и также фанатично относилась к работе. Из троих детей профессора только Николай пошел по стопам отца, по мнению Елены Станиславовны, наука от этого отнюдь не выиграла, но чопорный профессор не простил остальным детям их «предательства» и вычеркнул их сначала из жизни, а потом из завещания.

Иногда Елена Станиславовна думала о том, что такие люди не должны рожать детей и вообще заводить семью. У них не хватает душевных сил, чтобы любить еще кого-то, кроме дела, которому они фанатично служат. Но родилась Лиза, а потом Соня. Лиза интересовала профессора, потому что была гениальна, и дед это ценил. А Соня… Когда стало понятно, что Лиза больна, и болезнь ее неизлечима, Шумилов настоял, чтобы родился еще один ребенок. Невестка этого не хотела, но пришлось подчиниться. Так появилась Соня – ненужная, нежеланная, а после – ненавидимая матерью.

Поглощенную Лизой Наталью Шумилову раздражала необходимость заниматься Соней. Девочка оказалась живой и любознательной, для нее пришлось нанять няню, а присутствие няни нервировало Лизу. Тогда же Оржеховская стала замечать, что мать девочек сходит с ума – сначала это объяснялось затянувшейся послеродовой депрессией, которую никто не считал нужным лечить, но со временем стало понятно, что с Наташей что-то не то. Беседовать на эту тему с кем-то из Шумиловых было бессмысленно, и проблема с каждым годом усугублялась. Позже, осматривая Соню, доктор Оржеховская все чаще обнаруживала следы побоев. На вопрос, кто это сделал, Соня опасливо кивала на сестру – Лиза росла и становилась агрессивной, а мать никак не препятствовала ее нападениям на младшую дочь.

Последней каплей стало лето, когда пропала Лиза.

Соню привезли на дачу с едва зажившим переломом – Лиза напала на нее во сне и ударила ножкой табурета, сломав ключицу. Левая рука девочки почти не действовала, были повреждены нервные окончания, и Елена Станиславовна забирала Соню к себе, чтобы делать с ней упражнения. То, что девочка может остаться инвалидом, никого из Шумиловых не волновало. Профессор Оржеховский, осматривая Соню, только головой качал – очень, очень плохо.

– Папа, я не понимаю, почему ты не поговоришь с Иваном Николаевичем. – Елена горячилась, и отец расстраивался. – Это ужасно! У Наташи, похоже, развилась шизофрения, и на фоне болезни она ненавидит Соню так же сильно, как обожает Лизу. Поговори с профессором, вы же друзья.

– Лена, ты не понимаешь, о чем просишь. – Отец вздыхал. – Иван – человек очень своеобразный. Для него главное – чтоб все было идеально, по крайней мере, выглядело идеальным. Он помешан на контроле, а тут вещи, которые он контролировать не может – болезнь Лизы и неадекватная невестка. И он делает вид, что ничего не происходит, понимаешь? А страдает Соня. Ты почаще зазывай ее к нам, эта несчастная девочка у них просто чахнет. Как она еще не озлобилась, ума не приложу, другая бы уже…

Но Соня не озлобилась. Она носилась по улицам Научного городка со своими приятелями, загорелая дочерна и любознательная. Елена Станиславовна, доверяя ей своего Владика, иногда думала: дети вырастут, три года – совсем небольшая разница в возрасте…

И вот сейчас Владик рядом с Соней – он, конечно, не знает о надеждах матери, но Соня ему нравится, она не может не нравиться, это очевидно.

– Соня, вставай завтракать.

Все эти годы Елена Станиславовна старалась быть рядом с ней – помогать, поддерживать, давать советы, иногда и ругать, если за дело. Она понимала, что нет у нее на это никакого права, но Соня, похоже, воспринимала такое отношение как должное, и это успокаивало.

– Вставай, детка, пора.

Соня открыла глаза и нахмурилась. Она хочет спать, но где-то в доме ужасный стук, и этот стук как будто звучит в ее голове, отдает в макушку. У нее болит голова – как обычно, если случается недосып.

– Что…

– Врезаем новые замки. – Елена Станиславовна присела на край кровати. – Дмитрий Владимирович прислал мастера. Вставай, будем обедать, Афанасьев с нами.

Соня едва соображает. Замки? Откуда новые замки? И почему Афанасьев здесь? Что все это значит? Ведь она хочет спать и вообще собиралась провести весь день в одиночестве, а под вечер забрать свои герани и уехать обратно в Александровск, там хоть и пыльно, зато нет Козявки, Дарика и ненормальной истории с обыском дома и видеокамерами тоже нет.

Тем более что Лиза нашлась и, наверное, нужно будет вскоре заняться похоронами.

А тут еще полный дом людей, которые никуда не собираются уходить и даже расположились обедать.

Соня перевела взгляд на Елену Станиславовну. К ней она привыкла, помнит ее столько, сколько помнит себя, и ее попытки командовать или вмешаться в некоторые события воспринимаются ею как нечто обычное. Соня помнит, как бранила ее Елена Станиславовна, когда зимой увидела в городе без шапки. И помнит свое ощущение – она готова была снова бежать без шапки, только чтоб ее за это отругали, потому что это значило, что ее, Сонино, благополучие кому-то важно. Пусть это просто соседка по даче, но ей не безразлично.

Детство прошло, а Елена Станиславовна осталась. Соня привыкла разговаривать с ней или советоваться, она никогда не задавала себе вопрос – а почему, собственно, соседку так волнует ее жизнь, зачем она вникает в ее дела? Просто было так, и все. Соня очень боялась, что их отношения могут измениться.

Поднявшись, она пошла в ванную. То, что в доме Афанасьев, напрягало ее, потому что она опасалась, что у старика к ней какой-то определенный интерес, и его гусарство объясняется просто и прозаично. Она идти ему навстречу в подобных вещах не намерена, причем категорически. И если этот интерес все-таки имеется, то Афанасьев ей активно неприятен, и то, что он этого не понимает, ее коробит. К тому же она очень не любит разборок подобного плана. Она всегда избегала настойчивых кавалеров, а тут вдруг человек, годящийся ей в отцы… Нонсенс.

Мастер возится с дверью, и Соня рада этому: визиты непрошеных гостей в ее дом – это неправильно, одно дело, когда Дариуш с Танькой дурака валяют, и другое – невесть кто, невесть зачем, среди ночи залез. Это пугает. А что, если бы она оказалась дома?

«Нет. – Соня садится на ступеньку веранды. – Кто бы это ни был, он точно знал, что дом пуст. А кто знал? Оржеховских отбрасываю сразу по причинам очевидным. Остаются Мария, Илья и Мишка. Ну и полиция, конечно – только вряд ли красавчик Реутов или его напарник с неблагонадежным лицом рылись в моем доме. Нет, это кто-то свой».

От этих мыслей Соне стало неуютно и холодно. Ведь если враг – просто какой-то незнакомец, то это понятно и естественно.

Но Соня знает, что не всегда самый страшный враг – незнакомец. Она помнит, как улыбалась мать, у нее до сих пор мороз по коже, когда она вспоминает тот день. Мать ходила по квартире, смотрела на нее и улыбалась совершенно безумной улыбкой, и глаза ее были мертвыми и жестокими. Соня береглась весь день, старалась не поворачиваться к ней спиной, но мать все равно исхитрилась и напала, отвинтив прут от спинки кровати.

И этот враг тоже мог вчера быть с ними у озера – ел шашлыки, смеялся, а сам смотрел на нее холодными глазами убийцы и знал, что в озере кости Лизы. Илью можно исключить из списка, он же их и нашел. Остаются Машка и Мишка.

– Невозможно.

Соня вспоминает Мишкино смеющееся лицо, Машкины испуганные глаза – нет, не они, она уверена.

Тогда – кто? Зачем влезли в дом? Что искали и что такое было в старом альбоме? Они с Владькой его весь пересмотрели, ничего особенного в нем не видели. Ладно, негативы остались, напечатают фотографии, приглядятся повнимательнее, потому что где-то там есть ответ на вопрос.

* * *

Тело лежало на поляне, ведущей к лесу. Один из охранников, нашедших труп, надеялся реанимировать убитую и перевернул ее, но эксперт сказала, что на момент обнаружения Филатова была мертва часа два-три, причем все это время лежала лицом вниз. Убили ее ударом колющего предмета в солнечное сплетение практически среди белого дня, часов в шесть вечера, но это только считается, что вечер, на самом деле солнце еще высоко, и на улице светлый день. Что Филатова делала на поляне, примыкающей к участку Шумиловых, предстоит выяснить, как и то, где была в это время милейшая Соня Шумилова, у которой, оказывается, есть отличный мотив для убийства.

– Забирайте. – Реутов недовольно покосился на труп. – Вот черт…

– Да, тут уж никак не закроешь за давностью. – Витек горестно вздыхает, думая о том, что дома Раиса. – И, самое главное, убить ее мог практически любой, у многих был мотив. Вот у Сони этой тоже, хотя не думаю, что они только над ней пошутили.

Поляна ярко освещена прожекторами, привезенными сюда бригадой криминалистов. Ярко-зеленая ящерица шмыгнула из-под ног, Виктор инстинктивно отпрянул.

– Вить, они не кусаются.

– А кто их знает, кусаются они или нет, выглядят так, словно кусаются. – Виктор тревожно прислушивается к шороху в траве. – Вон еще одна, глянь! Их тут прорва!

– Да черт с ними, Вить. Они безобидные, не то что гадюки. Насколько я понял, представление о шутках у этой гражданки было специфическое. – Реутов наблюдал, как санитары грузят тело в труповозку. – Красивая была баба, жаль.

– Судя по всему, стерва она была первостатейная. – Виктору отчаянно хотелось домой, к жене. – Дэн, эта дама много лет таким образом развлекалась. И убийцей может оказаться любой. Я бы сам ее грохнул, если б она надо мной или моей женой вздумала подшутить в своем фирменном стиле.

Криминалисты осматривают поляну, но ничего, указывающего на убийцу, нет. Реутов мысленно улыбнулся: это только в кино на месте преступления обязательно находится нечто – пуговица, запонка, клочок бумаги, отпечатки пальцев или следы ДНК. Какие отпечатки можно снять с травы?

– Орудие убийства не найдено. – Криминалист, молодой парнишка, смотрит на Реутова снизу вверх. – Ничего, что указывало бы на присутствие здесь кого-либо.

– Но кто-то же ее убил. – Реутов посмотрел на участок Шумиловых. – Вызывайте водолазов, будем искать орудие убийства.

– Думаешь, оно в озере? – Виктор грустно наблюдал, как отъезжает труповозка. – Может, в реке, а может, убийца унес его с собой. Или ты думаешь, это Соня ее грохнула?

– Вряд ли. – Реутов нахмурился. – Конечно, она могла бы – физически она сильнее Филатовой, хотя тут большая сила не требовалась. Но убийство было не спонтанным, некто шел сюда, чтобы убить, прихватив орудие убийства с собой. Соня Шумилова не кажется мне человеком, способным на обдуманное преступление. Вспылив, могла бы, как и любой человек, но тогда она воспользовалась бы подручными средствами. Нет, Вить, здесь поработал кто-то более сложно устроенный, чем Соня. И этот человек сумел приблизиться к Татьяне достаточно близко, чтобы ударить ее ножом или иным предметом, а это значит, что Филатова убийцы не опасалась.

– Кто-то свой.

– Да, Вить, кто-то настолько свой, что ей и в голову не пришло, что этот человек может быть ей опасен, а она, играя в эти игры с людьми, должна была опасаться если не за свою жизнь, то уж точно за свое здоровье. И круг этих «своих» не так широк, как кажется. Из близких друзей у нее был только Дариуш Андриевский, звания «человек года» она бы не завоевала, даже если бы в номинации больше не было претендентов. Относительно близкие отношения у нее были только с друзьями детства. Судя по всему, бывшими друзьями, если ни ее, ни Дариуша они накануне даже на шашлыки не пригласили.

– Кстати, да. – Виктор припомнил вечер, когда в озере нашли останки Лизы. – Вся компашка была в сборе, а эти двое отсутствовали. Я расспросил гостей – эти двое явились сами. Но никто не горел желанием их видеть, хотя на бал, устроенный накануне Дариушем, они все-таки приехали.

– Знать бы зачем. – Реутов задумался. – Вот суди сам: ты кого-то ненавидишь, потому что этот кто-то в свое время причинил тебе сильную боль, которая с годами не стала меньше. Не все раны лечит время, и то, как Филатова и Андриевский поступили с Соней, особенно если учесть предысторию, жестоко и бессмысленно. Они оба ничего не выиграли, сделав это. И я не думаю, что Соня забыла о случившемся – хотя бы потому, что до сих пор не рассказала об этом своей лучшей подруге Анжелике Рыбкиной. Это значит, что душевная рана не зажила. И я хочу знать, какие счета приехали выставить к оплате остальные участники банкета. Я не думаю, что с Соней поступили эксклюзивно, Анжелика сказала, что в то лето их компания распалась. Ребята общались между собой, но враз перестали общаться с Андриевским и Филатовой. Это значит, что у остальных тоже есть в анамнезе какая-то жуткая история, поданная как шутка, а на деле она нанесла душевную травму, которая свежа даже спустя столько лет. Ты много лет ненавидишь неких людей и не простил их за боль и унижение, которые они тебе причинили, причем абсолютно без всякой причины. И приезжаешь на бал, устроенный ими. Зачем?

– Отплатить за «шутку» той же монетой.

– Именно, Вить. – Реутов кивнул, соглашаясь. – Они все выросли и научились отлично притворяться, все сделали вид, что прошло много лет, и старые обиды остались в прошлом. Но я уверен, что каждый из них думал о том, чтобы отплатить, так или иначе. Они все не выглядят людьми, которые легко забывают обиды, даже кудряво-розовая Соня Шумилова. Но именно она никогда не убила бы вот так. Она бы скорее стукнула Филатову по голове любым подручным средством, а потом утащила труп и спрятала бы где-нибудь в болоте или зарыла в овраге, благо местность здешнюю она знает, как свой карман. И мы бы через несколько дней принимали заявление о пропаже человека, и никогда бы не нашли Филатову. А здесь один точный удар, нанесенный в совершенно определенное место. Человек готовился, рассчитывал и не оставил следов. Самое главное – ты видел, что на убитой практически нет крови? А ведь он пробил ей солнечное сплетение, кровь из артерии должна была окатить его.

– Держал нож в ране? – Виктор почесал в затылке. – Вот сукин сын! Держал нож в ране, пока кровь не осела, и тогда осторожно вынул. На нем крови и не осталось. А труп просто бросил, ему плевать, найдут ее или нет. Понимаешь? Эдакое пренебрежение к высокомерной дряни, которая считала себя лучше всех, а на деле была просто подлой и вздорной бабой, любящей причинять людям боль просто от скуки.

– Именно. И человек этот ушел отсюда, как и пришел – чистым, крови на нем ни капли, люминолом мы ничего не выявим. – Реутов оглянулся на подъехавшую машину. – Водолазы прибыли, быстро как.

– Рядом были, в Привольном утонул очередной алкаш. Ну что ж, побеспокоим Соню Шумилову. – Виктор ухмыльнулся. – Сиськи у нее, брат, просто грандиозные, ты заметил?

– Заметил. – Реутов хлопнул приятеля по плечу. – Думай о вечном, Вить.

– Сиськи – это и есть вечное. И у нас к ним тяга с рождения, так уж мы устроены. – Виктор засмеялся. – Эх, брат, иногда вот думаю – я бы… ух! А потом Райку вспомню, и домой. У меня там все есть, но хорошие сиськи завсегда отмечу. Просто для поглазеть.

– Старайся не глазеть слишком уж явно. – Реутов зашагал вслед за водолазами. – У нас постановления прокурора нет, и если Соня нас прогонит, придется уйти.

– Ну так поулыбайся ей. – Виктор засмеялся. – На дамочек твоя физиономия действует убийственно, поговори с ней, как ты обычно девушек охмуряешь, она и растает.

– Нет, только не с Соней. Я же не Дариуш, чтобы играть с ней. – Реутов с сожалением смотрел на гаснущие прожекторы. – Это уж слишком. Эй, парочку везите к озеру, будем нырять!

Машина с криминалистами поехала к озеру, сминая траву, и Реутов подтолкнул Виктора:

– Идем, не то в темноте здесь ноги сломаем.

– Ты прав. – Виктор кивнул и двинулся в сторону участка Шумиловых, где уже зажглись прожектора. – А вот и сама Соня.

От дома по дорожке, кутаясь в теплую розовую кофту, шла Шумилова. Кудрявые волосы были собраны на затылке, платье в клетку и матерчатые туфли делали ее абсолютно домашней и оттого беззащитной. Реутов с Виктором снова вспомнили рассказ Анжелики, и каждый для себя решил не доставлять Соне неприятностей больше, чем уже есть, без крайней на то необходимости.

– Добрый вечер, Софья Николаевна. – Реутов выступил вперед, виновато улыбаясь. – А мы к вам снова. Извините за беспокойство.

– Да уж я вижу, что снова. – Соня удивленно смотрит на прожектора и водолазов, надевающих снаряжение. – Что происходит? Что-то выяснили?

– Видите ли, Софья Николаевна, кое-что произошло. – Реутов вглядывается в ее лицо, она кажется ему усталой и совершенно измученной. – Вон там, около леса, нашли труп Татьяны Филатовой. И мы…

– Труп? – Соня вытаращила на Реутова глаза. – Таньку убили?! Но кто? О господи…

– Да. – Реутов кивнул. – И поскольку орудие убийства не найдено, то мы обыскиваем все водоемы и близлежащие лесонасаждения.

– И вы решили начать с моего озера. – Соня хмурится. – Конечно, это самый близкий к тому месту водоем… Вы что, думаете, это я ее убила?!

– А вы это сделали?

– Нет, боже мой, конечно, нет! – Соня вспыхнула. – Как вы могли подумать! Да я целый день была занята, когда бы я ее убила. Тем более на той поляне, я бы ни за что туда не пошла, там полно ящериц, а я их боюсь до смерти.

Полицейские переглянулись. Соня сказала то, что никто, желая оправдаться, ни за что не сказал бы – но отчего-то оба ей поверили. У нее просто времени не было, видите ли, да и место неудобное. Реутов спрятал улыбку, глядя на ныряющих водолазов.

– А чем вы были заняты, Софья Николаевна?

– Уборкой. – Она вздохнула. – Этот сукин сын перевернул мой дом вверх тормашками. С другой стороны, я выбросила кучу разного хлама, до которого у меня раньше просто руки не доходили, и…

– Остановитесь. – Реутов повернулся к Соне, вглядываясь в ее усталое лицо. – Кто-то проник в ваш дом? Когда?

– Ну да, проник – сегодня ночью. Или вчера? Никогда не знала, как правильно говорить, потому что ночь и сегодня, и вчера, но проникли все-таки, наверное, сегодня, это было часа в три. – Соня даже притопнула, раздражаясь, что вот же она говорит, а они не понимают. – Я к Елене Станиславовне ночевать ушла, но мне не спалось, и я вышла на крышу подышать. Оттуда наш дом виден. А тут гляжу – свет мелькает, кто-то там, значит, шарит. И я решила, что это снова Дарик с Козявкой дурака валяют…

– У Дариуша есть ключ от вашего дома?

– Не знаю. – Соня растерянно смотрит на Реутова. – Но как-то же они вошли, когда Танька изображала труп…

– Изображала труп?!

Реутов чувствует, что голова у него идет кругом.

– Что, черт возьми, у вас здесь творится?

– Ну, я…

– Нашли! – Виктор правильно понял сигнал водолаза. – Идем, нашли орудие убийства.

Кивнув Соне, Реутов пошел вслед за Виктором к озеру. В беседке горело несколько мощных фонарей, и водолаз выложил на стол свою добычу – узкий короткий стилет.

– Предполагаемое орудие убийства. – Криминалист взял стилет в руки. – Патологоанатом скажет точнее, но, судя по характеру раны, ударили убитую именно этим.

Соня заглянула через плечо Реутова. Надо же, в ее озере снова нашли нечто, связанное с убийством!

– Не мог выбросить в реку, кретин. – Соня засопела возмущенно. – Теперь в озере купаться вовсе никак, раз там все это было.

– Софья Николаевна, вас только это заботит? – Реутов искоса глянул на нее. – Вам знаком этот предмет?

– Нож-то? Нет, впервые вижу. – Она зябко поежилась. – К вечеру становится холодно, идемте в дом, что ли, я там уже прибралась. Или вы уезжаете?

– Вить, ты езжай к Андриевскому, расспросишь его. – Реутов решил, что в темноте искать нечего. – И пусть криминалисты возьмут у него отпечатки пальцев. Так же просмотрите вещи убитой. А потом с криминалистами до города доедешь, и все. Я, пожалуй, останусь здесь, у меня есть множество вопросов, и задать я их хочу сегодня.

Виктор хмыкнул и, пряча улыбку, обернулся к криминалистам:

– Едем, что ли.

Водолазы свернули снаряжение и отбыли, а эксперт, упаковав улику, взглянул на Реутова:

– Вряд ли осталось ДНК, отпечатки тоже не снимем.

– Знаю. Отдай патологоанатому, пусть примерит лезвие к ране. И тщательно осмотри вещи убитой, если что-то заинтересует, сразу изымай. Может, дневник есть, и телефон бы ее найти. – Реутов обернулся к Соне: – Теперь мы можем поговорить?

– Идем в дом, холодно здесь.

Соня смотрит на него сквозь ночь. У нее лицо измученное и бледное, а глаза – растерянные, огромные… Реутов вспомнил фотографии Лизы. То лицо поражало своим совершенством, но лицо Сони живое и подвижное, так же прекрасно. Какой идиот сказал, что Лиза красивее? Лиза просто была странной из-за болезни, эта болезнь накладывала на нее свой отпечаток. А Соня – она живая, настоящая и очень уставшая.

– Вы знаете, я спать хочу. – Соня идет впереди, а сверчки стрекочут так, будто завтра конец света и надо успеть настрекотаться напоследок. – Я прошлой ночью не спала совсем, а днем надо было убрать в доме, и Дмитрий Владимирович прислал человека, чтобы тот сменил замки. А потом мы с Владькой вывезли мусор, съездили в город, чтобы отдать пленку в мастерскую, фотографии напечатать, а когда вернулись, Елена Станиславовна велела нам вытаскивать косточки из вишен – она варенье варить собралась, и в итоге я совершенно не поспала, так что сейчас, наверное, засну на ходу.

Реутов молча шел за ней в дом. Эта женщина для него совершеннейшая загадка. Он не ощущает ее эмоций. Вот она что-то говорит, но это вроде как положено – говорить с гостем. Смерть Татьяны ее не удивила и не опечалила, она не спросила даже, как та умерла, как не спросила и о том, что же он выяснил о смерти ее сестры. Будто все это ей неинтересно. А может, и неинтересно? Тогда что у нее внутри, у этой Сони, которую так много рисовала Лиза, и всегда в роли принцессы из сказки либо спящей. Что именно видела Лиза, глядя на сестру? И почему нападала на нее?

– Сейчас чай будем пить, Елена Станиславовна мне пенки выдала целую миску, вы любите пенку от варенья, Денис?

Любит ли он пенку. Да он и забыл уже, что бывает такая вещь, как пенка от варенья, потому что и варенья-то домашнего давно не ел, покупает джем в баночках.

– Да, люблю.

Соня включила чайник, достала чашки и поставила на стол вазочку с розоватой ароматной пенкой. Ее движения привычные, чувствуется, что знает она здесь каждый уголок, что понятно – она выросла в этом доме. Но как она может находиться здесь после стольких лет постоянного насилия? Что она чувствует, когда вспоминает?

Она не вспоминает, вдруг понял Реутов. Ни одной фотографии в гостиной, и вряд ли они есть в остальном доме. И хотя все эти вещи на чердаке говорят о том, что прошлое никуда не ушло и вопросы остаются открытыми, но спрятаны они так глубоко, что даже Соня не знает, как их оттуда достать без ущерба для себя. Анжелика права, она просто забыла все, психика иногда проделывает с нами забавные вещи, заставляя не то чтобы забыть тяжелые моменты, но отложить их куда-то очень далеко, чтобы выжить.

Реутов посмотрел на Соню – она поставила на стол плетеную вазочку с домашним печеньем и взялась разливать чай.

Что-то с грохотом влетело в окно, заварник взорвался в руках Сони, кипяток и осколки брызнули во все стороны, Реутов дернул Соню и повалил на пол. Он-то отлично знал, как звучит выстрел.

