Эрих. Р. Баслей

Метод Вильяма Д. Харта. Почти доктор

Пролог

В голове стоит какой-то гул, как будто меня только что оглушили, и я все еще не могу очнуться. Одновременно глаза пронзает свет, исходящий от четырех ярких прожекторов, направленных прямо на меня. Вопрос о том, как я оказался здесь, вместе с ощущением «легкого» дискомфорта, сразу же возник в моем пришедшем в себя сознании. Через пару минут свет от поедающих меня прожекторов стал слабее. Настолько, что мне удалось разобрать силуэты находящихся напротив людей, но не более. К этому времени я уже глубоко погрузился в омут паники, так как мое тело было достаточно крепко привязано к стулу прочной веревкой. Но что же я мог такого совершить?..

– С возвращением, мистер Клин. Томас, вас ведь так зовут?

Последовала пауза, в течение которой я сделал невнятный кивок то ли в знак согласия, то ли из-за того, что меня изрядно трясло.

– Простите нас за эти методы. Можете поверить – вам ничего не угрожает. Вы были подвергнуты действию хорошего и безопасного снотворного препарата и доставлены в наш, так скажем, офис. Все это, от снотворного до прожекторов, – наша конспирация. Вам лучше не знать ни кто мы, ни где мы. После нашего разговора вы окажетесь в своей квартире и будете считать нашу встречу смутным сном. Опережая ненужные вопросы, скажу следующее. Мы – избегающая публичности служба, которая занимается расследованием нетипичных преступлений. А вы являетесь очень важным источником информации, вот почему вы здесь.

После этих слов я начал обнаруживать внутри себя признаки уверенности, хотя сам случай похищения и такое настойчивое побуждение к диалогу не давали мне унять бегающую по телу дрожь. Тем не менее я нашел в себе немного храбрости и с небольшим заиканием спросил:

– Какую им-м-мен-н-о информ-м-мацию вы хотите уз-з-знать?

– Думаю, если бы наша встреча проходила в более вольном формате, то вы бы уже давно догадались, о ком бы мы хотели вас расспросить.

Я действительно начал понимать, что им нужно. Страх немного прошел, и невероятно заныло внизу живота.

Когда выдержанная пауза, данная мне для осмысления, подошла к концу, голос, который говорил все это время, произнес то, чего я так не хотел услышать:

– Мы хотим поговорить с вами о мистере Харте, о Вильяме Харте…

Глава 1. Ночная привязанность

Тонкие черты лица, темные прямые волосы, немного не доходившие до плеч, голубовато-серый цвет глаз. Вильям Харт напоминал писателя или поэта. Он очень редко надевал белый халат. Большую часть гардероба составляли монотонные рубашки неярких цветов. Его кабинет был совершенно не похож на офисы собратьев по профессии. Он освещался тусклым светом, одетым в оттенки от желтого до светло-рыжеватого. Обоев как таковых видно не было. На стенах висели, почти полностью их закрывая, полотна с нарисованными китайскими пейзажами. На полу лежал огромный ковер с индийским символом космоса и, кроме того, стояла пара горшков с карликовыми деревьями. В одном из углов находился небольшой декоративный фонтан. Дизайн кабинета был весьма необычным, но самое интересное – этот кабинет располагался в одной из известнейших лечебниц. В ней проходили терапию люди с психическими расстройствами из всех уголков страны.

Уже в раннем возрасте Вильям прекрасно понимал, какой будет его профессия. Время полностью подтвердило ожидания.

Харту было позволено многое из того, что другим делать строго запрещалось. Дизайн кабинета, относительно свободный график работы – и это не единственные приятные возможности. Конечно, у всего есть своя причина. Столько чести какому-то психиатру, с чего бы это? Ответ крылся в нем или, точнее, в том, как он лечил. А главное – проводимая Вильямом терапия всегда заканчивалась (пока что) более чем хорошими результатами для пациентов. Хотя в большинстве своем к нему попадали те, кому другие доктора не смогли помочь.

Несмотря на успехи Вильяма в области лечения психических расстройств, он был довольно засекреченной личностью. Его имя даже не числилось в штате больницы. О нем знали директор, некоторые его личные помощники (в частности, Сидни, ведущая запись на прием) и пара медсестер. Ну и, конечно же, люди, которые побывали на его сеансах терапии. Возможно, такая конспирация кому-то покажется чрезмерной, но если взять во внимание, что Харт пока еще не являлся доктором официально по ряду обстоятельств и использовал не совсем типичный метод лечения, то она весьма обоснованна. Эта секретность была, в числе прочего, одним из решений директора лечебницы – профессора Фрэнка Дежайна. Он верил в метод, который применял Вильям, и эта вера основывалась на результатах лечения. Но директору они казались настолько ирреальными, магическими, что, по его мнению, лучше было не привлекать к личности Харта ни социального, ни научного внимания. И Вильям полностью разделял точку зрения профессора. Он решил для себя, что даже после того, как ему можно будет официально называться доктором, эта засекреченность сохранится. По крайней мере, он станет всячески избегать какой-либо огласки.

* * *

Пока Вильям сидел и размышлял в своем кабинете, глядя на нарисованный каким-то китайским художником водопад, в дверь постучали.

«Ничего себе, уже одиннадцать часов! Как быстро пролетело время!» – подумал Харт, отвечая стуку спокойным ровным голосом:

– Войдите.

В кабинет вошел среднего роста худощавый молодой человек весьма приятной внешности. Но его повышенный уровень раздраженности, которая быстро сменилась удивлением, не остался незамеченным.

– Присаживайтесь, – произнес Вильям. И незнакомец, который внимательно изучал дизайн его «офисного» помещения, подошел к одному из кресел. К слову, из мебели, кроме небольшой тумбочки, на которой стоял чайничек и две чашки, журнального столика в виде дубового пня и двух кресел темно-зеленого цвета, больше ничего и не было – необходимости не возникало.

* * *

Пожалуй, настала пора немного отвлечься и рассказать о том, чем же все-таки Вильям Харт отличался от других докторов в области психиатрии.

Очень-очень давно он заметил, что при определенных внешних обстоятельствах у него получалось сближаться с человеческим бессознательным. (О том, что это бессознательное, он узнал намного позже.) Подобное сближение можно было осуществить всякий раз, когда человек приходил в замешательство, терял свою концентрацию. Когда такое случалось, Харт мог своим сознанием проникнуть непосредственно во внутренний мир человека. Ему не требовалось ни гипноза, ни других методов внешнего воздействия на индивида. Просто пока человек находился в легком трансе, от того же, например, дизайна кабинета, Вильям, как добропорядочный взломщик, пользовался этим моментом и занимался вскрытием замка на двери с надписью «бессознательное». Конечно, это всё образы и лишь попытка доступно объяснить то, что происходило между ним и пациентом. Ни один из входивших не подозревал, что терапия начиналась с момента, как только за ними закрывалась дверь, ведущая в кабинет. Взлом человеческого бессознательного занимал у Вильяма Харта максимум четыре минуты (на время влияло то, насколько сильно был сконцентрирован пациент). Беседа с больным могла длиться хоть двадцать, хоть тридцать минут: когда дверь открыта, войти в нее – дело совсем нехитрое.

Что ж, теперь каждый из нас принял удобное для себя положение, так что можно продолжать.

* * *

– Доброе утро, мистер…

– Клин. Меня зовут Томас Клин. И извините, что, может быть, немного выйду за пределы намеченного вами плана общения, но хотелось бы договориться сразу. Если нам необходимо будет еще встретиться, то это должен быть вечер, лучше поздний, еще лучше – ночное время. Я пытался рассказать о своей проблеме по телефону, когда меня записывали на прием. Но ваша помощница, видимо, не совсем меня поняла.

«Вот мы и вышли к тому беспокойству, которое я заметил на лице этого молодого человека, когда он заходил в кабинет».

– Разумеется, мистер Клин. Судя по всему, с утра вы не хотели бы встречаться не потому, что у вас большая занятость на работе или что-то вроде того. Я обязательно передам Сидни, чтобы она в будущем, если вам снова нужно будет прийти, назначала визит на вечер. – Запись на прием к Харту вела одна из помощниц профессора Дежайна. Вильям прекрасно представлял себе объем работы, который был на каждом ассистенте Фрэнка. Поэтому мысль о том, чтобы обвинить Сидни в невнимательности, даже не возникла в его голове. – Это все, что вас тревожило?

– Думаю да, – немного помолчав, произнес Томас, – это единственное, что вызывало во мне тревогу, помимо того что сейчас почти день. В общем, я с готовностью отвечу на все ваши вопросы, доктор Харт.

– Зовите меня просто Вильям. Насколько мне известно, у вас и раньше были какие-то проблемы. Вы уже обращались в нашу больницу и прошли двухнедельный курс терапии у одного из врачей.

– Да, все верно. Это как раз касается моей проблемы, только тогда она не была столь невыносимой. Пройденная в тот раз терапия на пять месяцев спасла меня от моей фобии.

– Что ж, раз вы оказались у меня, значит, видимо, второй курс терапии не был столь удачным?

– Его не было в принципе. Кроме вашей лечебницы я больше никуда не обращался за помощью. А как только позвонил, чтобы записаться повторно, меня сразу направили к вам. По существу, моя фобия должна была пройти после той терапии. Мне пояснили, если она осталась после первого курса лечения, то второй, скорее всего, вообще не даст результатов. Либо они будут кратковременными.

После небольшого молчания Томас продолжил, Вильям не стал его перебивать, так как понимал, что людям необходимо давать высказаться. Впоследствии сказанное ими могло иметь очень важное значение.

– Знаете, я вообще никогда ни на что не жаловался. У меня была перспективная работа в одной очень крупной риелторской компании, здоровье не подводило… Как будто кто-то наслал какое-то проклятье.

– Томас, – решил все-таки вмешаться Харт, – расскажите мне о своей фобии.

Даже в тусклом свете, который окутывал кабинет, было видно, что мистеру Клину было весьма непросто перейти к сути визита.

– Если не вдаваться в подробности, брать во внимание только главное, – он говорил медленно, обдумывая каждое свое слово, – я не могу видеть день. Раньше мне всегда нравилось утро, светлые солнечные дни. Потом, где-то год назад, я начал замечать, что мне некомфортно в светлое время суток, и чем дальше, тем хуже.

К концу предложения голос Клина немного начал дрожать, а глаза забегали в поисках объекта, который смог бы его отвлечь и тем самым придать сил для продолжения беседы.

– В конце концов я потерял сон, думая о том, что завтра меня встретят лучи очередного рассвета. Мне пришлось закрываться от полуденного света, нормально я себя чувствовал только к вечеру, разумеется – ночью, а также в пасмурные дни. Это все продолжается и сейчас. Из-за своей «аллергии» на солнце мне пришлось уволиться с работы, и сейчас я зарабатываю, торгуя экскурсионными буклетами в ночную смену.

Он замолчал. Нетрудно было ощутить его переживания по поводу стольких навалившихся в один миг неудач. К тому же по молодому человеку было прекрасно видно, что у него нет объяснения тому, что с ним происходит. А такое отсутствие причины воспринимается человеком еще тяжелее. Раньше у Томаса, исходя из его рассказа, было все и было к чему стремиться. Он потерял это, но не из-за лени, не из-за пристрастия к выпивке – его успешную жизнь нормального человека забрало расстройство психики. Оно не похоже ни на головную боль, ни на кашель, таблетками данную ситуацию не изменить. Конечно, Томас мог подсесть на сильные успокоительные, даже наркотики, и в конечном счете попасть в наркодиспансер или в одну из психлечебниц в качестве «овоща». Но он пытается с проблемой жить и бороться, а это позиция сильного человека.

Вильям решил прервать затянувшуюся паузу и, встав с кресла, чтобы немного пройтись, спросил:

– Что ж, тогда, наверное, нам стоит приступить к вашему лечению. Сегодня проведем диагностику. Скажите, когда будете готовы.

– Думаю, я готов, мистер Харт, то есть Вильям, только что мне нужно делать?

– Просто расслабьтесь, – ответил Харт и снова сел в кресло, пристально всматриваясь в своего пациента.

Томас явно хотел, но не успел спросить, почему Вильям так сосредоточенно смотрит на него. Его тело обмякло, а голова откинулась на спинку кресла, которая ее зафиксировала. Вильям вплотную придвинул свое кресло и подстраховал тело Томаса двумя ремнями, чтобы тот случайно не съехал со своего места. После этого Харт и сам ушел в нечто, напоминающее сон, – в мир бессознательного Тома Клина.

* * *

Если бы кто-то сейчас зашел в кабинет, то увидел бы двух «спящих» молодых людей. Хотя на самом деле проводилась очень непростая операция. Это что-то сродни хирургическому осмотру, а впоследствии, может, даже и вмешательству. Только не в деятельность внутренних органов пациента, а в деятельность его внутреннего мира. В какой-то степени это можно было назвать душевной хирургией.

* * *

В один миг Харт оказался внутри достаточно уютно обставленного дома. Да, это однозначно был именно дом. Одноэтажная постройка с выходом в открытый мир воображения… Сколько же таких вот домов, квартир, замков и даже перевозных фургончиков он уже посетил! То место, в которое попал Вильям, и являлось бессознательным Томаса. За его пределы выходить нельзя, ничего менять просто так – нельзя. Это самые главные правила, которыми следует руководствоваться, если вы находитесь во внутреннем мире другого человека и при этом не хотите ему навредить.

Убранство первой комнаты в целом наводило на мысль о том, что здесь проживает очень аккуратная пожилая женщина (во внешнем мире, скорее всего, так бы оно и было). Вильям решил начать именно с этого помещения. Была вероятность, что осмотр других мог и не понадобиться, по крайней мере для того, чтобы поставить диагноз. В общем, оставалось самое «простое» – найти ту деталь, которая мучила Томаса. Вильям достал из небольшого синего матерчатого мешка блокнот и ручку. Конечно, он не мог принести с собой ни в свое, ни в чье-то бессознательное какие-то вещи из внешнего мира. При нем находился этот небольшой мешок со шнурками, который олицетворял материализованное воображение Харта в компактном виде. Вильяму стоило лишь пожелать что-то и сконцентрироваться на этом, и все необходимое появлялось в мешке. Блокнот и ручка в данном случае являлись лишь материализованными элементами его памяти: все записи, которые он делал, находясь во внутреннем мире пациента, прочно закреплялись в ней. После завершения сеанса он, если считал нужным, мог перенести свои пометки в обычный блокнот, чтобы со временем ничего не забыть.

Вильям начал всматриваться в элементы интерьера и анализировать общую обстановку. Настолько прибранной комнаты он не мог припомнить за всю свою практику. В бессознательном может быть порядок, а может быть и полный хаос в плане расположения вещей, но, главное, в любом случае все эти вещи лежат на своих, определенных местах. Обои были светлые. В центре зала стоял старенький, потертый, но очень подходящий к обстановке диван. Около него на деревянном столе лежало несколько книг – детективы, приключения, вроде бы ничего драматичного. Предпочтения в плане чтения у Клина были весьма заурядные. Бессознательное, конечно, не могло показать все книги, которые прочитал Томас, – в нем присутствовало лишь то, что произвело сильное впечатление. Конечно, со временем любое впечатление тускнеет или даже забывается. Но это касается уже сознательного, оно обладает прекрасной способностью избавляться от нужного и ненужного. В мире бессознательного же этим книгам ничего не угрожало.

На одной из стен висели медали: по плаванию и по шахматам. Наверное, со школьных лет, и эти награды кое-что объясняли в характере Томаса – его стремление к победе, стойкость. Рядом с медалями располагались два сертификата, точнее диплома. Судя по всему, мистер Клин получил два образования, такое не забывается.

Делая краткие записи, Вильям решил пойти дальше вдоль стены. Ему встретился деревянный шкаф со стеклянными вставками. Он не стал сильно присматриваться, но вроде бы тот был пуст. Все, что находилось в этом доме, – просто материализованные в бессознательном мгновения из жизни Томаса. Например, такой же шкаф мог стоять у его бабушки, которая прятала в нем сладкое от внука. Конечно, Харт мог порой ошибаться насчет интерпретации того или иного объекта, но главное – нельзя было ошибаться в анализе существенных деталей, имеющих значение в конкретной ситуации.

Еще раз окинув комнату взглядом, Вильям обратил внимание на электрокамин, расположенный между двумя креслами той же расцветки, что и диван. Этот предмет интерьера мог оказаться полезен для диагностики: в большинстве случаев отопление относилось к способности человека любить, сострадать, ненавидеть… Этот же электрокамин не работал, что могло говорить о фальшивости чувств, которые показывал Томас.

Интуиция была верным помощником Вильяма в работе. В этой комнате, в этом доме находились материализованные чувства, события, все яркие воспоминания из жизни мистера Клина, его характер и многое другое. И стоило немалых усилий разобрать, что к чему относилось. Поэтому без гипотез и предположений (порой ошибочных) не обойтись.

На камине стояло несколько черно-белых фотографий. Видимо, это воспоминания о театральных представлениях, так как кое-где просматривалась сцена и люди на фотокарточках были одеты в странную одежду, явно не предназначавшуюся для повседневных нужд. Судя по всему, Томасу нравился театр, а исходя из того, что снимки черно-белые, Вильям пришел к выводу – все это воспоминания из далекого детства.

Напоследок Харт проверил лампочки и выключатели во всем доме. Все было в исправном состоянии, хотя вот что пришлось Вильяму записать в блокнот: из пяти комнат, находившихся в доме, свет горел только в одной – той, обстановку которой он тщательно изучил, в остальных свет был выключен.

Оставив все как было, Харт сконцентрировался, мысленно сомкнул глаза и в тот же момент оказался на кресле в своем кабинете. Томас тоже потихоньку просыпался. Как только связь между Вильямом и пациентом разрывалась, оба сразу же начинали приходить в сознание.

– С возвращением, Томас. Вот, выпейте этот чай. Он если и не поможет унять легкое головокружение, то уж точно не помешает.

Томас явно не сразу понял, где он и что с ним происходит. Но пока он озирался по сторонам с кружкой теплого чая в руках, память ему все в подробностях рассказала о месте, где он находился.

– Это был какой-то сон? Я уснул? – спросил озабоченно Томас.

– Да, вы уснули, и это часть терапии. Не удивляйтесь, что уже три часа дня: порой она длится долго. Нам с вами понадобилось среднее количество времени. Насколько я понял, днем вам лучше находиться в темном помещении. У меня сегодня пациентов больше не должно быть, поэтому предлагаю вам переждать часов пять-шесть здесь. Обед нам скоро принесут. За это время мы как раз успеем пообщаться в спокойной обстановке, – с этими словами Харт нажал неприметную кнопку в стене и начал задумчиво разглядывать нарисованный водопад. Столь странное обстоятельство, что освещение было включено только в одной комнате, никак не выходило из головы.

После более чем сытного обеда (Вильям был единственным сотрудником больницы, который мог не ходить в общую столовую – еще одна из предоставленных привилегий) Харт решил расспросить Томаса о том, что видел в его бессознательном.

– Ну как, удалось утолить голод?

– Да, большое спасибо, мистер… Вильям.

– Хотел спросить о вашем прошлом, так как это важно для более точного диагноза.

– Да-да, конечно. Интересует что-то конкретное?

Их диалог длился достаточно долго. Но он не просто не расставил все по своим местам, а наоборот, дал Харту понять, что у Томаса Клина – крайне необычный случай психического расстройства.

Да, он в детстве занимался спортом, но это были лыжи и он никогда не получал за свои достижения медалей. Хотя несколько раз принимал участие в соревнованиях городского уровня.

У него были серьезные отношения, но они распадались из-за плотного рабочего графика, а вовсе не из-за того, что Томас был холоден. Клин утверждал, что очень болезненно переносил каждый разрыв отношений. После одного из них он даже подсел на успокоительные, но вовремя вмешалась его двоюродная сестра, что позволило Томасу выйти из депрессии и не впасть в зависимость от таблеток.

Что касалось театра, то, когда ему было восемь лет, родители записали его в театральный кружок, о котором он мало что помнил. Через года два ему пришлось оттуда уйти из-за проблем в школе.

Вильям не знал, верить Клину или же его бессознательному. Впервые Харту встретился человек, который настолько не соответствовал своему же внутреннему миру. Да, Вильям мог что-то не так истолковать, но не ошибиться же абсолютно во всем!

Когда стрелка часов дошла до восьми вечера, Томас через усилие над собой, но все же покинул кабинет. Харт понимал, что предстоит непростой вечер. Необходимо было все сопоставить, а в голове – ни единой четкой мысли, с чего начать. И, погрузившись в раздумье, Вильям прошел в скрытую, едва заметную дверь в одной из стен его кабинета.

* * *

Оставалось около пятнадцати минут до прихода Томаса. За эти два дня Харту пришлось изрядно поломать голову над загадочным случаем мистера Клина. Ему удалось прийти к кое-каким заключениям, которые он принимал всерьез только потому, что ситуация сама по себе была странная. Теперь требовалось лишь найти подтверждение догадкам или же опровергнуть их, чтобы думать над новыми.

В кабинете раздался легкий тактичный стук в дверь. Томас и Вильям встретили друг друга крепким рукопожатием, словно давние друзья, и, заняв свои места, каждый начал готовиться к необычной терапии.

– Вильям, – обратился Томас к доктору Харту, – у меня есть шансы снова стать нормальным?

– Не сомневайтесь, так или иначе мы вернем вам радость от солнечных дней.

Еще на первой встрече Вильям попросил Томаса принести его детские фотографии. Это могло дать связку между внешним миром и его бессознательным. Юный Томас действительно катался на лыжах: наверное, около трети снимков были посвящены именно этому его увлечению. Остальные фотографии носили скорее познавательный характер.

– А из театра нет никаких запечатленных на снимках воспоминаний?

– Конечно есть, но они все у моей матери. Она живет в другом городе, да и вряд ли отдаст их мне, – с улыбкой произнес Томас.

– Так, ладно, – Харт положил альбом с детскими фотографиями Клина на журнальный столик. – Ну что, вы готовы к очередному сеансу терапии?

Легкий кивок Томаса в знак согласия – и его тело вновь обмякло, руки безвольно опустились за подлокотники кресла. Вильям обвязал мистера Клина «ремнями безопасности» и, заняв свое прежнее место, погрузился в бессознательное пациента.

В доме было так же прибрано и уютно, как и в первый раз. Нестандартный случай требовал нестандартного подхода – следовало найти дневник воспоминаний. Он мог быть чем угодно: журналом, альбомом с фотографиями, тетрадью с записями. Харт решил начать с осмотра деревянного шкафа, который стоял недалеко от висевших на стене дипломов и медалей. Тот оказался совершенно пуст. Вильям начал открывать ящики, тумбочки – всё, где мог быть спрятан дневник воспоминаний. Но из интересного попался только муляж ножа, который лежал под диваном. Этот ненастоящий нож еще больше уверил Вильяма в правильности хода его мыслей: он стал догадываться, что произошло с подсознанием Томаса, хотя и не мог понять, как такое возможно.

Положив все на свои места и приведя дверцы шкафов и тумб в изначальное положение, Харт отправился в другие комнаты. Чтобы увидеть помещения в их первозданном состоянии(кто знает, на какие хитрости способно бессознательное), он вооружился фонариком. Вильям достал его из небольшого матерчатого синего мешка, который всегда был с ним в любом бессознательном.

Первая комната, в которую Харт зашел после осмотра зала, в очередной раз подтвердила его подозрения. В свете фонарика это была часть самой обычной холостяцкой квартиры, видимо спальня. Рядом с плохо заправленной кроватью лежали журналы о недвижимости, чуть подальше стоял потертый шкаф для вещей. В нем висели выглаженные на скорую руку рубашки. После того как комната была осмотрена под лучами фонарика, Харт включил ее собственное освещение. Как только лампа загорелась, обстановка полностью преобразилась – дизайн помещения стал идентичен тому, который был в зале. Это было невероятным фактом, с которым Вильяму еще не приходилось сталкиваться.

В третьей комнате с помощью фонарика Харту удалось найти то, что он искал. Это был небольшой телевизор, стоявший на табуретке. По его каналам транслировались воспоминания, соответствующие определенному возрасту Томаса Клина. Вильям сразу переключил на восьмой канал – именно в восемь лет Томаса записали в театральный кружок.

«Вроде ничего особенного», – подумал Вильям. Складывалось впечатление, что маленькому мистеру Клину очень нравилось ходить в разных костюмах и репетировать роли.

В воспоминаниях восьми и девяти лет не было никаких зацепок, и Харт переключил на десятый канал. На репетициях Томас уже явно выделялся из общей массы: за два года в нем проявились задатки актера. Запись шла дальше. Судя по всему, ему дали какую-то большую роль. Он долго готовился, учил в свободное от школы время, ходя по всему дому. Затем Томас оказался перед высоким занавесом – похоже, это уже была настоящая сцена. После того как занавес поднялся, перед Клином открылся огромный зал и в глаза ударил свет множества ярких прожекторов. Но мальчик как будто оцепенел – совершенно не двигался. Его взгляд был устремлен на источники света. Видимо, он совсем забыл свою роль. Кульминацией стало то, что юный Томас обмочил штаны театрального костюма. Это произошло то ли от испуга, то ли от нервного перенапряжения – не имеет значения. Важной была реакция зрителей: кто-то засмеялся, кто-то крикнул, чтобы маленького актера гнали со сцены. Все это стало зачатком проблемы, с которой сейчас пытался справиться взрослый Томас.

Выключив телевизор, Вильям прошел в тот самый такой «уютный», такой фальшивый зал. При отсутствии света перед Хартом предстала реальная комната, убранная наспех явно очень занятым человеком, у которого остается на себя совсем мало времени. Серовато-зеленый цвет обоев, не подходивший к общей обстановке темно-каштановый диван, возле которого на полу теперь лежал ворсистый ковер. На месте, где раньше был камин, сейчас располагалась самая обычная батарея. Вильяму впервые довелось встретиться с такой необычной формой психического расстройства в бессознательном. Проблемой был не просто какой-то предмет, который, как заноза, не давал человеку жить. Каждая комната в этом внутреннем мире была заражена фобией Томаса, которую его память вычеркнула из сознания, чтобы избавиться от комплексов, полученных Клином в десятилетнем возрасте.

Но имелся и явный положительный момент: пациента можно вылечить, а это было самым главным. Из той жуткой ситуации, связанной с театральной сценой, память Томаса сохранила оттенок света прожекторов – желтый. Скорее всего, комнаты в подсознании Клина освещались лампами со светом именно такого оттенка, и в его лучах они преображались и становились похожими на декорации театральной постановки. Фиктивный нож, электрокамин, чрезмерная чистота и прибранность помещений– все это напоминало Томасу о том злополучном дне позора, когда его, взяв под локоть, увели со сцены под крики толпы. Проблема заключалась именно в лампах, которые освещали помещения в бессознательном мистера Клина, – из-за них интерьер комнат в его внутреннем мире менялся на бутафорский. Но благодаря этому настоящее «я» мистера Клина, не подавленное комплексами, сохранилось в неизменном состоянии (что являлось невероятным фактом). Правда, чтобы его увидеть, необходимо было погасить свет.

В каждом человеке скрыто много психических расстройств, которые пребывают в своих коконах до того момента, пока какой-то катализатор из внешнего мира не выпустит их на волю. В случае с Томасом это было солнце. Видимо, внутри молодого человека медленно, но верно формировалась ассоциация прожекторов с солнцем. В итоге яркий свет стал для него невыносим.

Оставалась одно – выкрутить все лампочки из светильников в каждой комнате и вкрутить другие. Харт сконцентрировался – и в матерчатом мешке, который снабдил его фонариком, появились источники освещения. После замены ламп комнаты предстали в более тусклом свете, но зато в своем изначальном, натуральном оформлении. Все выкрученные лампочки Вильям сложил в свой синий мешок. Их ни в коем случае не следовало оставлять. Это было бы подобно тому, что хирург отрезал аппендикс и, вместо того чтобы изъять его из тела пациента, оставил внутри.

…Харт быстро пришел в себя. Пока Томас осознавал, где находится, Вильям уже протягивал ему чашку с горячим чаем.

– Судя по всему, скоро уже рассвет, – произнес доктор Харт. – Мы провели долгую терапию. Будем надеяться, что она окажется эффективной.

Вильям расспросил Клина о самочувствии, после чего разговор некоторое время продолжался в неформальном русле.

– Думаю, что и вам, и мне следует отдохнуть, – скрывая усталость, сказал Харт.

– Полагаете, я смогу нормально добраться до дома? – все еще не верил в свое выздоровление Томас.

– Попробуйте открыть шторы.

Томас неуверенно подошел к очень плотным, не пропускавшим свет шторам. Все его движения говорили о том, что он готовился встретить ужас восходящего солнца. Резкое движение рук после длительной моральной подготовки – и комнату залили лучи проснувшегося светила. Мистер Клин, который готовился к удару под дых своей нервной системе, стоял так же, как на той сцене. Он не двигался, не прятался, не пытался закрыть шторы. Его взгляд был прикован к разливавшемуся на востоке свету.

Клин простоял так достаточно долго, пока из медитативного состояния его не вывел вопрос Харта:

– Как ощущения, Томас? Все в порядке?

Воцарилось непродолжительное молчание, которое потребовалось мистеру Клину, чтобы собраться с мыслями.

– Харт, большое вам спасибо, – Томас держал себя в руках, чтобы не прослезиться и не броситься обнимать Вильяма, – я…я очень долго ждал того момента, когда солнце перестанет приносить мне такую душевную боль.

Больше он ничего не сказал, потому что сил хватало только на молчание. Вильям Харт сидел в кресле позади, размышляя, каково это – осознание своей нормальности.

* * *

«Сложно вывести эталон нормальности, когда властвует относительность. Это касается как внешнего мира, в котором мы живем, так и внутреннего, который живет в нас. Когда человек счастлив, он лишь на короткое время перестает видеть проблемы внешней среды оком своего внутреннего мира. Когда же он в отчаянии – наблюдается обратная ситуация. Пожалуй, настоящее счастье в том, чтобы сохранять эту нормальность – баланс между внешним и внутренним мирами. Быть реалистом, не перегибая палку. Думаю, Томас Клин должен прийти к такому же заключению и радоваться тому, что он стал самим собой. Или, точнее, избавился от тяжелого психического расстройства.

После подобных переживаний человек, скорее всего, научится ценить то, что с ним просто ничего не происходит. Осознавая те проблемы, которые потенциально могут появиться у каждого из нас, и пройдя через некоторые из них, человек рано или поздно научится видеть радость в повседневной рутине (которая, кстати, является лишь плодом нашего восприятия внешнего мира через призму тусклого и уставшего внутреннего)…»

Из дневников Вильяма Харта

Глава 2. Безнадежный пациент

Прошло несколько месяцев с того дня, когда Томас Клин был излечен от тяжелого недуга. Он частенько заходил к Вильяму, и они вели диалоги на самые разные темы. Томас вернулся в ту компанию, которая занималась операциями с недвижимостью, и с лихвой наверстал упущенное за время болезни. Клин также много рассказывал о девушке, с которой их свела судьба в театре, во время антракта на одном из представлений. В общем, Харт был искренне рад за Томаса и не без интереса наблюдал за тем, как ощущение счастья, скрывающееся внутри человека, преображает его внешне. А тот факт, что посещение Клином театра никаким образом не отражалось на его психическом здоровье, говорило об эффективности проведенного лечения.

Практика шла своим ходом. Вильяму редко записывали нескольких пациентов одновременно. Чаще всего он занимался кем-то одним, и только после того, как лечение заканчивалось, к нему направляли следующего нуждающегося, которому не помогли выздороветь обычные методы лечения. После мистера Клина в кабинете Харта побывало немало людей с разнообразными психическими расстройствами, но ничего исключительного. На самом деле обычный больничный курс терапии далеко не всем помогает, и пациенту даже не обязательно иметь какую-то сложную болезнь. Порой доктора лечебницы справлялись с очень серьезными нарушениями психики, а иногда им не удавалось вылечить человека от простой, но въедливой навязчивой идеи. Такие больные также попадали в кабинет к Вильяму Харту.

* * *

В один чудесный весенний день в дверь необычного кабинета постучали.

– Войдите, – спокойным и ровным голосом произнес Харт.

И в кабинет вошел Фрэнк, тот самый Фрэнк Дежайн, директор лечебницы. Он был одет в свой фирменный черный костюм, большей частью скрытый под идеально белым халатом.

– Добрый день, Вильям. Я могу присесть? – Харт кивнул в ответ, и Фрэнк сел в кресло напротив. – К тебе был записан, не без моих усилий, один пациент, который, как мне кажется, будет отличной проверкой на прочность и для тебя, и для твоего нестандартного метода лечения.

Он немного помолчал, изучая реакцию Харта, пытающегося найти хоть какое-то темное пятнышко на халате Фрэнка, а затем с улыбкой продолжил:

– Ты, как всегда, по-своему внимателен к словам собеседника. В общем, я это все к тому, что твой следующий пациент на девяносто девять целых девять десятых процента безнадежен. Поэтому если ничего не выйдет, то тебе не стоит из-за этого переживать; если же у тебя получится его вылечить, то твой метод поднимется на новую высоту, прежде недосягаемую.

С этими словами Дежайн встал, пожелал Вильяму хорошего дня и удалился. Внимание Харта переключилось на картину с водопадом. Фрэнк ни разу не заходил к нему с целью лично представить пациента. По этой причине Вильям был крайне заинтригован и стал ждать, когда же ему принесут личные данные, историю болезни и остальную информацию о безнадежном пациенте. Но Харту так ничего и не принесли. Вильям не стал никого беспокоить своим любопытством, остановившись на мысли «всему свое время», и прошел в скрытую за замаскированной дверью комнату.

* * *

На следующий день между десятью и одиннадцатью часами Вильяму позвонила Сидни и сказала, что минут через пятнадцать к нему придет новый пациент. Странно, что до сих пор ему не предоставили совершенно никакой информации. Такое было возможно, если больной раньше не обращался в лечебницу, но даже тогда было бы хоть небольшое досье. Вильям решил оставить все как есть: в конце концов, об этом пациенте его приходил уведомить сам Фрэнк Дежайн, а значит, случай входил в число нетипичных.

Менее чем через десять минут раздался сильный стук в дверь. От первого удара у Харта даже сложилось впечатление, что кто-то с разбега врезался в нее. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел крупный мужчина в форме то ли полицейского, то ли охранника и отдал Вильяму какие-то документы в файле. Присмотревшись, Харт понял, что это как раз таки досье. И пока он извлекал бумаги из файла, два других массивных джентльмена в идентичной форме вкатили в кабинет инвалидную коляску, к которой был привязан за руки и за ноги юноша лет девятнадцати. Он сидел в смирительной рубашке, рот закрывала пластмассовая пластина черного цвета, а глаза наполняла демоническая ярость. Нетрудно было догадаться, кто из присутствовавших находился в кабинете в качестве пациента. Видимо, для этих ребят в форме Вильям слишком медленно реагировал на все происходящее. Один из стоявших громко отчеканил, что они вернутся за «Объектом 402» в шесть часов вечера, после чего все трое быстро удалились. У Харта были какие-то вопросы, но к тому моменту, как они сформировались в его голове, он остался один на один с пациентом.

Объект 402, как его назвали, не отрываясь следил за Вильямом. Он же тем временем изучал досье и скрывал свое удивление тому, что у этого юноши совсем не было двери в бессознательное, – Харт четко ощущал, что попасть во внутренний мир необычного пациента может в любое мгновение. Само досье состояло из пяти листов – на трех перечислялись тюрьмы, где Объект 402 (такое имя было указано рядом с фотографией) успел побывать к своим двадцати годам. Из досье следовало, что он жил в неблагополучной семье, где царили бедность, насилие, издевательства. В такой невыносимой обстановке Объект 402 пребывал до восьми лет. У него не было паспорта, он не числился ни в одной базе. Каким образом он дожил до восьми лет, оставалось загадкой. Скорее всего, для своих биологических родителей он был козлом отпущения, виноватым во всех неудачах и проблемах, с которыми те сталкивались. В силу своего безобидного возраста ему ничего не оставалось делать, как принимать весь шквал пьяных ссор на себя. Соседи даже не знали о существовании ребенка, никто не знал, зато своими дикими выходками были очень известны те двое. Однако никто из них так и не сидел в тюрьме, они только безуспешно проходили лечение от алкоголизма. Естественно, что существование в подобной атмосфере должно было сломить маленького человека, но, привыкнув к ненависти и побоям, оскорблениям и унижению, он вырос на этой почве. Вместо комплексов в юном Объекте 402 зародились безжалостность, отсутствие каких-либо ограничений, беспредельная жестокость.

В восьмилетнем возрасте он вскрыл ножом горло каждого из родителей, спавших в пьяном угаре на полу. Там их и застали потом полицейские, вызванные соседями из-за подозрительной тишины, которой дом напротив никогда не отличался. Мальчик не сбежал, он продолжал жить в полуразвалившемся здании в течение следующих двух дней. Естественно, что впоследствии суд его признал социально опасным индивидом. С того момента и началось: одна детская колония за другой, тюрьмы сменяли тюрьмы. Его всегда держали изолированно, так как любая попытка подселения Объекта 402 к кому-нибудь всегда заканчивалась смертью одного или нескольких заключенных. Сейчас он отбывает пожизненное в тюрьме самого строгого режима, куда помещают маньяков среди маньяков.

Вильям отложил в сторону досье и посмотрел на тускло светившие лампы. Ему уже доводилось работать с маньяками, убийцами, людьми, которые не просто страдали психическими расстройствами, а являлись опасными для социума. Их поступки были ужасными, но они представляли собой людей с очень серьезными комплексами неполноценности, к которым примешивались психические отклонения. Каждый из них сознательно считал, что причинение боли другому живому существу – это нормально и не является чем-то плохим. Когда Вильям проникал в бессознательное таких пациентов, то видел в большинстве случаев одно: им необходимо было наблюдать чьи-то страдания, чтобы унять свои, чужой болью они глушили свою. Когда попадаешь во внутренний мир такого человека, ты понимаешь, насколько ему непросто живется со своими чудовищными слабостями, с которыми он не может совладать, которые часто полностью контролируют его волю. Харт своими глазами видел, как эта грязь зарождалась и прогрессировала внутри его пациентов. Сейчас все они жили как нормальные люди, у некоторых даже появились семьи. Метод Вильяма еще ни разу не давал сбоя.

Сейчас рядом с ним, на расстоянии двух метров, скованный по всему телу, сидел первый пациент, который на несколько минут заставил Харта задуматься: может ли его метод помочь любому? Суть его сомнения крылась не в том, что терапия будет бессильной, а в том, как изменить человека, который с детства кормился лишь ненавистью, и это состояние являлось для него нормальным.

«Ладно, не буду гадать раньше времени и предаваться философии, когда рядом пациент, да еще и в таком неудобном положении», – решил Харт. Он уже давно был готов войти в бессознательный мир Объекта 402, но мысли о том, имеет ли он право вторгаться и менять изнутри человека, чье мировосприятие ужасно для остальных, но нормально для самого пациента, отвлекли Вильяма от необходимого сосредоточения. Собравшись и отодвинув на задний план сознания все вопросы и ответы, Харт сконцентрировался на Объекте 402. Яростный взгляд юноши тускнел с каждой секундой, и вскоре он уже впал в сон, который являлся неотъемлемой частью метода Харта. Вильям поудобнее расположился в кресле, и в следующий миг он уже оказался во внутреннем мире заснувшего пациента.

«Будет непросто», – подумал Харт, пытаясь выбраться из жидкой, напоминающей смесь ила и глины субстанции, в которой увязли ноги. Вильям оказался в грязной пещере, с потолка которой стекал огонь. Сама пещера была достаточно высокой, около пяти-шести метров, капли огня сгорали в воздухе, им не хватало сантиметров шестидесяти, чтобы обжечь макушку Вильяма. Это было пламя ненависти, которое накаляло весь этот внутренний мир. Харт достал из своего матерчатого мешка бутылку с водой и сделал несколько больших глотков. Внутренний или внешний мир – неважно, в каком из них вы находитесь, – и там и там окружающая действительность является реальной. Поэтому на лице Харта проступили капельки пота. Несмотря на бушующую огненную стихию, на дне пещеры лежала грязь, которая даже была прохладной. Вильям достал блокнот с ручкой и записал свои наблюдения.

Он впервые встретил настолько первобытную, если так можно выразиться, форму бессознательного. Вероятно, пещера была замкнутым кольцом, так как спереди и сзади тоннель закруглялся в одном и том же направлении, а бессознательный мир не может быть безграничным. Хотя… Реальность порой преподносит немало сюрпризов, поэтому Вильям стал готовиться к тому, чтобы быть удивленным, а не отрицать то, с чем ему еще не приходилось сталкиваться.

Над Хартом бушевал огонь, который походил на волнующееся море, а под его ногами была самая обычная на вид грязь. Вильям решил медленно двигаться вперед и всматриваться в обстановку. Необходимо было найти хоть какие-то детали: рисунки, может быть фигуры из грязи, хоть что-то. Человек не может стереть все воспоминания, ситуации и предметы, которые были запечатлены в бессознательном мире и формировали его личность, сделав его тем, кто он есть. Любой, конечно, обладает таким прекрасным инструментом, как забывчивость. Данное свойство памяти оказывает людям невероятную услугу, особенно если дело касается каких-то крайне неприятных ситуаций, случавшихся с ними. Но при этом вещи, сыгравшие свои роли в жизни каждого из нас, никуда не исчезают из бессознательного, они просто могут покрыться пыльным налетом или спрячутся под каким-нибудь старым пледом.

В мире Объекта 402, кроме грязи и огня, ничего не было. Харт уже был готов согласиться со словами Фрэнка о безнадежности пациента, как внезапно чуть не упал, запнувшись обо что-то. Матерчатый синий мешок Вильяма снабдил его двумя прочными резиновыми перчатками. Надев их, он извлек из грязи весь испачканный ею большой пакет. Во внешнем мире такие используются, чтобы выносить мусор. Харту пришлось снять перчатки, так как в них было неудобно развязывать узел. Внутри матово-черного пакета лежала ржавая помятая швабра без тряпки.

До того как Вильям поместил находку обратно в полиэтиленовый мешок и, завязав узел, погрузил назад в грязеобразную массу, он записал в блокнот небольшое открытие. Сложно сказать, каким образом до этого дошел внутренний мир Объекта 402, но он не был лишен воспоминаний, однако все свои комплексы, скорее всего еще с раннего возраста, его бессознательное топило в этой густой глинистой массе. Получается, это было самое гениальное бессознательное из тех, в которых довелось побывать Харту. При освещении, роль которого выполняло пламя, юношу, в чьем внутреннем мире пребывал Вильям, ничего не мучило – абсолютно все воспоминания были скрыты под густым слоем грязи.

Наличие освещения – очень важная деталь. Человек может находиться без сознания, а может без «бессознания». Смысл в следующем: любой индивид без «бессознания» – это тот случай, когда он не ощущает никаких границ и рамок. В какой-то степени это можно назвать полной свободой, правда, эта свобода лишь следствие состояния сильного аффекта. Находясь в нем, человек может совершить чудовищные поступки. При этом он в сознании, но без «бессознания». Во время сильного аффективного состояния внутренний мир индивида пребывает в темноте. Вся мораль, которую родители, учителя и другие окружающие вкладывали в человека, окутана в такие моменты мраком. Иначе говоря, роль контролера, которую выполняет бессознательное, стирается. Охранник и полицейский в одном лице отворачиваются от сознания, предоставив его самому себе, предварительно сняв все оковы: этику, мораль, комплексы, понятие добра и зла. Все это исчезает вместе с отключением освещения во внутреннем мире. Такое состояние не может длиться очень долго, рано или поздно человек придет в себя. Но, если он и будет помнить то, что совершил, словно какой-то нереальный сон, он вряд ли признается даже самому себе, что жуткие последствия – его рук дело. И пребывавший в таком состоянии аффекта отчасти будет прав. Индивида, чье бессознательное оказывается в кромешной тьме, сложно назвать полноценным, он может оказаться хуже дикого зверя, потакая гипертрофированным инстинктам, которые тесно связаны с его слабостями. В этом и заключается отличие настоящей свободы от подобной фикции. В состоянии аффекта человек свободен лишь от правил морали, законодательных и других норм, но он продолжает находиться под сильнейшим воздействием разного рода искушений. Поэтому можно сказать, что это свобода для всех демонов, которые до этого скрывались в индивиде, боясь света внутреннего мира. Как только этот свет гаснет, они подчиняют себе сознание без остатка. В такой момент, каким бы по продолжительности он ни был, от прежнего человека остается только его оболочка. Внутренний баланс нарушается, что порой приводит к катастрофическим внешним последствиям.

Если вспомнить случай с Томасом, то свет горел лишь в одной комнате. Сейчас Харт полностью осознал, что это значило. Еще немного мучений от болезни – и электричество могло дать сбой, внутренний мир Томаса тогда погрузился бы во тьму. И с того момента он мог бы сделать все что угодно: от суицида до убийства. Томас был очень близок к состоянию аффекта от подбиравшейся к нему безысходности, так что им удалось вовремя встретиться и провести сеанс терапии.

Что касалось Объекта 402, Вильям точно знал, что этот юноша не страдал невменяемостью. Его внутренний мир каким-то образом сумел крайне эффективно подстроиться под суровость внешнего без ущерба для сознания. В итоге – он ненавидел, но не от злости. Это не было связано с завистью или негодованием, он просто привык к этому, и подобное состояние стало для него нормальным.

Медленно продвигаясь вперед, прощупывая ногами дно пещеры, Вильям обнаружил нож, деревянные палки и другие вещи. Все они были вложены в полиэтиленовые пакеты черного цвета и завязаны сверху, поэтому грязь не могла попасть внутрь и испачкать воспоминания. Конечно же, Харт записывал в блокнот то, что находил под слоем грязи, но его мысли всецело были поглощены самим этим бессознательным миром Объекта 402. Вильяму стало очевидно, что обычный стиль работы тут не поможет. Дело было не в какой-то вещи (или воспоминании), убрав или преобразив которую человек придет в нормальное состояние и расстанется с болезнью. Внутренний мир сам по себе являлся непростой загадкой. Поэтому изучать необходимо было не отдельные детали, а саму обстановку в целом, что в числе прочего включало восприятие Объектом 402 внешнего мира и многое другое.

Когда Вильям вернулся в свой кабинет, стрелки часов показывали без десяти минут шесть. Он наблюдал, как его пациент приходил в себя. Юноша явно был сконфужен, хотя смущение длилось недолго. После того как Объект 402 полностью пришел в сознание, почему-то пристального яростного взгляда, который наблюдал за каждым движением Харта утром, не последовало. Теперь во взгляде сочетались агрессия и удивление. Вильям спросил очнувшегося ото сна юношу, хочет ли тот воды или чая, но ответа не последовало.

– Ты, наверное, голоден? Терапия длилась весь день.

В середине его фразы раздался громкий стук, и сразу же за ним в распахнувшуюся дверь кабинета вошли те же джентльмены, которые утром привели пациента.

– Мы забираем Объекта 402, – доложил громким голосом один из пришедших. И пока двое выкатывали коляску, он добавил: – Если вы изучили досье, то должны знать, что этот парень немой.

Дверь кабинета захлопнулась, и Вильям сразу набрал номер Сидни, чтобы уточнить, когда будет следующий прием. Оказалось, что ровно через неделю. Этого времени должно хватить для анализа увиденного во внутреннем мире Объекта 402. Вильям бегло пробежал глазами досье. На второй странице действительно было написано, что его пациент признавался немым. Харт отложил в сторону личное дело «больного» и, раздвинув тяжелые темно-коричневые шторы, стал наблюдать за закатом. Ему предстояло о многом подумать после такого нелегкого дня.

* * *

За отведенную неделю Вильям перебрал множество гипотез. Внутренний мир Чарли (ему захотелось дать Объекту 402 имя) был идеально сбалансирован. Погасить огонь – значит искоренить его ненависть, что оставит бессознательное без освещения. Последствия такого решения были очевидны. Иссушить грязь и вывести на обозрение все скрытые под ней вещи? Если Чарли не спалит их огнем, то вряд ли захочет жить с таким грузом воспоминаний, девяносто девять процентов которых негативные и около одного процента – нейтральные. Как ни посмотри, но любое нарушение этого баланса в бессознательном принесет пациенту лишь страдания.

Так казалось Харту, пока он не задумался об одном очень интересном варианте. Но прежде, чем решиться на его реализацию, ему необходимо было позвонить Фрэнку, чтобы узнать, какая судьба ждет Объекта 402 в случае успешного лечения. Выпустят его или нет? Фрэнк, как Вильям, собственно, и предполагал, не смог его обнадежить. Этот парень получил пожизненное заключение, и не один раз. Если молодого человека удастся вылечить, то есть сделать его нормальным в общепринятом смысле, они не смогут об этом официально объявить, да никто и не поверит. Свой остаток нормальной жизни он проведет совсем в не нормальных условиях.

В общем, в оставшиеся до встречи с Объектом 402 дни Харта занимал только один вопрос: кому нужно, чтобы Чарли встал на одну планку с большинством в плане мировосприятия? Нужно ли это самому Чарли?..

Настал день встречи. Те же лица, та же смирительная рубашка, и… не тот взгляд Объекта 402. Нет, он смотрел вокруг с прежней ненавистью, но Вильям четко ощущал, что в его сторону она направлена в гораздо меньшей степени, чем неделю назад.

– Мы придем за Объектом 402 в шесть вечера, как в прошлый раз, – громко доложил один из сопровождавших Чарли.

В этот раз Вильям все-таки успел задать свой вопрос:

– Подскажите, с какой целью вы привозите Ча… Объекта 402?

– Об этом мы ничего не знаем. Вроде слышали, что для какого-то научного изучения. Вам виднее.

Дверь захлопнулась, и они остались в кабинете вдвоем с безнадежным пациентом. Харту было не по себе от мысли, что Чарли всего лишь подопытный объект. Никто и не ставил перед собой цель его вылечить, кроме, пожалуй, него.

Внимание переключилось на сидевшего в инвалидной коляске Объекта 402. Почему-то Вильям не ощущал отторжения, как в первый раз. Все читалось в его глазах. Он говорил ими так же, как другие посредством голоса. Харт не был ему чужим, по крайней мере не таким, как все остальные. Скорее всего, в процессе прошлой терапии Объект 402 тоже кое-что узнал о нем, и хотя в такую версию верилось с трудом, но другой Вильяму даже не захотелось искать. «Пожалуй, мы действительно не такие уж и разные с Чарли, как может показаться на первый взгляд», – подумал Харт.

Ровно в шесть вечера за пациентом пришли. Больше сеансов для него не предполагалось. Вильям не стал лечить безнадежного пациента. Он понял, что Чарли ничем не болен, у него не было расстройства личности, просто он такой, каким его с самых ранних лет делал окружающий его мир. Он всего-навсего приспособился, чтобы выжить. Ему не нужна была помощь Харта – бессознательное юноши само прекрасно со всем справлялось.

Вот почему он решил провести с пациентом отведенное время немного иначе: Вильям рассказал о себе, о своем детстве, и не только о нем. Это был монолог, который с интересом в глазах слушал Чарли. Порой он даже кивал в знак того, что ждет продолжения, когда Харт переставал говорить, задумавшись над тем или иным воспоминанием.

После того как кабинет опустел, к Вильяму еще раз пришло осознание, более отчетливое, что его решение было верным. Чарли входил в число тех редких людей, которые могли самостоятельно взаимодействовать со своим бессознательным. Скорее всего, он тогда, во время терапии, присутствовал в своем внутреннем мире. Этот невидимый сопровождающий даже каким-то образом смог немного изучить Харта.

Нет, Чарли точно не требовалось никаких изменений в его внутреннем мире. Вылечить его можно было только извне. Вильям рассказал Чарли о себе, чтобы тот смог внести в свое бессознательное какое-то приятное воспоминание, которое, возможно, не будет помещено в черном полиэтиленовом пакете под слой грязи. Объект 402 сам должен был захотеть изменить свой внутренний мир, чтобы стать таким, как остальные. Харт попытался оставить ему хрупкое маленькое зернышко, сможет ли тот взрастить его, захочет ли – это уже его выбор, который сделает для себя Чарли самостоятельно.

* * *

«Люди привыкли к мысли о существовании двух миров: внутреннего и внешнего. Кто-то считает, что все эти измерения – лишь философская болтовня, и не более. Кто-то предполагает, что развитие внутреннего мира – это важная часть жизни. Однако дальше предположений заходят далеко не все, например, из-за отсутствия времени. Но сейчас не об этом. По-моему, миров все-таки три. К вышеперечисленным можно добавить наше сознательное, которое относится к внешнему и внутреннему одновременно. Оно выполняет роль связующего элемента, что-то вроде промежуточного мира.

Я считаю, что необходимо не только уделять внимание нашей внутренней духовной системе, но и разграничивать сознательное и бессознательное. Суть в том, что и то и другое относится именно к нам, в отличие от внешнего, окружающего нас мира. Но духовное процветание или поддержание состояния гармонии, спокойствия невозможно, если индивид, искренне пытающийся совершенствовать свой внутренний мир, делает это посредством сознательного. Да, человек может перестать реагировать на какие-то внешние раздражители, но лишь ненадолго. А все потому, что на сознательное влияет как бессознательное, так и то, что пребывает вне нас, – окружающая действительность. Человек никогда не избавится от каких-то своих страхов или комплексов, пока изменения не произойдут на уровне бессознательного – в подлинном внутреннем мире.

Можно привести аналогию с океаном: как долго вам будет улыбаться удача и поверхность стихии будет пребывать в спокойном состоянии? Что вы сделаете, когда начнется не зависящий ни от океана, ни от вас шторм, который станет вздымать волны высотой с небоскребы? Лучше работать с тем слоем, который кроется под поверхностью волн, уйти в глубину, где никакие ветра не потревожат. Так что лучше создавать подводный мир, а не надводный. Конечно, это намного сложнее и требует больших усилий. Необходимо изучать себя, свое сознательное и бессознательное, но, в конце концов, счастье человека зависит от него самого, а не от внешней среды. Внутреннее счастье, привязанное к окружающей действительности, является лишь миражом. Пусть хоть триста дней на поверхности пребывает штиль, рано или поздно шторм все равно будет, и он разрушит все, что было создано. Это неотъемлемая черта внешней реальности – пребывать в постоянном изменении.

На такие мысли меня навел случай с Чарли. Его домом была тюрьма строгого режима, он видел лишь насилие, и при этом в нем совершенно четко ощущалась внутренняя беспечность, гармония, если можно так выразиться. Он ничего не требовал и ни в чем не нуждался. Чарли смотрел лишь в себя, в свое бессознательное все годы своего одиночества, и ему удалось прийти к самому идеальному равновесию, которое только могло быть при том, что он пережил. Он был самым безнадежно здоровым пациентом из всех, с которыми сводила меня судьба».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 3. Безумная актриса

За окном можно было наблюдать осень в самом разгаре. Она являлась, по мнению Вильяма, самым прекрасным временем года. Харт связывал осень с тем периодом, когда можно многое переосмыслить. Сама атмосфера, царившая в окружающем мире, способствовала этому. Ни весна, пробуждающая мир от глубокой спячки, ни лето, одаривающее нас солнечным теплом, ни, конечно же, зима не подходили для подобной роли. Осенью идет увядание той жизни, которая окружала людей, цвета становятся более тусклыми и блеклыми. Эта пора – прекрасная проверка для людей, внутренний мир которых тесно связан с внешним. Для таких индивидов она повод задуматься над определенными изменениями в своем мировоззрении. Правильные реформы в этой области повлекут за собой реконструкцию мировосприятия, что как минимум сможет избавить людей от осенней хандры.

Вильям размышлял, не отводя глаз от внутреннего двора лечебницы, в который у него выходили окна кабинета. «Может, вся эта реальность является чьим-то бессознательным? – думал он. – Тогда времена года – самый совершенный механизм смены обстановки в таком предполагаемом внутреннем мире. Они полностью преображают окружающую действительность. Это не просто что-то замазать, что-то убрать и получить в результате нечто “новое”. Нет, это более серьезные и глубокие изменения. Сложно представить себе человека с бессознательным, которое бы имитировало сезоны года. Каким бы было тогда его мировосприятие?..»

Вильям отвлекся от своих мыслей и налил себе немного воды. На три часа дня была назначена встреча с некой Сарой Митнес. По правде говоря, она будет его третьей пациенткой. (Можно было бы сделать вывод, что мужчин, страдающих психическими расстройствами, гораздо больше, чем женщин. Но это заключение не прошло бы никакой статистической проверки: практика Харта, естественно, ограниченна.) На самом деле, Харту это было безразлично, так как у бессознательного нет половой принадлежности, а именно с ним он и работал.

Карточку Сары он изучил на днях. Она находилась в лечебнице уже третий год. Поскольку ситуация не только не улучшилась, но и ухудшилась (на днях она задержала дыхание и упала в обморок, ее еле успела откачать сопровождающая медсестра), мисс Митнес записали к нему на прием. Сару привели два помощника врача, которые держали ее под локти с обеих сторон. Они рассказали, что с утра пациентка несколько раз пыталась удариться головой об пол больницы.

Ее посадили в кресло, после чего оба сопровождающих удалились. Никто в лечебнице, кроме Фрэнка Дежайна, не имел представления о сущности метода Харта, поэтому и винить за состояние, в котором находилась Сара, тоже было некого: от принятых доз успокоительного его пациентка засыпала, сидя в кресле. Конечно, он попытался подключиться к ее бессознательному, но результат предугадывал заранее. Внутренний мир Сары был совершенно непросматриваем из-за препаратов. Повсюду, куда ни падал взгляд Вильяма, виднелись матовые черные пятна. И это было отнюдь не от нехватки освещения.

Смысл в том, что человек, употребляющий (вынужденно, по чьей-то воле или же самостоятельно принимая решения) алкоголь, наркотики, транквилизаторы, успокоительное и тому подобное, перестает быть самим собой. В данном случае это означает, что человеческая реакция на окружающую действительность обусловлена введением в организм той или иной субстанции. Грубо говоря, принятая таблетка снотворного влияет и на внутренний мир. Это почти состояние аффекта, только вызываемое психотропными веществами, то есть достигаемое искусственным путем. Что касается самого внутреннего мира, если в первом случае (когда состояние аффекта достигается естественным путем) он лишается освещения, то во втором он становится похож на картинку, замазанную черными кляксами. За эти пятна никак не заглянуть, что они скрывают – будет оставаться в неизвестности, пока не закончится действие препарата, изменившего структуру восприятия человека извне.

Поэтому, кроме кусочка фиолетового ковра и розетки в стене, Харт ничего не увидел. «Такое ощущение, что находишься в открытом космосе, только вот звезды в нем отсутствуют», – думал Вильям. Немного побродив по матово-черному полу в попытках хотя бы представить, где ему довелось очутиться, Харт решил прекратить это занятие. Слишком уж ненадежные данные. Строить гипотезы можно исходя из чего-то конкретного, но догадываться о том, какая обстановка наполняла внутренний мир Сары Митнес, – бесполезная трата времени. Его работа не могла быть проделана вслепую. Поэтому, очутившись в своем кресле, Вильям первым делом нажал кнопку, которая давала Сидни понять, что терапия закончена.

Пришедших за Сарой, которая сладко спала в кресле, Харт попросил, чтобы, когда назначат очередной прием, мисс Митнес была в своем сознании, не искаженном никакими препаратами. Он не знал, учтут ли его просьбу. Ему оставалось надеяться, что следующая встреча с пациенткой будет более результативной.

Через день Харт вновь увиделся с Сарой в своем кабинете. То, что она вела себя неспокойно, – мягко сказано. Она пыталась стучать головой о стену, падать, постоянно вырывалась, и даже смирительная рубашка не была ей помехой. Вильяму помогли застегнуть ремни, которыми было оборудовано кресло, и, как только дверь кабинета закрылась за медсестрами, он сразу перешел к проведению терапии.

Харту довелось очутиться в необычном для бессознательного помещении. Это был кинотеатр – единственная комната во внутреннем мире мисс Митнес. Одна из стен представляла собой огромный экран, на котором крутились вперемежку обрывки из разных фильмов, какие-то фотографии и картинки. Само помещение не было большим. Кинозал заполняли четырнадцать рядов кресел. Вильям достал блокнот с ручкой и стал записывать детали, которые могли ему в дальнейшем понадобиться для понимания проблемы мисс Митнес.

Проектора нигде не было видно. Источником освещения являлся огромный экран, который, похоже, работал без перерывов. Слева от него располагались кулисы и небольшая, еле заметная кнопка. Исходя из обильно насевшей на темно-красную ткань пыли, Вильяму пришел лишь один вывод – они уже давно не использовались.

Он вспомнил из досье следующее: отец Сары был известным музыкантом, а мать – достаточно популярной актрисой. Шоу-бизнес впитывался Сарой с раннего детства, формируя, вероятно, именно такую визуализацию бессознательного. В личном деле мисс Митнес содержалась еще одна важная деталь: когда ей было семь лет, отец покончил жизнь самоубийством. Не стоило проводить глубокий анализ этого события, чтобы понять, насколько сильно это повлияло на маленькую Сару. Необходимо было раскрыть, каким образом развивалась реакция на эту трагедию в бессознательном мисс Митнес. Она ли являлась причиной ее нездоровой тяги к самоубийству?

Вильям решил пройтись вдоль рядов с сиденьями. Света от экрана было достаточно, чтобы осмотреть их, но вот пол пришлось изучать, вооружившись фонариком. Кое-где на подлокотниках стояли бутылки. Харту стоило усилий пробраться к некоторым из них в конец ряда, так как проход к креслам располагался только с одной стороны. На полу валялись какие-то игрушки: куклы, плюшевые медвежата, а также был рассыпан попкорн. На это ни в коем случае нельзя было наступать, так как в бессознательном все находилось на своих местах и все имело значение. Вильям поднял несколько зерен попкорна. На них мелким шрифтом были написаны имена. Видимо, эти люди запечатлелись в памяти Сары, но были ей неприятны или что-то вроде того. Положив на место предметы воспоминаний, Харт взял стоявшую на подлокотнике пустую бутылку. К ней была приклеена необычная этикетка, точнее – фотография, где Сара находилась в кругу друзей или знакомых на какой-то вечеринке. На снимке ей было, пожалуй, около четырнадцати лет.