– Хоть вазочка с пенкой уцелела, – сказала Соня, поднимаясь.

Денис не удержался и фыркнул. Господи, недоразумение какое-то, а не женщина.

Хотя Виктор прав, грудь у нее хороша.

14

Дариуш сидел в бильярдной и напивался.

Когда Татьяна не пришла к обеду, он стал ей звонить, но оказалось, что ее телефон спокойно стоит на зарядке в ее комнате. А куда подевалась она сама, он понятия не имел, и куда себя деть, тоже не знал. Скука была его постоянной спутницей, и только Татьяна могла ее развеять, в голове у нее всегда теснились разнообразные смешные вредилки, и они смеялись, готовя свои невероятные розыгрыши, и потом, просматривая особенно забавные моменты, они оба хохотали до упаду. Люди такие предсказуемые и такие глупые.

Но без Татьяны все теряло смысл, словно это она приводила в движение некий механизм, который вращал мир вокруг них двоих, позволяя наблюдать за людьми, как за рыбками в аквариуме, и заставляя их делать разные глупости. Это означало, что они – не часть мира людей, а сами по себе, и осознание этого наполняло душу покоем и ощущением своей значимости. Ничто и никто не имеет значения, только они двое, потому что лишь они поняли, как все устроено в этом мире.

Потом пришел этот серый невзрачный полицейский в сопровождении двух худосочных парней и сказал, что Татьяна убита. И мир остановился. Оказывается, он вращался вокруг Татьяны, а когда ее не стало, вращение прекратилось, словно карусель в парке откатала положенные пять минут, и контролер говорит: все, сходим, граждане. И на лошадку, которая только что резво бежала по кругу и принадлежала только ему, взбирается следующий ездок, у него билет есть.

Представить Татьяну мертвой он не мог, и мысль о том, что ее больше нигде нет – приводит его в отчаяние. Где-то в доме полицейские под присмотром мажордома осматривают комнату Татьяны и ее вещи – ну что они там могут найти, ведь главное было в ней самой, а этого им ни за что не понять.

– Дариуш Брониславович, мне надо задать вам несколько вопросов.

Он даже головы не повернул в сторону полицейского. Ему нужно понять, как теперь жить, а главное – чем себя занять, потому что все это время именно Татьяна решала такие вопросы, ему казалось, что все идет как бы само собой, но это было не так.

– Спрашивайте.

Виктор вздохнул. Богатый сукин сын, за всю жизнь не работавший ни дня, мающийся от безделья, построивший зачем-то этот огромный дом именно здесь, напился и непригоден для разговора. Или все-таки пригоден? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Скажите, Татьяна не говорила, с кем пошла встретиться?

– Нет. – Дариуш отпил глоток из бокала. – Я даже не знал, что она собирается с кем-то встречаться, я спать лег, ночью мы дурака валяли, пускали салют, купались в бассейне, днем я лег вздремнуть, а она сказала, что ей надо почистить перышки, и я подумал, что Юля ею займется.

– Кто это – Юля?

– Наш домашний парикмахер. – Дариуш вздохнул. – Маникюр, педикюр, стрижки, маски, укладки, массаж и прочее. Она всегда под рукой, живет там, где живу я, Таня сказала, что собирается почистить перышки, и я решил, что она позовет Юлю и займется своими делами.

– В котором часу вы пошли спать?

– Где-то в половине двенадцатого меня срубило. Жара на улице стояла, мы в теннис поиграли, немного поплавали, Тане всегда хватало пятичасового сна, а мне нет, и я пошел спать. А потом она не пришла к обеду…

– Во сколько вы обедаете?

– Обычно где-то в пять, но это не система. – Дариуш долил в бокал виски. – Я проснулся около пяти и пошел ее искать, в доме Тани не было, сторож сказал, что она ушла гулять, и я позвонил ей, но оказалось, она не взяла с собой телефон. Я подождал где-то час или полтора, а потом позвонил охране и сказал, что ее нужно поискать. Они пошли искать и долго возились, потом перезвонили и сказали, что… ну, что ее нет. А потом пришли вы.

– Понятно. – Виктору до смерти хотелось домой, но расспросить Дариуша по горячим следам сейчас важнее. – Скажите, у нее были враги? Может, она чего-то боялась, кого-то опасалась?

– Враги… – Дариуш фыркнул. – Вы не понимаете. У нее были завистники. Множество людей смотрели на ее фотографии и понятия не имели, какой она была. Эти святоши отказались с ней работать, как будто она виновата, что та проклятая баба оказалась беременной! Кто мог это знать, живота у нее было не видно, и мы велели ему зайти за ней в лифт…

– То есть ваш наемный работник, если можно так выразиться, был постоянно на связи с вами? И вы ему говорили, кого напугать?

– Таня их выбирала. – Дариуш отхлебнул виски, и взгляд его «поплыл». – Не знаю, по какому принципу, но она никогда не ошибалась, реакция всегда была отменной! Как глупо выглядят люди, когда их выводят из себя! Вы никогда не обращали внимания, что в моменты опасности люди делают то, чего никогда не позволяют себе в нормальном состоянии? Все прячутся за масками, а добраться до сути можно лишь тогда, когда человек находится в пограничном состоянии – гнев, испуг, реакция на опасность, унижение. Вот тогда люди настоящие, тогда становится понятно, что у них внутри. Это очень забавно наблюдать, крайние проявления психики, а самое смешное, что заставить человека делать то, что тебе нужно, очень просто. Надо знать его слабости, страхи, его тайны. Каждый что-то скрывает и сделает все, чтобы никто не узнал его тайну, хоть и тайны-то бывают плевые… А бывают, конечно, такие, что… Выпьешь со мной?

Виктор молча принял бокал виски из рук Дариуша. Криминалисты копошились в комнатах, которые занимала убитая Филатова, и побеседовать с Дариушем, когда он настроен на откровенность, самое то. Тем более что у него отменный виски.

– Может, Татьяна узнала нечто такое, что стоило ей жизни?

– Она бы мне сказала.

«Да ничего бы она тебе не сказала, если бы раскопала что-то по-настоящему горячее. – Виктор презрительно поджал губы. – Ты просто бездельник и простофиля, она тобой вертела как хотела, а если б узнала нечто, что сулило ей хорошие дивиденды, то воспользовалась бы этим сама. Потому она и ушла из дома, не сказав тебе, и даже телефон с собой не взяла».

– Скажите, Дариуш, это вы прошлой ночью проникли в дом Сони Шумиловой?

– Прошлой ночью мы плескались в бассейне и валяли дурака. – Дариуш икнул. – А в ночь бала – да, мы туда пошли. Мы ведь хотели заманить эту дурочку на кладбище, она боится могил, знаешь? А у меня тут есть бутафорское кладбище со склепом, я его в Голливуде по дешевке сторговал на киностудии. Выглядит грандиозно. Специально ради Софьи установил, трубы провели, чтоб туман, значит, делать. Мы знали, что рано или поздно зазовем Софью туда, чтобы она исполнила свой коронный номер с визгом и соплями, у нас почти получилось, но что-то пошло не так, и смешно не вышло. Тогда мы поехали к ней домой – господи, как так можно жить, все те же старые ворота и дом, будто из пятидесятых выскочил, даже мебель еще та, что я помню! – и замки те же, шпилькой откроешь. Танюха изобразила труп, у нас всегда есть запас бутафорской крови, а я установил камеры… правда, камеры все до единой нашел этот умник Оржеховский. Кто бы мог подумать, что из него вырастет гений, а вот поди ж ты! В общем, и здесь смешно не получилось. У Софьи просто манера идиотская – ломать нам кайф. Она нас выставила, словно мы никто, Танюха злилась, она Софью с детства не любила и столько раз старалась уцепить эту растрепу, а та всегда с крючка срывалась. Вот так узнает Танька что-то о ней и думает: сейчас намекну при всех, Сонька станет изворачиваться или отмолчится, а Софья на деле возьмет да и выложит при всех то, на что Таня намекнула, думая, что зацепит ее. Вы можете себе представить? И только один раз вышло так, что она орала на весь мир – что-то там ей почудилось на кладбище, она бежала по улице с таким визгом… В общем, мы решили снова ее напугать, но ничего не вышло, зацепить ее было не за что, жалкая жизнь, никаких тайн, раскрытия которых она бы боялась, а ведь могло смешно получиться, она же сейчас особа известная…

– А остальные? Что-то я не заметил, что они рады вас видеть.

– Ничтожества. – Дариуш снова долил себе виски. – Мы когда-то над Мишкой пошутили слегка… У него старый кот был, на последнем издыхании, и мы Пончика этого отравили – он бы и без нас помер не сегодня, так завтра. Мишка рыдал над ним, а взрослый был парень, шестнадцатый год. Они с этим Пончиком ровесниками были. Кот забавный, конечно, и травить его было жалко, но он мясо съел, знал же нас, подошел. Не мучился совсем. И мы его вместе хоронили, Мишку успокаивали, а потом отрыли этого кота и отдали таксидермисту, он чучело сделал. Прикинь, просыпается Мишка, а на подоконнике Пончик сидит. Видел бы ты его лицо, когда он понял, что это чучело!

Дариуш захохотал, выронив стакан, и Виктору вдруг захотелось с размаху съездить ему по морде, потому что если человеку кажется смешным такое, то он полный моральный урод. А Дариуш просто смехом исходил.

– Надо же. И вы придумали такое.

– Это Танюха. – Дариуш перестал смеяться и отпил виски прямо из бутылки. – У нее в голове помещалась куча всего. Умная была, хоть и стерва. Все замечала, чего ты и не увидишь, хоть сто лет смотри, а она заметит и свяжет с другими фактиками, которые у нее в башке хранились, получались подчас интересные выводы и всегда правильные. У нее бабка ученая, и родители тоже. Тут этим никого не удивишь, но, как правило, в профессорах бабки и деды ходили, на родителях природа отдохнула, ну а мы и вовсе просто дачники, только Машка в ученые выбилась, но ничего выдающегося, конечно. А Танюха вообще не собиралась в науку, хоть голова у нее варила – будь здоров! Но она всегда знала себе цену, как и цену всем остальным. Мы с ней вдвоем против целого мира, понимаешь?

Дариуш вдруг заплакал тяжелыми пьяными слезами, и Виктор понял, что интервью окончено. Надеясь, что криминалисты вдоволь натешились с вещами Татьяны, он оставил Дариуша там, где тот был, и пошел в дом. Навстречу ему вышел эксперт.

– Виктор Андреевич, смотрите.

На его ладони лежал платиновый медальон, на крышке выгравирован знак Овна. Виктор взял медальон и раскрыл. Внутри, как он и ожидал, оказалась надпись: Лиза Шумилова и дата рождения.

– Где ты это нашел?

– В коробке покойной для мелочовки. – Криминалист упаковал медальон в пакетик для улик. – Трусики там у нее лежали, какие-то сухие цветы, ошейник – я думаю, кошачий, еще мелочи, и тут мой взгляд зацепился за камни на крышке, я в камнях разбираюсь, разрази меня гром, если это не бриллианты и сапфиры. Я вспомнил фамилию хозяйки озера, и мне показалось интересным…

– Это не мелочовка, а трофеи. – Виктор посмотрел на медальон, камни мерцали. – Вот незадача…

Криминалист, конечно, не мог знать об их с Дэном расследовании. Но, сам того не понимая, он добыл для них ключевую улику, которая могла помочь им раскрыть убийство двадцатилетней давности и понять, кто и за что убил Татьяну Филатову. А то, что эти события связаны, для Виктора было очевидным. Слишком уж невероятное совпадение – найденные останки и последовавшее сразу за этим убийство человека, у которого все эти годы хранился медальон, принадлежавший жертве. Как очевидно и то, что Филатова, а может, и Андриевский как минимум знали все эти годы, что Лиза мертва и где находится тело, либо же они ее и убили.

– Если это ящик с трофеями, то медальон тоже трофей, просто цены ему они не знали, наверное.

– Что им его цена, ты на этот дом посмотри. – Виктор удовлетворенно кивнул, глядя на медальон. – Постарайся выделить все ДНК, какие только найдешь на этой цацке, цепочка – просто несгораемый шкаф для ДНК. Будем надеяться, что мы найдем еще кого-то.

– Кого?

– Сам подумай. – Виктору нужно озвучить то, что он понял. – Медальон был снят с тела Лизы Шумиловой до того, как оно разложилось. Значит, эта парочка идиотов с самого начала знала, где тело. Скорее всего, они Лизу не убивали и, возможно, даже не знали, кто это сделал. Просто хранили медальон, сочувственно вздыхали, когда кто-то выражал надежду, что Лиза еще жива, а сами злорадно переглядывались – они единственные точно знали, что она мертва. Ну, кроме убийцы, конечно. И тут случилось что-то такое, что натолкнуло Филатову на ответ по поводу личности убийцы. Не знаю, что это было, но скорее всего, она поняла, кто это. Хозяин дома сказал, что она хранила в памяти множество фактов, которые увязывала между собой, и получалась целостная картина, причем Татьяна никогда не ошибалась. Вот и здесь случилось нечто, и она поняла, кто убийца, и решила поиграть с ним, но заигралась. Такие граждане всегда плохо кончают, потому что, вообразив себя Господом Богом, забывают, что у них тоже есть кишки. Деньги не дают неуязвимости от ножа, а эти двое в какой-то момент решили, что Дункан Маклауд – их прямой предок. Так что забирай улики и езжай работать, мне днем нужны результаты, тут надо ковать железо, не отходя от кассы, иначе этот сопляк проспится, возьмет ушлого адвоката и от всего отопрется. И позвони Дэну, пусть бросает обалденные сиськи Сони и тащит свою задницу сюда. Пока сучонок пьян, я выспрошу у него насчет Лизы. Дай мне эту штуку на минутку и звони Дэну, а я мигом.

Взяв пакетик с медальоном, Виктор пошел в бильярдную. Дариуш, уже совершенно пьяный, по-прежнему сидел в кресле, мрачно уставившись в одну точку.

– Выпьешь?

– Нет. – Виктор показал Дариушу пакет с медальоном. – Что это?

– А, это… – Дариуш бессмысленно улыбнулся. – Это Лизкин кулон, мы сняли с нее, он ей больше не понадобится.

– Сняли, когда ее убили?

– Мы? Нет. – Дариуш засмеялся. – Мы никого не убивали, чувак. Она лежала в овраге, кто-то ее хорошенько избил. Мы оттащили ее в болото и закопали в торф.

– Зачем?

– Танюха где-то вычитала, что торф сохраняет тело. – Дариуш снова засмеялся. – И это правда, мы весь год ходили на нее смотреть, она лежала там как новенькая, поверишь?

– Зачем?!

– Интересно же. – Дариуш пьяно икнул. – Она все равно была уже мертвая. А на следующий год мы вырыли ее и спрятали в лесу, там есть место, где коряги навалены, мы ее там оставили.

– Зачем?!

У Виктора от таких откровений просто глаза на лоб полезли. Он ожидал чего угодно, только не этого.

– Мы ходили смотреть, как она разлагается. – Дариуш отхлебнул из бутылки. – Она сначала не менялась – видимо, торф хорошо законсервировал ее, а потом, где-то через неделю, начала меняться, и менялась каждый день так страшновато, потом уже месиво было. А к концу лета остались кости, куски почерневшей кожи, волосы и обрывки платья. Мы собрали все это в пакет и спрятали там, а когда я построил этот дом и кладбище, перенес кости в могилу с ее именем. Похоронил, понимаешь? Пересыпал из пакета прямо в саркофаг.

– Да зачем?!

– Что ты заладил – зачем, зачем… Смешно же. Чувак, знать то, что не знает никто – это интересно. И увидеть все, и попробовать.

– Зачем ты утопил ее кости в озере на участке Шумиловых?

– Это не я, чувак. – Дариуш прикрыл глаза. – Вот черт, как же я нарезался… Нет, я этого не делал. Не знаю, как они там оказались. Они лежали в могиле, чувак, я был уверен, что там и лежат. Это было забавно – заманить Софью на кладбище, на котором похоронена ее сестра. Кладбище-то оказалось настоящее! Второе дно, чувак, оно есть у каждого, и у погоста тоже. А у меня – нет этого дна, и у Танюхи не было, потому что мы не скрывали, что думаем о людишках, и срывали маски со всех.

Виктор, плюнув, вышел. Представил себе, как эти двое таскали труп несчастной девочки – сначала в болото, потом в лес, как они ходили смотреть на нее, в то время когда семья не знала, что случилось с их ребенком, и мать, сойдя окончательно с ума, покончила с собой, потому что не могла найти дочь хотя бы мертвой, а Дариуш вел с Соней долгие разговоры по телефону, и она доверяла ему свои печали, он сочувствовал, а после передавал их разговоры Татьяне, они вместе смеялись, а потом снова шли и смотрели, как разлагается тело, потому что им было интересно!

Виктору захотелось под душ. Он всякого повидал за годы работы в полиции, но чтоб такое… Это слишком даже для него.

Звонок прервал его терзания.

– Дэн, ты не поверишь.

– Ты еще в Научном городке?

– Да. Дэн, я тут…

– Тащи сюда свою задницу и криминалистов бери. В Соню только что стреляли.

Виктор отключил телефон и поискал глазами криминалистов. Они маялись у машины, им обоим явно хотелось спать. Но Виктор понимал, что поспать никому не удастся. Привязать убийство Лизы к Дариушу будет можно, если найдутся улики помимо медальона.

– Звони в отдел, пусть возьмут у прокурора санкцию на обыск. – Виктор ткнул старшего группы в грудь. – И пусть привезут постановление сюда немедленно вместе с подкреплением. Здесь есть бутафорское кладбище, а там могила с именем Лизы Шумиловой. Отыщешь мне подтверждение, что останки какое-то время находились там. Не может быть, чтоб гроб вычистили так, что ни волоска, ни волокон не осталось. А сейчас бери своего водилу, и идите, сторожите эту чертову могилу, пока не прибыло подкрепление, и никого к ней не подпускайте. Я возьму машину и твоего напарника и поеду на дачу Шумиловой, в Соню только что стреляли. Всем все ясно? Горячая у нас будет сегодня ночка.

Виктор кивнул второму криминалисту и, согнав водителя с места, сел за руль, мельком вспомнив о выпитом пиве и виски. Да бог с ними, ехать-то недалеко.

* * *

Доктор Оржеховская мерила комнату шагами, пытаясь унять снедающее ее беспокойство.

Прошлое, о котором она хотела забыть, настигло ее – достало цепкой костлявой рукой, и теперь все покатится, как снежный ком с горы.

А все оттого, что Владик вдруг сказал:

– Мам, я вспомнил. На следующий день после того, как пропала Лиза, я на реке видел Дариуша. Он сидел и подбрасывал в руке ее медальон. Помнишь, я сказал тебе, а ты меня заперла в доме. Мам, ты помнишь?

Конечно, помнит, но что она могла сказать? И конечно, она тогда поверила своему ребенку и испугалась. А кто бы не испугался – сын видел то, что указывало на возможного убийцу. Уже тогда старший Андриевский был богат, имел связи с бандитами, и она боялась давать показания, ведь до суда ее ребенок мог и не дожить! Времена были смутные, деньги решали абсолютно все. Она заперла сына и постаралась его отвлечь, надеясь, что он никогда не вспомнит, что видел, а если и вспомнит, то не придаст значения. Но когда в озере нашли пакет с останками Лизы, Елена Станиславовна поняла, что сын теперь уж точно вспомнит то, что она заставила его забыть, и увяжет воспоминание со всеми событиями прошлого и настоящего. Он вырос умным мальчиком.

У старшего Андриевского и сегодня огромная власть и огромные деньги. И что для него – убить ее сына, как убил бы и двадцать лет назад, не вмешайся она? Он ведь сам рук марать не станет, у него найдется, кому это сделать.

Бронислав Андриевский никогда ей не нравился, она считала, что он испорченный, беспринципный и на все способный мерзавец. Собственно, именно такого мнения о нем придерживался и его отец, интеллигентнейший профессор Андриевский, до самой смерти не желавший общаться с «бандитом и жуликом», коим он честил своего сына.

Никто не понимал, каким образом у профессорской пары мог появиться такой ребенок. Елена Станиславовна отлично помнит Бронислава, в детстве они гуляли все вместе здесь, в Научном городке. И уже тогда Броник был злой и падкий на разные пакости, которые никому и в голову не приходили. И когда отец стыдил или наказывал его, он смотрел на него бесстыжими глазами и смеялся. Если б отец порол его, может, был бы толк, но профессор пороть сына не мог в принципе. И все считали, что абсолютно напрасно, скверному мальчишке могла бы помочь хорошая порка по три раза в день, за час до еды.

Конечно, она заперла Владика тогда и велела не болтать, но сейчас она не посмеет этого сделать, сын вырос. Да, она может проявить настойчивость ради его же блага, когда речь идет о том, чтобы оторвать мальчика от компьютера, на котором он создает очередной виртуальный наркотик. Но есть вещи, которые мужчина решает для себя сам. И ее сын, конечно же, поступит так, как посчитает нужным.

Владик понял, почему она сделала то, что сделала. Не одобрил, но понял.

Елена Станиславовна уже тогда догадывалась, что Лиза мертва. Если ее медальон попал к Дариушу, снять его он мог только с трупа. Как многие аутисты, Лиза была подвержена привязанности к определенным ритуалам, каким-то действиям, которые она производила. И она привязывалась к вещам – безмолвным и мало меняющимся. Одной из таких вещей стал медальон профессора Шумилова. Соня должна была носить его постоянно, как и Лиза, и если Соня забывала его надеть, Лиза требовала, чтобы сестра надела медальон, и часто делала это в агрессивной форме. Так случилось, когда Лиза напала на сестру во сне – Соня сняла медальон с шеи и уснула, и Лиза, устав подавать знаки, которые спящая девочка не видела, ударила сестру тяжелой ножкой от табурета и сломала ей ключицу.

И ничем бы Владькины показания не помогли, потому что Лизу этим было не воскресить, а ее ребенок попал бы в неприятности – запросто. И Елена Станиславовна сделала то, что сделала, и по сей день она уверена, что поступила верно. Она должна была защитить своего сына любой ценой.

– Мам, что это за кипеш опять у Сони на участке?

Владик снова сидит за компьютером, идея новой невиданной игры овладела им, и ноутбук стал компромиссом: сын живет с ней на даче и периодически отрывается от работы для помощи по хозяйству, еды и прогулок. И сейчас он тоже рядом с ней во дворе, помогает развешивать белье в ярком свете лампочек наружного освещения. Правда, он просто принес ей таз со стиркой, а сам болтается рядом, но она этому рада, потому что еще пару недель назад он был на грани нервного срыва, полностью истощен, и ее волевое решение оказалось, конечно же, оправданным, он сам это понимал. Теперь это, слава богу, позади, Влад снова ощутил вкус к жизни. Вот и заглядывает на соседский участок.

– Не знаю, я не видела. А что там?

– Зажгли прожекторы, снова водолазы ныряют. – Влад смотрит на участок Шумиловых, близоруко прищурившись. – Глянь, сколько там народу…

– Может, ищут фрагменты останков – наверное, в пакете оказалось не все.

То, что останки Лизы все-таки нашли, стало для Елены Станиславовны неприятным сюрпризом. Она всегда была уверена, что нет никакой надобности ворошить ту старую историю, в которой уже ничего не изменишь.

– А что, днем нельзя было? – Влад хмурится. – Нет, там происходит нечто такое, что потребовало срочности.

– Позвоню Соне и узнаю. – Елена Станиславовна прикрепила прищепкой последнюю постирушку. – Унеси таз в дом, Владик, а я Соне позвоню.

– Мам, не трогай ее, у нее сейчас полиция. – Влад вздохнул. – Завтра позовем Соню на обед и все узнаем, она тебе сама расскажет, она же тебе всегда все докладывает.

Они вошли в дом, Елена Станиславовна села в кресло. Она чувствовала усталость – возраст все-таки давал о себе знать.

– Все эти годы ты была в курсе ее дел, так что Соня либо сама к тебе прибежит, либо расскажет, если спросишь.

– Владик, она выросла без матери. Знал бы ты…

– Что? Что, мам? – Влад опустил бинокль и повернулся к ней. – Что еще есть в этой жуткой истории такое, чего я не знаю?

– Ничего. – Елена Станиславовна вздохнула. – Некоторые события не стоит ворошить. Ничего от этого не изменится, а неприятностей выйдет целый воз.

– Что-то ты темнишь, мам. – Влад уселся на пол у ног матери и взял ее за руку. – Нужно помочь Соне разобраться в той старой истории, иначе это дело может оказаться опасным для нее. Если Дариуш убил Лизу…

– Боже мой, Владик! – Елена Станиславовна отпрянула. – С чего ты решил, что он это сделал?

– Это очевидно, если учесть то, что я видел.

– Ты видел Дариуша, подбрасывающего на ладони медальон Лизы. Но это вовсе не значит, что он ее убил. То, что он видел труп – да, возможно. Или же он нашел этот проклятый медальон на месте преступления, когда убийца унес тело, медальон мог упасть, цепочка порвалась, к примеру. Что угодно могло случиться, но в одном ты прав – убийца до сих пор на свободе, и все эти годы он был рядом с нами.

Со стороны дачи Сони послышался хлопок.

– Это выстрел. – Влад подскочил. – Мам, звони охране, а я к Соне.

– Владик!

– Звони, мам!

Елена Станиславовна поняла, что не остановит сына. Когда-то могла, но сейчас уже нет.

15

– Итак, что мы имеем. – Реутов закрыл папку, распухшую за несколько дней до внушительных размеров. – По убийству Филатовой пока по нулям: отпечатков на орудии нет, ее телефон пуст, и если она связывалась с убийцей, то у нее был для этого другой сотовый, и он не найден. В ее компьютере нет ничего, что дало бы нам версию, а это значит, что нечто, интересующее убийцу, было не на электронном носителе. Ну и все. Мы вплотную подходим к делу об убийстве Лизы Шумиловой, и я уверен: найдем убийцу Лизы – найдем и убийцу Филатовой. Я попробую тезисно обрисовать, что мы имеем. Двадцать лет назад исчезает Лиза Шумилова, внучка известного ученого. Тогда следствие не установило, что произошло с девочкой, потому что Дариуш Андриевский и Татьяна Филатова скрыли ее тело из хулиганских побуждений.

– Извращенцы какие-то, ей-богу. – Виктор поежился. – Он мне рассказывал, как они таскали труп и что потом с ним делали…

– Мрачно, да. – Реутов нахмурился. – Представить себе не могу, как им все это в голову взбрело, не то что… Они ж детьми были!

– Хороши детишки. – Виктор отпил пива из банки. – Он, когда проспался, сразу адвоката вызвал, у нас же все как положено, по закону.

– Ты тогда сработал очень четко. – Реутов взял со стола бумагу. – Вот отчет криминалистов по могиле. На кладбище под каждой плитой в землю вкопан бетонный ящик-саркофаг. Ну, для кино им это понадобилось, и Дариуш менять ничего не стал. То есть тело было не зарыто.

– Сто пудов, эти извращенцы собирались залезть под могильные плиты в ящики и напугать кого-то до смерти. – Виктор в сердцах едва не плюнул. – Ну вот что за пакость варилась в голове Филатовой, просто представить не могу.

– Дариуш недалеко от нее отъехал – нашли друг друга. – Реутов показал Виктору листок с заключением криминалистов. – Он тебе по пьяни все разболтал, а потом решил от всего отказаться, но не тут-то было! В могиле, где предположительно находились останки Лизы, найдены ее волосы и волокна, по характеристикам совпадающие с обрывками платья, найденными вместе с останками. Он просто пересыпал останки туда и закрыл плитой. Эксперты сравнили ткань с платьев, которые предоставила нам Соня Шумилова, с фрагментами ткани, что были найдены вместе с останками. Это одна и та же ткань. Значит, Лиза, как и указали свидетели, в момент смерти была в этом платье.

– Дариуш говорит, что Лиза была не изнасилована.

– Нет. – Реутов вздохнул. – Но как они это выяснили!

– Не говори. – Виктор картинно закатил глаза. – Не хочу это слышать.

– Придется. – Реутов бросил приятелю банку пива. – Дариуш показал, что на Лизе, когда они ее нашли, были белые трусики в розовый цветочек. Черт, извращенцы какие-то… представь, они сняли с Лизы эти трусики, и он их хранил! Они рассматривали ее… там, короче. И он сказал, что она не была изнасилована. Это ее трусики криминалисты обнаружили в ящике с трофеями. Ни следов крови, ни спермы на белье не обнаружено.

– Трофеи собирали, уроды. Я не удивлюсь, если этот извращенец время от времени нюхал трусы убитой. – Виктор прикончил пиво и спрятал пустую банку в стол. – Там были сухие бутоны роз, которые они уничтожили у Марии, ошейник кота, изорванная маечка Сони Шумиловой и маска для ныряния, принадлежавшая Илье Миронову. Это среди прочего, а ведь там много чего еще было. Вот ты мне скажи, чего им не хватало? Мы с тобой не имели того никогда, что у этих детишек было с рождения, а они выросли извращенцами!

– В семье не без урода. – Реутов подшил к делу заключение экспертов. – Итак, совершенно точно установлено, что Лиза убита в овраге, метров за триста от того места, где Анжелика Рыбкина поранила ногу.

– И Анжелика ничего не слышала!

– Нет, потому что Лиза не разговаривала. К тому же ее могли убить и позже, когда Анжелику из оврага вынес неизвестный. – Реутов придвинул к себе стопку бумаг. – Андриевский показал, где они с Филатовой обнаружили тело, а Рыбкина указала место, где они с Лизой в тот день расстались. Лиза ушла недалеко, убить ее мог кто угодно, любой человек. Вопрос только, зачем.

– Кому могла помешать девочка с аутизмом, которая всегда молчала?

– Молчала-то она молчала, но рисовала картинки-комиксы, ее рисунки я изучил очень подробно. – Денис положил около себя стопку альбомов и взял верхний. – Лиза Шумилова не просто рисовала портреты людей, которые были рядом с ней. Вот, смотри, она подробно изобразила лабораторию своего деда. Видишь, что здесь?

– Ну, вижу. Стекляшки, трубки, микроскопы, фигня всякая научная, в общем.

– А вот клетка, в ней крысы. – Реутов ткнул пальцем в рисунок. – Вопрос: что делал профессор Шумилов в своей лаборатории? Чем он вообще занимался? Следователь Прокофьев натолкнул меня на верную мысль, и я сделал запрос в Институт химических технологий, где числился на работе Шумилов. Оказалось, что в институте было подразделение, которое занималось заказами от Минобороны, и что они там делали, никто не знает, все было засекречено. Руководил этим отделом лично профессор Шумилов, с его смертью прекратились исследования, все материалы были изъяты и вывезены неизвестно куда. То есть что-то они там такое сочиняли, что подразделения давно нет, а разработки до сих пор засекречены. Ты понимаешь, как обстоит дело?

– Честно говоря, нет. – Виктор открыл следующую банку пива. – Дэн, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Не думаю, что работа профессора Шумилова имела отношение к убийству его внучки.

– Не знаю. – Реутов рассматривал рисунок Лизы. – Видишь, она эти рисунки, где изображала деда и отца в лаборатории, выполняла обычным карандашом. Если остальные рисунки в цвете, то все, что касалось деда и отца, – простой карандаш, невыразительные лица, зато очень подробно – оборудование лаборатории и все, кто имел к ней доступ.

– И что?

– А то. – Реутов хлопнул рукой по столу. – Смотри на этот рисунок. Видишь?

– Вижу. – Виктор взял в руки альбом. – Старик Шумилов, как обычно, стоит спиной. Его сын вообще без лица, только очки блестят. И еще кто-то.

– Это профессор Оржеховский, заслуженный врач и прочая, прочая, прочая. Вот он прорисован подробно – все тем же простым карандашом. – Реутов победно ухмыльнулся. – Дражайшая Елена Станиславовна должна нам многое объяснить.

* * *

Соня сидела на бортике бассейна, болтая в воде ногами. Афанасьев прислал за ней машину, и отказываться от визита стало неудобно. Соня решила для себя: если старик будет предпринимать какие-то поползновения в нежелательную сторону, она прямо ему скажет, чтобы прекращал свои глупости. Но пока ничего такого не происходило, и Соня с удивлением отметила, что Афанасьев обладает тонким чувством юмора и очень умен.

– Ну а рыбок своих вы мне когда покажете? Оранжерея меня восхитила, добивайте уже окончательно. – Соня очень хочет поплавать в бассейне, но купальника у нее с собой нет. Да и неудобно как-то. – Вот бы еще кот у вас был…

– Кот будет. – Афанасьев смотрит на нее с легкой улыбкой. – Уже едет кот. Вернее, котенок. Завтра-послезавтра будет здесь, но что с ним делать, я не знаю, он маленький. Поможете мне, Соня?

– Конечно, я с удовольствием. – Она задумалась. – Нужен лоток и наполнитель, две мисочки, лучше керамические, еще нужен домик с когтеточкой – хотя он может проигнорировать его и будет точить когти о ножку стола в гостиной, например. Перевозка нужна, лучше сразу брать просторную, он будет расти.

– Игрушки?

– Только не мячики, он загонит их под мебель и уже не достанет. По большому счету он будет играть всем, до чего дотянется, а дотянется он много до чего. – Соня мечтательно улыбнулась. – Нет на свете прекраснее существ, чем кошки. Ну, где там ваши рыбки?

– Сейчас подадут мороженое, а потом уж будут рыбки. – Афанасьев кивнул слуге, принесшему поднос с едой. – Ставь на стол. Соня, прошу вас, присоединяйтесь.

Она, конечно, понимает, что нехорошо вот так прийти к человеку в дом и сразу за стол, словно пришла поесть, но мороженое выглядит очень соблазнительно, еще густой шоколад, пахнущий как мечта, и удержаться просто невозможно.

– Оооооо… Это божественно.

– Готовили специально для вас. – Афанасьев смеется. – А позже подадут обед, я велел запечь мясо на углях со специями и сыром. И…

– Обед?!

– Ну, я же у вас обедал. – Афанасьев подвигает к ней вазочку с горячим шоколадом. – Кушайте, Соня, это настоящий шоколад, варил мой повар.

– Сам?!

– Конечно. – Афанасьев берет из вазы персик. – У меня отличный повар. Обед вам тоже понравится, я гарантирую.

– А кто еще придет?

– Никто. – Афанасьев наливает ей шампанского. – Со мной живет моя мать, но она поехала к доктору, возраст, знаете, дает о себе знать. Так что я нарушу все правила, и до обеда мы поедим сладкое, как вы любите. И клубника у меня получше, чем у Дариуша, попробуйте.

– Разве то была клубника? Гадость…

Афанасьев хохочет, запрокинув голову, а Соня ерзает – снова сморозила глупость.

– Ну, тогда идем, поглядим на рыбок.

Они идут через сад, Сонины босые ноги шлепают по плиткам, которыми вымощены дорожки.

– Дорожки – просто шелковые. – Соня вздыхает, вспоминая свою беготню по парку Дариуша. – Я люблю лето.

Они спускаются по ступенькам, выходят к озеру, и Соня замирает. Водоем на участке Афанасьева совсем небольшой. Но то, что он сделал с ним, поражает. Грунт вынут так, что метров пять воды от самого дна до верхней кромки оказались над головами посетителей, толстая стеклянная стена – словно витрина, а за ней плавают рыбки. Тропический рай.

– Как же…

– Соня, вы так забавно удивляетесь. – Афанасьев поправляет локон на ее плече. – Тут нет никакого секрета. Эти озера на самом деле просто трещины в земле, если так можно выразиться. И их заполнили грунтовые воды. Я поставил фильтры, чтобы в водоем не попадало ничего извне, нагреватель и подсветку. Извольте убедиться, рыбкам здесь отлично.

Соня завороженно смотрит сквозь стекло. Мысль о том, что отсюда придется уйти, расстраивает ее, она бы смотрела и смотрела на стайки тропических рыбок, на колыхание растений, она бы так стояла и вглядывалась в зеленоватую толщу воды, чтобы рассмотреть всех, кто живет в этом удивительном природном аквариуме.

– А зимой?

– А зимой поднимаем стеклянные стенки вокруг озера и лучше воду обогреваем. – Афанасьев с видимым удовольствием смотрит на нее, но в его взгляде нет ничего, чего так опасалась она. – Соня, что произошло ночью?

– Ничего такого. – Она прилипла к стеклянной стене. – Смотрите, Дмитрий Владимирович, это миноры! Но как много!

– Я слышал, была стрельба.

– А, вы об этом? Да, какой-то идиот выстрелил в окно, разбил мой заварник, я руку немного обожгла. – Соня прижалась к толстому стеклу, пытаясь рассмотреть рыбок, и помахала рукой, демонстрируя покрасневшую кожу. – Вчера убили Татьяну, вы знаете?

– Да, слышал. – Афанасьев покосился на Соню и кивнул человеку, пришедшему со стороны дома. – Очень жаль.

– Да? Ну, тогда вы единственный, кому ее жаль. Или вы ее совсем не знали, или говорите это, потому что так принято.

– И то и другое. – Афанасьев следит, как слуги проворно и совершенно бесшумно накрывают на стол. – А что с ней было не так?

– Не хочу об этом говорить. – Соня привстала на цыпочки, рассматривая обитателей аквариума. – Вот блин, там у вас эхинодорус ковром разросся!

– А что говорит полиция?

– О чем, о Таньке? Или вообще?

– Обо всем. – Афанасьев жестом отсылает слуг. – И об убийстве, и о том, что в вас стреляли.

– Ничего не говорит, а что они могут сказать, если точно так же ничего не знают, как и я? – Соня обернулась и увидела накрытый стол. – Ой… ну зачем вы это…

– Обедать будем, я же говорил. – Афанасьев жестом пригласил ее садиться. – Я ужасно проголодался, все утро работал, завтрак пропустил. Обычно мама следит за моим питанием, но сегодня не получилось. Составьте мне компанию, Соня, что мне в одиночестве мясо жевать?

Соня чувствует, как ее настороженность уходит. Афанасьев не стал гусарствовать и говорить пошлости, он ни словом, ни жестом не дал понять, что хочет от нее чего-то большего, чем уже есть. И с ним оказалось очень приятно общаться. Неожиданно.

– Значит, полиция ничего не обнаружила?

– Не знаю. – Соня отрезала кусочек мяса, отправила его в рот и блаженно прищурилась. – Божественно. Ваш повар – золото, я выйду за него замуж. Передайте ему, что я согласна.

– Обязательно. – Афанасьев засмеялся. – Значит, стрелка не нашли?

– Нет, конечно. Темно было, и пока Дэн выскочил, его и след простыл. – Соня налила себе сока и сделала глоток. – Может, полиция что и выяснила, но мне они не сказали. Я думаю, если что-то узнают, то скажут. А какой котенок едет? И откуда?

– В Александровске есть питомник. – Афанасьев хитро подмигнул. – А какой – не скажу, пусть вас любопытство загрызет.

– Оно уже начало грызть и скоро прогрызет во мне дыру. – Соня проглотила последний кусочек мяса и снова повернулась к стеклянной стене. – Вечером должно быть красиво, если включить подсветку.

– Вы все увидите, вы же моя гостья. – Афанасьев улыбается, глядя на нее. – Вы, Соня, самая милая девочка из всех, кого я видел.

Но она его не слушает – к стеклу подплыла стайка ярких рыбок, и она прилипла к стеклянной стене, рассматривая их.

– Я могу часами смотреть на них. – Она повернулась к Афанасьеву. – Вы что-то говорили, извините, я очень рассеянная.

– Нет, ничего. – Афанасьев поднял свой бокал. – Ваше здоровье, Соня!

Она улыбнулась и вздохнула.

– Верните меня домой, Дмитрий Владимирович, мы с Владькой договорились поехать по делам.

– Но вечером вы придете? Возьмите своего друга и милую даму, его мать. Будет ужин.

– И мороженое с этим божественным шоколадом?

– Обязательно. – Афанасьев засмеялся. – Что ж, сейчас поедем, уговор дороже денег.

* * *

Елена Станиславовна листала записи отца. Когда его не стало, многие книги профессора она передала в институтскую библиотеку, но записи оставила. Отец разрабатывал интересную тему, и она надеялась продолжить его работу.

Вопросы полиции обескуражили ее. Конечно, отец приятельствовал с профессором Шумиловым, иногда они играли в шахматы, практически не разговаривая, а после исчезновения Лизы и попытки Наташи убить Соню Оржеховский счел, что эти отношения ему в тягость. Он многое мог простить людям, но не равнодушие к страданиям детей и не жестокость по отношению к ним, а старик Шумилов много лет демонстрировал и то и другое, когда дело касалось Сони.

Елена Станиславовна понятия не имела, что ее отец бывал в святая святых – в здешней лаборатории Шумилова, и уж тем более она не знала, что там регулярно бывала Лиза. Но старые рисунки Лизы, которые показал ей полицейский, недвусмысленно говорили о том, что и профессор Оржеховский, и Лиза там бывали, и не раз. И сейчас Елене Станиславовне очень неловко рыться в записях отца в поиске ответов на вопросы, которые он при жизни не счел нужным с ней обсудить. Но ей нужны эти ответы.

Дневников отец не вел, считая это занятие достойным сопливых школьников, и ничто в его записях не указывало на то, что он хотя бы догадывался, чем занимался в своей лаборатории профессор Шумилов.

Но он знал. Елена Станиславовна понимает, что обижаться на отца уже нет смысла, но не может смириться с тем, что он столько лет жил рядом и ни словом не обмолвился о том, что знал. Что мог делать профессор Шумилов в своей лаборатории, если все его записи были мгновенно изъяты, и часа не прошло после его смерти?

– Мам, мы с Соней поедем в город в полицию. – Влад заглянул в комнату, служившую когда-то кабинетом его деда. – Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять. – Елена Станиславовна расстроенно смотрит на сына. – Владик, папа бывал в лаборатории и что-то знал о работе Ивана Николаевича, и Лиза имела к этому прямое отношение, понимаешь? Но он ни разу мне даже не намекнул!

– Какое это теперь имеет значение?

– Владик, полиция считает, что это может иметь отношение к проникновению в Сонин дом. – Елена Станиславовна вздохнула. – Я же помню: когда умер Иван Николаевич, часа не прошло, как из лаборатории вывезли все оборудование и записи и кабинет почистили. Соня сказала, что в городской квартире тоже изъяли все записи. Чем же он занимался?

– И какие мысли?

– Судя по тому, что нарисовала Лиза, в лаборатории велись разработки, синтез и испытания какого-то лекарства. – Елена Станиславовна отодвинула от себя бесполезные бумаги. – Если там содержались подопытные животные, то однозначно это было вещество, которое собирались применять на людях, а то, что Иван Николаевич доверился папе, значит только одно: это было лекарство. Папа тоже разрабатывал препарат, который касался восстановления репродуктивного здоровья женщин. И чем он мог помочь Ивану Николаевичу, я представить себе не могу, особенно если тот работал над оборонным заказом. Я просто не могу поверить, что папа мне ничего не сказал! За столько лет!

– Теперь я понимаю. – Влад задумчиво посмотрел на расстроенную мать. – В тот вечер, когда мы застали в Сонином доме Дариуша и Татьяну, я просканировал дом на наличие камер и «жучков», и в числе тех, что установил Дариуш, я нашел «жучок», установленный очень давно в телефонный аппарат Шумиловых. Теперь я понимаю, кто и зачем его установил. Если профессор работал на оборону и его разработки были секретными, то его обязательно прослушивали.

– И нас тоже?!

– Нет, мам. – Влад успокаивающе обнял ее. – Я просканировал наш дом, ничего такого не оказалось. Думаю, те, кто следил за Иваном Николаевичем, понятия не имели, что он привлекает к работе над проектом своего соседа. Старики никогда не созванивались – видимо, о шахматных партиях договаривались лично. И если у нас они всегда играли в гостиной или на крыше, то у Шумиловых садились в беседке у озера. Шумилов знал, что его прослушивают. А вот то, что два профессора могут ходить друг к другу в гости через дыру в заборе – никому и в голову не приходило. Так что если за домом Шумиловых велось наружное наблюдение, а это, скорее всего, так и было, то в поле зрения следящих не попадали походы через забор.

– Наверное, ты прав. Но что могли искать в доме Сони через столько лет?!

– Не знаю, мам. Зачем-то унесли наш альбом. – Влад фыркнул. – Просто поверить не могу, что все эти тайны вдруг всплыли через столько лет!

– Подожди… Какой альбом?

– Мам, наш альбом, датированный годом, когда пропала Лиза. Я постоянно чувствовал, что забыл нечто важное, мне сон снился – как Анжелка и Лиза уходят в сторону реки, и я знаю, что Лиза не вернется… и вспоминал нечто важное, а потом забывал. Мне все эти годы снилось это, и тут Соня. Я решил просмотреть фотографии, взял альбом и принес к Соне, потому что некоторые кадры не мог воспроизвести в памяти. Смотрю на фотографию – да, вот я, вот люди, которых я знаю, но я напрочь не помню, когда и при каких обстоятельствах это было снято. А Соня вспомнила. Потом мы оставили альбом в беседке, и Соня, уходя на бал, занесла его в дом. Вот этот-то альбом и пропал.

– И когда вы это выяснили?

– Да еще в ту ночь, мам. – Влад недовольно поморщился – выболтал то, что не собирался. – Альбом забрали, а конверт с негативами не нашли, он выпал из него, а Соня, поленившись спрятать его назад, оставила его за рамой зеркала в гостиной. Я отдал все негативы, чтобы напечатали фотографии, так что альбом мы восстановим, мам.

– Почему вы не сказали полиции?!

– Сначала не думали, что это важно. Да и альбома-то не было уже, что говорить… а теперь скажем и фотографии отдадим, за этим и едем. – Влад направился к двери, потому что Соня уже ждала его. – Я не знаю, что там было такого, из-за чего пришлось вламываться в Сонин дом. Ну, может, полиция что-то выяснит. Ладно, мам, я пойду.

– Так вы на твоей машине едете?

– Да, она просторная, а Соня хотела кое-что купить для дома.

Влад вышел, Елена Станиславовна снова склонилась над записями отца. Должно было остаться хоть что-то. Какой-то намек, любое свидетельство того, что Станислав Сергеевич Оржеховский принимал участие в работе профессора Шумилова. Вот карточки пациенток – отец наблюдал беременность практически всех обитательниц Научного городка, и карточки сохранились. Вот история беременности Натальи Шумиловой.

За окном метнулась тень, но Елена Станиславовна этого не видела. Она листала записи отца, датированные тем временем, когда Наталья вынашивала Лизу. Профессор Оржеховский наблюдал ее беременность, есть упоминания о назначениях. Елена Станиславовна заинтересованно читала, что же назначал отец беременной Наташе. Взгляд зацепился за запись, которую профессор делал каждый раз, принимая пациентку: реакция на препараты без отклонений. Не будь она сама врачом, этого не заметила бы, но она знает, что эта запись не имеет никакого смысла. Препараты, назначаемые женщинам при нормальной, без патологии, беременности – самые обычные, и реакцию на них не надо описывать отдельно. Если только под видом этих препаратов беременной не дают нечто совершенно иное. Что же ее отец назначал своим пациенткам, чего не мог записать в их карточки?

Елена Станиславовна похолодела. Болезнь Лизы. Быстро развивающееся психическое расстройство Наташи. И эти крысы в лаборатории. Препарат, который разрабатывал профессор Шумилов? Почему оборонное ведомство его так прятало?

Она выбрала всех пациенток отца, кто наблюдался в Научном городке. Анна Андриевская, запись в карточке та же. И Валентина Филатова, дочь профессора Огурцовой, и Жанна Ерофеева, и Елена Миронова, и Дарина Малышевская, мать Марии. Те же назначения, та же пометка.

Елена Станиславовна взяла свою историю беременности. Отец вел ее с той же скрупулезностью, что и карты остальных пациенток. Пролистав назначения, она убедилась, что в ее истории пометки о реакции на препарат нет.

Отец помогал Шумилову в его экспериментах, но не рискнул экспериментировать на родной дочери и на еще не рожденном внуке.

Все, что знала Елена Станиславовна о своем отце, противоречило тому, что она только что обнаружила. Не мог ее отец, который всегда рьяно защищал права пациентов, без ведома их давать им непроверенный экспериментальный препарат. Ну не мог он этого сделать.

Но ведь сделал же. Вот записи в карточках, его уверенный и разборчивый, совсем не докторский почерк: реакция на препараты без отклонений.

Что-то шевельнулось у нее за спиной, какое-то движение воздуха, которое она успела заметить и удивиться, – и страшный удар обрушился бы на ее голову, но за секунду она осознала опасность и отпрянула, удар пришелся на стол с бумагами.