Вильям выбрался обратно к проходу не без помощи фонарика. Его посетила мысль, что каждый ряд мог соответствовать году жизни Сары. Но пройдясь до кресел, стоявших в начале, прямо около экрана, он вычеркнул это предположение из блокнота. Во-первых, на всех без исключения рядах лежали вещи, которые никак не могли относиться к раннему возрасту мисс Митнес, а во-вторых – линий кресел было слишком мало. Если бы гипотеза была верной, то рядов в кинотеатре насчитывалось бы двадцать три, а не четырнадцать. Кстати, еще один интересный нюанс: на креслах не было номеров, ни спереди, ни сзади, ни под сиденьем – одним словом, нигде.

Для того чтобы найти смысл, заключенный в расположении рядов, Вильям решил изучить более пристально какие-нибудь из них в середине и в самом начале. О тех, что находились в конце, он уже составил определенное представление. Выявилась следующая тенденция: чем ближе кресла стояли к экрану, тем более значительными для Сары они были. Начиная с девятого ряда попкорн на полу уже не валялся, его в принципе не было. Встречались «забытый» в кинозале плеер и другие вещи. На одном подлокотнике в пятом ряду было написано чем-то вроде штриха слово «МАМА» и поставлено многоточие. На первом ряду обнаружилось то, что он и искал. На одном из кресел лежал рисунок пистолета – возможно, именно из такого застрелился отец Сары в своем гараже. Рядом были аккуратно размещены кассеты с его музыкой, которые занимали два сиденья. Также на креслах в первом ряду находились ювелирные украшения, несколько билетов на спектакль «Ромео и Джульетта» и многое другое.

Сделав кое-какие пометки в блокноте, Вильям решил заканчивать с первичным осмотром внутреннего мира мисс Митнес. Он еще раз прошелся вдоль рядов, чтобы бросить беглый взгляд на обстановку зала, и после этого вернулся во внешний мир. Как только Харт очутился в своем кабинете, он сразу же дал сигнал Сидни об окончании терапии, так как приходившая в себя Сара Митнес с нарастающей яростью пыталась освободиться от сковывавших ее ремней.

Следующая встреча планировалась через два дня. Вильяму оставалось надеяться, что за это время Сара ничего с собой не успеет сделать.

Когда дверь за медсестрами и мисс Митнес закрылась, Харт начал обдумывать курс лечения для своей пациентки. В данном случае скорость принятия правильного решения была крайне важна, потому как если не через два дня, то через четыре Сара могла опять вспомнить про свою дыхательную систему и про то, что ее можно остановить. Следовало действовать быстро.

Харту казалось, что все будет просто и он уже через день сможет принять мисс Митнес. Но чем глубже вникал в проблему Сары, тем яснее становилось, что даже двух дней могло не хватить, чтобы во всем разобраться. Необходима была четкая гипотеза, которую ему пришлось формировать не только днем, но и ночью.

Основной момент, который никак не хотел увязываться с первоначальной позицией Харта (психическое расстройство из-за гибели одного из родителей) – это обстановка во внутреннем мире Сары. Вильям сопоставлял записанное в блокноте, увиденное им и поведение своей пациентки. У него и раньше проходили лечение люди, страдающие суицидальной манией. Но их бессознательные были похожи между собой по обстановке и существенно отличались от внутреннего мира мисс Митнес. Несмотря на запутанную ситуацию Сары, Вильяму удалось все же составить туманную гипотезу ко дню их встречи. Оставалось главное – проверить, сходился ли числитель со знаменателем, его предположение – с реальным положением дел.

На этот раз Сару привезли в кресле-каталке. Женщина была привязана к ней, и в глазах пациентки явственно читалось отсутствие всякого желания к проведению какого-либо лечения. После того как замок входной двери защелкнулся, Харт сконцентрировался на бессознательном мисс Митнес, не теряя ни минуты. Все необходимо было выяснить сегодня.

Для разрешения сомнений стоило найти один важный элемент – дневник воспоминаний, что оказалось весьма непростой задачей. Дело в том, что этот накопитель прошлого сам по себе не является вещью человека. Он приобретает форму, которая более всего подходит к интерьеру внутреннего мира. Это часть самого бессознательного, которое ведет что-то наподобие летописи – записывает все, что произвело на сознание впечатление.

Вильям проверил карманы на спинках сидений, но ничего, напоминающего дневник воспоминаний, ему найти не удалось. Затем у него появилась мысль, что история жизни Сары разворачивалась на самом экране. Но это предположение оказалось ошибочным, так как экран отображал лишь какие-то фрагменты фильмов, а что-нибудь с участием пациентки проскакивало эпизодически. Зато внимание к видеоряду позволило заметить одну важную для разработанной гипотезы деталь: все, что показывалось на экране, носило драматичный характер. Практически все сюжеты сводились к смерти.

Терпение принесло свои плоды. Когда Вильям начал осматривать стены, то в одной из них внизу, как раз под креслом, обнаружил небольшое углубление. Предварительно посветив фонариком и не выявив ничего подозрительного, он начал прощупывать его рукой. Оттуда удалось извлечь несколько компакт-дисков. На каждом была написана черным фломастером дата начала и окончания ведения записи. Матерчатый синий мешок снабдил Харта небольшим видеопроигрывателем, и он начал просмотр, который должен был расставить все на свои места.

Собственно говоря, ожидания подтвердились. Сара Митнес действительно страдала расстройством личности, но только вот не гибель отца стала основной причиной. Эта трагедия, несомненно, сыграла свою роль в болезни, но отнюдь не ключевую. Записи на дисках демонстрировали, что Сара всегда получала много внимания. Особенно им баловал ее отец, потакая любым капризам своего ребенка. Мать пациентки тоже принимала в этом участие, хотя и в меньшей степени. После того как отца не стало, чрезмерная забота ушла из жизни маленькой мисс Митнес. Тогда восьмилетняя девочка додумалась до следующего: когда она делала вид, что пытается причинить себе боль, на нее сразу же все обращали внимание, которое было ей так необходимо. Она росла с драматичными фильмами и притворной страстью к самоубийству.

По ее внутреннему миру было видно, насколько он поддержал это притворство. Кино со своей иллюзией прочно вошло в подсознание Сары. Но только если раньше у нее получалось определить, где вымысел, а где настоящая жизнь, то со временем граница между этими составляющими бессознательного окончательно стерлась. Когда-то мисс Митнес играла в самоубийство, чтобы привлечь больше внимания к себе, – теперь оно превратилось в саму ее цель. Любая иллюзия, которая вошла во внутренний мир, становится для индивида неотвратимой реальностью. Программа Сары дала сбой, и оставалось выяснить одно: каким именно образом он произошел в самом бессознательном. На этот вопрос у Вильяма пока ответа не было.

Харт сел на одну из ступеней в проходе, которые вели к дальним рядам. Переносить терапию было нельзя. Вильям совершенно четко ощущал, что Сара уже готова полностью доиграть свою роль. Поэтому либо у него получится вылечить ее сегодня, либо уже не получится никогда. Харт посмотрел на часы, медсестры вот-вот должны подойти. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в кабинет.

Не прошло и двух минут, как раздался стук в дверь.

– Войдите, – произнес Вильям немного взволнованным голосом.

– Мы пришли за мисс Митнес, – произнесла одна из входивших в кабинет медсестер.

– У меня есть к вам просьба. Я почти закончил, но мне нужно еще пару часов. Если вам неудобно будет отвлекаться, можете сказать мне номер палаты пациентки, и я сам ее привезу.

Медсестры растерялись, но согласились дать вместо двух еще один час, несмотря на то, что у Сары дальше по расписанию шли ужин, прием успокоительных и прочие вечерние процедуры.

После того как Харт и мисс Митнес остались одни в кабинете, Вильям, зайдя в бессознательное пациентки, стремительно направился в сторону огромного экрана, который освещал ее внутренний мир. Вильям твердо знал, что не мог дать девушке доиграть свою роль до конца. Дело было в том, что столь «желанная» смерть не являлась подлинной целью Сары. Эта игра в самоубийство, которая поначалу использовалась для компенсирования нехватки внимания, переросла в серьезную навязчивую идею, с которой мисс Митнес не смогла справиться самостоятельно. В ее бессознательном пребывал свет, Сара все осознавала, кроме одного – она не актриса, а внешний мир не фильм, где все происходит не всерьез. Это была именно болезнь, и у Харта на избавление от нее оставался всего час, который летел с невероятной скоростью.

Осмотр экрана не дал никаких существенных результатов. Он был таким же твердым, как сама стена, никакой пыли на его гладкой поверхности Вильям не обнаружил. Ему пришла в голову мысль простучать ногами пол около экрана в поисках каких-нибудь подвальных помещений. Затем он решил переключиться на остальной зал.

В распоряжении Харта было не более пятнадцати минут, а его усилия все еще не дали никаких результатов. Вспомнив про углубление в стене, где удалось найти диски, Вильям бросился изучать его, предварительно достав фонарик. Но нет, оно не являлось частью какого-нибудь скрытого прохода, и кроме дневника воспоминаний там ничего не было.

Харту оставалось последнее – он подошел к левому краю экрана и нажал на замеченную им в первый визит черную кнопку. Зал начал заполняться мраком вслед за скрывающимся за кулисами экраном.

До конца сеанса терапии оставалось всего минут пять, как вдруг на полу высветилась тонкая, но яркая линия. Она проходила под ковром и наполняла кинозал фиолетовым светом. Перескочив с пола на стену, линия завершила свое движение где-то в метре от него. Харт быстрым шагом последовал к месту остановки света и нажал рукой на стену. Как ни странно, но сейчас она была мягкой и легко продавилась. Вильям начал спешно раскапывать руками субстанцию вроде пластилина, который в точности имитировал стену. Куски странной массы падали на пол, но сейчас не было времени их убирать.

Минуту спустя рука Харта наткнулась на дверную ручку, он резко опустил ее и, чуть не упав, ввалился в совсем другое помещение. Времени почти не оставалось, поэтому Вильям захлопнул за собой дверь, с помощью фонарика нашел переключатель, зажег в комнате свет и покинул бессознательное Сары Митнес.

Харт только открыл глаза, как в кабинет уже заходили медсестры.

– До вас не достучаться. Вы спали, что ли?

Вильям промолчал в ответ. В его голове эхом разносилось лишь одно слово: успел.

Посетители Вильяма уже собирались выходить, когда он попросил, чтобы в течение последующих пяти дней ему приносили отчеты о самочувствии мисс Митнес. Получив утвердительный ответ, Харт ощутил накатившую в один миг усталость от двух практически бессонных ночей. У него совершенно не осталось сил, поэтому, немного опустив спинку кресла, он сразу же перенесся в мир сна.

* * *

Как и следовало ожидать, уже на следующее утро Сара Митнес полностью преобразилась без помощи успокоительных препаратов. Все пять дней она вела себя безупречно. И если так будет продолжаться и дальше, ее выпишут месяца через два.

Конечно, Вильям не ожидал, что в бессознательном пациентки будет целая комната, о которой она просто забыла. Это и было тем самым сбоем. Любые изменения во внешнем мире, связанные с индивидом, всегда происходят очень резко. Человек, которого еще вчера ты так хорошо знал, сегодня уже совершенно другой. Но это лишь верхушка айсберга. Во внутреннем мире изменения могут идти годами или даже десятилетиями, как, например, зарастание двери в одну из комнат в бессознательном Сары Митнес. Чаще всего человек ведет себя как и прежде до окончательного завершения всех деформаций, которые происходят внутри него. Но после окончания всех процессов перемены не заставят себя долго ждать. Поэтому индивид на самом деле болен задолго до того, как изменения в его поведении станут заметны для окружающих.

Сара начала создавать кинозал после того, как ее отец покончил с собой. В ее внутреннем мире было две комнаты: реальная и та, в которой царила иллюзия. Вторая помогала ей компенсировать недостаток внимания к себе. В конце концов Сара запуталась в выборе между ними и осталась с кинозалом. Впоследствии он-то и стал тем бессознательным, в соответствии с которым мисс Митнес стала жить.

* * *

Прошло несколько месяцев, и в дверь мистера Харта кто-то робко постучал. Эта была мисс Митнес. Она долго привыкала к «новому», забытому внутреннему миру и только недавно решила зайти к Вильяму со словами благодарности. Сара поделилась с Хартом тем, что ее взяли на главную роль нового фильма. Они достаточно долго проговорили на различные темы, после чего мисс Митнес поспешила на репетицию.

«Помогаешь одному из миллиардов. Вроде бы так мало, но если вникнуть глубже, то спасаешь целый мир», – размышлял Харт, глядя в окно. Каждый внутренний мир – как ДНК, он уникален. Его никогда не будет больше одного экземпляра, который находится у носителя бессознательного – человека.

* * *

«Иногда трудно сказать, почему человек принимает то решение, а не иное. Он и сам порой не может точно определить причины своего поведения. Такое происходит благодаря одной значительной и загадочной вещи под названием интуиция. Я знаю, что собой представляет бессознательное, но такой феномен, как интуиция, в него не входит. Она также берет начало во внутреннем мире, то есть в нем скрываются ее корни. Но чем она конкретно является, остается лишь догадываться. Это дар, который можно в себе развить. Интуиция – своего рода логика, которая применяется в нужном месте в нужное время. Она вырастает из домыслов и ощущений человека.

Мировосприятие – это сложное и неоднозначное взаимодействие внутреннего мира любого индивида с окружающей его действительностью. Только умение уживаться в обоих пространствах может позволить человеку открыть в себе реальную интуицию, чтобы не причислять ей успехи, которые являются всего лишь удачным стечением обстоятельств».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 4. Крылатый страх

На какое-то время в кабинете Вильяма Харта воцарилось затишье. Осень сменилась зимой, и температура за окном с каждыми сутками все дальше уходила от нуля в минус. В один морозный день произошел приятный сюрприз.

– Вильям, рад тебя видеть, – искренне произнес Томас Клин, одаривая дружеским объятием Харта.

– Я тоже рад встрече, – с улыбкой произнес Вильям. – Послушай, не могу понять, как тебе удается каждый раз проходить мимо охраны?

– У меня есть секрет: я успел хорошо познакомиться с охранниками, пока ходил на приемы в больницу, поэтому они даже не спрашивают, куда я иду. Просто обмениваемся приветствиями.

– Ясно. Присаживайся. Будешь чай?

– Твой фирменный? От него я точно не могу отказаться.

Дела у Томаса шли превосходно. Он продвинулся по карьерной лестнице и вынашивал планы по организации свадьбы. Томас только недавно начал жить вместе с подругой. Конечно, необходимо было привыкнуть друг к другу и прочувствовать, действительно ли совместная жизнь будет им не в тягость. Только такой способ мог дать понять, насколько они подходят друг другу. На это могло потребоваться немало времени, но Томас говорил о хорошем предчувствии и, зная, что пока рано, все равно задумывался, каким бы интересным способом потом сделать предложение. Клин был глотком нормальности для Харта, который сам ни к чему подобному не стремился.

После завершения дружеской беседы о мирском Томас, имея в запасе еще половину выходного дня, пошел на встречу с дамой сердца – Лорой. Вильям же, скрывшись в своей потайной комнате, продолжил заниматься живописью. Рисование было одним из самых любимых его хобби. И хотя с техникой у него не всегда ладилось, в целом картины получались очень необычные. Их сложно было не запомнить.

В спокойном режиме прошло еще около недели, по завершении которой к Харту должен был прийти очередной пациент. Его звали Генри Клоуз. Ни личного дела, ни досье. Видимо, он впервые обратился в заведение подобного рода. Вильям достаточно отдохнул, чтобы взяться за любого пациента.

Мистер Клоуз подошел точно к назначенному времени. Вид у него был такой, как будто его кто-то насильно привел в лечебницу.

– Сразу вам скажу. Я здесь нахожусь потому, что это прихоть моей жены. Не вижу никаких оснований полагать, что у меня какое-то расстройство психики. Это люди кругом все не в порядке. Не понимаю, как они могут спокойно жить с осознанием того факта, что в любой момент на них сверху может упасть груз с самолета или сам самолет. Они даже не догадываются о своей беззащитности перед этим, а я ее прекрасно вижу, – на этом мистер Клоуз, которому на вид было чуть больше тридцати, закончил свой монолог.

Это был один из тех пациентов, которые собственное психическое отклонение, даже если оно и мешает им, совершенно таковым не признают. Говорить с ним о вероятности описываемых им событий или же о том, сталкивался ли он лично с чем-то подобным, смысла не имело. Зачем общаться с Генри Клоузом, когда можно обратиться к первоисточнику?

– Хорошо, мистер Клоуз. Я абсолютно согласен с тем, что никто не застрахован от самолетов, летающих высоко в небе. На вашем обращении в лечебницу, как я понял, настояла ваша жена?

– Да, все именно так. Все нервы мне сожгла, только бы я сходил к врачу.

– Ну, никакой проблемы совершенно не вижу. Тем не менее, раз уж вы здесь, то, думаю, мы с вами проведем легкий вариант терапии. Вы на некоторое время заснете, а потом, проснувшись, как ни в чем не бывало, пойдете заниматься своими делами.

– То есть никаких пилюль и ничего этого не будет?

– Нет, такого не будет.

– А как вам удастся тогда меня усыпить?

– Это секрет терапии.

– Что-то вроде гипноза?

– Что-то вроде. Итак, вы готовы?

– Уже? – на лице Генри возникло недоумение.

– Да, кроме подтверждения вами вашей готовности от вас абсолютно ничего не требуется.

– Волшебство какое-то… Ну пусть, я готов к вашей процедуре, – произнес сидевший в кресле мистер Клоуз.

Почти сразу после прекращения разговора пациента уже клонило в сон. Вильям никогда не знал, что происходило с человеком, когда он проникал в его бессознательное. Действительно ли пациент засыпал, или же терял сознание, или что там может еще быть – Харту было неизвестно. Главное, что это являлось на сто процентов безвредным для пациента вторжением, если действовать согласно принципам, которые установил для себя Вильям. Обо всем остальном были только догадки. Хотя, когда в свободное время Харт навещал свой внутренний мир, состояние больше походило на очень глубокую медитацию, но это не то же самое, когда в твое бессознательное проникает другой человек. Наверное…

Вскоре Вильям оказался в самой обычной на вид квартире. Правда, окон нигде не было, но это не страшно. Окна в бессознательном – это элемент интерьера, они могут как присутствовать, так и отсутствовать. В любом случае за пределами квартиры начинается область воображения человека, которая ни о чем, кроме как о его творческих способностях, не расскажет. Раньше, когда-то давно, Вильяму казалось, что раз он проникает в бессознательное извне, то однозначно должен делать это именно через слой воображения индивида. Но это не так. Существует определенный нейтральный канал. Он является частью самого бессознательного. Можно привести аналогию с внутренними органами человека, которые в нем есть, потому что так было задумано. Человек может не быть в курсе, как там все у него устроено и каким образом функционирует. Здесь похожая ситуация: Харт входил во внутренний мир пациента через специальный тоннель, который соединяет сознательное и бессознательное. И он является такой же неотъемлемой частью любого человека, как, например, печень или легкие. Конечно же, со всем этим Вильям разбирался постепенно. Что касается окон, то увиденное в них будет лишь фикцией. За стенами дома царствует воображение, и то, что там снаружи находится, зависит от конкретного человека. Для работы Вильяма изучение этой области было излишним.

Что ж, вернемся к миру мистера Клоуза. В квартире было три комнаты, ванная, кухня – все как полагается. У подавляющего большинства людей бессознательное выглядит именно таким образом, а вот наполнение у всех различное. Все было выдержано в очень строгом стиле. Генри пошел по стопам своего отца и стал военным. В общем зале висело множество фотографий, на которых юный Клоуз стоял в военной форме в кругу семьи или же около военных самолетов. Никаких гипотез Харту строить и не потребовалось, так как проблема была обозначена в стиле Генри – четко и ясно. В каждой из комнат находились вещи, которые не давали мистеру Клоузу покоя. Это были книги об авиакатастрофах, кассеты и диски о них же, плакаты с самолетами, у которых из незакрытого люка падал груз, и все в том же духе. Скорее всего, проблема началась еще с его службы, которую он, видимо, проходил на авиабазе, а затем перешла в острую фазу из-за всей этой расплодившейся внутри информации об авиакатастрофах.

Забрать элементы, которые составляли страх Генри Клоуза, Вильям не мог, поскольку понять, что из этого всего относилось к болезни, а что было ценным воспоминанием, – работа на несколько дней или даже недель. Под подозрением находилось слишком много вещей. Любая частица, убранная из этой квартиры, но не являющаяся причиной страха, могла впоследствии изменить Генри до неузнаваемости. Было куда более простое решение проблемы мистера Клоуза.

Харт достал из своего небольшого мешка, который всегда в сложенном виде лежал в правом кармане пиджака, несколько книг по борьбе с собственными страхами и пару кассет той же тематики, таблицу вероятностей трагедий на дороге, в море и в воздухе. В общем, Вильям просто донес до мистера Клоуза то, в чем его пытались бы убедить другие врачи. Внесение информации непосредственно в бессознательное невероятно сэкономит время, потому что такого человека, как Генри, практически невозможно переубедить. Так или иначе, оставленные Вильямом вещи должны будут нейтрализовать страхи Клоуза, связанные с незащищенностью всех передвигающихся сухопутным путем, в число которых входил и он сам, от угрозы с воздуха.

Случай был простой и самый обычный. К Харту пациенты с подобного рода страхами уже давно не попадали: с такими психическими отклонениями справлялись доктора больницы. Ничего трудного, кроме как найти контакт с пациентом, здесь не было.

На всю терапию от начала до конца ушло не более сорока минут. В итоге времени оставалось много. Поскольку Вильям все равно оказался в бессознательном Генри, то еще минут на двадцать решил устроить себе небольшую экскурсию. Вообще, мистер Клоуз был записан на двухчасовую терапию, но держать его более часа не имело смысла. Можно хоть сейчас завершить сеанс, но почему-то Харту пришла в голову мысль пока не заканчивать.

В принципе, самая обычная квартира. Везде горел свет, батареи вовсю работали. Вильям потрогал одну – работали даже слишком хорошо, пришлось отдернуть руку, чтобы не обжечься. Походив из комнаты в комнату, повнимательнее присмотревшись к окружающей обстановке, особенно в спальне, Харт понял: у Генри может возникнуть проблема куда более серьезная, чем страх самолетов. И вот ее уже точно будет лучше разрешать ему. Сейчас пока все находилось в подвешенном состоянии, то есть увиденное им назревающее расстройство могло пройти само собой, и такой вариант был бы самым лучшим. Либо же ситуация выйдет из-под контроля и получится как с самолетами: психическое состояние Генри начнет ухудшаться.

Мистер Клоуз, очнувшийся в кресле после проведенной терапии, впервые по-настоящему осмотрелся вокруг. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

– Где я? Это какой-то йога-центр, что ли?

– Нет, – мягким тоном ответил Вильям, – вы находитесь в моем кабинете. Мы только что провели с вами процедуру, которая полностью подтвердила, что вы совершенно здоровы.

– Но я бы запомнил эти картины, этот странный ковер. Хотя… вас я помню.

– Такое бывает после терапии. Еще немного – и вы полностью придете в себя.

Мистер Клоуз действительно сначала, по приходе, не обратил внимания на специфический дизайн кабинета. Это говорило о том, что когда ему что-то стукнет в голову, то он не считается с окружающим миром, не видит его. И это во много раз увеличивало шансы негативного протекания пока еще не видной никому проблемы в бессознательном мистера Клоуза.

После ухода Генри Харт набрал Сидни по внутренней линии и попросил ее связаться с миссис Клоуз. Первое, о чем необходимо было ее предупредить, – не стоило говорить о приеме. Ее муж вскоре самостоятельно избавится от страха летающих самолетов. А вот второй момент заключался в следующем: если Генри начнет вести себя хоть чуточку не так по отношению к ней, миссис Клоуз следовало, не теряя времени, записать его на повторный прием к Харту. Это нужно было сделать под любым предлогом. Конечно, Вильям попросил Сидни постараться донести все это в мягкой форме, чтобы не пугать миссис Клоуз.

* * *

Прошло около двух месяцев, прежде чем опасения Харта нашли свое отражение во внешнем мире. Генри не сумел справиться с собой. И перед тем как его записали на сеанс терапии, состоялась встреча миссис Клоуз и Вильяма в его кабинете. Жена Генри была сильно подавлена. Харт предложил ей горячего чаю, чтобы она немного отошла от холода, царившего на улице, и собралась с духом поговорить о цели визита.

– Что привело вас ко мне? – спросил Вильям для того, чтобы начался диалог.

Миссис Клоуз, которая изучала нарисованные китайские пейзажи, наконец восстановила свои силы.

– Не знаю. Как вы и предсказывали, Генри стал вести себя не просто странно, а дико. Я даже не успела понять, как это произошло. Мне пришлось лично прийти к вам, чтобы обо всем рассказать, так как у меня такое ощущение, что Генри прослушивает телефон.

– Не стоит продолжать, миссис Клоуз, – перебил ее Вильям, – повторная терапия поможет Генри. Ваша главная задача – записать его и сделать так, чтобы он пришел. У вас это получится?

Немного помолчав и поставив пустую чашку на журнальный столик, миссис Клоуз сказала, что сделает все от нее зависящее. На этом встреча с женой Генри была завершена.

* * *

Прошло около недели, Харт даже начал немного волноваться, пока не позвонила Сидни и не сообщила о записавшемся пациенте по фамилии Клоуз.

На следующий день в дверь кабинета Вильяма вошел сам Генри. Мягко говоря, он был в очень нервном состоянии. Тело аж трясло от напряжения, ярости и агрессии.

– Вы? Да что вы о себе возомнили? Думаете, что вам так просто удастся упечь меня в психушку?

Видимо, миссис Клоуз не смогла больше ничем заманить мужа к Харту, кроме как открытым шантажом: не придешь на повторный прием – попадешь в лечебницу. Хитро придумано – оценил Вильям. Пока Генри ходил по кабинету, размахивая руками, он подключался к его бессознательному. Харт еле успел подхватить теряющего сознание мистера Клоуза. Поместив его в одно из кресел и заняв свое привычное место, доктор отправился во внутренний мир пациента.

Что ж, справиться с собой Генри не сумел. И хорошо, что миссис Клоуз все-таки решилась сообщить об этом Вильяму. Очевидно, она ждала до последнего. В бессознательном было невероятно жарко, как в сауне, все комнаты были наполнены горячим паром. Батареи походили на раскаленные печи.

Вернемся на два месяца назад, чтобы раскрыть основания для сбывшегося прогноза. Батареи, которые в прошлый раз были накалены, говорили о чрезмерной эмоциональности Генри. Такой сильной, что его негодование проникало во внутренний мир, а не проходило бесследно, как у большинства, которым достаточно немного успокоиться, чтобы вернуться в нормальное состояние. Даже его дисциплинированность, отраженная во всем остальном, и военная подготовка не смогли погасить в нем его природу. А он был весьма вспыльчивым и неуравновешенным человеком. Хотя не только окружающие, он и сам мог об этом не знать. Как уже говорилось, мы все скрываем в себе множество болезней, которые порой даже не проявляются в течение жизни, а иногда все же просыпаются, как в случае с Генри.

Его бессознательное отлично демонстрировало, о чем Клоуз думал и о чем нет. Те фотографии, к примеру, где он стоял в форме, которые в большом количестве украшали стены общего зала, были покрыты слоем пыли. Как и многое другое в этой и в других комнатах. Но вот снимки его жены, которых было меньше, подарки от нее ко дню рождения, Новому году – на этом всем не было ни пылинки. Отклонение Генри, связанное с самолетами, отвлекало его все эти годы. Конечно, он мог лишь недавно начать убеждать окружающих в том, насколько опасно ходить под открытым небом, но жил с этим нарушением в психике уже достаточно давно, просто, скорее всего, не подавал виду. Ему удалось довести мысль о самолетах до такого состояния, что он получил психическое расстройство. В этом и проявлялась антидисциплина Генри: он раскручивал то, что ему было дорого, до проблемы внутри себя. В конце концов это становилось проблемой и для окружающих его людей.

Теперь же, после того как фильмы и журналы об авиакатастрофах стали покрываться пылью, мистер Клоуз переключил свое внутреннее внимание на ту, которая была ему так дорога, – на жену. Побуждаемый своей природой, которая толкала к быстрым и безосновательным выводам, он обрел специфический смысл жизни – Генри заболел бредом ревнивого мужа. И если бы его жена хоть еще немного помедлила, то либо его внутренний мир загорелся, либо от чрезмерно горячего воздуха лопнули лампочки, что привело бы к выключению света. Первый вариант, на самом деле, куда хуже для человека, чем второй, так как личность лишается всего, что унесет пламя. При таком развитии событий индивид может остаться совершенно ни с чем, к тому же выжженный внутренний мир практически не поддается восстановлению. В лечебнице находилось немало таких вот поджигателей, и, насколько знал Вильям, ни один из них еще не был выписан.

Сейчас главная задача, стоявшая перед Хартом, заключалась в том, чтобы понять, как исправить накалившуюся ситуацию. Просто засыпать песком или чем-то подобным фотографии и подарки от миссис Клоуз нельзя: это может лишить Генри смысла жизни, либо же он со временем стряхнет этот песок и снова вернется к такому же состоянию. Нужно было предпринять что-то другое, и чем быстрее, тем лучше.

Ворвавшись в ванную комнату, весь взмокший от жары и высокой влажности, Вильям оглядел ее оценивающим взглядом. Здесь пара было больше, чем в остальных частях квартиры. Харт резким движением открыл одну неприметную створку рядом с умывальником. «Попалась!» – радовался Вильям, поворачивая переключатель нагревателя.

Что Харту понравилось в материализованном внутреннем мире мистера Клоуза, так это его чрезмерная схожесть с внешним. Батареи не могли сами нагреваться, по крайней мере не в случае с Генри. Температура подаваемой воды контролировалась специальным регулятором на котле, находившемся, как и во многих квартирах во внешнем мире, в ванной комнате. Правда, датчик на регуляторе был неправдоподобный: его конечной отметкой являлась цифра в четыреста градусов выше нуля. Вильям поставил регулятор на семьдесят градусов с двухсот восьмидесяти, на которых он стоял. После этого синий мешок снабдил Харта специально разработанным для мистера Клоуза фиксатором. Вильям установил его на постепенно остывавший котел. Теперь необычный регулятор температуры не сможет превысить отметку в девяносто градусов, так как нововведенный в его конструкцию фиксатор не позволит ему этого сделать.

Проходя комнаты, Вильям думал о том, сколько же времени понадобится мистеру Клоузу, чтобы привести свой внутренний мир в порядок. От высокой температуры и влажности кое-где возникли трещины, многие фотографии были помяты, в общем, это вызвало множество мелких деформаций. Но все-таки главное, что теперь Генри оставалось лишь восстановиться, а не полностью отстраивать разрушенное под корень бессознательное. По факту, как уже говорилось, это практически невозможно, тем более когда человек не работает со своим внутренним миром.