– Мам!

Нападающий обернулся на голос – Влад стоял в дверях, времени у непрошеного гостя совсем не было. Пистолет в его руке был такой пугающе настоящий и опасный, что Елена Станиславовна поняла: сейчас чужак выстрелит в ее мальчика.

Тяжелое пресс-папье из цельного куска розового мрамора обрушилось на голову врага. Елена Станиславовна врач, и еще раньше, чем преступник упал, она знала: он мертв.

16

– Самооборона, конечно. – Реутов отложил исписанные бумаги. – След на столе свидетельствует о силе удара, который нападающий обрушил на вас, это видно по крышке стола, после этого никто не выжил бы. Парень пришел убивать, и пистолет, а также дубинка, которую мы нашли, говорят об этом. Так что я открыл уголовное дело и тут же его закрою, прокуратура со мной согласится, думаю.

– Согласится. – Молодой подтянутый парень в синем кителе отпил из стакана холодного лимонада, который подала Елена Станиславовна. – Доктор, вам придется приехать на допрос, но уверяю вас, это формальность. Что ж, майор, я поеду, у меня еще есть дела, а вы заканчивайте здесь, завтра я жду ваш отчет. Спасибо за лимонад, Елена Станиславовна.

– На здоровье.

Она уже обрела душевное равновесие, но мысль о том, что негодяй, проникший в ее дом, собирался убить ее сына, повергла ее в ужас. Еще бы секунда, и ее жизнь потеряла бы смысл. Все, для чего она жила, ради чего дышала – все могло исчезнуть в одну секунду. Но она успела.

– Я права забыл. – Влад держит мать за руку, Соня сидит рядом. – А она мне говорит – вернемся, ну что ты от каждого поста будешь шарахаться, отъехали-то недалеко. Ну, мы и вернулись. Я хотел взять пластиковую бутылку и налить в нее лимонада, на улице жара, и не нашел пустую тару, зашел спросить, где взять, а тут… это быстро случилось, я понять ничего не успел.

– Ясно. – Реутов хмуро смотрел на санитаров, завернувших труп в мешок. – Мысли есть какие-то? Что он искал, что у вас есть такого, ради чего он был готов убить?

– Ничего. – Елена Станиславовна развела руками. – Дом старый, вся мебель еще родительская, Владик только полы поменял и крышу перекрыл черепицей, ну и гараж построили, дорожки между клумбами, это дорого было, но все это не унесешь с собой! Здесь нет никаких ценностей, совершенно!

– Он и не искал ценности. – Реутов раздраженно фыркнул. – Вернее, не те ценности, которые мы считаем таковыми. Скорее всего, он знал, что в доме нет никакого золота-брильянтов, но ему нужно было не это. Что-то искали в доме у Сони…

– Альбом! – Елена Станиславовна посмотрела на сына. – Вы же с Соней собирались…

– Но мы еще не забрали фотографии, что об этом толковать! Может, там и нет ничего. – Соня нахмурилась. – Просто так совпало, а на самом деле альбом этот…

– Какой альбом?! – Реутов медленно закипает. – Какие фотографии? Вы что-то знаете и скрыли от меня?

– Денис Петрович, не надо так кричать. – Соня примирительно коснулась его руки. – Мы и не думали, что это важно.

– Тогда объяснитесь. Но это должно быть очень веское объяснение.

– О, только не надо угроз, что за мелодрама! – Соня презрительно поджала губы. – В ночь, когда в мой дом забрались неизвестные, пропал альбом с фотографиями. Его принес Владик – у них он на полке стоял, вместе с остальными, там были снимки того лета, когда пропала Лиза. Мы его посмотрели в беседке, а перед балом я занесла его в дом. А ночью, как я уже говорила, Танька и Дарик влезли в мой дом, и мне показалось, что Козявка его смотрела. Я спрятала этот злополучный альбом в ящик стола в кабинете, чтоб потом при случае отдать Владу. И вот этот самый альбом и пропал, а больше ничего.

– И вы не сказали?!

– Ну, сначала я его пропажу не обнаружила. – Соня спокойно смотрит Реутову в глаза. – Я просто забыла об этом альбоме, он же не мой! А потом вспомнила.

– И не сказали.

– Во-первых, я не думала, что это важно.

– Ну, конечно, она не думала! – Реутов раздраженно хлопнул ладонью по столу. – Некто среди ночи залезает в ее дом, устраивает кавардак – то есть искомая вещь настолько важна, что не потрудились даже скрыть следы обыска, уносит один-единственный предмет, а она не думает, что это важно. Это…

– Успокойтесь, Денис Петрович. – Соня наливает ему еще лимонада. – Нервные клетки не восстанавливаются. Поразмыслив, мы с Владом пришли к такому же выводу и собирались…

– Что, ну вот что вы собирались? Альбома уже и след простыл, и мы не узнаем, что именно могло заинтересовать…

– Дослушайте вы меня! – Соня уже сердится. – Дома, на жену будете кричать. Что значит – не узнаем, если узнаем! Профессор Оржеховский был страшный педант. И все отснятые пленки резал по три-четыре кадра, складывал в конверт и прятал под обложку альбома. И когда я принесла его из беседки в дом, конверт выпал, я подняла его и, поленившись идти в комнату, просто пихнула конверт за раму зеркала в гостиной. Там он и остался, мы с Владом отдали негативы в мастерскую и сегодня собирались забрать снимки и привезти их вам. Собирались, честное слово!

– И где эти снимки?

– В мастерской, где же еще. Влад забыл права, и мы вернулись буквально от ворот с охраной, а тут все это. – Соня смотрит на Реутова ясными глазами. – Ну теперь вы понимаете, что мы не собирались от вас ничего скрывать? Наоборот, мы ехали, чтобы забрать эти гадские фотографии и привезти их вам.

– Это вы сейчас так говорите.

Злость ушла. Невозможно злиться на женщину с глазами, которые меняются каждую минуту, в зависимости от света, падающего из окна.

– Да ну что вы! Сами подумайте, зачем нам заказывать по три отпечатка с каждого негатива? – Соня отпила из стакана нагревшийся лимонад. – Один комплект Владьке, один мне и один – вам! Вот квитанция, сами посмотрите.

Реутов взял квитанцию и набрал телефон напарника.

– Вить, бросай все и езжай на проспект, адрес – Сталеваров, девять. Там фотомастерская, у них есть готовый заказ на имя Сони Шумиловой. Забери его и запри в сейфе. Да, это нужно прямо сейчас. Нет, не скоро.

Соня заинтересованно прислушивается к разговору, а Елена Станиславовна молча поднимается и выходит из комнаты, сопровождаемая Владом. Она чувствует себя совершенно опустошенной. Открытие, которое она сделала в записях отца, потрясло ее, и она понимает, что должна рассказать полицейскому о своей находке, но говорить об этом в присутствии Сони, фактически признав, что ее отец был причастен к опытам, которые, возможно, лишили ее нормального детства и семьи, она не может. Конечно, Соня – добрая девочка, и она поймет, что Елена Станиславовна не имела к этому никакого отношения, но что делать с тяжелым стыдом, который сейчас накрыл всю прожитую жизнь, превратив все, что было в ней хорошего, в ложь? Но сказать надо, иначе полиция ни за что этого не обнаружит. А ведь именно за эти секреты ее едва не убили.

– Мам, я еще раз просканировал дом. – Влад садится рядом с ней. – Все чисто. Но что-то ему было нужно – этому… ну…

Ему странно осознавать, что не далее как час назад его мать, хрупкая и очень цивилизованная дама, убила человека. И убила из-за него. Это он, мужчина, должен был защищать мать, но вышло наоборот. Она убила человека, спасая его жизнь. Она переступила через себя – ради него. В который раз уже.

– Которого я убила? – Елена Станиславовна нахмурилась. – Владик, если бы я могла все вернуть, я бы снова убила этого мерзавца. Он мог убить меня, невелика потеря, я свое прожила, но убить моего ребенка – ну уж нет.

Она всегда была такая. Все – и в Научном городке, и в Привольном, и в школе Влада – знали: обидишь Владика Оржеховского – возмездие не заставит себя ждать. Елена Станиславовна защищала своего ребенка неистово, не слушая причитаний окружающих, что она растит маменькиного сынка. Она знала своего сына и была уверена, что он добьется в жизни всего, чего захочет, но пока растет, он нуждается в ее защите. И никакие протесты Влада не принимались в расчет.

– Я убила бы его тысячу раз, если бы потребовалось, и он бы не выстрелил в тебя. Послушай, сынок. Я кое-что обнаружила, ты позови полицейского сюда. Я… я не могу сказать при Соне, это слишком ужасно.

– Мам, ты что?

– Не спорь. – Елена Станиславовна тяжело вздохнула. – Я кое-что нашла в записях твоего деда. И теперь знаю, над чем именно работал профессор Шумилов. По крайней мере, надеюсь, что правильно поняла. Полицейскому нужно встретиться с Ларисой Максимовной Огурцовой. Думаю, она сможет расставить все акценты.

– А разве она еще жива?!

– Жива. – Елена Станиславовна закрыла глаза и болезненно поморщилась, головная боль нарастала. – Ей почти девяносто лет, она живет в Александровске на площади Профсоюзов. Она в своем уме, память у нее не пострадала, и если есть нечто, чего мы не можем извлечь из записей твоего деда, она должна это знать.

– Но почему?

– Она много лет была любовницей профессора Шумилова. – Елена Станиславовна потянулась к ящику с таблетками. – Думаю, что Валентина, мать Татьяны, – дочь Шумилова.

– О господи…

– Да. – Елена Станиславовна измученно посмотрела на сына. – Я решила, что все эти тайны умерли вместе с их носителями. Но старики давно в могилах, а старые грязные дела стали опасными для вас, значит, пора эту грязь вымести.

Елена Станиславовна думает о Соне и о том, что ей пришлось когда-то пережить, и понимает, что часть вины лежит и на ее отце. Пусть его давно нет, но есть она, его дочь. И как ей теперь быть, она не знает.

* * *

Котенок оказался смешным и толстеньким. Соня прижала его к щеке, слушая, как бьется его сердечко, но ему такое панибратство совсем не понравилось.

– Тискать его у вас не получится. – Мужчина, который привез котенка из питомника, настороженно смотрел на Соню, ему явно не хотелось оставлять питомца непонятно с кем. – Во-первых, это не игрушка, а во-вторых, это британский кот, кошки этой породы независимы и не любят, когда их трогают. Захочет – сам подойдет, но хватать его и душить не надо, ему это не по душе.

– Я буду делать все, что ему понравится. – Соня поставила котенка на столик и опустилась на пол, чтобы лучше его видеть. – Правда, мой повелитель? Отныне мое сердце в твоих лапках. Самых прекрасных лапках на земле.

Афанасьев старался скрыть улыбку, но даже человек из питомника улыбнулся – теперь он спокоен.

– Я привез его бумаги и вещи, думаю, что вы с ними разберетесь сами. Если возникнут вопросы, сразу звоните. В родословной он значится как Viktor Consntellation, а вы уж решайте, как его назвать, только британцы не слишком отзываются на клички, хотя и привыкают к ним.

Но Соня его не слышала. Котенок подошел к краю стола, глянул вниз и требовательно замяукал, она осторожно взяла его в ладони и посадила на пол. Котенок пробежал по комнате, но она была слишком большая и неуютная, и он снова отчаянно замяукал. Соня взяла его к себе на колени и принялась осторожно гладить. Он повозился, свернулся калачиком и уснул.

– Вам, Дмитрий Владимирович, надо для него няньку нанимать. – Соня обеспокоенно посмотрела на Афанасьева. – Дом очень большой, вы заняты, а котик маленький, ему нужно много внимания.

– Вы же обещали мне с ним помочь. – Афанасьев улыбнулся. – Думаю, вам придется забрать его к себе, у меня для него действительно условия не самые благоприятные.

– И вы вот так мне его отдадите?!

– Конечно. – Афанасьев сел рядом с Соней и дотронулся пальцем до головы котенка. – Маленький, а все вокруг него скачем. Конечно, я отдам его вам, потому что он нуждается в вас, а вы – в нем. Это и правда слишком большой дом для такого маленького существа.

Соня улыбнулась, и Афанасьев отвернулся. Ему хотелось видеть Соню, но она опасается его, и он понимает эти опасения. Слишком много было в ее жизни такого, что давало ей право относиться к людям с недоверием.

– Что там следствие?

– Не знаю. – Соня боялась шевельнуться, чтобы не разбудить спящего кота. – Мне кажется, надо отвезти его домой, чтобы он привыкал к лотку и прочему.

– Так отвезем сейчас. – Афанасьев согласно кивнул. – И пообедаем у вас, еду доставят. Давайте позовем Елену Станиславовну и ее сына, он очень приятный молодой человек. Я распоряжусь, а вы пока позвоните им. Через полчаса-час будет удобно?

– Это… Это так мило. – Соня ощутила беспокойство. – Дмитрий Владимирович, вы совершенно не должны все это делать! Вы заняты, я знаю, и…

– Я сейчас отдыхаю на даче. – Афанасьев одним движением руки прервал ее. – И завожу дружеские отношения с соседями.

– Понятно. – Соня любовалась спящим котенком. – Вы и правда купили его для себя?

– Была такая мысль, но как только я посмотрел на него и на вас, понял, что это не мой кот, а ваш. – Афанасьев обернулся в дверях. – Побудьте здесь, я за вами приду.

Соня осталась одна в большой светлой комнате. Осторожно уложив спящего кота на диван, она встала и прошлась вдоль стен, рассматривая картины. На камине стояло несколько фотографий, большинство из них очень старые. Внимание Сони привлек снимок, на котором маленький мальчик обнимал за шею молодую красивую женщину, смеющуюся и кудрявую.

– Это я и моя мама. – Афанасьев подошел совсем тихо. – Мне здесь лет пять, наверное. Мама была красавицей, сейчас она уже старенькая, ей семьдесят восемь лет. Я вас с ней обязательно познакомлю, она должна приехать сегодня – закончила обследование и возвращается. Ей нравится этот дом, она сама здесь все устроила.

– В смысле, дизайн? – Соня оглядела комнату. – Очень красиво, мне тоже нравится все такое… цветочное, уютное и не угловатое.

Соня почувствовала странное беспокойство, но причины его не понимала. Что-то в лице женщины кажется ей знакомым, но она никогда ее не встречала. Или встречала?

– Едем, машина готова. – Афанасьев поправил локон у Сони на лбу. – Берите своего повелителя, и в путь.

Соня осторожно взяла котенка, который тут же проснулся и недовольно замяукал.

– Тише, Тори, мы едем домой. – Соня вздохнула. – Ему какое-то время будет неуютно без мамы и остальных котят.

– Привыкнет, я уверен. – Афанасьев погладил британца. – И очень быстро. Тори?

– Ну, если он Виктор, не Витей же его назвать? А Тори – имя очень почтенное, учитывая, что кот британский.

– Отлично придумано. – Афанасьев снова поправил упавшие Сонины локоны. – Хорошее имя для такого кота.

– Спасибо вам, Дмитрий Владимирович. – Соня осторожно прижала котенка к себе. – Это…

– Не стоит, Соня. Едем же.

Машина ждала их на широкой подъездной дорожке, Соня села на заднее сиденье, придерживая мяукающего питомца. Афанасьев уселся рядом, заинтересованно рассматривая зверька.

– Нет, я бы с ним не справился. Это все равно что младенца взять в дом. – Афанасьев смеется. – Очень милый зверь, но возни с ним будет много, и я не смог бы уделять ему нужное внимание, не нанимать же специального человека для этого, в самом деле.

Машина остановилась у ворот Сониной дачи, она, прижимая к себе котенка, выскочила из салона и побежала открывать ворота. Афанасьев откинулся на сиденье, закрыв глаза. Вот она рядом – Соня. И ему это помогло.

* * *

Реутов рассматривал фотографии из старого альбома Оржеховских. Сразу видно, что снимали любительской камерой, тогда появилось много «мыльниц» и точек для проявки пленки и печати фотографий. И ради этих снимков кто-то влез в дом, рискуя быть пойманным. Или нет?

Нет. Тот, кто устроил погром в доме Сони, точно знал, что хозяйки там не будет. А это очень ограниченный круг лиц – те, кто был тогда на озере. Или кто-то, кому они сказали, или кто-то следил за домом, а может, и прослушивал его. Нужно со всеми еще раз побеседовать. Но что-то подсказывало ему, что побывал у Сони давешний покойник, потому что отпечатков пальцев криминалисты там не нашли, а у парня они как раз были разрушены каким-то веществом, и это явно сделано специально.

К тому же экспертиза установила, что пистолет, найденный у убитого, – тот самый, из которого стреляли в Соню Шумилову. Но дальше этого они не продвинулись. Когда оказалось, что отпечатков пальцев, пригодных для идентификации, у мертвеца нет, а лицо его неоднократно подвергалось пластическим операциям, следствие зашло в тупик. Конечно, Реутов знал, что все это означает. Спецслужбы.

И это его не удивило. То, что рассказала ему доктор Оржеховская, вполне согласуется с его версией. Шумилов разрабатывал в своей лаборатории какое-то вещество, оно имело отношение к репродуктивной функции женщин, и то, что профессор Оржеховский помогал ему, назначая этот препарат своим пациенткам, возможно, под видом витаминов, для него очевидно.

Что это за препарат, какое он имел действие, каковы его побочные эффекты? И почему профессор Оржеховский согласился помогать Шумилову, нарушая не только клятву Гиппократа, но и врачебную этику, и закон?

Хотелось бы знать, имеет ли убийство Лизы Шумиловой отношение к работе ее деда. Или же это два разных направления в следствии.

В дверь постучали, и практически сразу она открылась. В кабинет вошла Соня Шумилова, Реутов уставился на нее в недоумении.

– Я была в городе и решила заглянуть к вам. – Соня поставила перед ним пакет из плотной бумаги. – Вот, заехала в «Королевский бургер», купила еды.

– Присаживайтесь. – Из пакета умопомрачительно пахло мясом, и его рот моментально наполнился слюной. – Спасибо за заботу.

– Кушайте, пока не остыло. – Соня подошла к окну и посмотрела во двор. – Какое мрачное место… Собственно, я хотела узнать, когда можно забрать тело… ну, останки. Лизу нужно похоронить.

Реутов кивнул. Конечно, эксперты уже закончили с тем, что осталось от Лизы, и он сам должен был предложить Соне забрать останки, но что-то его удерживало. И вот теперь она сама приехала, а это совсем другое дело.

– Как вы собираетесь распорядиться ее останками? Кремируете?

– Нет. – Соня по-прежнему стояла к нему спиной и смотрела в окно. – Что там кремировать… У нас на Капустинском кладбище есть бронь, я похороню Лизу в могиле матери. Гроб там, и все такое. Мать бы этого хотела, она души не чаяла в Лизе.

– А вы?

– А меня она ненавидела. – Соня повернулась к Реутову и посмотрела на него в упор. – Вы же говорили с Анжелкой, я знаю. Она звонила мне. И с Еленой Станиславовной говорили. Мне совершенно нечего добавить.

– Мне жаль.

– Ешьте бургер, Денис Петрович. – Соня села напротив и подала ему бутылку с кока-колой. – Вот, с этим вкуснее. Не о чем жалеть, дело прошлое. У меня есть кот, знаете? Вот, смотрите!

Она сунула ему под нос свой телефон, и он пролистал недавно отснятые кадры с забавным котенком, рыжим и, по-видимому, очень нахальным.

– А это кто?

В кадр попал человек, который показался ему знакомым. Где он его видел?

– Это Дмитрий Владимирович Афанасьев, мой сосед по даче. – Соня нетерпеливо пританцовывала. – Нет, вы видите этого кота? Вы должны приехать и посмотреть на него. Я сейчас поеду, прикажу отпечатать эти снимки и куплю рамочки, будет красиво. Это Дмитрий Владимирович мне его подарил. Так когда вы позволите мне забрать Лизу?

– Думаю, завтра или когда вам будет удобно в следующие дни, я позвоню в морг, вам выдадут останки. – Реутов откусил от бургера и даже заурчал от удовольствия. – Спасибо, очень вкусно. Скажите, Соня, вы никогда не бывали в лаборатории своего деда?

– Боже упаси! – Она закатила глаза в притворном ужасе. – Это был Эдем с нетронутой яблоней, а я считалась вандалом, способным без всякого наущения со стороны Змия стрясти все яблоки и поломать ветки, а напоследок сжечь весь сад. Так меня воспринимал дед.

– А Лиза?

– Что – Лиза?

– Она бывала в лаборатории деда? – Реутов осторожно нащупывал нить разговора. – Или она не понимала, что происходит вокруг нее?

– Она все понимала, но по-своему. – Соня заметно поскучнела, и Реутов понял, что тема ей неприятна. – Не знаю, бывала ли она в той лаборатории, хотя думаю, что нет, делать ей там было совершенно нечего. Но она отлично понимала происходящее, просто сказать не могла.

– И она периодически нападала на вас.

– Да. – Соня спрятала телефон в карман и поднялась. – Нападала. Я не знаю, почему она это делала. Когда мы были маленькими, я пыталась с ней играть, но она не реагировала на меня. Когда мы стали старше, уже она пыталась играть со мной, но всегда причиняла мне боль. Мне иногда казалось, что ей интересно, насколько сильную боль она может причинить и как я отреагирую. Когда я плакала, она смотрела очень заинтересованно. А когда мы подросли, она стала нападать на меня, и всегда неожиданно. Я не знаю почему, спровоцировать ее могло что угодно – от проклятого медальона, который я была вынуждена всегда носить, до моего платья. Ее никто не останавливал, понимаете? Иногда мне казалось, что моя семья наблюдает за нами, как за забавными зверушками.

Реутов отложил недоеденный бургер и налил в чашку шипучку. Ярость переполняла его. Скорее всего, так оно и было: Наталья Шумилова не останавливала Лизу, потому что была сумасшедшая, а ученая семейка наблюдала за происходящим с огромным интересом. Ведь обе девочки были результатом эксперимента, судя по тому, что обнаружила в записях отца Елена Станиславовна.

– Я заберу Лизу послезавтра. – Соня подошла к двери. – Приезжайте к нам, Денис Петрович, вы должны увидеть котенка.

– Обязательно.

Соня вышла, он доел бургер и спрятал второй в стол, если Виктор вернется, то вот и готовый обед. Но фотография в телефоне Сони не шла у него из головы. Он открыл Интернет и набрал в поисковике «Дмитрий Афанасьев». Тотчас высветились снимки и статьи, Реутов присвистнул – Афанасьев оказался не просто соседом по даче, даже интересно, что он делает в Научном городке, имея недвижимость по всему миру. Реутов понимал, что лицо Афанасьева ему знакомо, потому что где-то мелькало в деле. Он снова достал фотографии из альбома Оржеховских, перебрал их – ну вот же, точно! День, когда Лиза была убита. За столом соседи – Шумиловы и Оржеховские, Соня смотрит через стол на Дариуша, маленький Владик пьет что-то из стакана, Лиза Шумилова в своем синем платье в ромашках кажется куклой, такая же красивая и неживая.

А напротив сидит человек с густыми светлыми волосами. Крупный нос, волевой подбородок, носогубные складки делают его лицо старше, он почти не изменился с тех пор.

Афанасьев. Значит, он был в тот день в Научном городке. Он видел и Соню, и Лизу.

А вот еще одно фото, оно не попало в альбом Оржеховских, как и некоторые другие – по крайней мере, Елена Станиславовна их не видела. Этот снимок не был напечатан тогда, потому что не представлял интереса для семьи Оржеховских. Наталья Шумилова и Афанасьев о чем-то говорят. Это могло быть просто разговором людей, случайно оказавшихся в одной компании, если бы не рука Афанасьева, крепко сжимающая запястье Натальи.

– Они были знакомы. – Реутов взъерошил волосы. – Они знали друг друга, но вряд ли кто-то из присутствующих об этом догадывался.

Повинуясь внезапному наитию, Реутов загрузил в телефон фотографию Афанасьева и позвонил Анжелике. Если он там был в тот день, то вполне может статься, что кто-то его опознает. Например, Рыбкина.

– Да-а…

Томный хрипловатый голос Анжелики в жаркий день звучит очень органично.

– Добрый день, Анжела. Это Денис Реутов, помнишь меня?

– Как же тебя не помнить, красавчик! – Она засмеялась. – Ни одна баба в здравом уме тебя не забудет. Ты что хотел-то?

– Я тебе на телефон сейчас сброшу фотографию, посмотри, пожалуйста, знаком ли тебе этот человек.

Телефон пискнул, докладывая, что фото отправлено. Реутов затаил дыхание.

– Ну ты же и сам уже понял, что знаком. – Голос Анжелики враз утратил игривые интонации. – Ты нашел его.

– Это тот человек?

– Да. – Анжелика выдохнула. – Это тот самый человек, что нашел меня в овраге и принес к Оржеховским. Прошло, конечно, очень много лет, но я тебе говорила, память на лица у меня очень хорошая. И если у него под правым ухом есть небольшой крестообразный шрам, то тут и сомнений нет.

– Понятно. – Реутов чувствовал, как складываются части мозаики. – Спасибо, Анжела, ты очень мне помогла.

– Всегда пожалуйста. – Она фыркнула, давая понять, что это пустяк. – Слушай, Дэн…

– Что?

– Ты Софью мою не обидь.

– Ты о чем?

– Сам знаешь, о чем. – Анжелика вздохнула. – После той истории с Дариком она очень сильно закрылась. Да так и живет с тех пор.

– То есть…

– Вот то и есть. – Анжелика умолкла, словно подбирая нужные слова. – Ты парень шустрый, привык, что девки тебе сами на шею прыгают, вот и пользуешься. Но Соня – другое дело, не играй с ней, ей и Дариуша за глаза хватило, чтоб больше никому в жизни не верить. Понял?

– Понял. – Реутов переваривал информацию. – Понял, Анжела. Спасибо, что сказала.

– Я так и знала, что ты увидишь Софью и примешься пускать слюни и кобелировать. Только с ней этого нельзя, совсем. Она странная немножко, играть с ней не стоит. Ладно, звони, если что. Привет напарнику, приходите на пиво.

Реутов молча смотрел в пространство. Значит, это Афанасьев вынес раненую Анжелику из оврага. Он был в тот день у Андриевских и достаточно резко говорил с Натальей Шумиловой. О чем?

На столе в свете солнца блеснул светлый волос – Соня не любила завязывать свои кудри. Реутов осторожно взял волос и поместил его в тонкий пластиковый файл. Набрав телефон криминалиста, он почувствовал кураж, понимая, что его догадка может стать ключевой в этом деле.

– Леш, зайди ко мне, есть для тебя работа.

Лаборатория находилась в соседнем здании, и Реутов знал, что парень скоро явится. Допив колу, он достал альбом Лизы, который дала ему Анжелика Рыбкина. Тот, в котором Лиза рисовала после посиделок у Андриевских.

Вот Соня – как всегда, в виде принцессы – на качелях, рядом маленький Владик, отчего-то с полосатым хвостом, и Дариуш, изображенный схематично, только его глаза выделены ярким цветом. Что ж, у парня, кроме внешности, ничего нет. А вот Елена Станиславовна – в белом халате, очень похожая на себя. И профессор Шумилов, нарисованный вполоборота, едва ли не впервые. Ну, это как раз ясно, здесь он не на работе. И снова Соня верхом на заборе, кудрявые волосы растрепались на ветру, босые ноги розовые и маленькие, а голубой кринолин зацепился за гвоздь. Конечно же, никаких кринолинов Соня не носила, но так ее видела сестра.

И Наталья Шумилова, стоящая рядом с мужчиной, который нависал над ней, а она совсем крохотная. Афанасьев. Вот каким Лиза его видела. Она все замечала.

– Звал?

Криминалист вошел в кабинет и недовольно уставился на Реутова. Но тот знал, что к кому-то другому он бы вообще не пришел.

– Звал. – Реутов подал ему файл. – Здесь волос, сравни его с волосами Лизы Шумиловой.

– По структуре похож. – Криминалист взял файл и рассматривает волос на свет. – Натуральный блонд, большая редкость. А что искать-то?

– Сделай тест по ДНК, результат мне нужен вчера.

– Ну-у, Дэн, ты же знаешь…

– У меня взятка есть. – Реутов достал из стола пакет с бургером, который принесла Соня. – Горячий еще, имей в виду. В холодильнике пиво, можешь взять две банки.

– Ладно. – Криминалист ловко подхватил из его рук вкусно пахнущий пакет и, открыв холодильник, даже присвистнул. – Вот это взятка на оценку пять! Все бы так, а то ведь только гоняют. Я постараюсь сделать как можно скорее, но не все от меня зависит, это наука, Дэн.

Он вышел из кабинета, а Реутов снова принялся разбирать фотографии, откладывая в сторону те, что не имели значения для следствия.

Соня Шумилова, непосредственная и наивная, и вместе с тем совершенно безжалостная, не выходила у него из головы. Он вздохнул – конечно, он поедет посмотреть на ее кота, но гораздо больше его интересует сама хозяйка. Следователь Прокофьев прав, она вполне могла убить сестру и просто закрыть эти воспоминания, забыть, как забыла все остальное, и придумать для себя другую реальность, чтобы продолжать жить. Если это так, он не станет дальше копать, просто закроет дело, начальство посмотрит на это сквозь пальцы, ведь столько лет прошло. Есть такая вещь, как самооборона. И Соня Шумилова имела право себя защитить, потому что больше этого никто не сделал.

А вот смерть Филатовой – совсем другое дело, но Соня ее не убивала, в этом он отчего-то уверен.

17

– Значит, миллионщик этот и есть тот самый мужик, что вынес Анжелку из оврага. – Виктор вытер лоб платком. – Фффу, жара какая. Ну, это упрощает дело.

– Не думаю, что его появление сейчас просто совпадение.

– Ну, это понятно. – Виктор заглянул в холодильник и оживился при виде банок с пивом. – Дэн, ты настоящий друг. Я сейчас заплачу.

Виктор шутовски вытер глаза и откупорил холодную банку.

– Божественный звук! – Он отхлебнул пива и уселся в кресло, положив ноги на стол. – Блаженство. Лично я в такие совпадения не верю. Нужно бы поговорить с ним.

– Скорее, это будет разговор с батальоном его адвокатов. – Реутов нетерпеливо ерзает. – Ты с профессором Огурцовой встретился?

– Старая грымза. – Виктор раздраженно бросил пустую банку в урну около стола. – Всю кровь из меня выпила.

Реутов с усмешкой посмотрел на напарника. Виктор ненавидит жару, а потому летом он делается раздражительным и несносным. И только холодное баварское пиво может вернуть ему настроение и успокоить разбушевавшуюся на жаре мизантропию.

– Профессор Огурцова – весьма почтенная дама. – Реутов ухмыльнулся. – Я знал, что ты ей понравишься гораздо больше, чем я.

– Почему это?

– Потому что ты обычный средний гражданин. На вид. – Реутов опять ухмыльнулся. – Думаю, увидев меня, она бы держалась настороже, красивые лица напрягают, а ты – нет.

– Скромник ты наш. – Виктор открыл следующую банку. – Уф, хорошее пиво, спасибо, брат. С чего бы ей напрягаться из-за красивых лиц?

– Татьяна, думаю, доставила ей множество неприятных моментов.

– Это да. – Виктор снова отхлебнул из банки. – Тут ты прав. Еще раз спасибо за пиво, пока добрался, выпил бы какое угодно, а тут такая роскошь.

– На здоровье. – Реутов посмотрел на напарника – тот, похоже, уже оттаял, если можно так выразиться, когда человек приходит с улицы, где тридцатиградусная жара в тени. – Расскажи, что тебе поведала почтенная ученая дама.

– Дама – настоящая змея. – Виктор вытер лоб платком и выдохнул. – Все, я снова из обезьяны стал полезным членом общества. Пиво – это воистину волшебный дар богов страждущим алкоголикам. В общем, итог встречи таков: свою дочь и зятя, профессоров биологии, дама презирает за бесталанность и бесхребетность, но зять много лет назад развелся с ее дочерью и уехал в Германию, а с дочкой она не ладит и живет отдельно, лишь бы ее не видеть, глупую курицу и тряпку. Свою внучку, ныне покойную, не просто презирает, а считает, что кто-то оказал миру огромную услугу, убив ее, потому что она, цитирую, мразь и настоящее исчадие ада, не способное ни на какие добрые чувства. И это все она озвучила мне открытым текстом.

– Она уже может себе это позволить. А что она знает о работе Шумилова?

– Если она что и знает, то ничего мне не сказала. – Виктор смял пустую банку и запустил ею в урну. – Заявила только, что никогда не бывала в его лаборатории и старик никогда не обсуждал с ней свою работу. Но, думаю, солгала, старая ведьма, все она знает. Просто говорить не хочет, и сдается мне, что-то там очень грязное всплывет, если всплывет. Мы ведь разберемся, Дэн? Я вот о чем думаю: если Шумилов вместе со своим приятелем Оржеховским ставил опыты над всеми этими беременными тетками, что-то общее должно быть у всего потомства. Ведь опыты, по сути, были направлены не на баб, а на детей, которых они носили. Что общего у всех этих детишек?

– И что же?

– Да ты глянь, Дэн. – Виктор придвинул к себе фотографии из альбома Оржеховских. – Смотри, вот Лиза и Соня Шумиловы. Что ты видишь?

– Красивые девочки.

– Очень красивые. – Виктор кивнул. – Вот Дариуш Андриевский. Видишь?

– Да. Хорош.

– Именно. – Виктор значительно поднял указательный палец. – А теперь вспомни остальных – Миронова, Ерофеева и эту, как ее… Машу, с сиськами такую. Помнишь, какое впечатление они произвели на нас, когда мы впервые увидели эту компанию?

Реутов помнил. Когда они, приехав на вызов, подошли к озеру, в беседке сидели люди, которых можно было смело снимать в кино или рекламе, рисовать с них иконы и прочие портреты, они годились быть запечатленными для поколений. Совершенные тела, прекрасные лица. Даже Ерофеев, черты которого не отличались правильностью, выглядел впечатляюще.

– Ну и что?

– А то! – Виктор потряс фотографией Лизы. – Родители-то, да и дедушки-бабушки – обычные, даже где-то невзрачные ботаны! Ну, Наталья Шумилова исключение, и можно предположить, что девочки похожи на нее, хотя не особенно похожи, она словно их бледная копия. И, конечно же, Филатова. Ее лицо по сей день считается прекраснейшим из всех лиц, мелькающих в модельном мире. А ведь ни у кого из родителей этих детей нет такой внешности, понимаешь? Они, я повторюсь, самые обычные, вполне заурядные люди. А тут потомство как на подбор, ты видишь?! Ну, ладно, в случае с Шумиловыми сгруппировались гены – там мать красавица. Но остальные-то? И у каждой мамаши в карточке пометка о приеме какого-то препарата в период беременности. Вот он, общий признак. Старик Шумилов создавал вещество, способное каким-то образом влиять на группы генов. И ради этого он не пощадил даже собственных внучек, не говоря уже о невестке.

Реутов молча смотрел на фотографии. Конечно, Виктор прав. Вот оно – то, что все время вертелось в голове, но не находило правильной формулировки. И пусть версия Виктора кажется фантастической, она очень многое объясняет.

– А если есть один признак, то есть и другие. – Виктор подошел к своему столу, попутно прихватив из холодильника банку с пивом. – Я тут покопался в Интернете, почитал об аутизме. Это, оказывается, спектр самых разных расстройств, а не что-то одинаковое у всех. И есть вот такая штука, Дэн, – синдром Аспергера. Слыхал когда-нибудь?

– Нет.

– То-то и оно, что нет, а я в Интернете наткнулся. Вернее, моя Раиса нашла, я ей рассказал об этом деле, ты же знаешь, она всегда интересуется. Ну вот, она решила вникнуть в суть проблемы и нашла. – Виктор откупорил банку и сделал глоток. – Пиво, брат, влияет на мои мозги как допинг, честно тебе говорю. Так я о чем тебе распинаюсь, собственно. Вот эта штука – синдром Аспергера – имеет тоже свой спектр расстройств. У таких людей выделяют высокий интеллект, а также неспособность к стойким социальным связям и состраданию.

– Социопаты?

– Да. – Виктор отхлебнул пива и повернулся к напарнику. – Синдром Аспергера тоже бывает с проявлениями разной интенсивности. То есть если он выражен слабо, то человек может жить обычной жизнью, просто он трудно входит в социум и не проявляет некоторых чувств, они у него отсутствуют. А многие замыкаются, потому что выразить свои эмоции через общение не могут. У таких людей очень развито воображение, они часто становятся писателями и художниками, музыкантами – и тогда их странности списывают на то, что это просто «творческая личность». Вот такие закидоны, да. А на самом деле талант – это отклонение от нормы, расстройство психики, и чем талантливее человек, тем сильнее у него это отклонение, вот он и фордыбачит разное. Просто мы привыкли считать, что отклонение в психике – это шизофрения там или буйное помешательство, смирительная рубашка и обитая войлоком палата, слюни и галлюцинации. А вот и нет! Проявления аутизма более широкие, чем мы думаем, и не всегда диагностируются, особенно в легкой форме. Дети с синдромом Аспергера с трудом создают и поддерживают дружеские связи, например. Они просто не знают, как это делать, у них отсутствуют нужные эмоции, либо же они не понимают, как их выразить. Часто такие люди замкнуты, живут в собственном, ими же созданном мирке, потому что остальное человечество напрягает их и повергает в недоумение. Никого не напоминает?

– Соню…

– И Соня, и Дариуш, и покойная Филатова, даже Ерофеев и Илья Миронов, и Маша – они все аутисты с различной степенью синдрома Аспергера. Они более ранимы, чем остальные люди, потому по сей день убитый кот и испорченная клумба для них трагедия, но они не говорят об этом и не выражают свои эмоции, потому что не знают, как это делается. Так и таскают этот груз в себе и отгораживаются от остального мира как умеют. И я не думаю, что Соня, которая постаралась забыть многое, все-таки окончательно забыла то, как с ней обходилось ее семейство, а поскольку люди с синдромом Аспергера, я повторюсь, часто не знают, как выражать свои эмоции, они держат их в себе, копят. Ты понимаешь, Дэн? Ни к одному из них нельзя подходить с обычной меркой! Они все страдают психическим расстройством, хотя и не диагностированным, вряд ли когда-нибудь вообще вставал вопрос о диагнозе, ведь в общем и целом они вполне нормальные и социализированные люди, но особенности их мировосприятия – прямое следствие того, что проделывал над ними профессор Шумилов и его коллега доктор Оржеховский. С одной стороны – внешнее совершенство и высокий интеллект, с другой – вот это все. Социопаты, все до единого.

– Кошмар какой-то. ГМО для генотипа.

– Кто бы спорил. Да, эти ребята – мутанты. И мутация вызвана искусственно. – Виктор вздохнул. – Жаль, сукин сын подох уже, я бы ему морду пригладил, не посмотрел бы, что старик. Оржеховский тоже хорош…

– Вряд ли все эти женщины знали о проводимом над ними опыте. – Реутов поднялся, подошел к холодильнику и тоже достал банку пива. – Они доверились Оржеховскому, потому что он хороший врач, и вообще они все знали его с детства, а он предал их доверие. Собственной дочери он препарат не давал – побоялся, гад, а чужим – запросто. Кто знает, какими бы родились эти дети без препарата – может, не такими красивыми, не такими умными, но то, что они бы не стали прятать труп несчастной девочки, чтобы посмотреть, как он разлагается, я отчего-то уверен.

– Согласен. – Виктор посмотрел в окно. – Устал я что-то, Дэн. Поеду домой к Раисе. Завтра дети возвращаются, устрою-ка я ей ужин при свечах.

– Езжай, Вить. – Реутов допил пиво и тоже встал. – А я, пожалуй, съезжу в Научный городок, кое-что выясню.

– Знаю я, что ты хочешь там выяснить. – Виктор заржал. – Да, брат, сиськи у нее… да и все остальное тоже! Я бы… ух! Но я домой, к жене, а ты давай-ка съезди, проветрись.

Посмеиваясь, Виктор вышел из кабинета, и его шаги затихли на лестнице.

Реутов спрятал документы в сейф и запер его. Что-то нужно купить, ведь Соня привезла ему обед, и вообще он едет в гости. Цветы? Это не свидание. Пока, по крайней мере. Торт? А что, если Соня равнодушна к сладкому? Да и слишком уж нарочито это будет, словно он и правда едет в гости, а он не хочет, чтобы Соня так думала. Пусть думает, что он просто мимо проезжал или приехал по делу.

Реутов запер кабинет и вышел из здания.

Хорошо, что на свете есть кошки. Он купит что-нибудь котенку, и это будет уместно, ненарочито и однозначно понравится хозяйке.

* * *

Дождь начался внезапно. Капли стучали по крыше, заскакивали в открытое окно, и Соня закрыла рамы, оставив открытыми форточки. Котенок сразу потерял интерес к воробьям во дворе и прыжками понесся в дом, Соня подхватила его на руки – тяжеленького, с влажной рыжей шерсткой. Котенок тронул лапкой ее щеку и изъявил желание быть отпущенным на свободу. Соня поставила его на пол, и он деловито направился к миске – заедать стресс, причиненный водой, которая вдруг ни с того ни с сего упала с неба.

Соня вошла в гостиную – на диване лежал ее ноутбук, она улеглась рядом с ним, а котенок запрыгнул к ней и, повозившись, уснул среди подушек. Он совершенно освоился и даже немного подрос за эти дни, и уже сам умеет карабкаться куда хочет. С его появлением в жизнь Сони пришел покой, словно уравновесилась какая-то бесхозная часть ее души.

Новый роман выливался на страницы легко, он всегда был где-то там, в параллельном измерении, и теперь Соня стала неким порталом, через который эта новая реальность вырастала в нашей реальности, шаг за шагом создавая новый мир, в который могли теперь войти люди. Вот долина Белых Цветов, место обитания Предвестников, вот Озеро Мертвых Фей, через которое маг вызывает самые страшные заклинания, способные разрушить мир.

Соня встала и прошлась по комнате. Эмоции, которые она испытывает, создавая свои книги, ищут выхода, но она не знает, как это сделать. Дождь за окном набирает обороты, и Соня думает о том, что не худо бы что-то приготовить на ужин, ведь сегодня она собирается посидеть в одиночестве, новый роман настоятельно требует выхода.

В дверь постучали, и она открылась, впустив влажный воздух, пахнущий дождем.

На веранде стоял Реутов.

– Добрый вечер. – Он вытер ладонью мокрое лицо. – Гроза нешуточная, однако.

– Да что ж вы стоите, Денис, проходите и снимайте одежду, вы до нитки промокли. – Соня засуетилась, приглашая гостя. – Я вам выдам сейчас полотенце и позвоню Владьке, он притащит какую-то одежду, так и заболеть недолго. Хотя… как же он ее принесет, ведь гроза? А, придумала, я вам выдам простыню, вы в нее завернетесь, и все приличия будут соблюдены.

Соня бросилась в спальню к бельевому шкафу, а Реутов мрачно наблюдал, как под ним расплывалась изрядная лужа, словно под нашкодившим щенком. Дернул же его черт приехать сюда…

– Вот, Денис Петрович, простыня и полотенце, ступайте в ванную, одежду бросьте в стиральную машинку, сейчас постираем и высушим. – Соня подтолкнула его к двери в ванную. – Это хорошо, что вы заглянули, у меня множество вопросов созрело.

– Вот… пакет, может быть, не промок, разбирайте.

Реутов сунул в руки Соне увесистый пакет и скрылся в ванной. Деваться некуда, пока он открывал ворота и загонял машину, а потом шел к дому, дождь отделал его так, что не осталось ни одной сухой нитки, в мокасинах тоже хлюпает вода.

Соня, подхватив пакет, ушла на кухню. Реутов явно приехал в гости: в большом пластиковом мешке из супермаркета «Восторг» поместился увесистый бумажный пакет из «Королевского бургера», отдельно завернута коробка пирожных и несколько коробок с готовыми салатами. Соня облизнулась – в «Восторге» делали отличные пирожные, и салаты были как раз такие, какие она любит. Там же она нашла большую бутылку кока-колы и несколько банок темного пива, которые тут же поставила в холодильник.

И четыре банки паштета для котят.

Соня поставила их столбиком друг на друга и улыбнулась. То, что гость подумал о котенке, тронуло ее, и неловкость исчезла, она принялась доставать посуду, размышляя о городе Вальдор на плато Убитых Древних. Книга получится немного темной, но темные миры тоже имеют право на жизнь.

– Вы отлично придумали, что привезли поесть. – Соня почувствовала, как в кухню кто-то вошел. – У меня, кроме растворимых супов и кошачьего корма, ничего нет.

Реутов понимал, что выглядит по-идиотски: явиться в гости и стоять в доме хозяйки завернутым в простыню, смешно и нелепо. Но еще более нелепо сидеть в мокрой одежде, ерзая от мысли, что вода испортит обивку стула и паркет.

– Вы похожи на древнеримского патриция. – Соня улыбнулась. – Садитесь же, я такая голодная, просто сил нет терпеть!

– Я тоже. – Реутов сел на табурет и почувствовал себя немного уверенней. – Я машинку включил, так что пока едим, она будет стирать.

– Вот ваше пиво. – Соня подвинула к нему банку и стакан. – Бургеры пахнут божественно.

Реутов открыл пиво и отхлебнул, не потрудившись перелить его в стакан. Ну вот так он его пьет, да.

Он собирался купить еду только Сониному котенку, но в «Восторге» оказались пирожные с клубникой, вынесли свежие салаты, и Реутов вдруг подумал, что ужин – это хорошая мысль. И он купил всего понемногу, а потом направился в «Королевский бургер». Цветов он покупать не стал, рассудив, что это просто ужин, а не свидание, между ужином и свиданием должна быть грань, и она проходит как раз по линии цветов.

– Дождь, похоже, и не думает прекращаться. – Соня взглянула в потемневшее окно. – Наверное, вам придется остаться ночевать, если только вас не ждут дела или женщина. Я постелю вам в гостевой спальне, и ваша честь не пострадает.

– Шуточки… – Реутов нацелился на салат из курицы. – Видимо, остаться здесь на ночь это лучше, чем ехать в темноте сквозь такую грозу. Ты будешь?

– Ага.

Соня налила себе колы и прислушалась к дождю. Иногда случались такие почти тропические грозы – вода стеной, гром и молния, и тьма, быстро съедающая остаток вечера. Если бы она была в доме одна, то чувствовала бы себя на троечку. Но сейчас в ее кухне сидит Реутов, а в гостиной спит котенок, и ей спокойно.

– Завтра хоронят Филатову, ты пойдешь? – Денис решил больше не церемониться с официальным «вы». – По-моему, в одиннадцать.

– Не решила еще. – Соня прожевала бургер и запила колой. – Мы не слишком дружили. То есть мы вообще не дружили.

– С кем ты вообще дружила, вопрос…

– С Владькой. – Соня удивленно посмотрела на Реутова. – Ну, то есть когда-то.

– Это он с тобой дружил, Соня. И вы не виделись много лет. – Реутов смотрит на нее сквозь сумерки. Лицо у Сони озадаченное и растерянное. – С остальными ты тоже не виделась столько же времени, и потребности не было.

– Ну да, наверное. – Соня беспомощно уставилась на Реутова. – А это плохо, да?

Он хотел сказать ей об эксперименте и о том, что выяснилось об остальных, но она и так достаточно расстроена, а он пришел в гости все-таки.

А еще Соня ему нравится. Прав Виктор, прав – Соня интересует его, как никто давно не интересовал, ему хочется дотронуться до ее щеки, но он понимает, что это сейчас не самая лучшая идея. Да и кто знает, как она отреагирует на его ухаживания. То, что сказала Анжелика… Нет, здесь нужно либо начинать что-то серьезное, либо не трогать совсем. И, глядя на Соню, вгрызающуюся в теплый бургер, Реутов поймал себя на мысли, что он, пожалуй, готов начать что-то серьезное. Но вот загвоздка: он много знает о семье Шумиловых, но совершенно ничего не знает о самой Соне, кроме общеизвестных фактов. Раньше ему этих фактов было бы достаточно, а сейчас – нет. Что-то изменилось в нем самом.

– Ешь пирожные. – Реутов подвинул к Соне тарелочку. – В «Восторге» брал, их собственная выпечка.

– О, я очень люблю «Восторг». По-моему, это один из лучших магазинов в Александровске. – Соня долила себе колы. – Дэн, ты же кота еще не видел!

– Успею.