Бессознательное дается каждому с рождением. Оно формируется так же долго, как и все остальное в человеческом теле. Этот процесс заканчивается только к восемнадцати – двадцати годам, и то в среднем, у кого-то он длится еще дольше. За это время ребенок, который идет по пути взросления, впитывает преподносимые ему внешним миром понятия дружбы, любви, ненависти и всего остального. Он выбирает в свое бессознательное интерьер в виде воспоминаний, часто делая это неосознанно. Одним словом, становление внутреннего мира – это длительный и сложный процесс, а главное, он проходит во время взросления ребенка. Того, кому уже за тридцать, не будут опекать родители так же, как в детстве. Полностью разрушив свое бессознательное, человек совершенно выпадет из социума, так как его внешний возраст будет очень сильно не соответствовать внутреннему. Поэтому воссоздать все с нуля, будучи уже взрослым, – очень редкое исключение, с которым Харту еще ни разу не приходилось столкнуться.

Вильям стоял около декоративного фонтана и наблюдал, как Генри приходит в себя. Этот мистер Клоуз был уже совершенно другим человеком.

– Извините, не подскажете, что со мной случилось? Мне снилось, как врываюсь в этот кабинет, потом припоминаю вас… А дальше пробел.

– Конечно, подскажу, Генри. Вы пришли на повторную терапию, которая должна была подтвердить ваше психическое здоровье. Что-то вроде профилактики.

– И как все прошло?

– Успешно. Болезней в ходе повторного осмотра обнаружено не было. Так что вы можете идти.

Мистер Клоуз поднялся с кресла, его немного пошатывало. Он покинул необычный кабинет, поблагодарив Харта за уделенное ему время.

* * *

Примерно через два дня Вильяму позвонила Сидни. Она передала слова благодарности и признательности от миссис Клоуз, для которой такая резкая перемена в муже была чудом.

Еще один пациент оказался спасен. Такие случаи, в которых человек уже одной ногой заходит за линию невозврата, запоминались Вильяму наиболее ярко. Если бы миссис Клоуз помедлила еще хоть день, последствия могли быть необратимыми. И не только для Генри, но и для нее самой. Сложно сказать, как бы начал действовать мистер Клоуз, если бы лампочки, освещавшие его внутренний мир, лопнули от перегрева. Но все закончилось хорошо, и теперь уже беспокоиться было не о чем.

* * *

«Любой страх, который манипулирует человеком и пугает его, скрыт в его внутреннем мире. Именно по этой причине есть люди, которые боятся несуществующих в реальности событий, вещей, существ. Наши страхи подобны сорнякам, только растут они в почве бессознательного. Вначале ничего заметного для человека не происходит, все идет своим чередом. Постепенно, с каждым днем, появляется и начинает нарастать ощущение дискомфорта, раздраженности. При этом индивид может даже не подозревать, с чем связано его состояние. Он думает о переутомлении, об усталости от мирских забот. С течением времени невроз становится все серьезнее, пока не перерастает в бред. И этот бред – самая страшная ступень эволюции страха, так как, стоя на ней, человек действует, не осознавая свои поступки. Точнее, он их осознает, но одновременно с этим его восприятие внешнего мира не является адекватным. Поэтому и само осознание подвержено серьезным искажениям. На этапе бреда человек перегревает свой внутренний мир и, если не вмешаться, может уничтожить его. Это является важнейшей отличительной чертой страха от состояния аффекта: во втором случае человек страдает перебоями в освещении, которое находится в его бессознательном, но он не разрушает свой внутренний мир.

Если кто-то полагает, что страх – это только сиюминутное волнение от просмотра фильма ужасов или от громкого шороха темной ночью, то он пребывает в заблуждении. Некоторые, конечно, подцепляют сорняки благодаря кинематографу и дают им прорасти в своем внутреннем мире, но это касается лишь сильно внушаемых и очень впечатлительных людей. Мистер Клоуз, например, боялся потерять свою жену и помешался на ревности к ней. Этот страх стал причиной серьезного бреда, который чуть не довел его внутренний мир до апокалипсиса. Кто-то боится потерять работу, кто-то – быть высмеянным или непонятым. Наши реальные страхи имеют несколько иную форму, нежели испуг. Они могут прожить с нами всю жизнь, и мы так и не узнаем, почему же наше существование приносило нам только ощущение дискомфорта. Возможно, каждый из нас хотел бы быть другим, да только еще с детства мы взрастили в себе, не без помощи окружающих, боязнь быть не похожими на остальных. Человек, который знает свои страхи и выкорчевывает их, никогда ни о чем не будет сожалеть. Он проживет жизнь без боязни. А у такого есть все шансы достичь полноценной свободы, о которой мечтают если не все, то многие».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 5. Кое-что из прошлого

В прошлом Вильяма Харта имелось множество изгибов, счастливых и несчастливых случайностей. Он появился на свет в городском роддоме. Единственное, что осталось ему от матери, – это второе имя и фамилия. От отца же к Харту перешло первое имя. Отец даже не появился в больнице, но, по словам матери, его звали Вильям. После родов, только оправившись, Джейн Харт покинула больницу в неизвестном направлении. Ее, конечно, пытались найти, но безуспешно. Так и получилось, что Вильям Джейн Харт, покинутый родителями с первых дней своего рождения, сразу столкнулся с неприятной гранью реального мира.

Вильяма направили в детский дом, где и проходило его взросление. В очень раннем возрасте у мальчика проявилась проницательность, которой мог похвастаться далеко не каждый взрослый человек. Похоже, что он обрел самостоятельность и рассудительность раньше, чем начал ходить. Харт на годы обгонял своих сверстников.

Вильям был любимцем воспитателей, так как вел себя всегда спокойно и тихо. Он не старался привлечь к себе внимание, не проказничал, как это делали остальные. Его излюбленным местом был угол, где стена переходила в шкаф с детскими книгами. Он садился на потертый зеленоватый ковер и подолгу о чем-то размышлял. В нем ощущалась самодостаточность в полном своем проявлении. Некоторые учителя, приходившие заниматься с детьми из приюта, считали Вильяма вундеркиндом, так как он невероятно быстро находил ответы на все их вопросы. Он знал даже то, чего никак не мог прочитать в книгах, находившихся в библиотеке детского дома, а она была практически единственным источником информации.

Но у юного Харта имелся свой секрет. Он очень рано открыл в себе способность ощущать других людей, чувствовать их настроение, ожидания. При феноменальной для своего возраста проницательности, которую он использовал для изучения окружающего мира, ему не составило большого труда проанализировать ситуацию вокруг, понять, кто главный и кого следует слушаться. Вильям чувствовал каждую воспитательницу. Они, в подавляющем большинстве, считали идеальным ребенка спокойного и неприметного. И он стал таким прежде, чем сделал свои первые шаги.

Дальше – больше: взрослеющий Харт учился понимать окружающих его людей, пока в один пасмурный день, сидя на своем обычном месте, не оказался во внутреннем мире одной из воспитательниц. Так состоялось знакомство Вильяма с бессознательным. Мальчику тогда было около шести с половиной лет. Конечно, он не сразу понял, что произошло. Харт очутился в небольшой комнате какого-то дома. Но не успел он осмотреться, как все покрылось мраком, сквозь который все отчетливее проглядывала нависшая над ним голова воспитательницы. Она что-то громко кричала и брызгала ему в лицо водой. Когда Вильям полностью пришел в себя, то заметил, что охранник, который обычно сидел на первом этаже у входа в приют, и женщина-врач совершали те же манипуляции над лежавшей на полу другой воспитательницей. И «от этого» она тоже начала приходить в себя.

Произошедшее событие было странным как для взрослых, так и для находившихся поблизости детей. Но его списали на усталость воспитательницы, из-за которой та потеряла сознание. Что же касалось Вильяма, то его минутную слабость связали с недоеданием. Он действительно мало ел, постоянно сдавал в мойку почти полные тарелки. Самому же Харту не составило большого труда сопоставить произошедшее с ним и воспитательницей. С того самого момента Вильям открыл для себя очень необычный источник получения информации об окружающем мире.

Ночью, пока все спали, юный Харт заходил в бессознательное детей, взрослых – тех, к кому можно было подобраться. Из внутренних миров своих сверстников он узнал, что есть родители, которые отказались от них, что люди за пределами детского дома живут в собственных домах и многое другое, запечатленное в их воспоминаниях. Но эти маленькие чуланчики и чердачки были несравнимы с тем кладезем знаний, который крылся во внутреннем мире любого взрослого человека. Хотя Вильям быстро переключился на исследование взрослых людей, он порой все равно навещал бессознательные своих сверстников. Это было гораздо проще, ведь не требовалось куда-то ходить, а чтобы попасть в подсознание дежурившей воспитательницы, нужно было пройти через игровую комнату.

Однажды ночью, когда Вильям уже подумал, что детский внутренний мир не даст ему ничего нового, он все-таки решил напоследок заглянуть в бессознательное одного ребенка, Эда. Это было помещение в семь-восемь квадратных метров, что-то вроде подсобки. Здесь находилось несколько игрушек, множество коробок и рисунки с воспитательницами, на головы которых падали кирпичи с неба или которых переезжал автомобиль. Эд никак не мог или же не хотел найти с ними общий язык. В этой небольшой комнатке было еще кое-что: на одной из коробок стоял светящийся светло-голубым стеклянный шар – подарок мамы Эда ему на день рождения. После того как она умерла от неизлечимой болезни, ее муж, который не приходился мальчику настоящим отцом, отдал его в детский дом.

Этот шар светил даже ярче, чем небольшая лампочка под потолком. Вильяма притягивало это сияние, и, неоднократно заходя в бессознательное Эда, он подолгу любовался шаром. В тот раз Харт, успевший привыкнуть к огромным помещениям во внутренних мирах воспитательниц и бывший всегда предельно осторожен, случайно задел коробку, на которой стоял шар. У мальчика не хватило скорости реакции, чтобы поймать его, и самое ценное воспоминание Эда разбилось вдребезги. У Харта задрожали руки, он бросился собирать осколки, порезал ладони в нескольких местах, но постепенно до него дошло, что это бесполезно. Стеклянный шар представлял собой не просто подарок – он являлся источником дополнительного света для бессознательного Эда. Тогда еще Вильям не знал, к чему это может привести, но понимал, что подобное не останется без последствий.

Уже на следующий день Эд вел себя тише воды ниже травы. Он был полностью подавлен, и Харт, наблюдавший за ним, четко осознавал причину происходящего. В тот день Вильям открыл для себя важное правило, которым впоследствии руководствовался: ничего не менять во внутреннем мире людей без необходимости, оставлять все на своих местах. Кто бы мог подумать… всего лишь светящийся стеклянный шар, а его исчезновение сломило Эда. Время шло, мальчика водили к врачу, воспитательницы решили, что, возможно, у него что-то болит. Разумеется, эти походы заканчивались ничем. Вильям испытывал необъятное чувство вины перед Эдом, которое лишило его сна. Нервная система начинала потихоньку сдавать. Еще пара бессонных ночей – и либо здоровье Харта было бы подорвано, либо его внутренний мир мог серьезно пострадать от самоосуждения.

Решение пришло прямо перед самым шагом в пропасть опасных последствий как для Вильяма, так и для Эда. Харт уже собирался что-нибудь сломать в своем внутреннем мире, чтобы хоть как-то унять невыносимое чувство вины, как обнаружил в своем бессознательном под одной из тумбочек, из которой выходили зеленые ростки с листочками, небольшую синюю тряпку, которую никогда раньше не видел. Вильям поднял незнакомую ему ткань, которая оказалась небольшим мешочком из какой-то приятной на ощупь материи.

Первым, что он извлек из мешка, был стеклянный светящийся шар. По-видимому, концентрация Харта на желании изменить случившееся в бессознательном Эда была настолько сильной, что с ее помощью он породил элемент, который мог материализовывать его мысли. Вильям не стал тратить время на поиск объяснений, почему и откуда этот синий мешок появился в его внутреннем мире, ему необходимо было срочно кое-что проверить.

Все остальные дети давно уже спали, когда юный Харт пришел в сознание. Тело было взмокшим от перенапряжения и усталости. Он встал со своей кровати и на цыпочках подошел к ворочавшемуся с боку на бок Эду. Через мгновение Вильям находился в его бессознательном. Рисунки, игрушки, коробки – все затянулось какой-то зеленовато-черной плесенью. Очевидно было одно – Эд терял свой внутренний мир, который зарастал какой-то зловонной субстанцией. Радость, которую испытал Харт от того, что в чьем-то подсознании с ним оказался тот же синий мешок, целиком охватила его. Он, не медля ни секунды, достал из него стеклянный светящийся шар, который был точной копией предыдущего, и поставил на прежнее место. Собрав осколки, которые остались с прошлого раза, в свой небольшой мешок, он покинул бессознательное Эда. Теперь юный Вильям Джейн Харт мог позволить себе заснуть.

На следующий день все наблюдали чудесное выздоровление Эда, который вновь обрел силы противостоять воспитательницам. Этот эпизод, длившийся дней шесть, многому научил Вильяма и дал информацию к размышлению. Он являлся и участником, и свидетелем того, насколько важно было оставлять бессознательное в первозданном состоянии и как могло небольшое вмешательство погубить или же вылечить человека. Вильям еще тогда понял, что хочет помогать людям разбираться с их внутренними проблемами. Также ему открылся и факт необходимости работать с собственным бессознательным. Ведь Харту не удалось унять чувство своей вины, мало того – он дал этому чувству разрастись до гигантских размеров. Конечно, это не означало, что нужно было расстаться с совестью, но задача контроля самого себя вырисовывалась однозначно.

В последующие недели Харт размышлял, чем же являлся синий мешок, который теперь уже постоянно находился при нем, в чей бы внутренний мир он ни заходил. Гипотеза о том, что он собой представлял, претерпевала некоторые изменения и окончательно сформировалась, когда Вильяму исполнилось десять. Он решил остановиться на мысли, что это отпочковавшийся канал воображения, который ему удалось каким-то образом вывести и материализовать в бессознательном. Самым поразительным было то, что у него получилось иллюзию сделать реальностью. Да, этот мешочек появлялся и выручал только во внутреннем мире, но ведь этот мир так же реален, как и внешний.

Вильям никому не рассказывал о своем даре, как и том, что помогал многим детям в приюте справиться не просто с зарождающимися, а с уже окрепшими комплексами, которыми были наводнены их внутренние миры. Так что свою практику он начал вести с юных лет. Говорить кому-то о своих необычных способностях он не хотел, потому что прекрасно видел, насколько тяжело люди воспринимают нечто новое и непонятное. Любая воспитательница детского дома готова была пойти на небольшие уступки, когда ты вписывался в ее представления об идеальном ребенке. Нетрудно предсказать последствия, которые наверняка произошли бы, расскажи Харт правду о себе. Это могло породить зависть и даже ненависть, что сделало бы жизнь в приюте невыносимой. Его могли даже положить в психиатрическую лечебницу. В общем, существование, которое устраивало Вильяма, с большой вероятностью резко бы изменилось. Харт привык исходить из худшего сценария, так как видел прямо перед собой множество примеров отнюдь не радужного развития событий. Его собственная судьба входила в их число.

К тому же Вильям не видел смысла кому-то что-то объяснять и доказывать, когда можно было просто делать. Сверстники, в чьих внутренних мирах он проводил определенные изменения, становились намного свободнее. Детей не тяготили несчастья, выпавшие на их долю почти с самого начала жизненного пути. Харт не просто удалял сорняки из их внутренних миров, но и оставлял, исходя из уникальности каждого, какой-то предмет, который бы помогал им самим справляться со сложными ситуациями в будущем. Это была внутренняя поддержка и уверенность в себе, без которых так сложно любому стать самодостаточным. Особенно детям из приюта, многие из которых винили себя в том, что оказались совершенно одни в этом месте. Вильям довольствовался преображением окружающих людей. Ему этого было более чем достаточно.

Когда Харту исполнилось четырнадцать лет, он решил подготовиться и сдать экзамены в медицинскую академию. Ему крупно повезло с одной воспитательницей, у которой во внутреннем мире все было строго распределено. Она очень долго работала учительницей в городской школе. И Харт, подключавшийся к ее бессознательному, почерпнул информацию об образовании, институтах, колледжах и о многом другом. С помощью книг, которые хранились в запечатанной коробке под кроватью в бессознательном воспитательницы, он прошел весь курс среднего образования. Конечно, кое-что могло измениться с тех пор, но база все равно была одна. Вильям видел это по тому, что преподавали им на занятиях. В пятнадцать лет Харт сдал все экзамены за среднюю школу. Это исключительное событие многих удивило: Вильям получил аттестат, будучи на два-три года младше тех, кто получал аналогичный документ в школе.

В пятнадцать лет парня не могли просто взять и отпустить из детского дома. Но Вильяму удалось договориться все с той же воспитательницей, благодаря внутреннему миру которой он успешно сдал экзамены. Он предложил ей усыновить себя, чтобы у него была возможность готовиться к поступлению в медицинскую академию, читать материал в библиотеке, а взамен он мог бы пойти работать на полставки куда-нибудь, чтобы оплачивать свое проживание.

Миссис Дэннинг согласилась помочь юному гению после того, как обсудила все с мужем. Единственное условие, о котором она попросила Харта, – немного подрабатывать, но не для нее, а для себя. У них с мужем не было лишних средств, чтобы содержать кого-то, кроме кошки. Место для ночлега ему предоставят, все остальное зависело от него.

Когда все документы оформили, Вильям переехал к мистеру и миссис Дэннинг. Ему очень повезло, так как они оба были спокойными и рассудительными людьми. От него никто ничего не требовал, к тому же мистер Дэннинг помог Харту устроиться помощником библиотекаря – лучше и не придумаешь.

Время шло, и Вильям старался каждую минуту проводить результативно. Это, разумеется, принесло свои плоды. К семнадцати годам молодой Харт стал победителем нескольких предметных олимпиад и с отличием сдал вступительные экзамены. Это позволило ему на бесплатной основе поступить в престижную медицинскую академию. Вильяму предоставили место в общежитии, плюс ему выплачивалась ежемесячная стипендия. Таких, как он, на всем потоке было не более десяти человек. Теперь его ждало обучение на факультете психиатрии, где он не мог не проявить себя с лучшей стороны.

Время, проведенное в академии, было одним из самых лучших периодов в жизни Харта: он мог наконец-то расслабиться. Вильям вплотную занялся своим внутренним миром и увлекся искусством. Больше всего его привлекало рисование. Также он начал вести дневники, в которых записывал свои размышления.

Обучение шло полным ходом, семестр сменял семестр. Из-за зависти большинства сокурсников к успехам Вильяма общение с ними было довольно сухим. Друзей он так и не нашел, но это его нисколько не смущало. Учеба давалась Харту легко, и он впервые ощущал не только внутреннюю, но и внешнюю свободу. Он уже начал забывать о своем даре, так как не использовал его, пока в начале четвертого курса ознакомительную лекцию не прочел профессор Фрэнк Дежайн. Свое обращение к аудитории он начал с фразы, что у врача может быть только один успех – выздоровевший с его помощью пациент. Все остальное профессор отнес лишь к поддержанию высокого самомнения. Еще он заявил, что лично бы отказался от всех своих званий, если бы не помог ни одному человеку справиться с мучавшим его недугом. Профессор Дежайн много поучительного рассказал в тот день, но первой фразы, которая касалась успеха, было достаточно, чтобы Вильям всмотрелся в собственные приоритеты и выбрал окончательный вариант своего будущего пути.

После одной лекции Харт подошел к Фрэнку, чтобы спросить, каким образом можно попасть на работу в лечебницу, где тот занимал должность директора. Мистер Дежайн сказал ему тогда следующее: «Послушайте, молодой человек, у меня есть один маленький недуг: я боюсь, как это ни банально, пауков. Вылечите меня, и я сразу же возьму вас к себе». Было очевидно, что профессор говорил это несерьезно. Но его лицо изменилось, когда Вильям ответил, что вылечит его всего лишь за один сеанс, который можно провести сейчас или же в любое удобное для него время. Фрэнк хоть и отнесся к этому предложению тогда скептически, ответив: «Посмотрим, а теперь вам нужно идти на следующую лекцию», но искра интереса в нем заронилась. Мистер Дежайн слышал о даровитом студенте, о нем знал весь факультет, но одно дело – учиться с отличием и выступать с научными докладами, а другое – применять свои знания на практике.

Хотя предложение Фрэнка вылечить его походило на шутку, он и правда был болен арахнофобией. Спустя месяц Вильям снова подошел к профессору с вопросом о приеме на работу и выразил готовность искоренить болезнь. На этот раз Фрэнк Дежайн не стал долго сопротивляться, так как ему действительно было интересно.

– Только, профессор Дежайн, я буду использовать свой метод, если вы не против.

– Ну, он хотя бы безопасен? Ты его уже применял?

– Да, конечно, он помогает и еще ни разу не давал отрицательных результатов.

– Что ж, любопытно. Приходи в субботу по этому адресу к двенадцати часам. Там и посмотрим на твой безупречный метод.

С этими словами Фрэнк дал Харту свою визитку, где были указаны координаты лечебницы.

Наступил долгожданный выходной день. В ту субботу Вильям Джейн Харт за полчаса разрешил проблему мистера Дежайна прямо у него в кабинете. Когда профессор пришел в себя, он вначале не поверил, что что-то вообще произошло, кроме его погружения в сон, которое действительно было неожиданным. Но, переключив внимание на пару больших мохнатых пауков, которые ползали в стеклянном кубе, он не ощутил паники внутри себя, которая была раньше. Фрэнк полагал, что от страха можно избавиться, если привыкнуть к объекту, который его вызывает (на самом деле это эффективный метод, если привычка сформируется на уровне бессознательного), поэтому и держал в кабинете пауков. Профессор серьезно посмотрел на двадцатилетнего Харта и произнес:

– Не знаю, твое ли это лечение или же моя техника дала свои результаты, но склоняюсь к первому варианту. Тем не менее, прежде чем к тебе попадет хоть один пациент, я должен знать, в чем состоит твой метод.

Вильям не стал ничего скрывать и изложил суть операций, которые проводил на открытом бессознательном в течение более чем десяти лет. Профессор не выразил ни капли сомнения по поводу услышанного. Наоборот, он стал задавать Харту разные вопросы: насколько это опасно, каковы могли быть последствия такого вмешательства? Его интересовали многие детали, связанные с методом Вильяма, которые он хотел для себя прояснить. При этом Фрэнк не спрашивал Харта о том, почему тот отличался от остальных, или что-то вроде этого. Уникальность молодого человека была очевидна, и выяснять секрет этого мистер Дежайн не собирался. Его главная задача состояла в том, чтобы сделать как можно больше пациентов здоровыми, и он видел, что Вильям мог этому способствовать.

Харту оставалось полтора года до конца обучения. Фрэнк предложил ему сдать все оставшиеся экзамены за полгода, после чего он смог бы взять его к себе на работу. Вильям сдавал экзамены и параллельно занимался ремонтом отведенного для него кабинета, который был на значительном отдалении от остальных.

Фрэнк принял Харта на работу в качестве внештатного личного помощника-консультанта, поскольку сразу после окончания академии выпускник не имел права работать врачом. Только после пяти лет стажировки в качестве помощника у действующего доктора можно было официально получить звание врача. Однако Харт вместо функций помощника выполнял все функции самого врача. Все, кто записывал или приводил Вильяму пациентов, были личными помощниками Фрэнка, которым он доверял как самому себе, вот почему о Вильяме знали пять-шесть человек во всей лечебнице.

Поскольку стипендия с окончанием обучения переставала выплачиваться, деньги у молодого гения отсутствовали. На первое время было решено сделать из пустующей достаточно просторной кладовой, которая примыкала к «офису» Харта, что-то вроде комнаты отдыха. В конце концов, она стала временным домом для Вильяма, с разрешения Фрэнка. Профессор помогал молодому человеку с обустройством рабочего и нерабочего места, а также дал ему ключ от запасного выхода из здания, который находился почти прямо напротив необычно обставленного кабинета. Получалось, что Вильям мог покидать стены лечебницы, минуя пункт охраны. Фрэнк всецело доверял Харту, которого взял под свое крыло, и тот полностью оправдывал это доверие.

Еда в больнице была сносной, крыша над головой имелась. Вильям открыл счет в банке, на который поступала зарплата по его контракту. Он даже не проверял счет и особо об этом не задумывался, Харт сделал это по просьбе Фрэнка. Они вместе разработали стратегии на все неблагоприятные ситуации, которые могли произойти. Это было необходимым, так как профессор многим рисковал в сложившейся ситуации. Вильяму оставалось лишь ждать, пока пройдет требуемый законом период, после которого он сможет получить звание доктора и официально заниматься лечением пациентов, а на его банковском счете накопится достаточно денежных средств для приобретения скромной квартиры.

С момента, когда Вильям принял первого направленного ему Фрэнком больного, прошло два с половиной года. Оставалось еще почти столько же – и Харт сможет официально именоваться доктором. Он не считал ни дни, ни недели до того, как этот момент наступит. В его памяти крепко запечатлелись слова Фрэнка Дежайна, которые он произнес на ознакомительной лекции: есть лишь один успех для врача – это вылеченные им пациенты. Все остальное существовало лишь для повышения уровня самодостаточности, а с ней у Вильяма Харта было все в полном порядке.

* * *

«Вера в себя, самоуверенность – это не пустые слова, а конкретно сформированный в человеке ресурс. Благодаря ему одни совершают поступки, которые не под силу другим. К сожалению, у многих людей этот ресурс со временем очень тесно привязывается к внешней среде. Это происходит не по вине человека, а потому, что сопротивляться подобному нигде не обучают. Процесс, при котором уверенность в себе попадает в зависимость от окружающей среды, начинается еще с детского возраста. Сперва влияние оказывают родные, которые либо поддерживают результаты деятельности своих малюток (рисунки, пение, танцы и другое), либо, наоборот, твердят им, что толку из них не выйдет. Конечно, можно понять эту логику: если, руководствуясь любовью и заботой, вселить в ребенка уверенность в себе и в своих творческих порывах, то его может ждать очень неприятное разочарование от столкновения с непредвзятой реальностью. Но не думаю, что это повод к тому, чтобы лишать маленького человека такого ценного ресурса, как вера в себя. В конце концов, можно внушить ему, что всегда следует стремиться к лучшему и не останавливаться на достигнутом.

На самом деле неважно, как ведут себя родители, ребенок в любом случае привязывает свою уверенность к их мнению. Постепенно это переносится на весь внешний мир. Что-то не вышло с первого раза, и человек уже начинает сомневаться в себе. Такое положение вещей приводит к разным последствиям: либо индивид перестает к чему-то стремиться и ничего не делает, потому что хочет избежать очередной неудачи, либо начинает искать внешние источники поддержки любыми способами. Он также может “помочь” себе пережить неудачи спиртными напитками. В общем, здесь ответвлений масса. Но у них всех один принцип: внутренняя уверенность людей в себе привязана к непостоянству внешнего мира, поэтому любое изменение в окружающей действительности выводит внутренний мир человека из равновесия, а эти изменения – неизбежны.

Эту зависимость очень сложно, почти нереально разорвать во взрослом возрасте. К тому же, помимо этой проблемы, человеку докучает масса других: комплексы, слабости, искушения. Поэтому лучше всего либо с детства закладывать в ребенка основы неиссякаемой, но здоровой самоуверенности, либо привить ему необходимость работать со своим внутренним миром и развивать его. Второй вариант даст растущему индивиду все шансы, чтобы оборвать в будущем нить зависимости между внутренним миром и внешним. Даже если у него не получится это сделать, то он сможет по крайней мере регулировать натяжение этой самой нити».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 6. В глубоком отчуждении

Спустя неделю после случая с мистером Клоузом к Вильяму записали очередного пациента. Ситуация была нетипичной: в карточке больного говорилось, что несколько дней назад он впал в кому, из которой его не удается вывести. Вообще, с подобными проблемами ни к докторам больницы, ни конкретно к Харту не обращались: кома не была психическим отклонением. Поэтому Вильям решил позвонить Сидни, чтобы узнать подробнее о записанном пациенте. Она взяла трубку и, видя, от кого исходил звонок, первая начала разговор:

– Доброе утро, мистер Харт. Чем могу помочь?

– Сидни, доброе утро. Хотел у тебя спросить, не оставлял ли кто-нибудь больше информации о моем следующем пациенте?

– Вы имеете в виду что-то большее, чем то, что он в коме?

– Да. Имеются ли какие-то подробности? Не могу понять, почему его направили именно в психиатрическую лечебницу.

– Мистера Вэйла записала его тетя. Я говорила ей, что в нашей больнице лечат людей с психическими отклонениями, а не находящихся в коме. Но она настояла хоть на каком-то осмотре, потому что, по ее словам, Джон Вэйл впал в кому безо всяких видимых причин. Миссис Вэйл рассказала, что она разговаривала с ним в его комнате, потом отвлеклась на входящий звонок на несколько минут, а когда вернулась в комнату Джона, он уже лежал без сознания. Я связалась с мистером Дежайном, и он разрешил записать пациента вам.

– Хорошо, буду тогда готовиться к встрече, – произнес теплым тоном Вильям и, поблагодарив Сидни за подробности и пожелав хорошего дня, положил трубку.

Этот случай был абсолютно новым вызовом. Обычно Харт подключался к бессознательному людей, которые просто спали. Но чтобы погрузиться во внутренний мир человека, находящегося в коме, – такого опыта у Вильяма еще не было.

Встреча с Вэйлом состоялась через два дня. За это время Вильям пытался составить гипотетическое представление о том, что может его ждать в бессознательном человека, впавшего в кому. Но никакого конкретного предположения не сформировалось. Его могло ждать все что угодно.

Джона привезла на кушетке одна из медсестер. Он лежал безо всякого движения, казалось, даже не дышал. В досье указывался возраст двадцать восемь лет, хотя на вид ему можно было дать все сорок. Рядом висела капельница и еще какие-то приборы, фиксирующие показатели состояния Джона. Самое удивительное, что ничего из этого не поддерживало его жизнедеятельность, лишь измеряло ее параметры. Наверное, врачи, которые занимались случаем мистера Вэйла, сами были в растерянности. Никаких следов иголок на руках. Одним словом, организм Джона каким-то образом самостоятельно поддерживал свое существование. Даже капельница не была введена, ее привезли на всякий непредвиденный случай.

После небольшого внешнего осмотра и анализа полученной о пациенте информации Харт начал склоняться к выводу, что состояние Джона было все-таки не совсем комой. Больше оно походило на очень глубокую медитацию. Он читал об этом в книгах о йоге, пока учился в академии. Это предположение объясняло, по крайней мере, слова тети Вэйла о том, что он самостоятельно впал в кому.

То, что Джона подключили к измерительным устройствам, было правильным решением. Оставалось надеяться, что эта идея сразу пришла врачам, проводившим осмотр, и они не вкачивали в него никаких сильнодействующих препаратов. Это могло бы вызвать необратимые последствия в бессознательном Джона, причем в худшую сторону, особенно если он действительно находился в состоянии глубокой медитации. Вильям расположился в кресле, стоявшем ближе к кушетке, на которой лежал Вэйл, и сосредоточил на пациенте все свое внимание.