Он понимает, что должен сказать, пусть Соня узнает лучше все от него, чем от других, но не знает, как начать.

На веранде звонит телефон – это его сотовый, он вынул его из кармана прежде, чем нырнул в белоснежные недра ванной.

– Реутов.

– По твоей милости я до сих пор торчу в лаборатории. – Криминалист, как всегда, не в духе. – Бургер давно съеден, пиво выпито, а работа осталась. Есть предварительный результат по волосу, который ты мне передал.

– Не тяни кота.

– Я и не тяну. – Криминалист хмыкнул. – Барышни, конечно, родные сестры, это не вызывает сомнений. Но есть нюанс.

– Решил терпение мое испытывать?

– Боже упаси, Дэн. – Криминалист хихикнул. – Нюанс забавный, понимаешь? Родные сестры они только по матери. То есть совершенно очевидно, что зачала и родила их одна и та же мать. Но вот отцы у барышень разные. Погуляла с кем-то мамаша, так-то. Младшая дочь имеет другого биологического отца.

– Это точно?

– Предварительные данные такие, завтра будет заключение, но девяносто девять процентов за то, что окончательный результат подтвердит предварительный анализ. Ладно, Дэн, мне пора, полно работы.

– Спасибо, Леш.

Но тот уже отключился. Реутов прошел по веранде, не зажигая света. Это он точно должен сказать Соне. Тут уж не отвертишься.

– Что-то случилось? – Она зажгла в кухне свет, и Реутов едва не ослеп после темной веранды. – Ты расстроен.

– Соня.

Реутов понимал, что должен ей сказать.

Это причинит ей боль, он много раз был вынужден говорить людям нечто, что причиняло им боль. Это часть его работы, и он научился отсекать эмоции, иначе нельзя.

Но именно Соне он не хочет причинять боль.

18

Татьяну хоронили ясным утром.

Соня миновала толпу папарацци – как же, хоронят знаменитость! – протиснулась сквозь кучку зевак и вошла в похоронное бюро. Зал для прощания переполнен. Ряды кресел, гроб с телом Татьяны на возвышении, священник и певчие свое дело знают, хоть и выглядят дико в этом цивилизованном зале.

– Спасибо, что пришла. – Мать Татьяны подошла к Соне и коснулась ее руки. – Я… очень хотела, чтобы собрались люди, которые хорошо знали Таню. А вы ведь с детства дружили.

Нет, хотела сказать Соня, мы не дружили. Мы держались вместе, потому что выродки, и всегда это знали, но не дружили, мы даже не знаем, что это значит.

– Мне жаль, тетя Валя. – Соня вздохнула. – Я… не знаю, что еще сказать. Мне очень жаль.

«Мне жаль не Козявку, конечно. – Соня анализирует свои ощущения, пытаясь понять, что же с ней не так. – Мне жаль ее мать, она любила ее, какая бы Танька ни была. Вот если бы моя мать хоронила меня, ей было бы все равно, а Танькина любила ее, несмотря ни на что. Жаль…»

Священник монотонно бубнит свою молитву, певчие стройным хором подпевают, плывет запах ладана и свечей, и все это совершенно не нужно Таньке, это она высмеивала как могла, мещанство, какие-то рамки, все, что обязательно «положено» – она ненавидела и презирала. Не знала, как это сказать, и просто причиняла людям боль, чтобы вырвать их из этих рамок. Получалась только подлость и гадость, и она этого даже не понимала.

«Она была таким же уродом, как и я. – Соня подошла к гробу и взглянула на покойную. Даже после смерти Татьяна была прекрасна. – Наверное, она обрадовалась, если б знала, что я сейчас любуюсь ее лицом. Она всегда что-то пыталась мне доказать, а я не понимала и понимать не хотела».

После разговора с Реутовым Соня замолчала. Ей нужно было подумать, и она выстраивала в своей голове факты, которые вдруг раскрыли ей тех, кого она знала много лет, с совершенно другой стороны. Она перелопатила Интернет в поисках ответов и с ужасом поняла, что симптомы, описанные в научных статьях, у нее есть, и немало. Она психически больна. И, может быть, когда-нибудь превратится в то, во что превратилась ее мать. Думать об этом было невыносимо, решение могло быть только одно.

Таньке повезло, она соскочила с этого поезда, и больше ее уже ничего не волнует. Она где-то очень далеко, а ее забальзамированное тело выставили на всеобщее обозрение, чтобы в последний раз люди увидели, как она была прекрасна.

– Соня…

Дариуш встал рядом, и ее ладонь оказалась в его руке. Когда-то она была готова на все, чтоб вот так постоять рядом с Дариком, ощущая его ладонь. Но это осталось в прошлом. Когда-то Танька показала ей, кто такой Дариуш. И она не верила, все эти годы обвиняя только Таньку. Но вот он, Дариуш, – пустой, ничего не значащий мужик, понятия не имеющий, что ему делать со своей жизнью и судорожно цепляющийся за ее, Сонину, руку.

«Нет, Дарик, я не стану тебе опорой. – Она вытащила из руки Дариуша свою ладонь. – Я не понимаю, зачем мне это могло бы понадобиться».

Больше никто из их компании на похороны не пришел. Маша занята на работе, а Илья с Мишкой по сей день не смогли простить зла, которое причинила им Татьяна. И Соня их отлично понимает.

Певчие затянули какую-то заунывную песню, и Соня решила, что с нее довольно. Не нужно было вообще сюда приходить. Ей не жаль покойную, ей безразлично, кто и почему ее убил, и это ненормально, только она и есть ненормальная. Мутант.

– Соня.

Афанасьев тоже почему-то здесь. Он все время оказывается рядом в последние дни, и это странно.

– Вы здесь, Дмитрий Владимирович?

– Приехал присмотреть за Дариушем, его отец просил. – Афанасьев взял Соню за руку, как маленькую. – Вы на кладбище не поедете, как я понял?

– Нет. Я поеду домой.

Афанасьев кивнул. Лицо Сони, бледное и осунувшееся, тревожило его. Нет, не смерть Татьяны ее расстроила, значит, случилось нечто скверное.

– Я собираюсь послезавтра похоронить Лизу. – Соня растерянно смотрит на толпу, теснящуюся на улице. – Денис сказал, что я могу ее забрать… ну, останки. И я думаю, как мне все это организовать…

– Соня, не надо об этом беспокоиться. – Афанасьев кивнул охране и взял девушку за руку. – Едем домой, твою машину доставят в целости. О похоронах Лизы я распоряжусь, все организуют без тебя. Едем домой, детка, на тебе лица нет.

Он не может больше сдерживаться, но Соня не замечает, что он сорвался и выдал себя, и это тревожит его – на девочке и правда лица нет.

– Да, мне надо домой, там кот. – Соня вздохнула. – Не надо было мне сюда приезжать.

– Софья!

Этот голос она узнала бы всегда. Профессор Огурцова мало изменилась – только поседела окончательно и морщин добавилось, но голос по-прежнему звучный, дикция четкая, а глаза умные и цепкие.

– Добрый день, Лариса Максимовна. – Соня именно эту женщину рада видеть. – Вы прекрасно выглядите.

– Не трать на меня комплименты. – Старуха презрительно фыркнула. – Софья, у меня к тебе просьба. Я бы хотела пожить на твоей даче пару дней. Подвезешь?

– Конечно! – Соня оглянулась на свою машину. – Только я…

– Мой человек доставит машину Сони к ее дому, а она поедет со мной. – Афанасьев улыбнулся. – Я ваш сосед, у меня дом в Научном городке, и если вы окажете мне честь, я готов подвезти вас.

– Надо же, какой шаркун. – Огурцова поморщилась. – Староваты вы, батенька, за Софьей ухаживать. А за предложение благодарствую, с удовольствием воспользуюсь.

Они протиснулись сквозь толпу и оказались на стоянке. Сюда не добрались вездесущие журналисты, потому что охрана плотно оцепила периметр, но Соня слышит щелчки фотокамер, и ей становится не по себе. Понятно, что все эти люди охотятся за знаменитостями, сейчас кое-кто из них мог узнать Афанасьева, и то, что она с ним рядом, может обернуться проблемой.

– Софья, мне нужно с тобой поговорить. – Огурцова рассматривает ее как подопытного кролика. – Синяки под глазами, бледная, плохо спишь. Снова замолчала, как я погляжу. Вряд ли тебя взволновала смерть этого отродья, ни за что не поверю. Эта девчонка всю свою жалкую жизнь только кривлялась перед зеркалом и доставляла людям боль и страдания, больше ее мозгов ни на что не хватило. Но есть вещи, которые я не собираюсь уносить с собой в могилу, и мне нужно передать тебе кое-что и рассказать. Когда и где мы сможем поговорить?

– Можно у меня. – Соня беспомощно смотрит на старуху. – Это конфиденциально или можно позвать других людей, которых это касается?

– А, так ты, значит, уже в курсе того, что проделал твой дед при помощи старого дурака Оржеховского. Что ж, тем лучше, обойдемся без политесов. – Огурцова умолкла, обдумывая что-то, потом прямо посмотрела на Соню. – Мне осталось совсем мало, и я не собираюсь уходить с этим грузом, который взвалили на меня два безнадежных идиота, когда поняли, что заигрались дальше некуда.

– Тогда можно сразу поехать ко мне, я сейчас позвоню всем, соберемся.

– Соня, у вас будет тесно. – Афанасьеву хотелось взять ее за руку, но присутствие старухи его сдерживало. – Приглашай всех в мой дом, там все смогут разместиться гораздо удобнее.

– Но мне нужно домой, там же Тори совсем один!

– Его привезут. – Афанасьев взглянул на невозмутимо сидящую старуху. – Едем ко мне обедать, пока все соберутся, я организую аперитив.

– Что ж, едем. – Огурцова взяла руку Сони, и этот жест оказался неожиданно теплым и почти родственным. – Софья, ты должна все это преодолеть, слышишь. Из всех вас Татьяна оказалась худшей, даже полоумная Елизавета была лучше ее, она хотя бы не пыталась вредить окружающим, только тебе, да и то не со зла, я думаю. Кто знает, какие мысли крутились в ее ущербной черепушке, но видит бог, даже такая жизнь была лучше, чем то, что проделывала моя внучка. Знаешь ли ты, что она пыталась шантажировать твоего деда?

– Как это?!

– Вот так. – Старуха брезгливо поморщилась. – У нас с Иваном был роман. Давний, смолоду. Но он уже был женат, и жена принялась рожать детей, одного за другим, и все получились так себе, серенькие, без искры. А потом я родила Валентину, и она тоже ничем не блистала, даже внешне. Ивана это печалило, он всегда задавался вопросом, можно ли повлиять на признаки, передающиеся потомству. Но об этом после… В общем, разрывался Иван на две семьи, но я не могла ему дать то, что давала эта дурочка – обожание и повиновение, а она не могла дать ему то, что давала я – чувство равенства и партнерства. Он обсуждал со мной свои планы, мысли, знал, что я всегда пойму, о чем он говорит, и дам дельный совет. И пусть он ему не последует, но с его помощью найдет верное решение. Татьяна как-то узнала о наших отношениях, на тот момент уже больше дружеских, маленькая дрянь всюду совала свой нос, вот и пронюхала. И пришла к Ивану со смехотворным предложением – он должен заплатить ей за молчание, или она расскажет его жене. Иван ухватил мерзавку за ухо и тащил через весь поселок. Ну а уж дома я с ней побеседовала, и поверь, я не церемонилась, выдрала ее как положено. Она разрушила брак моей дочери, я постаралась списать это на детскую глупость и непонимание, но тут она отлично понимала, что делает. И тогда я просто выбросила ее из своей жизни, поняв, что ничего уже не изменю в ней, и никто не сможет. Но факт имел место быть.

– Я понятия не имела…

– Тамара знала. – Старуха засмеялась. – Конечно, делала вид, что не знает, так нам всем было удобнее. Она никогда и ни в чем не перечила Ивану, боготворила его, и он принимал это, ему так тоже было удобнее, она его совершенно не стесняла и очень помогала ему в лаборатории.

– То есть она знала, что дед проводит опыты над всеми нами?

– Господи, да конечно же! – Огурцова откинулась на сиденье машины. – Конечно, она отлично знала. Я скажу тебе больше: когда твой дядя, старший брат твоего отца, отказался предоставить свою беременную жену для эксперимента, твой дед просто выбросил его из своей жизни, и Тамара сделала то же самое. Та же участь постигла и твою тетку, которая, глядя на Лизу, категорически отказалась принимать препарат. Она понимала, что болезнь Лизы могла быть следствием приема этого лекарства, и я думаю, что так оно и было. А что это за дикие хоромы?

Машина въехала на подъездную дорожку, ведущую к особняку Афанасьева.

– Это мой дом. – Он улыбнулся. – Внутри прохладно, и скоро подадут напитки.

Соня вышла из машины, предоставив старухе самостоятельно выбираться из салона. Откровения Огурцовой огорошили ее, ей хотелось просто отрезать себя от всего, что она узнала, и вернуться в свою прежнюю жизнь, которую она для себя построила. Там стояли вечные сумерки, и это было правильно. А теперь все стены рухнули, и оказалось, что она живет в стеклянном доме. И вся ее прежняя жизнь – неправда.

Навстречу им вышла пожилая, очень элегантная дама.

– Знакомься, Соня. – Афанасьев тронул ее за руку. – Это моя мама, Светлана Терентьевна.

Соня кивнула и попыталась улыбнуться, но вышло плохо, она знала, что это неправильно, она же в гости пришла, и так вести себя с хозяйкой дома невежливо, но по-другому не получилось. Правда, женщина, похоже, не придала этому значения, потому что неожиданно обняла Соню.

– Идем в дом, девочка. Ты расстроена, устала, тебе нужно присесть и выпить прохладного сока. Прошу вас, профессор, проходите в наш дом. Надеюсь, вам здесь будет удобно.

– Спасибо, милая. – Профессор Огурцова неожиданно приветливо улыбнулась. – Если у вас найдется удобное кресло, я бы приземлилась, пожалуй.

В дверях уже стояла вездесущая Дина, она пригласила старуху войти, а Соня вдруг оказалась на лестнице, ведущей наверх. Светлана Терентьевна поднималась по ступенькам легко, и Соня шла следом.

– Вот комната, тебе нужно отдохнуть. В шкафу одежда, если хочешь в душ – вот дверь. Одежда новая, вся твоего размера, можешь надевать, это платье годится для похорон, но никак не для обеда в кругу друзей. Я оставлю тебя ненадолго, располагайся.

Соня в недоумении огляделась. Комната прохладная, явно женская, и в шкафу действительно висят платья, на полках сложены джинсы и майки. Как и почему здесь оказалась одежда ее размера, Соня понятия не имеет, но испытывает огромную потребность снять дурацкое траурное платье и нырнуть в душ.

В дверь постучали.

– Можно?

Вошла женщина, которая встретила их в дверях дома. Видимо, прислуга. Пожилая – пожалуй, ей столько же лет, сколько и матери Афанасьева, одета в скромное синее платье. Да это та женщина, которая так ловко подшила ей подол на балу!

– Ваш котенок, Софья Николаевна. – Прислуга подала ей пластиковый домик, из которого слышалось недовольное мяуканье. – Вот его лоточек и мисочки, и корм тоже. Пусть он тут побудет, чтобы вы не беспокоились, что он один в доме.

– Спасибо… Скажите, вы не могли бы…

– Молния на спине? Всегда заедает, повернитесь-ка! Вот, готово. – Женщина улыбнулась Соне. – Примите душ, и сразу станет легче. Давайте я заберу это платье, приведу молнию в порядок, а вы наденьте что-то из шкафа, там все новое, не извольте беспокоиться.

– Спасибо.

– Все соберутся к трем часам, старая дама предпочла лечь вздремнуть. Кушать хотите?

– Нет, спасибо, я тоже попробую поспать.

Женщина смотрит на нее со странным выражением, забирает платье и уходит, а Соня устраивает котенка. Что ж, нужно просто полежать и посмотреть кино, которое будет крутиться в ее голове, пока она не уснет.

19

Соня думала, что такие столовые бывают только в старых фильмах об аристократах. Вот так сидят нарядные люди за огромным столом, а на нем понаставлены букеты и фарфор, а вокруг дамы в бриллиантах и мужчины в смокингах. Но это в кино, а на самом деле кто устраивает такие обеды? Да никто.

Но Афанасьев устроил. Конечно, никаких умопомрачительных бриллиантов, никаких смокингов, просто собралась компания людей за большим столом, но есть цветы, фарфор и белоснежные салфетки, к которым даже прикоснуться страшно, и серебряные приборы блестят. Соня рассматривает замысловатый узор на вилках и думает, что ни за что она больше не станет участвовать в подобном мероприятии.

А в остальном обед как обед, Машка приехала, да Илья с Мишкой. И доктор Оржеховская, и Влад. Дариуш сидит в самом конце стола, и вид у него очень бледный. Смерть Татьяны подкосила его. Дариуш, видимо, единственный, кто искренне сожалеет о Таньке-Козявке, больше никто.

Профессор Огурцова сидит во главе стола и чувствует себя как рыба в воде. Она привыкла к большой аудитории, ей всегда есть что сказать. Соня смотрит на нее и думает о том, что старуха осталась последней из первого поколения дачников Научного городка, последняя из поколения настоящих ученых-фанатиков, для которых существовала только наука.

Но, видимо, не все для нее измеряется интересами науки.

– Надеюсь, все присутствующие знают, для чего мы собрались. – Огурцова обвела собравшихся цепким взглядом. – Есть некоторые обстоятельства, их нужно принимать в расчет. Скажу сразу: мне очень жаль. Я никогда не одобряла этого и не думала, что все зайдет настолько далеко, но прошли годы, и я решила, что эта история похоронена, ан нет. Что ж, справедливо.

– Да о чем вы толкуете, Лариса Максимовна?! – Маша встревоженно оглянулась по сторонам. – Ничего не понимаю.

– Что ж, тогда начнем. – Огурцова откашлялась и выпила воды, словно готовясь читать лекцию. – Я попрошу меня не перебивать, вопросы задавать после лекции. Ну то есть после сказанного. Итак…

– Прошу прощения за опоздание.

Реутов и Виктор Васильев, запыхавшиеся и разгоряченные, вошли в столовую и встали у дверей, как опоздавшие студенты. За ними проскользнула Анжелика, она, оглядевшись, тут же нашла себе стул и придвинула его ближе к Соне, а полицейские остались топтаться в дверях.

– Майор Реутов и капитан Васильев, с вашего позволения.

– Садитесь, молодые люди. – Огурцова кивнула, поморщившись, словно это и вправду студенты, прервавшие ее. – Анжелика, ты все так же дурно воспитана. Что ж, начнем.

Афанасьев смотрит на Соню. Он понимает, что мир, который она тщательно выстраивала вокруг себя много лет, сейчас окончательно рухнет и разлетится на мелкие кусочки. Она и так в последние дни много пережила, но сейчас вынуждена будет слушать о вещах, которые разрушат остатки ее прежней жизни. И он не может ее защитить.

– Профессор Шумилов разрабатывал вещество, которое влияло на внутриутробное развитие плода. – Огурцова нахмурилась. – Эти разработки велись давно, спецслужбы и оборонное ведомство всегда искали формулу получения идеального солдата – выносливого, с высоким интеллектом, с выдающимися внешними данными. Эти разработки ведутся до сих пор, в нацистской Германии занимались подобными очень эффективно, так что никакого нового направления Иван Николаевич не открыл, но его работа все-таки дала определенные результаты. Я знаю, что многие из вас сидят и думают, какое вы имеете к этому отношение. Я скажу: самое прямое. Елизавета, Дариуш, Татьяна, Софья, Михаил, Илья и Мария – это результат селекции, результат применения препарата, формулу которого вывел Шумилов. Предвижу вопросы и скажу сразу: препарат вводился беременным без их ведома, этим занимался профессор Оржеховский, и вначале казалось, что это успех. Выдающиеся внешние данные были налицо. К сожалению, у Елизаветы был диагностирован аутизм, но вначале это не связали с применением препарата, ведь остальные дети были на первый взгляд здоровы. Со временем тревогу забил профессор Миронов, выдающийся психиатр. В то время об аутизме и его проявлениях знали мало, но Миронов был очень талантливый врач, и одним из направлений, по которым он работал, являлся как раз аутизм. Наблюдая за своим внуком, он заметил симптомы, которые заметил и у остальных детей Научного городка, кроме брата и сестры Яблонских и Владика Оржеховского. Мать Яблонских во время беременности не наблюдалась у профессора Оржеховского, а Владик был его внуком. Сопоставив факты, Миронов пришел к Оржеховскому, и Станислав Сергеевич был вынужден признаться, что – да, принимал участие в разработке препарата для беременных, который влияет на определенные группы генов, те выделяют некие вещества, заставляя плод развиваться определенным образом. И препарат он колол всем своим пациенткам. Профессор Оржеховский понятия не имел, что так взволновало Миронова, пока тот не ткнул старого дурака носом в очевидные вещи: все дети, получившие внутриутробно препарат, страдают синдромом Аспергера в той или иной степени. Да, они красивы, умны, способны обучаться самостоятельно – и тем не менее у каждого из них есть синдром Аспергера.

– Что?! – Маша привстала, побледнев. – А мои дети?!

– Я не врач, я химик. – Огурцова покачала головой. – Но вряд ли твои дети получили от тебя твою болезнь, ведь мутация была вызвана искусственно. Хотя, безусловно, мутация генов – это… ну, надо будет посмотреть. Все вы трудно сходитесь с людьми, не испытываете привязанности ни друг к другу, ни к родным так, как это бывает у остальных людей. Может, ваши дети – исключение. Все вы обладаете замечательным интеллектом, даже Софья, получившая наименьшую дозу препарата. Все вы имеете выдающиеся внешние данные, и все вы – социопаты в той или иной степени. Моя покойная внучка была социопаткой в самой тяжелой форме. Но, так или иначе, каждый из вас, получив внутриутробно разные дозы препарата, приобрел и определенный набор качеств. То есть эти негодяи испытывали дозировку, и крыс им было недостаточно. Грызуны не давали явных признаков, ведь как можно определить, красивая крыса или нет, об интеллекте вообще молчу. Самую большую дозу получила Елизавета. Результат мы все знаем – аутизм в тяжелой форме. Но, как оказалось, она использовала не десять процентов мозга, а тридцать. Елизавета была в своем роде гением – но гением, запертым в сумерках своего мозга, который никак не контактировал с действительностью.

– Как он мог! – Анжелка вскочила, взмахнув рукой с ярко-красными ногтями. – Профессор Оржеховский, он же был хороший человек, как же он мог!

– И хорошие люди ошибаются. – Огурцова отпила из стакана и откашлялась. – Иван умел манипулировать людьми. Его собственные дети его разочаровали. Он был талантливым ученым, харизматичной личностью, а на его детях природа отдохнула, они абсолютные посредственности, даже Николай. И, глядя на них, Иван думал о том, что если можно вывести новый сорт пшеницы с нужными качествами, то и человека тоже можно. Идея, повторюсь, не новая. И он привлек к работе Оржеховского, который защитил диссертацию по проблемам репродуктивного здоровья женщин, и меня – я же химик. Конечно, неофициально. Я понятия не имела, что два старых дурака договорились испытать препарат на людях, но Оржеховский все-таки не назначил его собственной дочери, а вот Иван оба раза заставлял невестку принимать его. Наталья все знала, единственная из всех. Думаю, от этого она и заболела шизофренией. Ума она была невеликого, душонка тоже жиденькая, вся ее ценность состояла в смазливой мордашке да отсутствии родственников. Когда у Лизы диагностировали аутизм, Наталья, конечно же, поняла, откуда эта напасть. Когда ее заставили сохранить вторую беременность, она отказывалась принимать препарат, и где-то месяце на пятом Иван усыпил ее и вколол вещество, он делал это несколько раз. Ему было интересно, что получится, если дать препарат на таком сроке.

– Боже мой…

Анжелика вдруг обняла Соню, словно пытаясь защитить.

– Вы уроды, вы это знаете? Не они, кого вы обрекли на такое, а вы, и ваш Шумилов, и… Боже мой… – Анжелика сверкнула глазами, глядя на Огурцову. – Вы это знали. И все эти годы молчали.

– Конечно, знала. – Огурцова сухо улыбнулась. – Детка, мир устроен совершенно не так, как ты это себе вообразила. Есть люди, меняющие судьбы мира, эти люди не ставят перед собой мелких целей и не смотрят, сколько расходного материала пострадает, пока они перекраивают миропорядок. Так всегда было, и сейчас все точно так же. Это аморально? Безусловно. Но что такое мораль? Условность, которая меняется чаще, чем уходит поколение. А вещи, которые делают некоторые люди, остаются на века. Через полвека уже никто и не вспомнит, как аморально поступили люди, которые методом проб и ошибок нашли нечто, спасшее тысячи, десятки тысяч жизней. Но это ненужный пафос, а на деле оказалось, что свои дети – это свои дети, и видеть их такими никто не желает.

– Ну, да. – Соня уставилась в пространство за окном. – Получается, мы выродки. Мутанты.

– Соня…

Реутов встретился глазами с Афанасьевым. До этого они не виделись, и Реутов понял, что тот сейчас чувствует. Он ведь тоже знал обо всем.

– Не надо. – Соня смотрит поверх голов присутствующих отрешенным взглядом. – Все же понимают, что я права. Мы все – результат мутации, выродки, у нас нет того, что делает всех полноценными людьми. И то, что мы в этом не виноваты… ну и что. Это не меняет дела.

– Не меняет. – Огурцова смотрит на нее почти сочувствующе. – Когда о результатах эксперимента Шумилова стало известно его кураторам в спецслужбах, проект закрыли. Ты помнишь последние годы жизни твоего деда?

– Конечно. – Соня вздохнула. – Умерла бабушка, потом отец. Дед запирался в лаборатории и вообще практически жил в этом доме, а не в городской квартире, и работал один.

– К тому времени его подразделение в институте закрыли, записи все изъяли, и формула вещества исчезла. – Огурцова вздохнула. – Причем решение это было принято не сразу, а после самоубийства твоей матери. Они приехали из Лондона, Иван читал там доклад, и очень успешно, но пришлось вернуться раньше времени из-за дурацкой выходки Натальи. Оказалось, что решение уже приняли, подразделение закрыли и записи изъяли. Его словно жизни лишили, ведь работа заменяла ему все. Мы тогда много разговаривали, и постепенно к нему пришло осознание того, что он натворил. Нет, он не раскаивался – и раскаивался одновременно, глядя на тебя. Он знал, что ты не его внучка, не его кровь. Ты знаешь это?

– Да…

– Как?! – Елена Станиславовна вскинулась. – Что вы хотите этим сказать?!

– Не надо, Лена. – Огурцова жестом пресекла все возражения. – Конечно, при этом расследовании сравнили ДНК сестер и выяснили, что у Елизаветы и Софьи только мать общая. Наталья забеременела от своего старого друга, и когда профессор потребовал сохранить беременность, как последний аргумент, сообщила свекру, что ребенок не от его сына. Но Шумилову это было неважно, ему нужен был подопытный материал. И родилась Соня. Никто не знал, что она – дочь не Николая, кроме Натальи, самого Шумилова и меня. И отца ребенка.

Огурцова замолчала, собираясь с силами. Только сейчас стало заметно, что она очень стара, и это выступление отбирает у нее последние силы.

– В этом все дело. – Огурцова вздохнула. – Когда убили Елизавету, Шумилов решил, что это сделала Соня.

– Я?!

– Да. – Огурцова успокаивающе подняла руку. – Твоя жизнь была невыносима. Мать-шизофреничка, которую Иван отказывался лечить, потому что боялся огласки, ненавидела тебя, ведь ты перенесла препарат гораздо лучше Лизы и оказалась почти нормальной, симптомы синдрома Аспергера у тебя проявились в легкой форме, как у Марии, но та должна быть благодарна за это ускоренному метаболизму своей матери. Накануне своего исчезновения Елизавета снова напала на тебя, и Наталья хохотала абсолютно безумно, Шумилов и Николай были вынуждены ее запереть. Ты помнишь это?

– Нет…

– Именно. – Огурцова значительно подняла палец. – Миронов, который наблюдал вас всех…

– Дед никогда не лечил никого из нас!

– Илюша, аутизм не лечится, как и синдром Аспергера. Можно только подкорректировать поведенческие реакции, но вы и сами с этим отлично справлялись, ваш интеллект и ваша психика оказались выносливыми и подвижными. Вы все – отличные подражатели и очень наблюдательны. Вы социализировались сами, но профессор Миронов вас наблюдал. И его вывод по Соне был таков: она обладает способностью забывать события, которые наносят вред ее мироощущению, но ее разум сам решает, что забыть, а что нет. Она вполне могла убить Елизавету и не помнить об этом. Конечно же, как только Иван это услышал, он тут же прекратил расследование исчезновения Лизы. Кураторы Ивана из спецслужб не знали об его эксперименте, проводимом на людях, они-то думали, что он только крысами ограничивается, и ему пришлось все рассказать, при этом он, как мог, оградил Оржеховского от преследований и расхлебывал кашу сам. И тебя он оградил от расследования, хотя думал, что это сделала ты.

– Но я ничего не делала!

– Ты не можешь этого знать, твоя память выборочно сохраняет информацию. – Огурцова покачала головой. – Много лет ты жила в стрессе, а при синдроме Аспергера это нежелательно.

Соня поникла и сжалась. Столько лет неизвестности, а что, если она и правда убила Лизу и не помнит этого? Ведь не помнит же она ссору, о которой говорила профессор Огурцова. Или не было такого? Но тогда зачем старухе это рассказывать?

– Соня этого не делала. – Афанасьев отодвинул стакан и поднялся. – Я был в овраге, видел обеих девочек, Сони там не было.

– Я знала, что это вы.

Анжелика смотрела на Афанасьева во все глаза.

– Да, ты глазастая. – Афанасьев горько улыбнулся и сел. – Я приехал в тот день в Научный городок, чтобы увидеть свою дочь.

– Что?!

– Прости, Соня, я должен был сказать сразу, а не играть с тобой. Но я не мог. – Афанасьев вздохнул и отвернулся. – Мы с твоей матерью выросли в одном доме, ходили в один класс. Она была… очень красивая, и такая, знаешь, легкая, смешливая девочка. Мы встречались, а потом, как водится: я в армию, она поступила в институт, встретила твоего отца. В это время в ее семье случилось горе, разбились родители, твой отец оказался рядом, а я был далеко. Обычная история, тут без обид. Я женился, и снова… в общем, личная жизнь не очень удалась. И тут в Сочи я вдруг встретил Наталью. Она приехала одна подлечиться в санатории, где тогда отдыхала моя мама. И у нас снова вспыхнуло старое чувство. Она говорила, что очень ошиблась, что семья, куда она попала – ужасная, и я видел, что она не в себе, она бормотала о каком-то лекарстве, что ей силком кололи его во время беременности, и малышка родилась больной… Я решил, что это нервы. Она ничем уже не напоминала ту девушку, которую я любил, я уехал, решив, что это еще одно разочарование, но оставил ей свой адрес – на всякий случай, вдруг помощь понадобится. А через полтора года получил письмо, где была фотография кудрявой малышки, и надпись: это твоя дочь. Я бы, может, не поверил, но у малышки были глаза моей матери и такие же светлые кудри. Я решил встретиться с Натальей и уговорить ее если не уйти от мужа, то хотя бы отдать мне девочку, хотя и понимал, что это невозможно, она по документам – дочь другого человека. Но это была моя дочь, и я не мог просто жить, зная, что она есть, и делать вид, что так оно и должно быть, это же моя кровь! Но встречи не получилось. С ребенком гуляла няня, она-то мне и рассказала о том, что Наталья лечится от депрессии, что старшая девочка «странная», а на малышку всем наплевать. Я стал приходить в парк, где гуляла эта няня вместе с Соней, и даже играл с ребенком, и с каждым разом мне становилось мало этого общения, девочка тянулась ко мне, словно чувствуя нашу связь. В какой-то день я пришел в парк, а няни с девочкой не было. И никто не знал, где они, квартира Шумиловых была заперта. Я тогда не знал об этой даче в Научном городке. Я бросился их искать, но вечером того же дня меня арестовали. Привезли в местное отделение милиции по надуманному поводу, и там какой-то человек выложил мне расклад: или ты прекращаешь все попытки контакта с семьей Шумиловых, или прямо сейчас отправляешься в СИЗО, причину найдут и срок гарантируют. Я сказал ему, что Соня – моя дочь, на что он ответил, что по документам она – дочь Шумилова, и так оно должно в итоге остаться. Выбора мне не оставили. Видимо, глупая нянька разболтала хозяевам обо мне и о том, что я часто прихожу, и старик тут же принял меры.

– Да уж, выбор так себе. – Дариуш шумно развернулся на стуле в мертвой тишине. – Вот оно что…

– Ну вот так. – Афанасьев посмотрел на Соню. – Я всегда знал, что ты есть. А потом Бронислав Андриевский, с которым я был знаком, стал моим деловым партнером, и новости о тебе я узнавал от него и Дариуша. Мир оказался очень тесен.

– Да-да, вы иногда расспрашивали, а я…

– Дарик, никому из вас не нужно знать лишнего. – Афанасьев с откровенной неприязнью взглянул на него. – Ты со своей подружкой весьма специфически развлекался.

– Да ладно…

– Заткнись, Дарик. – Соня холодно взглянула на приятеля. – Достал. Дмитрий Владимирович, если я не убивала Лизу… ну откуда вы это знаете?

– Я это знаю. – Светлана Терентьевна, молчавшая все это время, поднялась, подошла к Соне и положила ей руку на голову. – Я была в тот день там, у реки. Мы с Димой приехали для того, чтобы сказать тебе, что ты… что у тебя есть выбор и ты можешь жить с нами. Мы даже были готовы увезти тебя из страны. Я это предлагала, еще когда ты была маленькой – подкупить няньку и забрать тебя, увезти. Но Дима не согласился. А потом мы узнали, как с тобой обращаются в этой семье, это стало известно буквально накануне того дня от Дариуша и его подруги, они с удовольствием рассказали все, что знали. И о сломанной ключице, и о побоях, и о том, как вела себя твоя безумная мать. И мы приехали в Научный городок, чтобы встретиться с тобой и предложить другую жизнь.

– Это же вы на той фотографии! – Влад вскинулся. – Я вспомнил, это вы там, за столом!

– Я был другом и партнером Бронислава и имел право находиться у него в гостях. – Афанасьев пожал плечами. – Не знаю, сообразил ли, кто я такой, муж Натальи, но она меня узнала, и старик понял. Но он промолчал, а Наталья потребовала объяснений, и я сказал, что она может свои требования засунуть… ну, куда посчитает нужным. После того, как она обошлась с моей дочерью. Как все они с ней обходились, в том числе и ее ущербная Лиза. Я был в ярости. У Сони был большой синяк на руке, словно кто-то ее ударил…

– Накануне Елизавета напала на нее, и Наталья ей помогла. – Огурцова вздохнула. – Думаю, за ночь Софья об этом забыла, но синяки остались.

– Наверное. – Афанасьев с болью посмотрел на дочь. – Я видел эти синяки и чувствовал их так, словно это меня избили. Я сорвался. Конечно, все было в рамках приличий, вряд ли кто-то заметил, но я высказал Наталье то, что хотел, пока в какой-то момент не понял, что это бесполезно.

– Она была больна, говорить с ней не имело смысла. – Светлана Терентьевна села около Сони и взяла ее за руку. – Я ушла, увидев, что вы с Дариушем направились через забор к реке. Я села на берегу и смотрела на тебя. Никто не мог запретить мне наблюдать, как купается в реке моя внучка. Вы измазались тиной, обмотались ивовыми ветками и играли в туземцев. Рисовали друг на друге всяческие узоры. Все, кроме этой красивой девочки, Тани. Она смотрела на всех с таким презрением…

– Очень похоже на нее. – Огурцова фыркнула. – Эта дрянь всегда считала себя лучше всех.

– Не самое худшее свойство, но девочка показалась мне неприятной. А потом пришел Дима, рубашка его была в крови. Он рассказал, что вынес из оврага раненую девочку, снял рубашку и бросил ее на мелководье, а сам сел рядом со мной. И так мы просидели минут двадцать, пытаясь решить, что нам делать, но так и не решили. Дети вымылись и куда-то умчались, мы уже собрались уходить, но тут пришли… эти люди.

– Кто?! – Реутов вскинулся. – Кто еще там был?

– Не надо драмы, молодой человек. – Светлана Терентьевна покачала головой. – Люди, которые за двенадцать лет до того дня запретили Дмитрию видеться с дочерью. Его увели, а я бросилась к Брониславу. Я была в ужасе, в отчаянии. Я понимала, что это старик Шумилов позвонил своим кураторам, и чем все это чревато, я тоже знала. Но времена были уже не те, Диму отпустили, и все же нам пришлось уехать из страны на несколько лет. Но мы не теряли Соню из виду, всегда знали, что с ней и как, Дима старался ей помочь…

– Издательство «Марселин»… – Соня подняла на Афанасьева глаза. – Это вы?

– Это ты и твой талант, девочка. И читатели подтверждают это. Сейчас готовится издание твоего цикла «Маги умерших богов» в Нью-Йорке, и это уж точно не я, а ты. Я просто в нужный момент подтолкнул тебя, потому что мог, но остальное ты сама. Будь бездарна, она не выдержала бы трех переизданий.

Соня закрыла глаза, в изнеможении откинувшись на стуле. Все, что она знала о себе, весь ее мир, воспоминания – все встало вдруг с ног на голову. Но остается один вопрос – кто же убил Лизу?

– Если это не я, не вы, не Дарик – тогда кто? – Соня беспомощно смотрела на собравшихся. – Я ничего не понимаю.

Соня видела людей, которых знает с детства. Вот Елена Станиславовна, которая за эти дни постарела и осунулась. Осознание того, что ее отец оказался не тем, кем она его считала, далось ей нелегко, и смотреть на Соню как раньше она не может, ей стыдно. Соня вдруг поняла – в этот самый момент она видит их всех как на ладони, словно у нее открылся некий дар ясновидения.

Вот Владька – милый, добрый Владька, все такой же хороший парень, не способный ни на какую подлость, рыцарь и защитник слабых. «Спасти принцессу» – чем не игра?

Или Машка, Илья и Мишка. Они застыли и ушли в себя, пытаясь каждый в одиночку собрать осколки того, что осталось от их жизни – как когда-то. Они не умеют по-другому, точно так же, как и она сама. Но все они быстро учатся, а это значит, что им просто нужно собраться вместе у озера, нажарить шашлыков и поговорить. И, возможно, станет легче, ведь один раз это получилось.

И Анжелка, верная и эмоциональная, все эти годы она была рядом, Соня понятия не имела, зачем, а сейчас поняла. Анжелка не могла оставить ее так, как Лиза когда-то бросила ее саму.

И профессор Огурцова, которая все эти годы знала эту тайну, смотрела на них на всех и понимала, что при ее попустительстве и участии, пусть даже косвенном, разрушены жизни целых семей, которые никогда не узнают, какими бы стали их дети, если бы не высокомерный сукин сын, считавший себя Господом Богом.

И Афанасьев. Соня пока не знает, как ей относиться к тому, что у нее нежданно-негаданно вдруг появился отец и бабушка тоже, они, оказывается, любят ее и принимают любую и на любых условиях. Соня чувствует их боль и знает, что у нее будет время решить, что ей делать.

И Реутов. Соня смотрит на него и понимает – он тоже подозревал ее, пусть недолго, но подозревал. Как и тот, другой.

– Я вспомнила… – Соня даже всхлипнула от внезапно появившегося воспоминания. – Я читала в своей комнате. Заперлась на ключ, потому что Лиза была уже взвинченная какая-то. Я взяла у дедушки «Психоанализ» – мы накануне обсуждали эту книгу, и Маша сказала, что… ну, неважно, я хотела найти то место и перечитать. Книга была написана по-немецки, а я тогда немецкий знала не очень хорошо, и дело двигалось медленно. Лиза начала колотить в дверь, пришла мать, стала орать, что я бесчувственная дрянь и нервирую сестру. Я открыла, и Лиза сбила меня с ног. Она была очень сильной в такие моменты, а мать громко захохотала. Лиза ударила меня ногой – и смотрела на меня очень спокойно, била и смотрела, а мать хохотала. И тогда впервые пришли дедушка и отец, оттащили Лизу, мать стала бросаться на них, что-то выкрикивать, и отец ударил ее по голове, а Лиза отшатнулась, словно это ее ударили. И ей вкололи что-то и заперли, и мать заперли. Дедушка вошел ко мне в комнату и сказал… что такое больше никогда не повторится. Он взял мой медальон и качал у меня перед глазами, и все говорил, что я должна это забыть, потому что больше такого никогда не будет…

– Гипноз, конечно же! – Профессор Огурцова вскинулась. – Вот как объясняются необычайные свойства памяти Софьи забывать! Старый дурак ее гипнотизировал! Он умел это, практиковался. Медальоны были отлиты по принципу маятника, чтобы держать в узде девчонок, особенно Соню, которая могла разболтать, Лиза-то молчала. Проклятый дурак, он и так испортил девчонке жизнь, а тут еще такое!

– А это плохо? – спросил Реутов с беспокойством. – Может, это было правильно – убирать тяжелые моменты из памяти?

– Они никуда не деваются, вот что плохо. – Огурцова отпила из стакана и откашлялась, ее звучный голос наполнил комнату. – Это фантастика – стертая память, никуда воспоминания не деваются, они, как старые вещи на чердаке, лежат и пылятся до поры. А вот когда они могут выскочить и что из этого получится – предсказать невозможно, это как сейчас, бах! – и все вылезло. Это как неразорвавшаяся бомба времен Второй мировой, лежит в грунте сто лет, а тут пахали поле, и что-то в ее ржавых внутренностях сдвинулось. Результат – разбросанный по полю металл и тракторист. А до этого сто лет пахали, и ничего. С Софьей нужно работать, чтобы узнать, что еще он заставил ее забыть, и вытащить эти воспоминания, чтоб ее психика уцелела. Я даже не скажу, кто сейчас за такое возьмется, профессор Миронов умер, а больше я никого не знаю. Прости меня, детка, если можешь.

Старуха с трудом поднялась из кресла.

– Я бы прилегла, если вы не возражаете. Вот здесь, на диване.

– Минутку.

Вездесущая Дина бросилась снимать лишние подушки, служанка тащила плед.

– Сюда, профессор. – Дина устраивает старуху на диване. – Вот, выпейте лекарство.

Афанасьев только головой покачал – надо же, и с лекарством управилась. Как ей это удается, бог знает.

– Все это хорошо, но ответа на вопрос, кто убил Лизу, нет. – Реутов старается не смотреть на Соню, но у него это плохо получалось. – Улик не осталось, но убийца по сей день среди нас.

– И тот же человек заколол Татьяну Филатову. – Виктор оглядел собравшихся. – Рано или поздно, а улики мы найдем.

– Может, и найдете, да только не убивала я эту потаскушку.

Это произнесла Дина, молчаливая и все на свете умеющая.

– Дина?! – Светлана Терентьевна всплеснула руками. – Что такое ты говоришь?

– Да что уж теперь. – Дина вздохнула. – Я убила Лизку. Вы тогда пришли в дом и плакать принялись, как ваша Соня живет и какая она вся побитая, живого места нет, и что это девчонка такое с ней делает, и Дмитрия забрали по наущению старика. А потом вспомнили, что рубашку Дмитрия на берегу оставили. И я пошла за той рубашкой – через овраг. А там была она.

– Дина…

– Ну что – Дина? Мне помирать скоро, и чтоб напраслины на Соню не возвели, я скажу. Девка была в том овраге, шла откуда-то как ни в чем не бывало, уж где она шлялась одна такая-то, я знать не знаю, но она шла мне навстречу, и я окликнула ее, а эта дрянь и головы не повернула, шла, глядя в землю, как будто ничего не слышит.

– И вы…

– Я взяла палку – их много, в овраг дождем сносит – и ударила ее. – Дина вздохнула. – Чтоб она хоть раз узнала, что такое боль. Она же за этим нападала на Соню – чтобы понять, что такое боль, я думаю. Ребята говорили, что Соня рассказывала: когда Лиза нападала, она очень внимательно смотрела, как реагирует сестра. Словно на лабораторную крысу.

– Она бывала у своего деда в лаборатории, слышала все разговоры и, конечно же, знала о препарате. И видела, как обходятся с крысами. – Огурцова застонала от отчаяния. – Она не видела разницы между крысой и человеком. Лиза не понимала, в чем эта разница, если дед проделывает опыты на людях. И она пыталась ему подражать. Эти ее рисунки – целые альбомы, где она рисовала Соню. Это лабораторный журнал, а не проявление привязанности или любви. Она вела журнал наблюдений! Чудовищно…

– Лиза не понимала, что это ее сестра и что так нельзя? – Реутов едва сдерживал ярость.

– Нет. – Огурцова закрыла глаза и сжала пальцами виски. – Не понимала. Они же в лаборатории обсуждали всех детей как раз в таком ключе – тот получил столько-то препарата, реакция такая, тот вот так. И Лиза думала, что все они – как эти крысы, она разницы не видела! А старый дурак это знал, будь он проклят! Знал и до поры закрывал глаза, пока не понял, что девчонка вышла из-под контроля. Но вы-то, вы-то как это поняли?

Дина улыбнулась и погладила Огурцову по руке.

– Не надо волноваться, профессор. Поняла, слушая рассказы о ней, вот уж не знаю как.

– Погодите. – Анжелика решила вмешаться. – Когда я поранила ногу, Лиза испугалась. Если бы она воспринимала людей как лабораторных крыс, то…

– Она не всех так воспринимала. – Огурцова вздохнула. – О тебе в лаборатории не говорили, и тебя она воспринимала человеком, твоя боль ее взволновала. А вот остальных из опытной группы, включая сестру… Господи, кошмар.

– Не надо, профессор. – Дина поправила старухе подушку. – Все прошло. Я встретила ее в овраге и выдала этой дряни то, чего она хотела – она же искала ответы. Я ударила ее, она согнулась, схватившись за лицо, и я ударила ее снова, она закричала. Я спросила, поняла ли она то, что хотела понять, а она смотрела на меня и кричала на одной ноте. И я ударила ее по голове. Сильно. Я знала, что убью ее. Она упала, а я пошла дальше. Палку выбросила в реку, забрала рубашку Дмитрия и вернулась в дом. Мы уехали практически сразу, Андриевский увез нас в Александровск, оттуда мы связывались с адвокатами, чтобы Диму вызволить. Если вы сможете это доказать – милости прошу, господа, но случись что, я от всего откажусь, скажу, что пошутила. Но модельку я не убивала, вот как хотите, но я к ней пальцем не прикоснулась, так что ищите в другом месте.

Дина кивнула присутствующим и вышла. Тишина, которая упала после ее ухода, придавила собравшихся непомерной тяжестью.

Истина далеко не всегда бывает желанной, но практически всегда – необходимой.

20

– Что ж, это неожиданно. – Реутов решил заняться своей работой. – Итак, теперь моя очередь делать доклад, и я благодарен хозяину дома, что он пригласил нас на эту гулянку. Все участники событий здесь, а это значит, что пересказывать содержание нашей беседы мне не придется. С убийством Лизы мы разобрались. Я пока не знаю, что стану делать с этой информацией, но хочу восстановить те события как можно точнее. Итак, Лизу убила эта женщина, и она обосновала свой поступок.

– Но тела не нашли. – Соня растерянно смотрела на Реутова. – Значит, она не убила Лизу, просто ранила…

– Нет, убила. – Реутов увидел, как расстроилась Соня, и мысленно пнул себя. Но деваться некуда, эту чашу она тоже выпьет из его рук. – Тело нашли Дариуш и Татьяна.

– Что?!

Этот возглас вырвался почти у всех хором, на одном дыхании.

– Судя по показаниям Дариуша, трупное окоченение еще не наступило, а это значит, что нашли они ее в течение часа после убийства. Они сняли с убитой медальон и трусики…

– О боже…

Соня закрыла лицо руками, Реутов готов был полжизни отдать, чтобы она забыла эти слова – но такое не забудешь.

– Зачем? Дарик!

Тот отвернулся.

– Они взяли трофеи и рассматривали гениталии убитой. Это оказало следствию услугу, так мы узнали, что Лиза не была изнасилована, а это значит, что преступник не какой-то залетный маргинал, который увидел красивую девочку совсем одну, надругался над ней, убил, забрал украшение и был таков, а некто, кого Лиза в этом ключе не интересовала, он убил ее, потому что у него имелся мотив. – Реутов сжал кулаки. – Итак, Дариуш и Татьяна проделали все это с телом, а потом оттащили его через овраг в болото, где закопали в торф. Им хотелось проверить теорию о том, что торф сохраняет тело. Они ездили на него смотреть весь год.