«Я уж думал, не получится… Но все вышло превосходно», – обрадовался Вильям, осматриваясь по сторонам. Да, как и следовало ожидать, Харту было куда идти. Он оказался в просторном, невероятных размеров, зале, напоминавшем храм. Очень высокий потолок, сделанный из прозрачного стекла со множеством небольших цветных вставок, на которых были изображены известные события из истории человечества. Над мраморно-каменным полом в воздухе медленно парили разные мировые реликвии: терновый венец, статуи Будды, черный камень Каабы. Стены были окрашены в белый и светло-зеленый цвета.

Вильям направился к выходу, который находился в другом конце зала. Как только он оказался на расстоянии пары метров от него, огромные двери сами распахнулись. Харт очутился в другом зале, его размеры казались еще большими. В нем прямо из красноватого мраморного пола росло множество самых невероятных цветов. Разнообразные фонтаны очень искусного скульптора украшали это место.

Харт переходил из одного помещения в другое. Их было так много, что, в конце концов, постоянно отвлекаясь на внеземную красоту бессознательного Джона Вэйла, Вильям перестал их подсчитывать. Но абсолютно невероятным стал тот факт, что последний из залов заканчивался открытой дверью, которая вела на усеянное цветами поле. Харт никогда еще не выходил за пределы бессознательного. Осмотревшись кругом на теплом открытом воздухе и увидев, как великолепная постройка смотрелась снаружи, он понял одно – Джону каким-то образом удалось полностью подчинить себе силу воображения, которое слилось с его бессознательным в одно целое. Это было невероятным открытием, которое находилось прямо перед глазами Вильяма.

– Вам нравится, мистер Харт?

От неожиданного вопроса, который донесся из-за спины, Вильям вздрогнул. Он резко обернулся.

– Извините, что напугал вас, я не хотел.

Перед Хартом стоял тот самый Джон Вэйл, который лежал на кушетке в его кабинете, только на вид не старше пятнадцати лет. Он был босиком, в длинном белом хитоне и улыбался своему гостю.

– Как это возможно? – полушепотом произнес Вильям, пытаясь понять происходившее. – Получается, вы контролируете свой внутренний мир полностью? То есть ваше сознание пребывает в вашем же бессознательном, как будто это внешний мир?

– Да, пожалуй, так. Думаю, это не должно вас сильно удивлять, ведь вы сами посещаете свой внутренний мир, скорее всего, тоже благодаря материализации сознания. И давайте, может, перейдем на ты, если это приемлемо, – Джон немного помолчал, а затем продолжил: – Просто ты раньше не сталкивался с кем-то еще, помимо себя, в чьем-то подсознании, именно это и вызвало твое недоумение. Наверное, у тебя есть вопросы. Я постараюсь дать на них ответы во время нашей прогулки.

После того как Вэйл закончил говорить, они вместе с Хартом двинулись вниз по пологому склону, густо покрытому зеленой растительностью. Вильям не стал долго копаться в своих мыслях и решил начать с того, что первым пришло на ум:

– Ты как будто ждал меня. Тебя нисколько не удивило чье-то появление в своем внутреннем мире?

– Нет, нисколько, – с улыбкой произнес Джон, который то смотрел себе под ноги, то пытался заглянуть за горизонт. – Если бы я тебя не впустил, ты вряд ли смог бы проникнуть сюда. Разве тебе не показалось странным, что мое подсознание было готово принять тебя безо всякого сопротивления?

– Да, – задумчиво произнес Вильям, – я даже как-то и не обратил должного внимания на легкость погружения в твое бессознательное. Хотя это, конечно, очень важный момент. Куда мы идем?

– Увидишь. Думаю, времени, которое мы потратим на прогулку, должно хватить на то, чтобы ты смог задать все интересующие тебя вопросы.

– Даже не знаю, мысли разбегаются, мне еще не доводилось сталкиваться с такой удивительной ситуацией.

– По этой причине я и не собираюсь тебя торопить. Подумай хорошо, что бы тебе хотелось обсудить со мной, а там уж разговор сам собой сложится.

Харту понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. Джон Вэйл был первым человеком, который настолько владел ситуацией в своем внутреннем мире. Он намного обгонял даже самого Вильяма. Харт размышлял, одновременно рассматривая вдоль тропинки удивительных расцветок камни, которые походили на гальку.

– Как тебе удалось так изучить свой внутренний мир и так гармонично в нем все выстроить? – решил начать диалог Вильям.

– Этот вопрос сродни вопросу, каким образом у тебя получается проникать в подсознание другого человека. Ответить сложно, но я постараюсь. Мое детство прошло в очень бедной семье. Постоянные ссоры родителей в конце концов закончились разводом. Если бы не мое открытие внутри себя другой стороны реальности, то мне бы вряд ли удалось встретить радость в жизни. После развода меня взяла к себе тетя – мамина сестра. Меня и так переселили жить к ней, пока длились юридические тяжбы. А после того, как все произошло, я оказался никому не нужен. Она же оставила меня не из любви. Избавиться от меня ей не давала совесть, и тетя не раз мне об этом говорила. Кроме того, это прекрасно читалось в ее отношении ко мне.

Харт молча шел рядом и смотрел на проплывающие облака, когда Джон перестал рассказывать. Вильям думал над несколькими вещами сразу. Во-первых, о том, что существовали и другие люди, имеющие аналогичный дар, а значит, он был не одинок в своих способностях. Во-вторых, о том, как Джону удалось полностью локализовать все негативное и создать настолько полноценный и удивительный мир внутри себя. В-третьих, Харту хотелось знать, куда они шли.

Их беседа продолжалась после небольших перерывов, которые были необходимы Вильяму, чтобы собрать разбегающееся по сторонам внимание. Харта больше всего интересовал опыт Вэйла, который он получил в ходе взаимодействия с самим собой. Ведь этот уникальный опыт обустройства бессознательного Джона, при котором достигалось отсутствие связи внутреннего мира с внешним, мог стать лекарством для каждого. Но в дальнейшем разговоре Вильям понял одно – обстановка внутри подсознания Джона была заслугой дара, которым тот обладал. Его гениальность заключалась в умении отстроить свой внутренний мир. Даже Харту было бы непросто создать в своем бессознательном нечто подобное, руководствуясь объяснениями Вэйла. Обычному человеку такого результата, к сожалению, не достигнуть, потому как, помимо умения входить в свой внутренний мир, необходимо чувствовать, каким образом его правильно обустраивать. Без понимания того, как ухаживать за ним и умело поддержать в нем гармонию, что у Джона получалось на интуитивном уровне, такое бессознательное не возвести.

– Вот мы и пришли, – спокойным мягким голосом произнес Вэйл, проводя рукой впереди себя, – я хотел именно это тебе показать.

Вильям не верил своим глазам. Он с Джоном стоял на небольшом холме, откуда прекрасно просматривалась располагавшаяся внизу деревня. Простые хижины с соломенными крышами, колодцы, а главное – в поселении были жители. Кто-то шел с корзинами, в которых лежали фрукты и овощи, кто-то просто сидел в тени деревьев и разговаривал с товарищами. Воссоздать во внутреннем мире не воспоминания о людях, а самих людей… Материализовать их да к тому же сделать самостоятельными субъектами с собственными желаниями и волей – это потрясало воображение. Такое выходило за любые известные Харту рамки.

– Я готовился к чему угодно: дождю, который шел бы вверх, к радугам, формирующим шар, и другим геометрическим аномалиям, но это… Это в высшей степени поразительно! – произнес с трепетом в голосе Вильям, всматривающийся в деревню.

– Я рад, что ты оценил. Этот мир отличается от того, в котором пребывает мое тело. Здесь все будет по-другому… – мечтательно произнес Джон, а затем добавил с улыбкой: – Забавно, как складывается судьба, не так ли? Мне даже и в голову прийти не могло, что тетя поведет меня в психиатрическую лечебницу. Тем более что в этой лечебнице окажется такой непростой доктор. Все сводится к одному – случайностей не существует.

На этом Вэйл остановился и задумчиво стал рассматривать, чем занимались люди внизу. Было очевидно, что он не просто так демонстрировал Харту глубину своего подсознания. Его творение приобретало масштабы внутренней вселенной. Это означало, что он находился перед выбором: либо вернуться во внешний мир, либо остаться во внутреннем. Сознание у каждого только одно, и человек не может пребывать в двух мирах одновременно, хотя… существует столько исключений из правил. Тем не менее Джон явно этого не мог. Определить выбор, на котором Вэйл остановился, не составляло для Вильяма особого труда. На Харта возлагалась непростая задача – попытаться объяснить всем, кто находился во внешнем мире, то, что происходило с Джоном. Об этом не нужно было спрашивать, Вильям прекрасно понимал просьбу Вэйла безо всяких слов. Теперь все встало на свои места, в том числе причина, по которой пациент Харта впустил его в свое бессознательное.

– Я сделаю все, что в моих силах, – произнес Вильям.

– Спасибо тебе. Если будет время, заходи на чашку чая, – дружеским тоном произнес Джон, заглянув Харту в глаза.

Они обменялись напоследок двойным рукопожатием, и через мгновение Вильям очнулся в своем кабинете. Время было уже позднее. В животе сильно урчало, так как почти с самого утра в желудок ничего питательного не попало.

Хорошо, что он заранее договорился с Сидни, чтобы к нему никого не впускали, пока идет терапия. Вильям смотрел на лежавшего Джона. Этот человек – живее всех живых, а о здоровье его внутреннего мира можно слагать легенды. Харт перевел взгляд на стоявший в углу фонтан. «Я всего день пробыл в бессознательном, и у меня урчит в животе. Как же удается Джону находиться внутри себя уже в течение стольких дней и при этом поддерживать свой организм в норме? Хотя… Возможно, ответ в том, что он находится именно в своем бессознательном, а не в чьем-то…»

Харт позвонил Сидни и извинился за то, что процедура длилась так долго. Она дожидалась окончания терапии, и уже через десять минут после звонка за Джоном пришли медсестры.

– Мистер Вэйл сегодня ночует у нас? – спросил Вильям их.

– Думаю, да, – ответила одна из медсестер. – Судя по датчикам, у него все в норме. Его, скорее всего, заберут завтра утром и отвезут обратно в городской госпиталь.

– Хорошо… – задумчиво произнес Вильям, зажав руки в замок около подбородка.

Случай был слишком нестандартным, чтобы дожидаться утра. Харт решил в срочном порядке обсудить все с Фрэнком. Пожалуй, он был единственным, кто мог помочь в этой ситуации или же дать ценный совет. Профессор Дежайн приехал в больницу спустя полчаса после звонка Вильяма. Когда речь шла о чьем-то здоровье, он реагировал быстро.

– Извини, Фрэнк, я, наверное, не вовремя. Хотел еще раз попросить прощения у тебя, уже не по телефону, – начал разговор Харт.

– Никаких извинений, Вильям. Мы оба знаем, что ты меня не чай пить позвал. Что там с нашим пациентом, который в коме? Расскажи все еще раз более подробно.

Харт рассказал Фрэнку о результатах своего визита в бессознательное пациента, о том, что он видел и, конечно, о просьбе Джона.

– Да уж, ситуация за гранью фантастики, – произнес мистер Дежайн, когда Вильям закончил свой рассказ. При этом он не выразил ни капли сомнения в правдивости того, о чем говорил Харт. После небольшой паузы профессор продолжил: – Ну, давай подумаем, что мы можем для него сделать. Естественно, что ввести в курс дела каждого: врачей, тетку Джона – это пустая трата времени. Если даже я воспринимаю это все с трудом и лишь по той причине, что доверяю тебе, то до остальных нам точно не достучаться.

Фрэнк откинулся на спинку кресла и начал усиленно искать решение для сложившихся обстоятельств. В молчании пролетело около двадцати минут.

– Пожалуй, есть одна идея. Я лично напишу отчет по обследованию твоего пациента. Думаю, это может сработать.

Профессор поднялся с кресла и быстро вышел из кабинета. Он не любил пускаться в подробные обсуждения, имея в голове сформированный план, вместо этого он просто шел и реализовывал его. Харту оставалось только ждать, не потребуется ли его помощь Джону.

В пять утра Вильяма, заснувшего в кресле, разбудили легкие толчки в плечо. Перед ним стоял Фрэнк, протягивавший ему несколько скрепленных между собой листков бумаги.

– Вот. Подпиши это, – скомандовал оживленный мистер Дежайн и отдал Харту медицинское заключение, которое он сам составил. В нем говорилось, что у Джона очень редкий вид комы, связанный с психическим помешательством. Рекомендовалось никаким образом не беспокоить Вэйла и только регулярно проверять датчики, которые измеряли его жизнеспособность. На самом деле было еще много чего расписано, все испещрено медицинскими терминами. Фрэнку даже удалось где-то найти научное объяснение тому, почему организм Вэйла находился на полном самообеспечении. Он вписал это в самый конец медицинского заключения. В общем, суть была краткой и понятной: поместить Джона там, где его никто не будет беспокоить, продолжить следить за его жизнеспособностью и ждать, пока он придет в себя. Для решения затруднений, которые могли возникнуть, профессор Дежайн оставил номер лечебницы.

Как только Вильям поставил свою подпись, Фрэнк отнес заключение дежурной медсестре, чтобы та уже передала его людям, которые приедут за Вэйлом. После профессор снова зашел в кабинет к Харту.

– Что ж, Вильям, мы сделали все от нас зависящее. Остается надеяться, что мистера Вэйла не будут беспокоить и персонал госпиталя, где он скоро окажется, привыкнет к чудесам.

Перед своим уходом он добавил, что даст Харту два дня для отдыха, чтобы тот восстановил силы, и посоветовал ему как следует отоспаться. Это был прекрасный совет, от которого сложно было отказаться.

* * *

Где-то в районе трех часов дня к Вильяму зашел Томас. Они много говорили о том, насколько важно поддерживать связь с самим собой и прислушиваться к внутреннему голосу. Конечно, это были не единственные темы, которые они обсудили в тот день.

Ближе к вечеру, когда кабинет опустел и ничего особенного не намечалось, Харт достал чистый холст. Ему хотелось запечатлеть знакомство с Джоном Вэйлом. Он рисовал картину, не отрываясь, около пяти часов. На ней были изображены двое, стоявшие на холме и устремившие взоры на расположенную внизу небольшую деревню.

* * *

«Воображение – это неотъемлемая часть внутреннего мира любого человека, но лишь в исключительных случаях оно всецело принадлежит бессознательному. Если взять среднестатистического индивида, то его внутренний мир будет выглядеть следующим образом:

Конечно, это несколько упрощенная схема, так как здесь не отображен внешний мир, который находится за рамками внутреннего и также имеет пересечения с каждым из рассматриваемых элементов посредством сознательного. Но, тем не менее, для рассмотрения нашего вопроса она сгодится. При уникальном стечении обстоятельств бессознательное может подчинить себе воображение и чувства. Именно это получилось сделать у Джона Вэйла. Его схема внутреннего мира выглядит следующим образом:

Джон обрел полный контроль над своим внутренним миром, над его корнем, которым является бессознательное. Если же вернуться к тому, как это все выглядит в нормальном виде, то воображение является свободным элементом во внутренней системе человека. Именно благодаря небольшому его пересечению с бессознательным мне удается заглянуть в материализованный духовный мир человека. Воображение может использоваться как во благо, так и во вред. Ни один предмет, который находится во внутреннем мире индивида, не был создан самостоятельно. Ни одна вещь не может существовать и тем более менять свою форму без участия в этом воображения. Оно как бы является заводом по производству всего, что наполняет наше подсознание. Именно с воображением связана и человеческая субъективность, которая выражается, в частности, в оценке фактов и их искажении. Воображение может раздуть любые наши комплексы и фобии или же уменьшить их до незначительных размеров. Оно является краеугольным камнем в мировосприятии человека.

Воображением необходимо уметь управлять. С помощью него можно открыть источники неиссякаемого потока самоуверенности и вдохновения, а можно наткнуться и на необъятные сундуки с депрессией и апатией. Это скорее инструмент, наподобие логики (с которой они тесно связаны как элементы одной подсистемы), и им можно создать как огромный лес, наполненный живыми организмами, так и ядерную боеголовку.

Как использовать воображение – зависит от самого индивида. Но поскольку подавляющее большинство не особо заботится о своем внутреннем мире, то чаще оно действует само по себе, то есть, иначе говоря, оно в большей степени контролируется внешним миром. Эта зависимость страшнее, чем зависимость самоуверенности от внешних обстоятельств. Уверенность в себе – лишь отдельно взятая деталь в духовном мире человека, в случае с воображением речь идет о механизме, который принимает активное участие в создании таких вот деталей.

Когда этот самый механизм подчиняется внешнему миру больше, чем внутреннему, получается так, что какое-то событие из окружающей действительности, даже незначительное на вид, может явиться катализатором серьезных психических нарушений. Ввиду того что индивид не контролирует свое воображение, он может подхватить любую болезнь в свой внутренний мир, который станет для недуга плодородной почвой. Можно даже не говорить о том, что этот механизм, свободный от присмотра, будет содействовать развитию отклонений, которые были заложены в человека с детства. Воображение может также способствовать становлению светлого и доброго в людях. Но когда управляет воображением внешний мир – все зависит уже от того, кому как повезет, так как над человеком властвует случайное стечение обстоятельств.

Конечно, на самом деле контролировать этот механизм не так-то просто. Уйдут годы кропотливой работы на то, чтобы добиться хоть какого-то результата по устранению зависимости между воображением и внешним миром. Но только благодаря уходу от этой связи человек сможет сам создать в своем внутреннем мире то, что он считает правильным и необходимым. Только тогда окружающая его действительность перестанет навязывать ему все новые и новые проблемы, которые по мере накопления оставляют следы в самом бессознательном.

Задача очень непростая. В действительности может не хватить целой жизни, чтобы прийти к тому, чего достиг Джон Вэйл. Но даже просто размышление на тему влияния внешнего мира на внутренний уже ведет человека в правильном направлении. Порой важен сам процесс, а не результат. Если стараться и искренне стремиться к исправлению ситуации, то о результате задумываться и не нужно – рано или поздно он все равно придет».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 7. И вместе их двое

Редко, конечно, но все же Вильям навещал безмятежно лежавшего в палате одного из городских госпиталей Джона Вэйла. В первый визит Харта даже будила медсестра, потому что тот «уснул» прямо сидя на стуле. Она объяснила, что время для посещений уже прошло, и посоветовала побольше отдыхать.

Мир Джона цвел на глазах. Харт и Вэйл общались на философские темы о мироздании и бытии. О том, что такое хорошо, что такое плохо, об относительности всего и, конечно же, о бессознательном. Когда Харт заходил в палату к Вэйлу, тот ощущал его присутствие. Для него не составляло труда приглашать Вильяма в гости, не используя при этом обычных методов донесения информации. В тот раз, когда медсестра застала Харта спящим, он рассказывал Джону о том, что предпринял Фрэнк Дежайн, чтобы помочь в разрешении его непростой ситуации. Вэйл поблагодарил Вильяма и передал признательность профессору.

Они ходили уже по небольшому городу: поселение разрасталось. Кругом были люди самых разных возрастов. Все вели себя очень дружелюбно, и каждый занимался каким-то делом.

– У тебя получилось создать утопию? – спросил Вильям Джона, когда они проходили мимо прилавков с фруктами.

– Да, что-то очень похожее. Я стремился к этому многие годы. В конце концов с опытом неудач мне удалось постичь одно: свободный внешне человек, то есть финансово независимый, лишь в редких случаях готов принять идеальный мир. А все потому, что внутри он совсем не является свободным. Помню, как оставлял уже почти достигший гармонии внутренний мир, отвлекаясь на какие-то внешние обстоятельства, и он терял возвышенное состояние. Приходилось заново заниматься возведением гармонии. Сейчас же, на протяжении, наверное, третьего месяца, я пытаюсь меньше времени уделять контролю, вкладывая во внутренний мир каждого жителя города настоящую свободу. Ты видишь, как они что-то делают, чем-то заняты, но попробуй проникнуться атмосферой, что нас окружает, – эти люди полностью самодостаточны, и они ни в чем не нуждаются. В них отсутствует зависть, злость, похоть, они любят себя и к другим относятся так же, как к себе.

– Невероятно, – произнес еле слышным голосом Харт, который был заворожен атмосферой внутреннего мира Джона.

– Да, пожалуй, – с улыбкой ответил Вэйл, – но, возможно, мне все-таки еще удастся тебя поразить…

Тот день пролетел незаметно. Вильям был так увлечен беседой с Джоном, что не смотрел на часы, поэтому неудивительно, что медсестра застала Вильяма в «спящем» состоянии. Перед возвращением во внешнюю реальность, вызванным стараниями работницы госпиталя, Харт все-таки успел попрощаться с Джоном.

* * *

В пятницу Сидни записала к Вильяму на прием нового пациента. У него было очень редкое расстройство, которое в подлинном виде встречалось Харту всего два раза за его практику (девяносто процентов случаев – простое самовнушение). Больного звали Ричард Хэнс. Он работал в какой-то научной лаборатории и занимался изобретением умной техники для военных нужд. Вместе с этим у него хватало времени на преподавательскую деятельность. Профессор Хэнс читал лекции в техническом институте имени Карла Верналеса. Студентам, окончившим это заведение, предлагали рабочие места в лучших частных и государственных компаниях страны. Очередь за дипломированными специалистами составлялась на многие годы вперед. Мистер Хэнс прилетал в субботу. Он жил в другом городе, но записался именно в ту лечебницу, где директором был Фрэнк Дежайн.

Поскольку его проблемой, зафиксированной в личном деле, было раздвоение личности, то, естественно, его направили к Харту. Вообще, все, кто имел подобное отклонение, являлись одаренными в чем-то людьми. Вильям вспомнил, как у него проходил лечение актер, который настолько проникнулся одной из своих ролей, что в нем начали жить две разные личности. С тем же диагнозом к Харту на сеанс терапии попала писательница Эмма Роуз: в ней умещались три разные Эммы – маленькая девочка, взрослая женщина и пожилая дама. В любое из этих состояний она могла впасть в совершенно непредсказуемый момент. Теперь вот добавится физик-математик, если диагноз поставлен правильный.

Проверить это нетрудно. Дело в том, что у тех, кто страдает раздвоением личности, происходит своего рода мутация на уровне подсознания. Во внутреннем мире находится два (или более) не соединенных друг с другом бессознательных. С подключением к одному из них у человека изменяется и сознание – он может стать совершенно непохожим на себя прежнего, хотя, тем не менее, будет самим собой. Точнее, тем собой, которое выросло и сформировалось во внутреннем мире. Можно провести аналогию: возьмем яблоко, оно будет воплощать бессознательное. Из-за каких-то аномальных условий у него появляется выступ типа кочки. Она не тревожит, не болит и совершенно не мешает жизни. Но при определенных обстоятельствах эта кочка начинает становиться все больше и больше (особенно это происходит в случае, когда человек не устраивает себя таким, какой он есть), пока не перерастает в полноценное яблоко. В конце концов оно отмежевывается от того, на котором выросло. Именно после разъединения двух бессознательных человек перестает собой управлять. С того самого момента в нем пребывает две личности, каждая из которых имеет свое подсознание, свои принципы и воспоминания (часто вымышленные). В общем, два бессознательных находятся в одном внутреннем мире и имеют одно физическое тело. Единственное, что оставалось загадкой для Харта в этой болезни, каким образом происходила смена личностей. Он остановился на гипотезе, что переключателем являются какие-то определенные внешние обстоятельства. Но у него не было достаточных оснований, чтобы всецело доверять этой теории.

* * *

Наступила суббота. Ричард Хэнс пришел точно к назначенному часу. Фрэнк попросил Харта принять пациента в кабинете, который пустовал, пока один из врачей находился в отпуске. В этом белом «офисе» Вильям выглядел как самый типичный доктор. Белоснежные стены, два простых стула, деревянный стол.

– Добрый день, вы доктор Харт? – спросил заходивший в кабинет мужчина среднего роста с острым подбородком.

– Да, мистер Хэнс. Вы точно к установленному времени.

– Не люблю опаздывать. Так же как и отвлекать раньше намеченного срока, – сухо произнес профессор, снимая пальто.

– Вам рассказывали, что за терапия вас ожидает?

– Говорили что-то о гипнозе или вроде того. Пусть хоть что будет, лишь бы мне удалось избавиться от этой взявшейся из ниоткуда напасти.

Харт начал спрашивать пациента о его проблеме. Ричард Хэнс не особо хотел обсуждать свой недуг, это читалось в его глазах, но, понимая важность задаваемых вопросов, отвечал на них открыто.

– Я рассказываю вам все, что знаю сам. Началось это около недели назад. В один из рабочих дней у меня случился обморок, как я думал, но после того, как сознание вернулось, передо мной предстал кабинет, находившийся в невероятном хаосе. Как оказалось, камеры наблюдения сняли нечто иное, нежели лежавшего без сознания человека. Когда я смотрел записи, то не верил своим глазам, но деваться было некуда. Я вел себя как идиот: рисовал ручкой на полу, разбрасывал различные предметы, брал все что ни попадя в рот. Хорошо, что никаких опасных реагентов и ничего острого вроде ножей или ножниц на видном месте не находилось. Только несколько карандашей разжевал. В общем, даже обезьяны ведут себя лучше, чем я, когда это со мной происходит. Уже на следующий день мне пришлось взять отпуск, сами понимаете. Нельзя допустить, чтобы кто-то застал меня в таком вот состоянии. Я думал, что все пройдет, если дать организму пару-тройку дней отдыха. Но приступы не прекратились, они даже участились и могут сейчас произойти несколько раз в сутки.

Профессор Хэнс остановился, а затем добавил:

– Поверьте, я ни за что не пришел бы в заведение такого типа. Но когда ты не можешь ни работать, ни преподавать, а дома стягиваешь себя ремнями от греха подальше, то другого выхода особо и не видишь. Поэтому надеюсь, что вы сможете мне помочь.

Ричард Хэнс отвел глаза и пристально начал всматриваться во что-то за окном.

– Конечно, профессор, я думаю, что вылечить вас удастся.

Харт задал Хэнсу еще несколько вопросов: о том, что он ощущал, когда приходил в себя после приступов, не замечал ли он какой-то в них последовательности и другие. Затем Вильям попросил профессора лечь на кушетку и сказать, когда будет готов к обследованию. Долго уговаривать не пришлось, уже через пару минут Харт оказался во внутреннем мире Хэнса.

Да, как и предполагалось: общий канал к двум бессознательным. Харт прошел в одно из них через серовато-желтую, с облупленной в нескольких местах краской дверь. Вильям оказался в хорошо обставленной лаборатории – что-то вроде домашнего кабинета, в котором можно было проводить эмпирические наблюдения. Здесь находилось много стальных деталей, стоял большой шкаф с книгами по математике, физике, химии. Были и философские трактаты, но, судя по тому, на каком отдалении от черного массивного кресла, придвинутого к рабочему столу, они находились, в них профессор не ощущал особой потребности.

Свет горел везде, в каждой из четырех комнат. Помимо рабочего кабинета-лаборатории, в этом подсознательном Ричарда Хэнса находились гостиная, спальня, совмещенная с центром по изучению звездного неба, и кухня. Что касалось кухни, она была очень необычной. Ее обстановка больше подходила лаборатории. Она была заполнена различными изобретениями. Обои отсутствовали, стены состояли из постоянно двигавшихся шестеренок, гаек и прочих механических деталей. Вся комната была сделана в таком стиле. В ней царило движение. На потолке висели диковинные лампы, в каждую из которых как будто было поймано миниатюрное солнце.

Вильям заглянул в нечто, напоминающее холодильник. Внутри находился целый цех, в котором множество железных рычажков создавали новые детали. Харт закрыл дверь и только после этого всего посмотрел на пол. Тот был прозрачным, как будто из стекла. Под ним пролегали трубы разных размеров и вились толстые провода, между которыми порой проскакивали искры. Одним словом, это была кухня, где готовились изобретения профессора, генератор его гениальных мыслей. После увиденного напрашивался закономерный вывод: Ричард жил процессом придумывания все новых механизмов, приборов и устройств.

Вильям достал блокнот и, пройдя еще раз по каждой из комнат и тщательно осмотрев обстановку, сделал несколько записей. Судя по всему, именно это бессознательное сопровождало мистера Хэнса всю его жизнь. После того как картина с подсознанием первой личности более-менее стала ясна, подошла очередь для знакомства со второй. Харт отправился во второе бессознательное, которое также нашло приют во внутреннем мире профессора и которое так ему мешало.

Ручка повернулась, и за скрипнувшим замком Вильяму открылась суть второй личности профессора. Харт зашел в ярко освещенную белоснежную комнату. Свет поступал из стыков между стенами неправильной формы, из углов, в которых они сходились с гладким полом и вытянутым, напоминающим купол потолком, а также из трещин, которыми была усеяна комната. Это напоминало трескающуюся скорлупу. Из центра второго бессознательного Хэнса прямо на глазах формировалось что-то наподобие дерева. Оно было из белого пластика, как и все остальное. Корни прочно упирались в пол, и от них шло несколько трещин в разные стороны.

Харт подошел поближе к центру комнаты. На ветках странного дерева появлялись необычные отростки. Это были миниатюрные макеты зданий, различные постройки, которые находились в стадии зародышей. Они усеяли дерево, словно листья. Их были сотни, если не тысячи. Вильям не спускал глаз с чуда, которое по чуть-чуть росло каждую минуту и крепло прямо на глазах. Этот процесс обладал каким-то гипнотическим притяжением. Тем не менее Харт смог взять себя в руки. Ситуация была непростой, но понятной, и он решил заканчивать сеанс…

– Надеюсь, что я просыпаюсь от пройденной процедуры, а не от очередного помутнения рассудка, – произнес Ричард Хэнс, приходивший понемногу в себя.

Харт объяснил ему, что обследование прошло удачно и что ему потребуется время на осмысление полученных данных. Вильям порекомендовал профессору остановиться в какой-нибудь гостинице или же заночевать в лечебнице, что было более подходящим, хотя, возможно, менее приятным вариантом. Он пояснил, что лучше одну ночь провести в здании больницы, так как его болезнь медленно, но верно прогрессировала.

Ричард Хэнс, конечно, не хотел оставаться в лечебнице, но предпочел все же именно этот вариант во избежание неприятных ситуаций. Кто знал, что он еще мог натворить. Вильям напрямую связался с Фрэнком Дежайном, и тот решил вопрос с предоставлением мистеру Хэнсу палаты на одну ночь. Через несколько минут за профессором зашли медсестры. Харт проводил взглядом выходящего из кабинета пациента, который болел гениальностью (помимо той, что была связана с физикой и математикой), о которой он когда-то, судя по всему, забыл.

Вильям позвонил Сидни и объяснил, что нужно было по возможности сделать для Ричарда Хэнса. После этого он направился в сторону своего кабинета. Вылечить любого человека, страдающего раздвоением личности, ему труда не составляло. После того как определено, какое из бессознательных принадлежало пациенту изначально, второе следовало ликвидировать. Звучит, конечно, грубо, но это было единственным решением: отпочковавшееся подсознание стоило убрать из внутреннего мира. Для этого у Харта имелось специальное устройство, которое он сам разработал и мог в любой момент извлечь из своего синего мешка. Оно напоминало средних размеров фонарик, только на конце располагалось отверстие, как у пылесоса. Это был депреобразователь, который бесшумно и без остатка разрушал бессознательное, втягивая его в себя.

Но Харт видел препятствие, которое помешало ему вылечить профессора в тот же самый день: бессознательное, рожденное от начального, было значительно прекраснее первого. И это понимал только Вильям. Очевидно, что с профессором даже не стоило обсуждать его вторую личность. К тому же нельзя было закрывать глаза на тот факт, что Ричард вел себя не совсем адекватно во время его переключения на второе «я», и исправить подобное поведение не представлялось возможным, даже если бы Хэнс каким-то чудом согласился оставить только второе бессознательное. Суть состояла в следующем: в профессоре уже почти до конца была сформирована гениальная составляющая нового внутреннего мира, но всему остальному еще предстояло появиться. Никаких комнат, кроме той, в которой росло необычное дерево, в новом бессознательном не было. Поэтому если, к примеру, стереть изначальный вариант, то профессор останется абсолютно гениальной и в такой же степени социально не адаптированной личностью. У него, конечно, мог быть спрятан где-то чердачок или небольшая кладовка, поисками которых Харт не стал заниматься. В таком случае профессор стоял бы на одной ступени с детьми, не выше.

Вильяму предстояло решить непростой вопрос: как сохранить вторую, неполноценную, но такую светлую личность профессора Хэнса и при этом вылечить его? Только один человек мог дать Харту совет, к нему он и отправился.

– Прекрасно понимаю, что ты испытываешь, Вильям. Теоретический вариант того, как можно поступить, я тебе предложил. И предупредил, в какой ситуации ты можешь оказаться, – серьезно произнес Джон Вэйл.

– Думаю, это того стоит, – ответил Харт, глядя на пролетавших мимо бабочек.

– Что ж, тогда не забудь потом все мне рассказать. Думаю, у тебя все должно получиться, и желаю удачи, – дружески напутствовал Джон растворявшегося в воздухе Вильяма.

– Спасибо… – Харт произнес что-то еще, но только «спасибо» донеслось до Вэйла из перешейка, соединявшего внутренний и внешний миры.

В тот же день Вильям побывал у приюта, в котором когда-то провел столько времени своей жизни. Воспоминания переполняли и разливались теплыми ощущениями по всему телу. Он не стал заходить на территорию детского дома. Харт наблюдал за вечерней прогулкой живущих в приюте детей. Когда стало темнеть и игровая площадка опустела, Вильям направился пешком в сторону лечебницы, где его ожидала ручка и тетрадь, куда он записывал свои мысли. Харт шел в сопровождении ночной прохлады, в воздухе царила атмосфера весеннего пробуждения. Во время этой прогулки Харт утвердился в своем решении.

* * *

На следующее утро профессора Хэнса обнаружили лежащим на полу. Оба рукава его рубашки были разорваны на кусочки, из которых он сделал очень необычную паутину. Все было в узелках. На одном из клочков рубашки он ручкой нарисовал дверь. Ее было прекрасно видно на бежевом фоне. Когда Ричард осмотрелся вокруг после пробуждения, он нисколько не стеснялся в выражениях насчет себя, несмотря на стоявшую рядом медсестру. Достав из своей сумки новую рубашку, которую он всегда носил с собой на всякий случай, и переодевшись, профессор выразил пришедшей за ним помощнице врача готовность следовать за ней.

– Доброе утро, профессор! Как вам спалось? – первое, о чем решил спросить Вильям заходившего в кабинет Ричарда Хэнса.

– Не знаю, спал ли я вообще, так как очнулся на полу рядом с кроватью. А рядом лежало это, – и Ричард протянул Харту поделку из рукавов рубашки. – Мне показалось, что вам будет интересно это увидеть, поэтому взял с собой.

– Вы правильно поступили, – произнес Вильям, рассматривая замысловатую паутину с дверью.

– Доктор Харт, вы сможете меня вылечить? – спросил профессор, еле сдерживая комок в горле. Было видно, насколько он уже устал от своей второй личности, как она его раздражала, при этом ощущал собственную беспомощность перед ситуацией.

– Да-да, разумеется. Диагноз был поставлен по вчерашнему обследованию, и лекарство найдено. Поэтому прошу вас лечь на кушетку, как вчера, и предупредить меня о своей готовности.

Ричард Хэнс быстро выполнил все указания, и терапия началась. Харт зашел в комнату, где росло необычное дерево. Гениальность почти полностью расцвела. После нескольких минут созерцания Вильям сосредоточился на чистой и светлой комнате второго бессознательного Ричарда, и кусочки интерьера начали отрываться и исчезать. Это походило на мозаику, которая была уже собрана, но сейчас рассыпалась. Свет, дерево, плоды – все стиралось на глазах и испарялось, оставляя после себя черную пустоту. Вильям вышел в перешеек, который соединял внешний и внутренний миры, и доделал свою работу. Теперь, когда одно из бессознательных было стерто, другая личность больше не станет беспокоить профессора Хэнса.

На все про все ушло не более двадцати минут. Приходящий в себя Ричард теперь был полностью исцелен.

– Сегодня так быстро?! Я засек время на своих часах, как только лег. Прошло всего каких-то восемнадцать минут. Или же будет что-то еще?

– Нет, профессор, лечение прошло успешно, и приступы больше не будут вас преследовать.

– То есть я могу идти? – спросил Ричард Хэнс, не веря своим ушам.

– Да, конечно, ваша болезнь больше вас не побеспокоит.

Профессор немного помешкал, но затем, окончательно поверив, что все осталось позади, расчувствовался. Он еле сдерживал слезы и, горячо поблагодарив Вильяма, оставил свою визитную карточку, чтобы тот мог позвонить в любое время и попросить помощи, если таковая потребуется. После этого Ричард Хэнс взял себя в руки, попросил с улыбкой прощения за свою эмоциональность, попрощался и вышел из кабинета.

У Харта к этому моменту поднялась температура. Он встал, голова немного кружилась, тело было как ватное. Без промедлений он оделся и направился к выходу.

Пока Вильям добирался до нужного места, он потерял остаток сил. Харт присел на нагретый солнечными лучами асфальт и прислонился спиной к фонарному столбу. Нужно было еще немного подождать, но организм уже давал знать о своей перегруженности. Из носа пошла кровь, которая закапала брюки и серую гладь тротуара. Оставалось еще чуть-чуть…

Один прохожий заметил лежавшего около столба молодого человека. По той улице мало кто ходил, так как она была тупиковой, и пожилой мужчина решил сам помочь нуждающемуся. Он пересек дорогу, подошел к лежавшему и начал трясти его за плечо:

– Эй, парень, очнись, что с тобой? Эй!

Харт потихоньку начал приходить в сознание. Был уже день, и какой-то мужчина склонился прямо над ним.

– Может, тебе врача вызвать? Встать сможешь? – спрашивал человек, приводивший Вильяма в сознание.

– Нет-нет, спасибо большое, все в порядке.

Прохожий помог Харту подняться, еще раз спросил, нужна ли ему помощь и, получив отрицательный ответ вместе с благодарностью, отправился по своим делам.

Вильям прошел быстрым шагом вперед и посмотрел на игровую площадку детского дома, которая располагалась чуть дальше того места, где он потерял сознание. Дневная прогулка подходила к концу, и ребята уже строились в ряд, чтобы их посчитала воспитательница. «Хороший момент», – подумал Харт и, присев на корточки рядом с заборной решеткой, сосредоточился на одном из детей.

* * *

«Сегодня я сделал одному мальчику подарок. Конечно, кто-то мог бы осудить меня, ведь этот подарок изменит его жизнь. Но не думаю, что к худшему. Дети из приюта никому особо не нужны, откровенно говоря. Если повезет, то на праздники вроде Нового года, дня рождения они получают кроссовки, куртки или другие вещи, в которых у других отпала надобность. Я же решил подарить одному из них… будущее гениального инженера.

Ричарда Хэнса можно было вылечить в первый же день, но я не смог переступить через себя и разрушить рожденный в его внутреннем мире талант. Это было бы подобно тому, чтобы сжечь дотла прекрасный лес, который не нравился хозяину земли, потому что мешал ему. Гениальность – это очень редкий цветок, который нельзя намеренно создать во внутреннем мире. Он растет сам по себе, на той почве, которая ему понравится. Единственное, что остается человеку, – способствовать этому.

В тот вечер после окончания сеанса терапии для профессора я отправился к Джону. Он подтвердил мои догадки о том, каким образом можно было спасти мешавшее Ричарду бессознательное. Правда, возникла необходимость найти того, кто стал бы носителем гениальной ячейки. У меня возникла мысль, что в приюте мог оказаться тот, кто подошел бы на эту роль. Добрался до детского дома я уже к вечеру. Один из ребят приюта полностью соответствовал необходимым критериям. Он обладал задатками и интересом к строительству, но главное, что у него, кроме этого, имелся чердачок, к которому очень хорошо бы примкнула светлая комната. Мальчик смог бы расти социально пригодным гением.

Оставалось последнее – второе бессознательное профессора нужно было в чем-то перенести. Этим контейнером стал мой внутренний мир. Самое сложное – выдержать перегрев внутреннего мира, пока разобранная по пылинкам комната собирается уже внутри тебя. На это нужны огромные затраты энергии. Джон меня предупредил, что при чрезмерной перегрузке может пострадать внутренний мир извлекающего, причем до состояния невосстановления, если, конечно, вовремя не отказаться от задуманного. Но тогда комната, которая была извлечена, уже не сможет быть достроена, так как со временем частицы теряют память, где и на каком месте они располагались. Нужно ковать, пока горячо. К тому же, откажись я от задуманного, мой внутренний мир наполнился бы осколками от уже собравшихся элементов, последствия от такого поворота событий могли быть самыми непредсказуемыми.

Мне удалось продержаться, пока гениальная ячейка приходила в свое первоначальное состояние. Хотя после окончания этого процесса я сразу же потерял сознание, так как много сил ушло на строительство. Восстановиться организм смог только спустя несколько часов. После того как мне помогли прийти в себя, я дошел до забора детского дома. Дети уже строились, чтобы уйти с игровой площадки, но я успел передать необычную комнату выбранному ребенку и сформировать дверь между ней и его небольшим чердаком. Теперь парень в свои семь-восемь лет будет генерировать гениальные инженерные мысли.

Я никогда не проводил раньше ничего подобного и сомневался в том, получится ли проделать все как надо. Но я не мог поступить по-другому. Я буду следить за тем ребенком и иногда приходить к забору, чтобы просто убедиться, что все идет хорошо и гениальная ячейка его не тяготит. Если у нее почему-то не получится прижиться (сложно сказать, насколько может быть совместима чья-то гениальность с внутренним миром другого человека, в котором она не была рождена), то я удалю ее, превратив комнату с удивительным деревом в пыль. Всегда проще уничтожать, чем созидать. Но прежде чем разрушить, нужно попытаться сохранить. Тем более если это касается чего-то прекрасного. Возможно, не все со мной согласятся, но я чувствую, что сделанное сегодня было правильным решением».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 8. Нездоровый голод

Дни стали мелькать, словно фонари в тоннеле, когда мчишься через него на высокой скорости. К Вильяму начали записывать всех подряд. Он не задумывался почему. Просто принимал всех, кому нужна была помощь. Порой приходилось проводить терапию для трех-четырех пациентов за один день. Но ничего действительно сложного у них не выявлялось. Минут тридцать-сорок – и они могли идти домой.

В таком ритме прошел целый месяц. Можно сказать, что весна вызвала у всех людей одновременно какие-то недомогания. Тем не менее через четыре недели поток пациентов резко сократился, по крайней мере тех, кто был записан к Харту. У Вильяма вновь появилось свободное время, которое он распределял между своими увлечениями.

* * *

В один из выходных дней Харта, рисовавшего в своей потайной комнате, заставил отвлечься телефонный звонок.

– Мистер Харт? – из трубки послышался обеспокоенный голос Сидни.

– Да-да, Сидни. Что-то случилось?

– У нас тут тяжелый случай, требующий вашего участия. Сможете принять?

– Конечно, пусть проходят, – произнес Вильям мягким голосом.

«Наверное, что-то и впрямь серьезное», – подумал Харт. Такой взволнованной Сидни ему еще слышать не доводилось, тем более в выходной день.

Минут через пятнадцать к Вильяму зашла медсестра вместе с юной особой лет двадцати в смирительной рубашке, в некоторых местах которой виднелись капли крови. Кроме этого, ее шею «украшал» специальный защитный воротник, плюс что-то вроде скобок торчало изо рта.

– Вот, мистер Харт, Сидни передала вам анкету, – медсестра протянула несколько листков бумаги, заполненных от руки. – Еле сумели удержать родителей этой девушки, чтобы они не мешали вам тут.

– Хорошо, спасибо большое. Как только я закончу осмотр пациентки, сообщу сразу Сидни, – сказал Вильям вслед уходившей работнице.

– Я передам, – донеслось уже из-за закрывавшейся двери.

Вильям пробежал взглядом только что сформированное личное дело. Кэтрин Гилен, 19 лет от роду, сегодня с утра чуть не откусила себе палец прямо у родителей на глазах. Им еле удалось вытащить его, весь в крови, изо рта обезумевшей дочери. После длительной борьбы Кэтрин впилась зубами в нижнюю губу и прокусила ее насквозь. Родители не нашли другого выхода, как позвонить в лечебницу и в срочном порядке привести дочь на осмотр. По нижней губе девушки, на которую было наложено несколько швов, можно было сказать, что служба реагирования приехала вовремя. Но вот только имело ли смысл проводить сеанс? В пациентку явно была введена доза успокоительного препарата, так как она еле держалась, чтобы не уснуть. А это значит, что терапия не даст нужного результата, но Вильям решил все же попробовать.

Харт сосредоточился на впадавшей в сон Кэтрин и через несколько секунд попал в кромешную темноту. «Мда… – подумал Вильям, – в бессознательном ни одного светлого пятна. Видимо, девушка впервые столкнулась с такой дозой успокоительного».

Вильям закончил сеанс, который, как и предполагалось, не принес никаких результатов, и сообщил Сидни, что терапию следует перенести на время, когда закончится действие препаратов. Исходя из личного дела, приступ у девушки был первым, и это осмотр как раз подтвердил. Вряд ли ей ввели большую дозу успокоительного, но этого хватило, чтобы полностью затмить бессознательное Кэтрин, что говорило о том, что она не принимала таблеток или прочих средств с подобным эффектом и родители ее ими не пичкали, иначе наблюдался бы хоть какой-то просвет. Но все было во мраке. Значит, родители не обманывали и не тянули с ситуацией до последнего. Вот какой напрашивался вывод.

В дверь вошла медсестра с креслом-каталкой, взятым с собой по просьбе Харта, так как мисс Гилен вряд ли смогла бы самостоятельно идти. Когда Вильям остался один, он начал предполагать, что именно могло быть у его новой пациентки: самоистязание или, может быть, самоедство. Он смотрел на нарисованный водопад, пытаясь составить хоть какую-то гипотезу, с чем ему предстояло столкнуться.

* * *

Как и ожидалось, Кэтрин не пришла в себя от действия препарата в тот же день. Следующая встреча состоялась только утром на завтра. После того как медсестра покинула кабинет, Харт незамедлительно приступил к исследованию внутреннего мира девушки.

На этот раз Вильям попал в нечто, напоминавшее гостиничный номер. Здесь отсутствовала кухня, зал, ничего не было, кроме ванной и спальни. Все прибрано, ухожено, в светло-оранжевых и бледно-желтых тонах. Однако почти ничего, что могло быть отнесено к самой Кэтрин, найти не удавалось: ни фотографий, ни каких-то вещей из детства. На покрывале, застилающем кровать, был искусно выткан аквариум с рыбами. Это единственное, что выделялось из общей массы и действительно могло относиться непосредственно к пациентке.

Здесь явно находилось не все, и Харт решил открыть дверь из номера. Он увидел длинный коридор со множеством таких же дверей. Вильяму не надо было долго думать над тем, что к чему. Бессознательное мисс Гилен не ограничивалось одним номером, оно включало в себя весь отель или очень похожую на него постройку. Здание имело четыре этажа, на каждом было около двадцати номеров. Когда Харт закончил осмотр всех комнат на первом этаже, у него уже сформировалось некоторое представление о том, как была устроена работа подсознания мисс Гилен. Судя по всему, непостоянство являлось отличительной чертой ее натуры. Ее мнение могло легко измениться, и она бы этого даже не заметила. В некоторых номерах свет отсутствовал, а другие напоминали уютные однокомнатные квартиры, не вписываясь в общую картину. Кэтрин могла сосредотачиваться на любой из комнат или даже на нескольких сразу, а когда они ей надоедали, она просто создавала новые.

На последнем этаже несколько дверей были закутаны в полиэтилен. Номера за ними находились на стадии ремонта. Голые стены, кое-где был выровнен и замазан потолок. В общем, они еще готовились к сдаче.

Обычно к восемнадцати годам процесс формирования бессознательного у человека заканчивается, то есть никакие комнаты уже не добавляются. Дальше просто меняется интерьер, положение предметов и их размеры. Но в случае с Кэтрин все было несколько иначе. Ее внутренний мир подобрал самую подходящую форму подсознания для такого человека, как она, – отель. И мисс Гилен не прекращала создавать в нем все новые номера. Подобный процесс, конечно, не привел бы к раздвоению личности, но расслоение было налицо. Кэтрин, скорее всего, было сложно понять, кто же она на самом деле, если ее вообще занимал этот вопрос. Что касалось окружающих, разобраться в личности мисс Гилен они в принципе не могли, потому как в ее отеле находились комнаты, которые были полной противоположностью друг друга. Если вчера, к примеру, ей нравились походы в театр, то сегодня она могла их ненавидеть и любить концерты тяжелого рока.

Харт осмотрел первый и последний этажи, после чего решил заканчивать, так как прошло уже много времени. Стрелки часов показывали восемь вечера. Вильям очнулся, встал с кресла и позвонил Сидни.

– Добрый вечер, Сидни! Предварительный осмотр окончен. Запишите, пожалуйста, пациентку на утреннее время завтра.

«Я даже не заметил, как мисс Гилен покинула кабинет. Ушла ли она в сопровождении медсестры? Вроде бы да…» Мысли Харта пытались составить в одну композицию все, что он увидел в бессознательном Кэтрин. Однозначно выходило, что первый этаж относился к детству. Каждый последующий, скорее всего, формировался в зависимости от возраста мисс Гилен: чем выше, тем старше. Следовало осмотреть еще второй и третий этажи, во-первых, для того, чтобы подтвердить гипотезу, а во-вторых, Вильяму так и не удалось столкнуться с болезнью Кэтрин. Ее стремление искусать себя или, может быть, даже съесть не прослеживалось ни в одном из осмотренных номеров. Конечно, попадалось кое-что, связанное с самоненавистничеством, но как дань переходному возрасту – ничего тотального.

Напрашивалось два варианта: либо поиск следовало вести на втором и третьем этажах, либо же что-то могло скрываться в строящихся номерах. То, что не бросилось сразу в глаза. Возможно, там находились какие-то потайные двери, так как сами комнаты, где шел ремонт, не могли быть причиной психического расстройства: в поведении человека не проявляется то, чего еще нет в бессознательном. Любое отклонение похоже на опухоль, которая формируется годами, а затем внезапно для человека себя проявляет. Необходимо было найти, где скрывался недуг в подсознании мисс Гилен.

* * *

На следующее утро Кэтрин с тем же любопытством, что и сутки назад, разглядывала замысловатый дизайн кабинета Вильяма.

– Доброе утро, мисс Гилен, – вывел ее из состояния созерцания голос Харта. – Готовы к терапии?

Кэтрин сидела молча, хотя скобы на зубах не должны были ей мешать говорить. Подождав несколько минут, чтобы оценить реакцию на заданный вопрос, Харт решил перейти к делу. Необходимо было пройтись по двум этажам, вдобавок к этому еще раз исследовать строящиеся апартаменты, так что времени терять не стоило.

Он очутился в том же самом номере с аквариумом, вышитом на покрывале. Не медля ни секунды, Вильям отправился к лестничной площадке. На втором этаже располагались самые разнообразные комнаты. Все были ярко обставлены. В некоторых стояли музыкальные инструменты, в каких-то висели театральные декорации, встречались непохожие дизайны и наборы предметов. Выглядело так, будто Кэтрин хотела заниматься всеми видами искусства. В последних комнатах находились художественные мастерские. В одной висело множество картин, выполненных в классическом стиле, другую же наполняли полотна с сюрреалистическими мотивами. В общем, кроме того факта, который подтвердил чрезвычайную разносторонность натуры мисс Гилен, осмотр второго этажа ничего не дал.

Как это ни странно, но лестницы на третий этаж не было. Путь преграждала стена с нарисованными ступеньками вверх. Харту пришлось воспользоваться лифтом, с которым он уже успел познакомиться в прошлый раз. Он вошел в деревянный ящик и нажал на зеленую кнопку. Всего было четыре кнопки, и все разных цветов. Номеров этажей нигде не стояло, но порядок совпадал с тем, который был в обычных лифтах во внешнем мире. Исходя из того, что Вильяму было известно о Кэтрин, он сделал такой вывод: тот цвет, который мисс Гилен считала своим любимым на момент формирования этажа, занял свое место на панели с кнопками.

Двери лифта плавно открылись, и Харт пошел по порядку: 301, 302, 303… На третьем этаже царил самый настоящий хаос в плане наполнения номеров. Судя по всему, он формировался в переходном возрасте. Это заключение напрашивалось само собой после того, как Харт вышел из комнаты, в которой повсюду была готическая символика, и зашел в следующие апартаменты, сделанные под джунгли.

Кэтрин не просто запоминала то, что ее впечатляло. Она зацикливалась на этом, принимала очень близко к сердцу. Искренне веря в то, что ее очередное увлечение будет с ней навсегда и станет смыслом жизни, она вовсю использовала силу своего незаурядного воображения. То, что в подсознании обычного человека висело бы в виде фотографии где-нибудь на стене, в бессознательном Кэтрин занимало отдельную комнату.

На третьем этаже тоже не удалось найти ничего, что стало бы разгадкой психического отклонения мисс Гилен. Зато проблемы очень мощного воображения и импульсивности были налицо.

Харт нажал желтую кнопку на панели лифта, которая вела на четвертый этаж.

В трех недостроенных номерах не было ничего, кроме банок с красками, кисточек и валиков. Даже не определить, насколько давно они пребывали на стадии проектирования. Никаких планов по проводимым работам, никаких макетов – ничего подобного Харт не обнаружил. В одной из пустовавших комнат он подошел к окну и убрал закрывавшую его картонку. Ничего особенного для себя Вильям не увидел: за стеклом открывался космос, хотя на втором этаже, к примеру, окна выходили на темную синюю воду и плавающих в ней больших рыб. Там вид был такой, как будто бессознательное Кэтрин находится где-нибудь в океане. Здесь же, на четвертом этаже, Харт наблюдал планеты, звезды. В общем, ничего удивительного в этом не было: подтверждалась невероятная сила воображения.

Харт поставил картонку обратно и сел рядом с банкой синей краски. Он стал вспоминать все, что увидел за этот и вчерашний дни. Возможно, пропущено что-то важное, какая-нибудь потайная комната. Но времени пересматривать все снова не оставалось. Харт поднялся с пола, отряхнул одежду и вернулся во внешний мир.

Вильяма, который только что подал сигнал Сидни об окончании терапии, а после стал задумчиво смотреть на картину с водопадом, вывел из этого состояния неожиданный вопрос.

– Как вы меня лечите, доктор Харт? У вас какой-то свой необычный метод? – с любопытством спросила Кэтрин.

– Да, мисс Гилен. Он совершенно безопасен и помогает выявить проблемы пациентов.

– А почему их просто об этом не спросить?

В этот момент дверь открылась и в кабинет зашла медсестра. Несмотря на это, Вильям ответил, как бы размышляя вслух:

– Не каждый может открыться даже самому себе, не то что постороннему человеку.

На этом вторая встреча Харта с пациенткой завершилась. Вильям понимал, что ему требовалось больше времени, чтобы все обдумать и взвесить. Он решил взять пару дней на размышления и, позвонив Сидни, попросил ее записать Кэтрин на утро пятницы. Затем Вильям решил пройтись, погода к этому очень располагала. Было уже поздно, но это не остановило Харта. Ситуация с мисс Гилен не выходила из головы.

В течение последующих дней Вильям сопоставлял детали, которые обнаружил в ее бессознательном. Картину никак не получалось завершить. Встреча с мисс Гилен должна была состояться уже завтра, оставалось не больше пятнадцати часов. Харт не видел другого пути, как последовать совету, который когда-то узнал из одной умной книги: если задачу не удается решить при всех имеющихся данных, значит, на нее стоит посмотреть с другого ракурса. Так Вильям и сделал.

* * *

На следующий день медсестра привела Кэтрин в кабинет Харта и сказала, что родители девушки очень ждут результатов терапии.

– Да, конечно. Думаю, что мы даже сегодня закончим, – ответил Вильям, наблюдавший за удивившейся его словам мисс Гилен.

– Можно так и передать? – поинтересовалась медсестра.

– Да, думаю да.

После того как Харт с пациенткой остались в кабинете одни, Кэтрин решила спросить:

– Что ж, видимо, когда я усну на этот раз, то проснусь уже здоровой?

– Сегодня никаких снов, – ответил Харт.

– У вас есть другой способ, который позволит мне излечиться?

– Мисс Гилен, я очень долго анализировал ваш случай и пришел к кое-каким выводам. Они могут показаться вам невероятными, но если вы не против, то я их сообщу. Вам останется только подтвердить мои догадки или же опровергнуть их.

– Вы меня заинтриговали, доктор Харт, я вся во внимании.

Вильям подошел к окну и, повернувшись к пациентке спиной, начал излагать свои выводы, глядя на внутренний двор лечебницы, где гуляли больные.

– На основании проведенных сеансов могу сказать одно: Кэтрин Гилен очень импульсивная и энергичная личность. Она быстро зажигается какой-то новой идеей, но ее интерес так же быстро проходит. Ей сложно остановиться на чем-то, так как мешает чрезмерная разносторонность и отсутствие страха перед тем, что что-то может не получиться. В итоге однажды девушке пришла следующая идея: а почему бы не притвориться сумасшедшей? Что-то новое, свежие ощущения, незнакомая роль. Кэтрин решила остановиться на очень необычном помешательстве – самоедстве. Теперь остается лишь ждать, пока мисс Гилен не надоест очередное увлечение и пока она не переключится на нечто новое. – Харт сделал паузу и повернулся к Кэтрин, чтобы посмотреть на ее реакцию. Мисс Гилен явно не ожидала чего-то подобного и сидела в некоем оцепенении, потупив взгляд. – Каким же образом, мисс Гилен, можно сделать вас нормальной, когда вы изначально не были больны?

Кэтрин молчала, разглядывая свои руки. В ней боролось несколько мыслей: поднять истерику и обвинить Вильяма во лжи и некомпетентности или же во всем сознаться хотя бы ему. Ведь каким-то образом у него же получилось увидеть то, что не удавалось никому.

– А если вы, допустим, оказались правы, что будет? – спросила Кэтрин подавленным голосом.

– Ничего особенного. Если хотите остаться в лечебнице, я не собираюсь вам мешать. Мы можем прямо сейчас написать, что у вас очень серьезное психическое отклонение. Оно заключается в редких приступах помешательства, во время которых вы начинаете себя поедать. Мы также напишем, что вам требуется лечение в течение месяца, квартала или же года, как вам больше нравится. Но, мисс Гилен, хочу вас предупредить, что лечебница не то место, где люди радуются жизни. К тому же, если вы не остановитесь сейчас, потом станет уже поздно. Во-первых, вы действительно можете помешаться, если идея прочно войдет в ваше подсознание. Вероятность этого весьма высока. Во-вторых, здоровье вашего организма, равно как и здоровье внутреннего мира, рано или поздно подорвут прописываемые вам лекарства. И тогда у вас уже вряд ли получится отсюда выбраться. Подумайте, стоит ли новое ощущение таких последствий.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Только сейчас до Кэтрин доходила мысль о том, во что она себя впутала. Из ее глаз покатились слезы, вот-вот девушка зарыдала бы, но Харт успел вмешаться:

– Кэтрин, еще ничего не потеряно. Вы сможете уже сегодня уйти, и при этом вас никто не назовет обманщицей.

– И вы ничего не скажете моим родным? – всхлипывая, спросила мисс Гилен.

– Ничего, это останется нашим с вами секретом. Напишу в заключении, что у вас случился нервный срыв на почве переутомления и что все уже позади.

Кэтрин потихоньку успокоилась, и Харт протянул ей кружку с чаем. Когда мисс Гилен полностью пришла в себя, она решила задать Вильяму еще один вопрос:

– Доктор Харт, вы так много узнали обо мне, что просто удивительно. Но скажите, как мне справиться с собой? Мне все так быстро надоедает, ничего не могу с собой поделать. Вы можете от этого меня избавить?

Это был очень непростой вопрос, который заставил Харта задуматься. Он взял пустую чашку, которую ему протянула Кэтрин, и поставил на журнальный столик.

– Я не могу вас избавить от вашей уникальности, – начал Вильям, – но могу посоветовать следующее: с вашим очень сильным воображением вам лучше посвятить себя искусству. Генерируйте безобидные идеи, претворяйте их в жизнь. Попытайтесь хотя бы год заниматься чем-то одним, например рисованием. Ваше исцеление находится полностью в ваших руках.

Харт понимал, что даже если он расформирует все этажи и оставит лишь один номер в бессознательном Кэтрин, ее воображение со временем все отстроит заново. Был только такой выход: мисс Гилен должна наконец-то найти себя в чем-то и остаться с этим достаточно надолго, чтобы какой-то из номеров отеля смог превратиться в полноценную квартиру, из которой бы ей не захотелось уходить. В этом случае ей пришлось бы работать только с одним помещением. Пусть оно включало бы десятки комнат – все они были бы связаны между собой и имели общие друг с другом двери. Только при таком варианте Кэтрин смогла бы избавиться от своей мучительной и импульсивной разносторонности, открывая для себя что-то новое в одном направлении, а не в разных. В случае же с отелем для каждого незнакомого впечатления выделялось отдельное помещение.

Кэтрин молчала, и Харт решил ее приободрить:

– Я верю, что у вас все получится. При желании вы сможете создать уникальные картины в стиле сюрреализма. А со временем, может, даже изобретете свой собственный стиль.

– Вы действительно так считаете?

– Без всяких сомнений. Вам просто необходимо найти себя в чем-то. А потом уже в этом конкретном искать что-то новое.

Харт и мисс Гилен еще немного поговорили об искусстве в целом и о живописи в частности, после чего Вильям составил короткое заключение и позвонил Сидни, сообщил об окончании терапии.