– Нет… – Соня раскачивалась из стороны в сторону. – Нет…

Анжелика обняла ее и прижала к себе.

– Тише, тише. Все давно прошло.

– Мне жаль. – Реутов понимал, что его откровения шокируют собравшихся. – Но я должен это рассказать. Итак, через год они перенесли тело в лес и все лето ходили смотреть, как оно разлагается. Им было интересно.

– Конечно, это идея Татьяны, Дариуш никогда бы до этого не додумался. Видит бог, я рада, что эта тварь мертва. – Огурцова закрыла лицо руками. – Тот, кто ее убил, сделал доброе дело.

– Закон, Лариса Максимовна, смотрит на это по-другому. – Реутов разводит руками. – Но по основному тезису я с вами согласен, никогда не слышал ничего более извращенного. Итак, в конце лета они собрали останки девочки в пакет и спрятали в лесу, а когда Дариуш построил здесь дом, он перенес останки на бутафорское кладбище и пересыпал их в могилу с именем Лизы на памятнике. Ему хотелось, чтобы кладбище было хоть немножко настоящим, а другого трупа у него не имелось. И все это время останки Лизы покоились там, пока он не проболтался об этом Татьяне перед самым балом и она не заставила его бросить их в озеро Шумиловых. Так ведь, Дариуш? Мы просмотрели все записи с камер наблюдения. На участке Шумиловых их нет, но в начале улицы – есть, только ваша машина стояла перед воротами Сони ровно за неделю до бала.

– Это не я. – Дариуш вздохнул. – Я не хотел этого делать, Танюха сама. Не знаю, с чего она так взвилась, мы поссорились, она вскрыла могилу, пересыпала кости в пакет, бросила туда пару булыжников и утопила. Ей хотелось, чтобы Софья купалась в озере, где лежит ее сестра. Это было забавно.

– Именно. Вам это казалось просто смешным, к тому же теперь связать вас с телом стало невозможно. – Реутов кивнул, соглашаясь. – Но останки в могиле были, эксперты нашли волоски и волокна. А в день бала вы забрались в дом к Соне, чтобы разыграть ее.

– Да, мы решили ее напугать. Просто пошутить.

– Конечно. – Реутов презрительно поморщился. – Вы влезли в дом и установили в нем камеры и «жучки», чтобы продолжать следить за Соней и, поскольку она стала известным лицом, выкладывать в сеть это видео. Что делала Татьяна, когда вы суетились с техникой?

– На столе альбом с фотографиями лежал, она его листала.

– Вот именно. – Реутов кивнул. – Она листала альбом, принадлежавший семье Оржеховских, пока не нашла фотографию, которая натолкнула ее на интересную догадку. Все знают, какой была Филатова. Она умела улавливать связь между событиями и фактами. В ее голове хранился огромный объем информации, можно сказать, досье на людей, которых она знала. Ей не приходилось ничего записывать, память у нее была феноменальная – на лица, на события, она годами помнила ничего не значащие вещи, чтобы со временем увязать их с чем-то, что становилось ей известно. И в ту ночь она расставила свои сети на Дмитрия Владимировича Афанасьева. Все годы она помнила, что в день исчезновения Лизы Дмитрий Владимирович был в Научном городке в доме Андриевских. От нее не укрылось, что он резко поговорил с Натальей Шумиловой…

– Постойте! – Соня вскинулась. – Таньки там не было! Она могла знать обо всем только с наших слов, но я ничего не рассказывала, да и не заметила ничего подобного. А ты, Дарик?

– Нет. – Дариуш покачал головой. – Ты вспомни, мы нырнули через забор, а Танька тут как тут.

– Она наблюдала. – Соня вздохнула. – Она постоянно таскала с собой театральный бинокль, чтобы наблюдать за людьми. Она следила за всеми.

– Значит, и тогда следила и не забыла. – Реутов был рад, что Соня заговорила. – Она запомнила. И тут она видит этот альбом, открывает его – и вот они, фотографии того дня. Дмитрий Владимирович за столом, и тут же все остальные. И Лиза. Почему она заподозрила вас в том, что вы убили Лизу?

– Не знаю. – Афанасьев растерянно смотрит на Реутова. – Может, из-за рубашки?

– Конечно. – Маша, очнувшись, вступила в разговор. – Мы-то все дурачились в воде, я отлично это помню, а Козявка в наших забавах не участвовала, куда там, королевишна – и вдруг обмажется тиной. Она, конечно, видела, что вы пришли в окровавленной рубашке. А потом нашли тело, и она решила, что знает ответ.

– Почему же она никому не сказала?

– Потому, молодой человек, что эта дрянь собиралась шантажировать Дмитрия. – Профессор Огурцова села на диване, поправляя прическу. – Подайте-ка мне воды. У нее хватило ума шантажировать Ивана нашими отношениями, да не тут-то было, Иван надрал ей уши и притащил ко мне, а я отлупила ее ремнем как сидорову козу. Это было через год после исчезновения Лизы, значит, уже тогда дрянная девчонка размышляла о шантаже. И вдруг такая удача – человек был у Андриевских вместе со всеми, потом он является на берег в окровавленной рубашке, а через какое-то время она и Дарик находят труп Лизы. Ведь, насколько я понимаю, Дмитрий, Анжелику вы обнаружили в овраге часа в четыре пополудни?

– Нет, где-то около половины пятого, в четыре мы с Лизой только из моего дома вышли. – Анжелика поднялась и посмотрела на присутствующих. – Я поранилась, Лиза убежала, а тут Дмитрий Владимирович.

– Именно. – Огурцова отпила из стакана и кивнула. – Благодарю. А вы, Дариуш, во сколько нашли труп Елизаветы?

– Примерно в шесть. – Дариуш уставился в окно. – И что?

– А то. – Реутов мысленно аплодирует старухе. – Дмитрий Владимирович никак не мог убить Лизу, потому что в момент обнаружения тело было мягким.

– Теплым даже. – Дариуш прищурился. – Конечно. Дяде Диме в это время уже спецура лапти плела, он не убивал Лизу.

– Именно. – Реутов кивнул. – Но Татьяна этого не знала. Думаю, вся эта затея с балом была для того, чтобы заставить Дмитрия Владимировича поспособствовать ей в карьере. Она рассчитывала воспользоваться своей внешностью и была уверена, что не мытьем, так катаньем заставит его сделать то, чего ей хочется. И когда ее жертва стала ухаживать за Соней, весь план грозил пойти прахом. Соню убрали со сцены, передав ей записку от Дариуша, но Афанасьев к тому времени, когда Татьяна собиралась к нему подкатить, говорил по телефону, она же не знала, что он готовился уйти, его на этом балу интересовала только дочь. И тогда двое недоумков едут в дом Сони, и Татьяна вдруг находит фотографию, которая подтверждает, что в тот день Афанасьев был в Научном городке и видел Лизу. Вот оно, доказательство. Она берет эту фотографию и прячет, чтобы разведать побольше.

– Нет, она ничего такого не делала!

– Дарик, ты болван. – Илья посмотрел на бывшего приятеля исподлобья. – Она это сделала, просто тебе не сказала, зачем? У нее был свой план. Но тогда получается, что она собралась шантажировать нашего радушного хозяина и он ее убил?

– Нет, не получается. – Реутов хмыкнул. – Она даже не успела ни о чем его спросить. Она обдумывала свой план. Но вышло так, что она, сама того не зная, перешла дорогу людям, которые не терпят живых свидетелей.

– Что… что вы имеете в виду? – Дариуш нахмурился. – Послушайте, если бы что-то такое было, я бы знал.

– Она и сама не знала. – Реутов ухмыльнулся. – Это совершенно другая часть истории.

– Молодой человек, вы полны сюрпризов. – Афанасьев одобрительно смотрит на полицейского. – Мы все – внимание.

– Дело очень простое. – Реутов достал из кармана пакетик с медальоном. – Это – медальон Лизы Шумиловой. Он украшен бриллиантами и сапфирами. У Сони такой же медальон, там присутствуют еще изумруды и рубины. Но бриллиантов одинаковое количество, и расположены они на тех же местах.

– И что?

– Наши эксперты рассмотрели камни под микроскопом. На бриллианты нанесены буквы и цифры, это химическая формула.

– Черт меня подери, если это не формула препарата! – Огурцова даже закашлялась. – Старый пройдоха! Он всегда боялся, что лавочку прикроют, знал, что все записи у него заберут и дело не будет продолжено. Он отлил эти цацки сам, и сам их украсил, состояние потратил на камешки.

– И нанес формулу на бриллианты, украшающие медальоны. – Маша кивнула. – Умно.

– Очень умно. – Огурцова одобрительно улыбнулась. – Иван всегда был дьявольски хитер. Но формула длинная, и чтобы ее записать, нужны два медальона. Думаю, Лиза знала.

– Потому-то она и требовала, чтобы Соня носила медальон. – Елена Станиславовна вздохнула. – Она знала, что формулу можно прочитать, только имея оба украшения, и, как все аутисты, поняла это буквально.

– Да. – Реутов налил себе воды. – С вашего позволения. Но когда исчезла Лиза, медальон тоже исчез, и второй стал бы бесполезен, не запиши профессор формулу еще где-то. Может, он и записал, но то, что после приезда из Лондона проект прикрыли, а все записи увезли, очень сильно его подкосило. Я расспрашивал старых сотрудников института, они отлично помнят те события. Профессор закрылся на даче, и вот вопрос – почему его лаборатория работала? Ответ прост: к нему обратились другие люди. Думаю, это люди из какой-то правительственной организации, они были в курсе работы профессора. Он попытался восстановить свои записи, но не смог. Жена умерла, сын болел, сам профессор стал осознавать, что натворил. А когда он умер, все его бумаги были изъяты, но не сотрудниками кафедры, как думала Соня, а совсем другими людьми. Я сделал запрос в архив, работа профессора по сей день засекречена. Но, думаю, формулы там нет, потому что, когда я стал копать, последовали странные телодвижения. Сначала убили Татьяну. Потом стреляли в Соню. А после пытались убить Елену Станиславовну. Человека, который был убит в доме Оржеховских, не опознали. Его отпечатки пальцев вытравлены химическим способом, лицо со следами пластики. И он что-то искал в доме Шумиловых. Я не знаю, как Татьяна дала ему понять, что у нее есть нечто важное и нашла она это в доме Шумиловых…

– Я знаю. – Светлана Терентьевна вздохнула. – Значит, это она звонила.

– Мама?!

– Я не придала этому значения и вовсе забыла. Ты уехал в город заказывать котенка. А тут звонок на городской номер, а я только что поговорила с доктором и решила, что это он перезвонил. Это была девушка. Как я теперь понимаю, именно Татьяна. Она спросила Диму, а потом заявила: скажите ему, что звонила хозяйка бала. Я нашла нечто важное, имеющее отношение к семье Шумиловых, старые фотографии не лгут.

– Вас прослушивали. – Соня испуганно оглянулась. – Боже мой…

– Это тебя прослушивали. – Влад нахмурился. – У тебя «жучок» в домашнем телефоне стоял, допотопный, но рабочий, а диапазон там большой. Я его убрал. Но когда Танька и Дарик влезли в твой дом, их тоже начали прослушивать, все эти наши сотовые телефоны – просто следящие устройства, которые мы таскаем с собой добровольно.

– Да. – Реутов кивнул. – Думаю, сначала обыскали дом Сони и взяли альбом, в котором отсутствовал снимок. Они решили, что формула на одной из фотографий и нужную унесла Татьяна. Дом Дариуша обыскали, но ничего не нашли и решили, что эту вещь Татьяна носит при себе. И парень нашел ее, она же ждала звонка, думала, что Дмитрий Владимирович бросится к ней выяснять – а пришел киллер и просто заколол ее. Наверное, она и понять ничего не успела. С собой у нее была только старая фотография, и убийца решил, что это она и есть. Когда оказалось, что там ничего интересного для них нет, он решил снова обыскать дом Шумиловых, а тут мы – сидим, чай пьем и уходить не собираемся. Он выстрелил в окно, не желая убить, ему требовалось просто убрать Соню из дома на ночь – и она пошла ночевать к соседям, конечно же. Думаю, дом был обыскан снова, но следов обыска на этот раз не оставили. И тогда, прослушивая Оржеховских, они понимают, что формула может быть в записях старика.

– И ради этого они были готовы убить? – Елена Станиславовна бледнеет. – Но зачем?

– Затем, что это до сих пор актуально. – Реутов сухо улыбнулся. – И всегда будет актуально. Формула стоит больших денег. В архиве сказали, что бумаги профессора Шумилова неоднократно запрашивали к просмотру, и я думаю, искали формулу, они же точно знали, что она есть, вот пять живых доказательств. Вить, что там?

– Повязали всех как миленьких. Теперь пойдет потеха, успевай только поворачиваться.

– Что?!

Афанасьев бросился к окну, и все как по команде кинулись за ним.

Лужайка перед домом представляла собой красочное зрелище. Группа полицейских в форме вела нескольких мужчин, посреди лужайки лежала горка оружия.

– Они следили за нами, а мы тем временем следили за ними. Они были готовы убить всех в этом доме, чтобы заполучить формулу. – Реутов смеется. – Они нас с Витьком прослушивали, дебилы, а мы им ловушку расставили. Извините, Дмитрий Владимирович, немного клумбы вам помяли. Теперь сдадим их куда следует, пусть там разбираются.

– Но как же… – Афанасьев обеспокоенно посмотрел на Соню. – Пока формула есть, кто-то всегда будет стремиться ее получить.

– Да. – Реутов подошел к Соне и протянул руку. – Дай мне его, я тебе верну.

Соня сняла с шеи медальон и положила в протянутую ладонь. Ей хотелось уйти отсюда, забрать котенка и уйти. И постараться все забыть.

– Дмитрий Владимирович, я надеюсь на вашу помощь, потому что бриллиантов у меня нет. – Реутов подбросил в ладони украшения. – Нужно выковырять эти и вставить новые. А старые утилизировать, что ли, и быстро, пока эти дебилы не заговорили, иначе спецслужбы изымут камни, и я не знаю, в чьи руки они попадут.

– Идемте. – Дина снова тут как тут. – Разберемся.

В комнату вбежал рыжий котенок и, увидев Соню, отчаянно замяукал. Чтобы его человек знал, как он одинок и несчастен.

21

– И что ты ему сказала?

Анжелка сидит на окне, болтая ногами. Прошел дождь, последний день августа выдался пасмурным, и она замерзла в своей красной футболке.

– Ничего. – Соня вздохнула. – Я не знаю, что ему сказать. Им всем. Они все от меня чего-то хотят, Анжел. Дмитрий Владимирович… он хороший, очень добрый, но я не знаю… И Вадим, его сын. И бабушка. Вот с ней мне как-то легче, она ничего от меня не хочет – звонит иногда, раз в неделю приезжает, или я приезжаю к ней. Вместе ко мне в дом ездили, я чердак чистила от хлама.

– Неужто все выбросила?

– Да. – Соня качнулась в кресле. – Незачем хранить вещи этих людей. Дмитрий Владимирович ворота поставил, дорожки проложили… но я не знаю, как на это реагировать.

– А чего ты хочешь сама?

– Чтобы меня все оставили в покое.

– Ну нет, подруга, на это не надейся. – Анжелка прищурилась. – У тебя пиво есть?

– В холодильнике.

Анжелка соскочила с подоконника, потревожив котенка в кресле, он проснулся и настороженно посмотрел на людей – дескать, что за грохот?

– Да лежи ты, нервный какой. – Анжелка тронула пальцем голову котенка. – Милая круглая морда. Ишь, наел будку!

– Он британ, ему такая по статусу положена.

– Любому, кто жрет корм за бешеные тысячи, да еще в таком количестве, положена круглая морда. – Анжелка достала из холодильника банку. – Постой, дорогая. А пиво у тебя откуда?

И тут Соня покраснела. Она покраснела, не зная, куда девать глаза. Анжелка вытаращилась на подругу, не понимая ее смущения.

– Сонь…

– Дэн оставил.

– Понятно. – Анжелка поставила банку на стол. – Дэн, значит. Ну, погоди ты у меня…

– Что, Анжел?

– Я ему яйца оторву, твоему Дэну, нашел с кем играть! – Анжелка пробежала по комнате, как красно-черный вихрь. – Я же его просила. Я его, сукина сына, предупреждала. И ты хороша, Соня. Ну, не узнаю я тебя! Да, у него смазливая морда, и что?

– Анжел, он мне предложение сделал.

Анжелика остановилась как вкопанная и воззрилась на Соню.

– Три недели меня не было в городе, и ты уже успела вляпаться. Предложение он сделал… Такие, как он, никогда не женятся, мне ли не знать. Ладно… а ты ему что?

– А я ничего. – Соня снова вздохнула. – Анжел, что мне делать?

– Но ты этого хочешь?

– Не уверена. – Соня раздраженно тряхнула кудрями. – Я не знаю, чего хочу, и кто я такая, потому что все, что я знала, оказалось ложью или преступлением. И я хочу, чтобы все оставили меня в покое. Я буду сидеть здесь до посинения, пока не пойму, что готова собрать все по новой и начать как-то жить.

– Времени у тебя было достаточно, почти полтора месяца.

– Мне этого мало. – Соня поднялась и подошла к окну. – Дмитрий Владимирович… он готов остаться в моей жизни на любых условиях, но я при этом чувствую себя очень странно. Вадим, его сын – хороший, замечательный даже, но я не знаю, как мне с ним себя вести. Бабушка…

– Видишь, ее ты все-таки называешь «бабушка».

– Да. – Соня задумалась. – Она все говорит – отец приедет, отец у тебя беседку починил, отец звонил… Но я не могу сказать ему – отец. Я же большая уже, взрослая даже.

– А для него ты маленькая, Соня. Вот маленькая, и все. Девочка, к которой он бежал в парк, чтоб только увидеть и на руках подержать, его ребенок, о котором он всю жизнь помнил, тосковал, беспокоился… я знаю, каково это, Соня, у меня есть дети. И они для родителей одинаковы, что старшие, что младшие, что совсем взрослые.

– Наверное.

– Как там Дина?

– Никак. – Соня вздохнула. – Обвинений Дэн выдвигать не стал, доказательств нет никаких, ее признание можно опровергнуть. Бабушка сказала, что она взяла Дину к себе с улицы. На вокзале подобрала. Дина была рецидивисткой, вышла из тюрьмы – а податься некуда, возраст уже такой, что сожителя не найдешь. Она заболела, бабушка ее к себе привезла, выходила и оставила навсегда. Так она и служит у нее.

– Как собака преданная. – Анжелка вздохнула. – Не держи на нее зла. Она же ради тебя ее убила, она думала, что спасает тебя, и чтоб отец с бабушкой не расстраивались.

– Я знаю. – Соня погладила котенка, и он недовольно посмотрел на нее – что, мол, спать мешаешь. – И Дэн…

– Дэн. – Анжелка фыркнула. – Соня, ну что ты к нему чувствуешь?

– Я… – Соня беспомощно смотрит на Анжелку. – Мне нравится, когда он рядом. Мне нравится, как он пахнет. И как он смотрит на меня, и даже как он иногда ругается из-за супа в пакетиках. Они с Владькой тут проводку меняли, Витя им помогал, и я…

– Выходи за него. – Анжелка хихикнула. – Все, спекся Дэн, набегался. Если он завел дружбу с твоим другом, если он менял у тебя проводку и притащил своего напарника – выходи за него. Тем более тебе пора рожать ребенка. Часики-то тикают, Соня.

– Анжел…

– Что, горюшко?

– А если мои дети будут как Лиза? Или как я?

– Глупости. – Анжелка покосилась на банку с пивом и вздохнула. – Тебе старуха Огурцова сказала, что этот признак по наследству не передастся?

– Не мне, а Машке.

– Ну, пусть Машке. И детей ее осмотрели, они здоровы. – Анжелика с сожалением посмотрела на банку пива. – Сонь, я опять беременная. Ну вот что ты будешь делать!

– Да? Ой, поздравляю тебя!

– Дура ты. У меня уже двое, куда третьего?

– Туда же. – Соня улыбнулась. – Алик рад?

– На седьмом небе. – Анжелка смущенно улыбнулась. – Сказал, что и этот не последний.

Они умолкли, глядя в темнеющее окно, и впервые Лиза не стояла между ними. Осень принесет дожди и холода, а весной родится новый человек и начнется какая-то другая жизнь. Но пока все так, как есть.

Соня думает о Дэне, о том, как она вообще сможет быть замужем, как это – жить с кем-то постоянно, а если вдруг дети? А еще она хочет написать новую книгу, ее обитатели уже толпятся в ее голове, их голоса звучат все громче, требуя выхода в новый мир, и сопротивляться этому зову она не может, в точности как Владька, который делает новую игру.

Звонок в прихожей, требовательный и громкий.

– Ты кого-то ждешь?

– Нет. – Соня направилась в переднюю. – Может, это Дэн.

Щелкнул замок, послышались голоса. В комнату ввалились Реутов и Виктор.

– Привет, Анжел. – Виктор чмокнул ее в щеку, словно они закадычные друзья. – Пивка? Сейчас я тебя догоню.

– Дэн?

– Привет, Анжел. Пойду, Соне помогу на кухне, скоро ужинать будем.

Они с Виктором остались в комнате, и он откупорил банку с пивом.

– Слыхала? Дружбан мой хочет жениться.

– Слыхала. – Анжелика вздохнула, принюхиваясь к пиву. – Я ей, конечно, мозги вправила слегка, но ты ж ее знаешь.

– Знаю. – Виктор откинулся в кресле. – Новости у нас. Гавриков этих, что гонялись за формулой профессора Шумилова, передали очень серьезной конторе. Там шутить не будут, и вряд ли этих ребят вообще кто-нибудь когда-нибудь увидит.

– Но кто они?

– Бывшие сотрудники спецслужб, и пара действующих с допуском к секретности. Подзаработать хотели. – Виктор презрительно прищурился. – Один из них случайно наткнулся в архиве на ящик, в котором нашел записи старика. Имея кое-какое образование, он понял из этих записей, о чем речь – они журналы вели, там о детях писали, обо всем. И в поисках формулы они такого накуролесили. В общем, так дела обстоят. Дариуша вашего папаша к рукам прибрал, больше от безделья маяться не будет. Огурцова, старая ведьма, ему все рассказала про это старое дело. Ну и рассвирепел господин Андриевский, так-то.

– А формула?

– А что – формула. Тю-тю формула, камешки другие, а те в болоте утопли, ищи-свищи. Сам выбрасывал от греха подальше. Что они там возятся?

– Пусть поговорят.

– Ты что пивко не пьешь? – Виктор ухмыльнулся. – Беременная?

– Ага.

– Шутишь. – Он уставился на Анжелику. – Ну, блин, даешь. Поздравляю. Рожай, Анжелка, у меня тоже трое. Правда, пацаны – близнецы.

Дэн заглянул в комнату:

– Ужинать идите.

На столе салаты из «Восторга», торт и соки.

– Отлично. – Анжелика села к столу и налила себе сока. – Что молчите?

Соня смущенно покраснела, а Дэн улыбнулся.

– Соня только что согласилась выйти за меня. – Дэн обнял ее, она уткнулась ему в плечо. – Погодите, мы ждем еще людей. А на выходные закатим вечеринку в Научном городке – позвоним всем мутантам, я своих подтяну, тоже мутанты не из последних, перезнакомимся окончательно, шашлыков нажарим.

В дверь позвонили.

– А вот и наш человек пришел, без него сегодня никак. – Дэн подмигнул Соне. – Не нервничай, дорогая, привыкай жить в этом измерении.

В кухню вошел Афанасьев. Смущенно откашлявшись, посмотрел на Соню и вручил ей большой букет.

– Всем добрый вечер. Спасибо, что позвали. Не каждый день помолвка у дочери. Здравствуй, Соня.

Его глаза смотрят с такой любовью, и Соня понимает – этот человек любит ее просто так. Такую, как есть – не знающую таблицу умножения, не понимающую ничего в собственной жизни. И он будет у нее завтра и не бросит ее, если ей станет плохо или страшно. Он здесь, потому что ему это нужно.

– Привет, пап.

Рыжий котенок прыгнул на табурет и вцепился в ленточку, свисающую из букета, и мир качнулся в нужную сторону, обретая равновесие.

Content

Алла Полянская
Вдвоем против целого мира