Когда Вильям положил трубку, Кэтрин искренне поблагодарила его за то, что он помог ей одуматься, и за ценные советы. На этом и завершилась встреча Вильяма Харта с мисс Гилен.

* * *

«Поиск себя, несомненно, является важным процессом в жизни каждого человека. Но когда он становится самим смыслом жизни, то это ни к чему хорошему не приводит. Мир легче изучить, когда идешь по одной линии, а не скачешь по лучам, направленным в разные стороны. При этом, чтобы пойти по другому пути, надо обязательно вернуться к началу. Это отнимает и время, и силы, которые у каждого из нас ограниченны.

В процессе поиска своего места во внешнем мире человек сталкивается со множеством проблем, которые скрыты внутри него. Это и страхи, и комплексы, и все остальное. У одного может быть очень плодовитое воображение и иметься творческий потенциал, но он будет работать в банке, так как в его бессознательном живет страх потерять финансовую устойчивость. Другой же может не обладать никаким талантом, но станет известным писателем или музыкантом, так как у него, например, отсутствует комплекс неуверенности в себе. Помимо страхов и комплексов, в подсознании человека скрыто немало слабостей, с которыми ему также необходимо бороться. Если индивид не будет ничего с этим делать, то ему не удастся найти настоящего себя в своем внутреннем мире. А без этого человеку не суждено определить свое место и в окружающей его действительности. Тот, кто не разбирается с сорняками в своем бессознательном и даже не пытается этим заниматься, просто не может знать, где ему искать счастья».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 9. Предвзятое отношение

После случая с мисс Гилен рабочий режим Харта стал прежним. На неделю могли быть записаны два-три пациента, а иногда и всего один. У Вильяма появилось время навестить Джона Вэйла. Свой маршрут до госпиталя он спланировал так, чтобы пройти около детского дома. Он знал, когда в расписании приюта стояли прогулки, поэтому подгадал нужное время. Мальчик, которому он передал ячейку гениальности, прекрасно себя чувствовал. Когда Харт проходил вдоль забора, он как раз что-то конструировал из палочек. Убедившись, что все хорошо, Вильям продолжил путь. Встреча с Джоном состоялась очень теплая. Харт рассказал о своем опыте с извлечением гениальности и о многом другом. День пролетел для них незаметно, так как оба были увлечены дружеской беседой.

Время, которое оставалось у Вильяма после приема пациентов, он посвящал себе, своему внутреннему миру и любимым хобби. Так прошло около месяца. После Кэтрин следующим выделяющимся среди остальных пациентов стал Рик Тимсли. С ним уже поработал врач лечебницы, но помочь не удавалось.

Рик был самым обычным человеком. В свои сорок лет с небольшим он работал менеджером в крупном супермаркете. Его жизнь была запакована в прозрачную пленку предсказуемости. И так длилось до тех пор, пока однажды мистер Тимсли не усыпил прямо на улице, недалеко от места, где жил, женщину. Поздним вечером Рик подошел к ней со спины и приложил к носу марлю, на которую перед этим брызнул хлороформ. После того как женщина потеряла сознание, он принес ее домой и привязал прямо в зимней одежде к стулу. Как только дама пришла в себя, она начала кричать, вырываться, звать на помощь. Рик следил за происходящим, а затем просто развязал веревки и сказал ей, что она может идти домой. Женщина, которая находилась в шоковом состоянии, через несколько минут уже спускалась быстрым шагом по лестнице многоквартирного дома. А мистер Тимсли отправился смотреть телевизор.

Рик проворачивал этот номер раза три или четыре. И не его жертвы, а соседи, напуганные ночными криками из квартиры мистера Тимсли, вызвали полицию. Дело закончилось судом, на котором его признали невменяемым и отправили в лечебницу. И вот Рик был записан на девять часов утра к Харту на прием.

Случай мистера Тимсли представлялся Вильяму очень интересным. Рика нельзя было назвать типичным маньяком. Исходя из его личного дела, никто из жертв не пострадал. Он сам во всем признался и ничего не скрыл от полицейских, которые среагировали на телефонный звонок соседей. На суде Рик говорил, что осознавал все, что делает. Но на вопрос, почему он отпускал женщин, он ответил, что они были не теми, кто ему нужен. В личном деле также указывалось, сколько времени он уже провел в больнице, как себя вел и так далее. Предоставленной информации было достаточно, чтобы составить психологический портрет Рика. Этим и занялся Вильям вечером накануне встречи.

* * *

Мистера Тимсли привели в кабинет к назначенному часу. Он был в одежде, которая выдавалась пациентам лечебницы, находившимся в ее стенах. Как отмечалось в досье, буйным Рик не был, поэтому смирительная рубашка ему не требовалась.

– Здравствуйте, доктор Харт, – начал разговор Рик. – Вы такой юный по сравнению с другими врачами, и кабинет у вас загадочный какой-то, больше похож на музей. Но, пожалуй, это меня не касается, – закончил мистер Тимсли, принявший в кресле скромную позу, соединив вместе колени и положив на них руки.

– Вам не нравится дизайн? – решил поддержать беседу Вильям.

– На самом деле очень даже приятная обстановка. Расслабляющая. Не то что у других врачей. Наверное, у вас какой-то особенный подход к лечению пациентов, поэтому у вас такой кабинет.

– В общем-то, вы совершенно правы, мистер Тимсли. Наша терапия будет заключаться в некой форме гипноза, абсолютно безвредной для вас. Поэтому, как приготовитесь, дайте мне знать.

– А вы мне ничего не внушите? Украсть там что-нибудь или нечто подобное?.. Шутка, доктор Харт, простите. Обстановка вашего кабинета, пожалуй, чересчур меня расслабила. Думаю, что я готов к терапии. Еще раз простите за мою вольность.

– Ничего страшного, – с искренней улыбкой произнес Вильям, – то, что вы не ощущаете себя скованно, очень важно. Раз вы готовы, тогда приступим.

Харт сосредоточил свое внимание на сидевшем в кресле пациенте и уже через несколько секунд находился в его бессознательном. Обстановка была самой обычной: небольшой частный дом, состоявший из трех комнат, ванной, кухни, чердака и подвала. Прежде чем переходить к поиску важных деталей, Вильям решил осмотреть дом целиком. Ничего особенного в глаза не бросилось. Он вернулся в первую комнату, с которой начал уже более детальное изучение интерьера и вещей. Свет исходил из лампочек, вкрученных в светильник в форме солнца. Из желтого круга в разные стороны шли лучи, освещавшие комнату. Само помещение сочетало в себе гостиную и кухню. Рядом со скамейкой, находившейся около кухонного стола, стояли разноцветные тапочки маленького размера. На стуле чуть поодаль от плиты лежало много книг. В них были записаны кулинарные рецепты. Наверное, Рик любил готовить, и это было для него чем-то вроде хобби. После первого увлечения Вильяму встретилось и второе. На кресле-качалке на другой стороне комнаты лежал необычный альбом с толстыми листами. На каждой странице находились углубления, в которые были вставлены пробки от самых разных вин. Харт еще раз все тщательно осмотрел, записал в блокнот то, на что обратил особое внимание, и перешел в следующую комнату бессознательного Рика.

Спальня была аккуратно обставлена какими-то статуэтками из глины. Они стояли везде: на полках платяного шкафа, на тумбочках рядом с кроватью, на подоконнике. Их было не меньше двух сотен. Статуэтки изображали разные бытовые ситуации. Тут же, на стенах спальни, висело несколько цветных фотографий родителей мистера Тимсли вместе с ним. На них он выглядел очень счастливым, не проглядывало ни тени горя в его детских глазах. Вильям всмотрелся в снимок, на котором с левой стороны стоял отец, с правой – мать, а в центре – обнимаемый ими маленький Рик. На заднем фоне – табличка с надписью «Парк развлечений „Яркий день“». Похожая на композицию снимка статуэтка встретилась Харту на прикроватной тумбочке. Вильям взял оформленный в глину сюжет из жизни Рика и поднес его к фотографии, чтобы сравнить. Статуэтка была копией снимка. Напрашивался лишь один вывод: глиняные поделки – это дневник воспоминаний мистера Тимсли, таким образом запечатлены жизненные ситуации, которые оказали на него влияние. Харт записал несколько мыслей в блокнот, после чего, еще раз окинув взглядом просторную спальню, перешел в следующую комнату. За тот день Вильяму хотелось полностью закончить с осмотром первого этажа.

Харт вошел в небольшой уютный кабинет. На рабочем столе лежали диплом об окончании колледжа, школьные дневники и какие-то сувениры. На стенах висели фотографии уже взрослого Рика с друзьями и его домашними питомцами: кошкой и черепахой. В углу комнаты стоял пылесос, а справа от стола, на полу, лежали две гантели. На этом Вильям решил закончить длившийся четыре часа сеанс, и, закрыв глаза для большей концентрации, он открыл их уже сидя в кресле своего кабинета.

– Будете чай? – спросил дружелюбным тоном Харт очнувшегося пациента.

– Да, не откажусь, спасибо.

Пока мистер Тимсли пил теплый напиток, Вильям нажал кнопку, дающую сигнал Сидни об окончании терапии.

– Я уже здоров? – последовал вопрос от Рика, поставившего пустую чашку на столик.

– Мы с вами провели только первый осмотр. Само лечение еще не начиналось, так как сначала нужно поставить диагноз. Думаю, вас ждет еще как минимум два сеанса.

– Ясно… Спасибо вам, доктор, что пытаетесь мне помочь. Я и сам толком не понимаю, зачем делал те вещи. Сознание было на месте, и никакие темные силы ни к чему меня не принуждали.

– Мистер Тимсли, не волнуйтесь. Мы вместе со всем разберемся. Ведь именно для этого мы с вами и находимся здесь.

Дверь приоткрылась, и извинившаяся медсестра попросила Рика следовать за ней.

– Еще раз спасибо, доктор Харт. Хорошего вам дня, – с этими словами мистер Тимсли вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Вильям позвонил Сидни и попросил записать Рика на следующее утро, после чего погрузился в свои мысли.

После ужина Харта навестил Томас Клин. Он заехал всего на несколько минут, чтобы позвать Вильяма в театр.

– Привет! Я ненадолго, – начал Томас.

– Что ты, я всегда рад тебя видеть. Куда-то спешишь? А то стоишь у двери.

– Зашел всего на минутку, в машине ждет Лора. Хочу пригласить тебя в театр. Представление состоится через три недели, и я буду рад, если у тебя получится прийти. Вот, – он протянул Харту билет на спектакль, а затем продолжил: – Я приду вместе со своей будущей женой. Давно хотел познакомить вас, чтобы мы провели дружеский вечер все вместе. Ну и, разумеется, это будет прекрасной возможностью для Лоры воочию увидеть человека, о котором я ей так много рассказывал. Если ты, конечно, не против.

– Надеюсь, ты не говорил, где я работаю, – с улыбкой спросил Харт.

– Наоборот. Мы оба считаем, что у тебя очень интересная и полезная для общества профессия.

– Все понятно. В общем, я с радостью принимаю приглашение и постараюсь прийти. Меня сможет остановить только то, что кому-то из пациентов срочно понадобится помощь. Ты же знаешь, как это порой бывает.

– Да, конечно. Тогда будем ждать.

Вильям поблагодарил Томаса за приглашение, и тот, попрощавшись с Хартом крепким рукопожатием, вышел из кабинета.

«Сколько времени я уже не посещал подобные заведения! – подумал Вильям, оставшись один. – Пожалуй, последний раз я был в театре на курсе третьем». Харт искренне хотел сходить на спектакль вместе с Томасом и его подругой. Он положил билет на видное место, около окна, чтобы не забыть о намеченном мероприятии на вечер среды, ровно через три недели.

* * *

На следующее утро Рик Тимсли вел себя как-то сдержанно и отвечал только на вопросы, которые ему задавал Харт.

– Вы сегодня немного напряжены. Что-то случилось? – спросил Вильям.

– Да нет… Хотя… Мне кажется, вам можно доверять. Вы же сохраните как врачебную тайну то, что я вам скажу? – переходя на шепот, ответил Рик.

– Можете не сомневаться.

– Сегодня утром во мне опять проснулось то желание. Будь у меня что-то вроде хлороформа, уверен, усыпил бы медсестру и привязал бы к стулу в палате. У меня также есть уверенность в том, что как только она пришла бы в сознание, я бы ее развязал, как ни в чем не бывало. – Мистер Тимсли замолчал, но после небольшой паузы добавил: – Я не знаю, почему так, но не говорите, пожалуйста, никому. Мне не хочется принимать таблетки или какие-то другие препараты. Вообще, надеюсь на то, что вы сможете вылечить меня этим самым гипнозом, или хотя бы скажете, каким образом мне нужно себя сдерживать. По правде говоря, мне здесь очень не по себе, – и Рик поднял глаза к потолку, чтобы скрыть выступившие слезы.

– Мистер Тимсли, уже сегодня я смогу поставить диагноз, а дальше мы приступим непосредственно к вашему лечению. Для того чтобы вас немного приободрить, скажу, что мне встречались случаи намного запутаннее вашего, и все проблемы были успешно разрешены с помощью терапии. Так что я уверен, что у нас все получится.

Эти слова помогли Рику взять себя в руки, и через несколько минут он уже был готов ко второму осмотру. Харт сосредоточился и очутился в гостиной, которая была совмещена с кухней, в бессознательном мистера Тимсли. Он сразу же направился в сторону чердака. На нем находилось несколько старых елок, гирлянды, коробки с подарками. Одним словом, яркие воспоминания о прошедших праздниках хранились прямо под крышей. Там лежали еще какие-то вещи в коробках и не только, но Вильям не стал их рассматривать. Оставалось еще одно неисследованное помещение – подвал.

Вильям уже приготовил свой фонарик, так как свет в подвалах бессознательного обычно не горел. Но, открыв дверь, сделанную из темного дерева, он был немало удивлен. Его даже слегка ослепила яркость исходящего снизу света. «Вот и нашлось нечто необычное», – подумал Харт, спускаясь по железной лестнице. Поначалу глаза приходилось прикрывать рукой и что-либо разобрать было сложно. Вильям попытался осмотреться вокруг. Свет исходил из небольших прожекторов, которыми был заставлен подвал. Из-за ярких ламп слезились глаза, и ничего не получалось разглядеть.

Пришлось достать из своего синего мешка темные очки. Как только Харт их надел, он смог наконец рассмотреть обстановку. В подвале стояло двенадцать стальных опор, на каждой из которых размещалось от четырех до семи прожекторов. Несмотря на небольшие размеры лампочек, они давали невероятно яркий свет. К одной стене был прислонен велосипед. На другом конце подвала Вильям увидел рабочее место. Он подошел поближе, аккуратно обходя стальные опоры с прожекторами, чтобы их не задеть. На закапанном машинным маслом столе лежало много инструментов и несколько запчастей от мотоцикла, недалеко стоял сломанный детский самокат.

Харт осмотрел стены и потолок, но ничего особенного не обнаружил и вернулся к необычному освещению. Вильям решил пересечь центр подвала, именно туда было направлено больше всего ярких лампочек. Он чуть-чуть не дошел до середины, как вдруг обо что-то споткнулся. Это была неприметная доска с выступами по краям. Ее цвет не отличался от цвета бетонного пола. Вильям отодвинул доску в сторону, и перед ним открылась аккуратно выдолбленная ямка.

Выемка была достаточно глубокой. Яркого света, заполнявшего подвал, хватало, только чтобы увидеть в бетонном углублении краешек свернутого трубкой журнала. Вильям посветил внутрь фонариком и, достав из синего мешка длинные щипцы, извлек содержимое тайника. Это был комикс, на белой обложке которого было написано черными буквами: «Предвзятое отношение». Вильям открыл комикс и начал его просматривать. Судя по всему, подсознанию мистера Тимсли удалось создать два дневника воспоминаний. Один из них был спрятан бессознательным Рика от него самого.

Все события, запечатленные на страницах комикса, происходили в детском саду. Рику было тогда около четырех лет. Воспитательница детского сада невзлюбила его, это сразу бросалось в глаза, хотя причины такого отношения понять не удалось. Комикс начинался с того, что взрослая женщина отчитывает малыша перед всеми за то, что у него слишком яркого цвета колготки. Если кто-то обижал Рика, то воспитательница за него не заступалась; если же тот над кем-то шутил или кого-то задирал, то ему изрядно попадало. Он и в углу, и в туалете мог стоять в день не по одному разу. Порой она заставляла бегать его вокруг обеденных столиков, держа подушку перед собой, когда он нарушал тихий час. Одним из нарушений был, например, слишком громкий скрип кровати, когда Рик поворачивался на другой бок.

Конечно, у ребенка не получалось описать родителям происходившее. Рик держал все в тайне, потому что не хотел их огорчать, ведь воспитательница могла им рассказать о его нарушениях дисциплины. Он не понимал, за что его наказывали, но видел причину именно в себе, а не в своей надзирательнице, поэтому и винил самого себя. К тому же с его родителями она была предельно учтива. Маленький Рик не раз говорил им, что ему плохо в детском саду, но, поскольку он умалчивал о причинах, они думали, что это связано с пребыванием вне дома без них.

В общем, где-то через полгода у мальчика случился приступ истерики. Воспитательница смогла выкрутиться и оправдать себя. Что она там наговорила или как поступила – было пропущено. Но после этого случая родители перевели Рика в другой детский сад. На этом комикс заканчивался.

Харт свернул его обратно в трубочку, убрал в тайник и закрыл деревянной крышкой, оставив все как было прежде. Он поднялся наверх и прошел в спальню. Статуэток было много, но все они располагались в порядке взросления Рика. Никаких фигурок с тем, что Вильям видел в комиксе, он не обнаружил. Зато нашел множество статуэток, изображавших сцены из другого детского сада, в который маленького Рика, видимо, и отдали как раз после печального случая. На них он, улыбаясь, занимался всякими вещами: играл в мяч, собирал конструктор. Напрашивался лишь один вывод: там он чувствовал себя гораздо уютнее. Была целая серия фигурок: воспитательница протягивает Рику фишку за правильный ответ; она помогает ему рисовать, в общем, прослеживалось явное отсутствие прошлых проблем.

Вильям вышел из спальни. Глубокого анализа полученной информации не требовалось. Маленький мальчик, который встретился с таким отношением к себе в первом детском саду, ничего не забыл. Поскольку с подобным он никогда не сталкивался ни до этого, ни после и воспоминания были очень неприятными, его бессознательное, придав им форму комикса, заботливо поместило серые страницы детства мистера Тимсли в тайник.

Вильям чувствовал, что чего-то он не заметил. Надев темные очки, еще раз спустился в подвал. Отодвинув заслонку и достав комикс, Харт с помощью фонарика начал осматривать сам тайник. Его глубина была около тридцати сантиметров, и на дне лежал клочок скомканной бумаги. Вильям достал его щипцами и развернул.

На первой картинке был изображен мужчина, который привязывал к стулу женщину без сознания. Лицом она немного походила на первую воспитательницу Рика, но из-за размытости изображений точно разобрать, она это или нет, было сложно. Дальше следовала картинка, на которой мужчина задавал пришедшей в себя женщине один вопрос: «За что?» Больше на бумажке ничего не было, но увиденного оказалось достаточно, чтобы понять: вот он, ключ к разгадке случая мистера Тимсли. Этот клочок детское воображение создало очень давно. На рисунке было изображено то, что Рику хотелось сделать со своей воспитательницей. Узнать, зачем она его так травила, и напугать ее. В этом не было для Вильяма ничего необычного: когда человек начинает кого-то или чего-то бояться, он, чтобы избавиться от страха, представляет, как сам нагоняет ужас на то, что его пугало. Необычное в данном случае заключалось в том, что бессознательному Рика удалось сохранить продукт детского воображения как память. Именно по этой причине мистер Тимсли и не мог понять, для чего он связывал всех тех женщин, хотя и делал это осознанно.

Скорее всего, он даже не помнил те полгода, проведенные в первом детском саду, равно как и воспитательницу. На клочке бумаги он сам не был похож на себя, а женщина лишь отдаленно напоминала его мучительницу. Да и картинки были размыты. Но, несмотря ни на что, пыльному скомканному листку удалось каким-то образом дойти до сознания Рика. В общем, главное, что этот клочок был найден. Харт достал из тайника комикс и засунул его вместе с пыльным листком бумаги в свой синий мешок. Как только это произошло, несколько лампочек сразу выключилось, остальные же потускнели. Вильям снял темные очки. Теперь свет в помещении уже больше соответствовал подвалу.

Что конкретно во внешнем мире могло послужить поводом для начала поиска Риком тайника в своей памяти, остается загадкой. Но именно из-за этого разыскивания столько прожекторов находилось в одном из помещений его бессознательного. Вероятнее всего, частицы яркого света попали на спрятанный сверток сквозь маленькие трещинки в деревянной заслонке, что и послужило внутренним катализатором к проявлению его болезни. Ведь он не всегда усыплял женщин и привязывал их к стулу. Вильям поднял с пола доску, закрывавшую тайник, и просветил ее фонариком. В одном месте он действительно обнаружил небольшое отверстие. Оно могло появиться от чего угодно, например, от плохого отношения к Рику коллег или от того, что он увидел, как в супермаркете мама ругает ребенка за капризы. В общем, версий масса, к тому же все происходившее могло просто накапливаться, до решающего толчка. Когда этот момент наступил, в крышке тайника и возникло отверстие, которое пропустило внутрь лучик, исходивший от ярких прожекторов.

В конце концов, если бы никто не вмешался, свет бы пробрался в тайник сквозь трескавшуюся доску. Какой бы картина была при таком развитии событий – сложно сказать. Возможно, мистер Тимсли действительно стал бы маньяком на почве детской травмы. Но теперь, когда реальные и выдуманные воспоминания, связанные не с лучшим периодом жизни Рика, были изъяты из его внутреннего мира, все вернется на свои места. Харт не стал подниматься наверх и прямо у тайника сосредоточился на выходе из бессознательного.

– Думаю, что на этом наши встречи можно прекратить, – сказал Вильям открывшему глаза Рику, после чего нажал специальную кнопку.

– Это значит, что все безнадежно? – с горечью спросил мистер Тимсли.

– Что вы, наоборот! За сегодня удалось не только поставить вам диагноз, но и провести лечение. Получилась очень продуктивная терапия.

– И… теперь я смогу вернуться домой? – не веря своему счастью, отозвался Рик.

– Да. Думаю, терапии больше не потребуется. Вас, скорее всего, подержат еще несколько дней. Все-таки вы сюда попали по направлению суда. Но, мне кажется, не дольше недели, хотя надо быть готовым ко всему.

Рик Тимсли был настолько поглощен радостью, что последовал за пришедшей медсестрой в полной прострации. Он даже забыл поблагодарить Харта, как и попрощаться, но Вильям и без слов ощущал все, что испытывал мистер Тимсли. Конечно, Рик держался стойко, но от человека, способного на сочувствие, не могли укрыться его страх, непонимание того, что с ним происходило. И сегодня ему удалось избавиться от этого груза.

* * *

Рика Тимсли выписали через пять дней – столько времени ушло на оформление документов. Конечно, он будет находиться какое-то время под наблюдением полиции и ему придется приходить на осмотры в лечебницу, но мистер Тимсли с этим должен справиться. В конце концов, он возвращался домой.

В тот день, когда Рика выписали, он зашел к Вильяму, чтобы искренне поблагодарить его за помощь. После ухода Рика, Харту позвонила Сидни.

– Добрый день, доктор Харт. У вас найдется сегодня время для Фрэнка Дежайна?

– Здравствуйте, Сидни. Да, конечно, он может зайти в любое удобное для него время.

– Я передам ему. Хорошего дня.

– И вам.

Профессор Дежайн никогда не заходил просто так. Видимо, предстоит разговор о новом пациенте с непростым психическим отклонением.

Харт подошел к окну, на подоконнике которого лежал билет в театр. Вильям, улыбнувшись, посмотрел на него и переключился на происходившее за окном пробуждение природы от зимней спячки.

* * *

«Память и воспоминания – казалось бы, такие похожие слова, но насколько же в действительности они различаются! То, что привыкли называть памятью, относится непосредственно к сознанию. Это способность к сохранению информации, полученной извне, и последующему ее воссозданию. Чем больше объем данных, которые способен запомнить человек, тем лучше считается его память.

Но есть и другая память – память внутреннего мира, которая является частью бессознательного. Именно она формирует человеческий характер. Индивид будет руководствоваться тем, что в ней заложено. Именно она отвечает за воспоминания. На самом деле, если кто-то попытается извлечь из своей внешней памяти что-то о своем детстве, у него это не получится. Все яркие моменты запечатлеваются внутренней памятью. Просто некоторые из них находятся на видном месте, поэтому у нас без труда получается что-то быстро вспомнить из детства. Что касается сознания, то там никакие факты долго не держатся, и постепенно из него стирается все, что туда попало.

Внутренняя память хранит все сильные впечатления – как приятные, так и неприятные. Если человек хочет забыть что-то, что принесло ему сильную боль, то его бессознательное помогает ему в этом. Правда, негативные воспоминания никуда не исчезают: подсознание просто их прячет или скрывает другими способами. Поэтому порой человек может на них наткнуться, если станет изучать свой внутренний мир, или же они сами могут дать о себе знать. Для второго случая нужен только небольшой, но очень точный катализатор из внешнего мира. С его помощью может запуститься процесс переосмысления окружающей действительности. И хочет того человек или нет, если не он управляет скрытыми внутри себя механизмами (эмоциональными, чувственными, мыслительными), то его внутренний мир могут ждать серьезные изменения, при которых индивиду откроется все, что было от него спрятано долгие годы. Все зависит от значительности “забытого” и от мировосприятия человека, которое сформировалось к моменту, когда он начал припоминать прошлое. В некоторых случаях внутренний мир человека может измениться до неузнаваемости от подобного рода процессов».

Из дневников Вильяма Харта

Глава 10. Шмель в белом халате

Фрэнк зашел к Вильяму в кабинет сразу же после окончания обеденного перерыва. Было видно, что директор расстроен, хотя и пытался это скрыть. Харт молчал: профессор собирался с мыслями, и Вильям не хотел его отвлекать.

– Так, – начал мистер Дежайн, – Вильям, случилось то, чего ни разу не происходило за время, пока я работаю директором лечебницы. – Он взял небольшую паузу, после чего продолжил: – В общем, один из наших врачей сейчас занимает палату для душевнобольных. У него серьезное расстройство личности. Не знаю даже, что к этому привело. Все тесты для докторов он всегда проходил идеально. Никаких отклонений в психике на последнем осмотре пару месяцев назад не выявилось. Однако, хотя результаты тестов отличные, сейчас он мало чем отличается от своих пациентов.

Мистер Дежайн выжидательно посмотрел на сидевшего в задумчивости Харта.

– Фрэнк, – отреагировал на взгляд профессора Вильям, – я могу его принять хоть сейчас. Все, что удастся выяснить о причинах его состояния, сообщу сразу же после сеанса.

– Хорошо, так и поступим, – сказал профессор, хлопнув ладонями по своим коленям, и сразу встал с кресла. – Спасибо за оперативность, Вильям. Буду ждать от тебя звонка.

Мистер Дежайн вышел из кабинета. Где-то через двадцать минут Сидни привела врача, о котором говорил Фрэнк. Вильям узнал доктора Линна: он пару раз встречал его на этаже, так как кабинет теперь уже пациента располагался на другом конце коридора. Мужчину трясло, как будто тело было охвачено судорогой, и, выпятив губы вперед, он издавал звуки, походившие на жужжание.

Вильям помог Сидни посадить доктора Линна в кресло и пристегнуть к нему ремнями, так как сидеть тому явно не хотелось и он все время норовил встать.

– Спасибо. Я сообщу, когда осмотр будет закончен, – сказал Харт собиравшейся уходить помощнице.

– Хорошо. Доктор Харт, помогите ему, пожалуйста, – искренне попросила Сидни, закрывая за собой дверь кабинета.

«Да уж, этот случай в нашей лечебнице надолго запомнят, – думал Вильям. – У меня сейчас находится пациент, которому сочувствует, пожалуй, каждый врач. Хотя возможно, профессор пока скрывает от других произошедшее с доктором Линном. Поэтому его привела Сидни. Но это всё только догадки».

Личного дела Вильяму не принесли, но в разговоре Фрэнк упомянул об отличных результатах Линна по всем психологическим тестам, предназначенным для докторов.

Пациент смотрел по сторонам, совершая резкие движения головой, как насекомое. Харт, уже давно взломавший замок двери, ведущей в его бессознательное, сосредоточил свое внимание на погружении. Жужжание становилось все тише, пока в конце концов полностью не прекратилось. Доктор Линн вошел в стадию сна, так что можно было начинать. Вильям закрыл глаза и открыл их уже внутри бессознательного пациента.

Он очутился в обычном на вид больничном кабинете. Если бы его собственная комната для приема пациентов не отличалась от кабинетов других врачей, то можно было бы подумать, что связь с доктором Линном установить не удалось. Рабочий стол, черный стул на колесиках, белые стены.

Вильям решил осмотреть остальные помещения, прежде чем детально изучать то, в котором он оказался. Всего их было три. Из кабинета он зашел в комнату с мягкими стенами, а сразу за ней располагалась самая обычная домашняя спальня. Больше ничего в подсознании доктора Линна не было: никаких отсеков, подвалов, по крайней мере на виду.

После беглого общего осмотра Харт вернулся в первую комнату. Работа настолько прочно вошла во внутренний мир мистера Линна, что его бессознательное сформировало, несмотря на зрелый возраст доктора, кабинет, похожий на те, которые находились в лечебнице. Вильям подошел к письменному столу. На нем не стояла настольная лампа, не лежало никаких бумаг, но зато сама светло-бежевая поверхность была испещрена какими-то именами. Скорее всего, они принадлежали пациентам мистера Линна. Харт заглянул под стол – на внутренней стороне были приклеены скотчем несколько карандашей. Они были почти полностью сточены. «Видимо, ими и делались записи на столе», – размышлял Вильям. Он достал блокнот и начал помечать детали, которые могли понадобиться для установления диагноза. А их в этом обычном на вид кабинете оказалось немало. Например, ножки стула были поролоновыми. Если положить на стул вещь тяжелее пары килограмм, то он сразу же опустится под этим весом. На кушетке в углу кабинета стояли песочные часы на шестьдесят минут, которые в верхнем отсеке, наверное, присохли: часть светлого песка так и застыла наверху. Линолеум на полу кабинета напоминал шахматную доску: белые квадратики сменялись светло-оранжевыми. На некоторых карандашом были написаны какие-то теории, методы лечения и все в том же духе. Эти надписи на полу Вильям заметил не сразу, так как их цвет был очень бледным.

Харт аккуратно пересек кабинет, ничего не трогая, и прошел в комнату с мягкими стенами. Покои для буйных пациентов, которые выстроило бессознательное доктора Линна, тоже были не совсем обычными. Небольшие пуговки, прикреплявшие мягкий слой к стене, представляли собой копии шмелей. Складывалось впечатление, что насекомые просто спали, настолько реалистично выглядели эти необычные элементы. Сам цвет обивки был светло-желтым, поэтому вся обстановка в совокупности напоминала улей. Вильям сделал несколько записей в блокнот и перешел в последнее помещение через проход в стене.

Уютная комната сочетала в себе спальню и зону отдыха. В центре стоял небольшой диван, который мог трансформироваться в кровать. Рядом с тумбочками, расположенными по углам, было несколько горшков с растениями. На некоторых стенах висели детские фотографии доктора Линна с его родителями. Самым интересным в этой комнате оказался стоявший на табурете рядом со шкафом для одежды граммофон. Прямо за табуретом на полу обнаружилась целая коробка с пластинками. Харт включил ту, что уже лежала в граммофоне. Раздался только треск. Вильям переставил иглу на другое место, и мужской голос начал что-то рассказывать. Харт вслушался в доносящуюся с пластинки речь – это явно был дневник воспоминаний. «Форма интересная, но не очень удобная», – подумал Вильям. Он стал искать, откуда снял иглу. Через полчаса Харт нашел место, где монолог переходил в треск тишины, и, предварительно записав в блокнот последние на пластинке слова («Не каждый шмель находит дорогу домой»), оставил там иглу.

Для составления гипотезы информации было более чем достаточно. Харт, очнувшийся в кресле своего кабинета, сразу же дал сигнал Сидни об окончании терапии. Как только мистер Линн пришел с сознание, он попытался избавиться от ремней, одновременно начав жужжать. Подоспевшей Сидни Вильям помог освободить пациента и вместе с ней проводил бывшего доктора до отведенной ему палаты. Линн то и дело норовил выскочить из их рук, но им все же удалось его удержать. Как только дверь в палату с мягкими белыми стенами захлопнулась, Сидни поблагодарила Харта за помощь, и он направился обратно в свой кабинет.

Деталей в бессознательном мистера Линна было немало, но все они находились в тесной логической взаимосвязи и подводили к одному выводу. Вернувшись в кабинет, Вильям набрал номер профессора Дежайна.

– Слушаю, – раздался из трубки голос Фрэнка.

– Это я. Осмотр закончен, вывод можно сделать следующий: у доктора Линна, судя по всему, произошло психическое расстройство на фоне переутомления. Он не говорил в последнее время, что устал от работы?

– Тревор был всегда очень сдержанным человеком. Он никогда ни на что не жаловался. Держался отстраненно от коллектива, мне даже некого посоветовать тебе, кто бы знал о нем больше, чем все остальные. Но он не давал повода заподозрить переутомление.

– Видимо, усердно скрывал этот факт, так как в его бессознательном много всего, что подтверждает мою версию.

– Вильям, на самом деле у Тревора, кроме работы, ничего и не было. С семьей не получилось: с женой они разошлись. В общем…

– Понял. Фрэнк, у Линна случилось психическое расстройство именно на почве его истощения от работы. Возможно, что он даже сам не отдавал себе в этом отчета, раз он был таким трудоголиком.

– Да, Тревор работал за троих. Это моя вина, – Вильям впервые слышал такой подавленный голос профессора. Харт выждал небольшую паузу, а затем продолжил.

– Завтра утром я проведу еще один сеанс, чтобы составить более полную картину, после чего позвоню тебе.

– Хорошо, Вильям, спасибо, – произнес собравший волю в кулак для ответа профессор Дежайн и положил трубку.

У Харта был вечер, чтобы еще раз просмотреть записи в блокноте, вспомнить что-то, чему не придал сначала должного значения, и подумать над недостающими деталями, которые нужно поискать. То, что доктор Линн не смог превзойти возможности человеческого организма, который в конце концов истощился от постоянных перегрузок, было причиной его состояния. В результате сейчас он сам входил в число нуждающихся в лечении. Но его бессознательное не сгорело, не было затоплено или стерто в песок, как у других пациентов с таким же поведением. Вот что являлось действительно странным. Большей загадочности добавлял тот факт, что уютная спальня в подсознании Тревора не должна была сохраниться: при его текущем психическом состоянии она не могла остаться такой, какой была прежде, а осталась.

* * *

На следующее утро Харт еще раз осмотрел каждую из комнат на предмет каких-нибудь скрытых помещений, но ничего не обнаружил. Все находилось на виду. Вильям изучил содержимое каждого шкафа и даже то, что находилось за ними, он смотрел, не прикрывают ли они собой потайные двери. Конечно, кое-какие интересные вещи нашлись. Например, отодвинув один шкаф, Харт обнаружил спрятанный бессознательным снимок, который лежал под ним в пыли. На фотографии Тревор целовал в щеку другого мальчика. Видимо, мистер Линн стеснялся своего поступка, может быть, над ним смеялись или еще что-то, главное, что он предпочел о нем забыть. Харт задвинул шкаф обратно, оставив снимок лежать на своем месте.

Вильям не нашел ничего, что хоть как-то прояснило бы ситуацию. Доктор Линн не мог притворяться. Если бы это был исключительный случай раздвоения личности, при котором во внутреннем мире отсутствует разделение на несколько не связанных между собой бессознательных, то мистер Линн становился бы нормальным хоть изредка. А этого не происходило.

Второй сеанс закончился в шесть вечера и длился около восьми часов, что неудивительно с учетом почти постоянной задумчивости, в которую впадал Вильям. После того как доктор Линн оказался за пределами кабинета, Харт набрал номер профессора Дежайна.

– Фрэнк, сеанс только закончился. Прости, но мне нужно еще время. Как выяснилось, случай чрезвычайно непростой.

Профессор тяжело вздохнул, после чего ответил:

– Вильям, ты прекрасный врач, и я верю, что у тебя все получится. Буду ждать результатов.

Харт поблагодарил Фрэнка Дежайна за понимание и, после того как трубка заняла свое обычное место, решил выйти на свежий воздух. Слишком тяжело в этот раз думалось в четырех стенах.

Вильям бродил по пустынным улицам недалеко от лечебницы, сопоставляя факты между собой. Час сменял час, прохладный вечер постепенно переходил в холодную темную ночь. Вильям вернулся в больницу и, сделав горячий чай, занял место около окна. Причины, последствия, гипотеза никак не могли склеиться. Чем больше он вдумывался в ситуацию мистера Линна, тем больше понимал, что его начальное предположение было не совсем правильным. Имеющиеся данные никак не могли сойтись в одной точке. Три такие разные комнаты в бессознательном Тревора Линна, и такое странное поведение. Возможно, оно не казалось бы таким, если бы в его подсознании было исключительно помещение с мягкими стенами. Внезапно Харта осенила мысль, и он быстро сделал несколько пометок в своей записной книжке. На этом решил остановиться, чтобы пойти немного вздремнуть перед новым днем.

* * *

Как только Вильям проснулся, он позвонил Сидни и попросил перенести доктора Линна на время после обеда. Харт сделал это, чтобы еще раз обдумать все идеи, которые посетили его поздним вечером.

Было около одиннадцати часов утра, когда у Сидни раздался очередной телефонный звонок.

– Доброе утро еще раз. Я готов принять мистера Линна прямо сейчас, – голос Вильяма был взволнованным.

– Хорошо, доктор Харт, конечно, – Сидни пришла в замешательство, так как звонок был для нее неожиданным.

– Отлично, жду, – Вильям положил трубку и стал неспешно ходить по кабинету. Он взвешивал разные варианты, и ему не терпелось найти подтверждение гипотезе непосредственно в подсознании Тревора.

После подготовки пациента к терапии Харт погрузился во внутренний мир Линна. Очутившись в комнате в виде кабинета, Вильям прошел в помещение, напоминавшее улей. Оказавшись в нем, он стал пристально рассматривать проемы, которые вели из боковых комнат в центральную. В одном из них материал, покрывавший стены, пол и потолок желтой палаты, не был аккуратно поджат и торчал немного наружу. Харт взялся за него пальцами и начал потихоньку тянуть на себя.

Как Вильям и предполагал, за желтоватой тканью скрывался деревянный пол и краешек ковра бирюзового цвета. Вильям достал из своего синего мешочка небольшой нож и сковырнул мягкую оболочку комнаты возле стены. Под обивкой находился кусочек обычных обоев голубоватого цвета.

Теперь все встало на свои места. Доктор Линн не просто получил психическое расстройство в результате переутомления. Нет, он готовился к тому, чтобы сойти с ума. По словам Фрэнка, Тревор мало общался как в стенах больницы, так и вне их. При этом постоянно работал с пациентами. Причем, как Харту удалось выяснить утром, подавляющее большинство больных, которых лечил Линн, составляли люди, у которых полностью или частично было разрушено бессознательное. Именно они с течением времени становились все более близкими Тревору. Он не просто так работал в таком режиме – чем ближе доктору становились внутренние миры пациентов, тем энергичнее велся ремонт в центральной комнате его бессознательного. Никаких скрытых помещений – мистер Линн сам превращал одно из помещений в «улей».

Все разворачивалось перед глазами Харта, словно видеофильм. Тревор не просто сошел с ума – он целенаправленно к этому двигался. Вот почему его бессознательное не соответствовало его поведению. Остановленные песочные часы, последняя фраза на граммофоне, превращающийся в поролоновую обивку стул. Все необычные детали, наполнявшие подсознание Линна, теперь имели логическое объяснение.

Вильям прекрасно представлял всю силу самовнушения Тревора и понимал то, что кабинет и спальня в бессознательном доктора постепенно будут становиться похожими на центральную комнату. Линн рано или поздно начнет проводить в них интенсивный ремонт. Все воспоминания будут скрыты под желтоватой материей с пуговками в виде шмелей. Хорошо, что с Тревором сразу же начали работать, в противном случае мутация могла стать необратимой. Дело в том, что обивка мягких стен была необычной. Она не просто покрывала комнату изнутри, но и, как нечто живое, всасывала в себя все вещи, которые находились в помещении до этого. Когда Вильям сделал ножом небольшой надрез на полу в центре палаты в бессознательном Тревора, то, отодвинув ножом содержимое обивки, увидел какую-то слизь, которая разъедала бирюзовый ковер. Это немного походило на процесс пищеварения, то есть Линн сам разрушал свое подсознание, и он не нуждался для этого в пожаре. Оставалось лишь одно…

Харт покинул бессознательное доктора и позвонил профессору. Он попросил его спуститься для совета по важному вопросу насчет пациента. Не прошло и десяти минут, как мистер Дежайн уже находился в кабинете Вильяма.

– Фрэнк, есть две новости. Первая – Тревора Линна можно вылечить. Вторая – он сам, осознанно, привел себя к такому состоянию.

Вильям рассказал о своей гипотезе, о том, чем она в итоге подтвердилась. Это был первый случай, который он описывал Дежайну так подробно, потому что требовалось сообщить всю информацию для полного понимания ситуации. По ходу аналитических заключений профессор иногда задавал вопросы.

После того как Харт закончил излагать причины и суть состояния, в котором находился доктор Линн, Фрэнк несколько минут сидел молча, задумавшись и не сводя глаз с сотрудника, который не прекращал жужжать и совершал резкие повороты головой. Выбор предстоял непростой: вылечить Тревора и привести его к нормальному состоянию или же отказаться от помощи пациенту, нарушив один из главных принципов, которыми руководствовался профессор.

– Сколько он еще протянет? – вклинился в жужжание голос Фрэнка.

– Думаю, что через неделю-другую боковые комнаты в его бессознательном начнут деформироваться. Тогда повлиять на процесс будет уже сложнее. В конце концов это станет невозможным.

– А как бы ты поступил, Вильям? Стал бы ты спасать человека, который тонет, но при этом не хочет помощи, не нуждается в ней?

Воцарилось молчание, сопровождаемое гулким жужжанием. Как только Харт собрался с мыслями, он ответил на вопрос профессора:

– Не знаю. С одной стороны, если вылечить доктора Линна, то он вряд ли сможет продолжать работу в лечебнице, так как его бессознательное уже прочно установило связь между больницей и собственным сумасшествием, то есть нужно будет стереть все его воспоминания, связанные с кабинетом, а это целое помещение. К тому же мистеру Линну придется держаться от лечебницы и всего, что с ней связано, подальше, в противном случае, даже несмотря на устранение целой комнаты из внутреннего мира, его болезнь вновь появится и распространится на оставшуюся комнату – спальню, тогда понадобится новое лечение… Тревор уже лишился обстановки в одном помещении, которую я не смогу восстановить; моя терапия сотрет второе. Мы можем сделать его здоровым, но какой будет его жизнь? Работы в лечебнице у него не останется. Кроме одиночества, Линна вряд ли что-то ждет. Я правда не знаю, Фрэнк. Не знаю, как следует поступить, поэтому и решил посоветоваться с тобой.

Профессор Дежайн снова посмотрел на жужжащего Тревора.

– Передо мной еще ни разу не стоял такой выбор, – с этими словами Фрэнк отстегнул ремни и помог доктору Линну выйти из кабинета.

– У нас есть неделя? – спросил профессор, уже находясь в дверях.

– Может, меньше, все зависит от того, насколько быстро будет идти деформирование.

– Понятно, спасибо, Вильям, большое спасибо.

Фрэнк закрыл за собой и Тревором дверь. Выбор и правда предстоял очень непростой. Линн был уже в возрасте. Лишить его воспоминаний о больнице и практике означало лишить его практически всего, ведь он провел в лечебнице больше половины своей жизни. К тому же содержимое одного из помещений в его бессознательном уже было безвозвратно утеряно. После лечения осталась бы только спальня. Если бы не болезнь, Тревор через два года вышел бы на пенсию. Хотя, возможно, что это как раз и повлияло на его выбор своего будущего.

Ближе к вечеру Сидни по телефону уведомила Вильяма о новой пациентке, записанной к нему на следующую неделю, в четверг. Харту оставалось надеяться, что случай этой Эмили Монес не будет сложным и ко дню театрального представления, на которое его пригласил Томас, уже удастся освободиться.

…День приходил на смену дню, звонка от Фрэнка Дежайна так и не последовало. Наверное, оно было и к лучшему.

* * *

«В этом мире относительности помощь может принимать разные формы. Тревор Линн нуждался лишь в том, чтобы о нем заботились как о пациенте и не пытались вылечить его психическое расстройство. Когда человек сталкивается с выбором, аналогичным тому, что выпал на долю профессора Дежайна, он вступает в конфликт с собой. Если ты считаешь своим долгом спасать людей, то каково же осознавать, что есть тот, для кого спасение будет заключаться в отсутствии помощи с твоей стороны. Принципы морали теряют четкие очертания, когда индивид сталкивается с подобным. В профессии доктора этот момент особенно выражен, так как порой он лечит тех, кто, возможно, в этом и не нуждается. В таком случае человека делают здоровым против его воли.

Так или иначе, для всех людей не может быть общего критерия нормальности (в плане стандартности мышления и мировосприятия). Этому критерию может соответствовать большинство; остальных, кто отличается от массы, принято считать другими, неадекватными и так далее, обосновывая тем, что людей из последней группы немного, они находятся в меньшинстве. В этом плане их можно назвать уникальными. А уникальные случаи требуют, пожалуй, нестандартных решений».

Из дневников Вильяма Харта

* * *

«Если человек почти постоянно сосредоточен на происходящем в окружающей действительности и совершенно не уделяет времени своему внутреннему миру, то в конце концов он приходит к состоянию эмоционального пресыщения. Когда ты смотришь только вне себя, и при этом твой внутренний мир находится в сильной зависимости от внешнего, ты часто испытываешь стресс (на самом деле неважно, положительный он или отрицательный, радость тоже нагрузка, хотя, по сравнению с печалью, более приятная). Это в конечном счете приведет к альтернативе: либо индивид найдет приемлемый для себя способ эмоциональной разгрузки (порой эти способы выходят за рамки морали), либо же он начнет деформировать, разрушать свой внутренний мир.

Смысл в том, что эмоциональная составляющая в виде стресса накапливается и с течением времени увеличивается. Человек напоминает электрон, который трется об окружающий мир, становясь то положительно, то отрицательно заряженным. И чем дольше такое трение происходит, тем сильнее становится заряд электрона. В итоге, так как индивид имеет определенные ограничения, заложенные в его организм природой, наступает такой предел, когда дальнейшее накопление стресса способно перегреть его внутренний мир и даже поджечь его. Чтобы этого не произошло, человек может пойти двумя путями: выбросить полученную стрессовую энергию вовне (опасные виды спорта, кино, рисование – все что угодно) либо пропустить ее внутрь своего бессознательного. Второй вариант очень часто происходит с закомплексованными людьми, у которых даже наедине с собой не получается расслабиться. А когда накопившийся стресс переходит непосредственно во внутренний мир, он может привести, в зависимости от его силы и масштабов, к легким, еле заметным трещинкам, а может – к полному уничтожению подсознания.

Чем больше стрессовая нагрузка, тем более нерациональная (в большинстве случаев) эмоциональная разгрузка требуется. При этом необходимо учитывать уникальность каждого человека. Кого-то работа пожарным, полицейским или юристом совершенно не перегружает эмоционально, даже наоборот, человек может психически расслабляться от подобной работы. А у кого-то и поход в продуктовый магазин может вызвать огромный стресс, после которого необходимо принимать успокоительные препараты.

Большие эмоциональные нагрузки требуют и более серьезных разгрузок, которые, кстати говоря, тоже очень индивидуальны. Тем не менее может наступить момент, когда, например, поход в кино уже ничего не решит. На более запущенных стадиях человек может попытаться справляться со своим стрессом при помощи алкоголя, наркотиков, антидепрессантов, но они лишь помогают ему уйти от себя. Рано или поздно все равно придет трезвость. Поэтому использование подобных методов самодистанцирования от проблемы, скорее всего, перейдет на регулярную основу. В конце концов они заберут у человека все его заслуги и социальное положение, разрушат его внешнюю жизнь, плюс к тому вещества, которые влияют на психическое состояние индивида, приведут к деградации его внутреннего мира.

Немногие люди могут уживаться в социуме, где постоянно присутствует атмосфера эмоционального перегревания, и при этом снимать с себя накапливающийся стресс без каких-либо его выбросов в окружающий мир. В их случае происходит расщепление энергетической нагрузки в глубине внутреннего мира. Это напоминает утилизацию опасных и токсичных отходов. Человек как бы всасывает стресс и, благодаря некоторым возможностям воображения, ликвидирует излишние и опасные энергетические сгустки. Все остальное переходит в чистую энергию, без каких-либо примесей. Это происходит вдали от бессознательного, поэтому оно остается совершенно нетронутым. Возможно, что у кого-то есть и другие методы трансформации или устранения стресса.

Эмоциональное перегревание входит в число издержек постоянного контакта с внешним миром в черте больших городов, там, где наблюдается скопление людей. Опасные энергетические сгустки наполняют атмосферу мегаполисов. Неумение правильно утилизировать накопленный стресс – серьезная проблема. Она может быть незаметной, но человек, страдающий этим недугом, будет не просто разлагать свое бессознательное, но и эмоционально истощать собственный организм, вследствие чего подвергаться разным болезням физического тела. Стресс является катализатором для прорастания и цветения всех видов сорняков в подсознании, он подрывает иммунитет внутреннего мира. Думаю, что именно его можно назвать причиной номер один, из-за которой столько людей сталкивается с психическими расстройствами…»

Из дневников Вильяма Харта

Глава 11. Продолжение следует

Наконец три долгие недели были позади, и Томас, который давно находился в предвкушении дня встречи в театре, уже собирался уходить с работы. Кое-какие бумаги он оставил на столе, какие-то убрал в шкаф. Клин всегда поддерживал рабочее место в порядке, так как обстановка сильно влияла на его ощущение комфорта. А это, в свою очередь, сказывалось как на самочувствии, так и на результатах работы. Клин взял зонт и снял висевшее на вешалке пальто. Закрыв за собой стеклянную, но не прозрачную дверь кабинета, он бодро зашагал к лифту. Томас встретился с Лорой, и они зашли в ресторан, который находился прямо напротив здания театра. – Ты такой оживленный, у тебя явно отличное настроение. Откроешь тайну? – догадываясь об ответе, спросила Лора, после того как они сделали заказ. – Ну, ты же прекрасно знаешь причину, – с улыбкой произнес Томас, – я наконец-то смогу тебя познакомить со своим очень близким другом, о котором так много тебе рассказывал. – Да уж, он наверняка необычный человек. Ты говорил, что он тебя вылечил чем-то вроде гипноза, да? – Что-то вроде. Его метод лечения уникален. Или же именно он уникально его применяет. Только давай все, что касается его работы, оставим на следующий раз. Пусть Вильям немного отдохнет. Поверь, с ним можно пообщаться и на другие интересные темы. – Например? – Например, искусство. Он говорил, что рисует. К тому же Харт очень начитанный человек. Прекрасно ориентируется в философии и классической литературе. Когда Томас закончил фразу, каждому поставили на стол по кофе и заказанному ими десерту. – Надо было тебе его позвать в ресторан. – Мы же с тобой это спонтанно придумали, только вчера вечером. А сегодня было много работы, поэтому я даже забыл позвонить Вильяму с утра, а вечером он почему-то не взял трубку, может быть лечил кого-то. В общем, у меня не получилось пригласить его в ресторан. Они посидели еще немного, а затем, оплатив счет, вышли на улицу. Их встретил свежий воздух, уже скоро должна была начаться теплая летняя погода. До сеанса оставалось около тридцати минут. Поэтому, чтобы не стоять в толпе перед залом, Лора и Томас прошлись до перекрестка, к которому вели яркие уличные фонари и, сделав небольшую петлю, успели как раз к первому звонку. – Томас, – позвала Лора, – я нашла наш ряд. – Отлично, я даже вижу наши места. Они прошли к своим сиденьям. Вильяма еще не было. Не появился он даже тогда, когда прозвучал третий, последний звонок, означавший начало представления. Томас шепнул Лоре: – Видимо, задерживается. И получил негромкий ответ: – Будем надеяться. Свет в зале уже полностью потух. Некоторые зрители все еще искали свои места, им помогали работники театра с фонариками. Из огромных колонок разлилась по залу спокойная мелодия на индийский напев. Занавес поднялся, и начался спектакль. Декорации были очень красочными. В основу сценария авторы положили одну из частей Махабхараты. Действие, разворачивавшееся на сцене, уносило далеко от пресных реалий в мир грез, но, несмотря на это, Томаса охватывало беспокойство. Прошло уже двадцать минут с начала спектакля, а Харт все еще не пришел. Клин решил, что у Вильяма снова много работы, и он не смог выбраться. Остановившись на этой мысли, Томас перестал волноваться и полностью переключился на волшебство, происходящее на сцене. Закончившееся театральное представление сорвало бурные аплодисменты, многие кричали актерам «Браво!». Постепенно люди начали расходиться. – Ты звонил ему во время антракта? – Да, конечно. Но у него нет мобильного, а трубку стационарного телефона, который у него в кабинете, никто не взял. – Послушай, ты же сам говорил, что его метод лечения весьма нестандартный и что иногда его сеансы терапии заканчиваются очень поздно. Может, он просто занят? – Да, дорогая, скорее всего, так оно и есть. Завтра не получится, но в пятницу постараюсь выкроить время, чтобы проведать Вильяма. – И ты не предупредишь его об этом? – Нет, – немного смутившись, ответил Томас. – Как-то до сих пор получалось приходить тогда, когда Вильям свободен. Я всегда спонтанно захожу, ты же знаешь мой трудовой график. Но, наверное, на этот раз позвоню ему предварительно. – Только уже завтра. – Разумеется, – улыбнулся Томас и поцеловал Лору рядом с виском. Они сели в автомобиль и почти всю дорогу делились впечатлениями от представления, обсуждали сцены, понравившееся больше всего, и профессиональную игру актеров. На следующий день Клин целиком погрузился в работу над несколькими проектами, которые он курировал. Даже времени сходить на обед не было, поэтому пришлось заказать в офис сырную пиццу, чтобы перекусить параллельно с выполнением поставленных задач. День проскочил незаметно. В пятницу Томас все-таки решил устроить себе небольшой отгул. Официально он шел к зубному, неофициально – в лечебницу, где работал Вильям, чтобы узнать, все ли у того в порядке. Погода была теплой, сквозь небольшие облака проглядывало слепящее солнце. Клин припарковал машину недалеко от лечебницы и, дернув ручку двери автомобиля, чтобы убедиться, что закрыто, направился к центральному входу в большое светло-серое здание с двумя колоннами. На деревьях уже проклевывались из почек небольшие листочки. На солнце было жарковато, словно уже наступило лето. В дверях больницы на Томаса повеяло прохладой от работавших внутри кондиционеров. Как только Томас вошел в холл, сразу ощутил нечто странное. Что-то явно было не так. Врачи, медсестры – все передвигались как-то медленно и спокойно. Это выглядело несколько наигранно. Хотя Клин понимал, что мог просто ошибаться из-за своего беспокойства за Харта. Когда Томас прошел к турникетам, возле которых обычно сидел охранник, знавший его в лицо, то был удивлен: теперь в небольшом закрытом помещении со стеклянными перегородками, которые выходили на турникеты, сидело двое охранников, и ни одного из них Клин раньше не встречал. В нем снова начало нарастать беспокойство. – Вы к кому? – спросил грубым голосом один из сидевших за стеклянной перегородкой. Томас не знал, что ответить, и собирался с мыслями, смотря на какой-то список с именами, лежавший под рукой задавшего ему вопрос. – Ау, молодой человек! Вы что, уснули? Это, вообще-то, больница, а не ресторан. К кому вы пришли? – охранник все напирал. – Я, э-э-э… по поводу записи в волонтеры, – неожиданно для себя самого вырвалось у Томаса. – Проезжал мимо и хотел уточнить, в каких видах помощи нуждается лечебница. – Вы с кем-то договаривались о встрече? – Нет, еще нет. Я давно собирался, а раз проезжал тут неподалеку, решил заехать и все уточнить на месте. – Ну, так мы вас пропустить не можем. Звоните в приемную, и там вам ответят на все интересующие вас вопросы. Клин поблагодарил за совет и спешно удалился. Томас и сам не мог понять, откуда возникла мысль заговорить о волонтерстве. Где-то на интуитивном уровне он ощущал, что в лечебнице действительно было что-то не так. И именно этим Клин объяснял пропуск Вильямом спектакля в среду. Двигатель завелся, и Томас отъехал от больницы.

* * *

– Пожалуй, все это выглядит действительно странно. Но тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? – спросила наливавшая чай в две кружки Лора. – Может быть, в лечебницу приехал кто-то важный, например, из правительства, поэтому все вели себя сдержанно и даже поменяли охранников. Сам же Вильям настолько погружен в работу, что ему просто некогда. – Да… – задумчиво произнес Томас. – Возможно, ты права и я действительно зря так переживаю. Но у меня какое-то едкое и противное ощущение внутри, что это все не простое совпадение событий, начиная с театра. Ты же знаешь, я уже давно хожу в больницу, просто чтобы повидаться с Хартом. Но ни разу не ощущал в воздухе такого напряжения, как сегодня: все работники вели себя слишком сдержанно. Как будто за ними кто-то наблюдал. – Может быть, лечебница проходит сейчас какую-нибудь аттестацию. Ты не знаешь, проводят подобные мероприятия в такого рода больницах? – Вполне возможно. А Харт тогда, наверное, просто уехал на время или притаился, пока идет эта проверка. Да, пожалуй, ты права, при таком варианте более-менее все сходится, кроме того, что он пропустил театр. – Знаешь, Томас, мне кажется, что ты просто обижен на Вильяма за то, что он не пришел на спектакль, и пытаешься найти для него какие-нибудь оправдания, чтобы перестать его обвинять. Кто знает, может, он просто забыл? Три недели было до представления, когда ты отдал ему билет. Томас поставил пустую кружку на стол и взял лежавшее в пиале печенье. – Все. Ты снова меня переубедила своими аргументами. Какие у нас планы на вечер? – спросил Клин, отряхивая руки от налипших крошек. – Думаю, мы можем пересмотреть какую-нибудь хорошую, всеми забытую комедию. Выберем что-нибудь, – Лора поцеловала Томаса в лоб и составила пустые чашки в раковину. Прошло несколько дней, и все вроде бы вернулось на круги своя. Клин с головой погрузился в работу, и времени ни на что не хватало. Мысль о том, что с Вильямом могло что-то случиться, отошла далеко на задний план. Ближе к концу очередной рабочей недели Клин завершил один из проектов. Все вышло настолько удачно, что вторую половину дня предоставили в его полное распоряжение – своего рода бонус за приложенные усилия и достижение высокого результата. Томас, зайдя в свой кабинет, сразу же позвонил Лоре и пригласил ее на ужин в их любимое уютное кафе почти в центре города. Они договорились встретиться около памятника на площади, к которой примыкало здание кафе, чтобы еще немного прогуляться. Томас был переполнен радостью: он успешно закончил один из самых серьезных проектов, над которым долго работал, плюс ему сделали такой подарок в виде отдыха, которым он официально мог насладиться. Клин начал собираться и приводить рабочее место в порядок, как вдруг вспомнил о Харте. Томас тут же позвонил ему, но никто не взял трубку. Он решил раз и навсегда покончить с этим и набрал номер приемной больницы. Он знал, что к Харту записывала только Сидни, поэтому, посмотрев на сайте лечебницы ее добавочный номер, сразу же нажал нужные цифры на своем мобильном. – Добрый день, приемная психиатрической лечебницы. Чем могу помочь? – раздался в трубке мягкий женский голос. – Здравствуйте. Сидни, это вы? – Да, а кто звонит? – Это Томас, Томас Клин. Вы, наверное, не помните меня. Не могли бы вы соединить меня с Вильямом Хартом? – Не знаю, о ком вы, – произнесла Сидни раздраженно, – вы, наверное, ошиблись. У нас не работает и никогда не работал человек с таким именем. Желаю хорошего дня. В трубке раздались гудки. Томас не отводил телефон от уха и слушал их. Клина как будто сбили с ног, вся радость дня тут же исчезла. Ему стало казаться, что он сделал что-то не так. «Не следовало мне звонить», – думал Томас. Какой-то невидимый груз давил на него, когда он выходил из кабинета. Пресс сжимал его голову и стягивал мысли. Клин ощущал, что допустил бесповоротную ошибку. Сев в машину, он попытался рассудить. Что такого, на самом деле, в каком-то звонке? Ну позвонил, ну попросил перевести на Харта. Может, мне надо было к нему на повторную терапию записаться. В общем, постепенно от сердца отлегло. Но у Клина не получилось долго проводить вечер с притворной улыбкой в кампании Лоры, и он все ей рассказал. – Думаю, что тебе винить себя в чем-то точно не следует, – произнесла Лора, цепляя вилкой стручковую фасоль. – Ты так думаешь? – А за что тебе себя упрекать в данном случае? За то, что ты беспокоишься о Вильяме? К тому же разве он не предупредил бы тебя сам, случись что-то действительно серьезное? Даже, может быть, сделав это через кого-то, попросив, например, об этом ту же Сидни. – Не знаю, Лора, у меня плохое предчувствие. – Ну, главное – не суди себя строго. Время распутает этот узел. Их разговор переключился на другие темы: предстоящая свадьба, карьера Томаса, писательские замыслы Лоры. Вечер потек в спокойном и беспечном русле. Жизнь шла своим чередом. Груз, который свалился на Томаса в ту пятницу, когда он позвонил в лечебницу, потихоньку растворился. Больше он не предпринимал попыток встретиться с Вильямом. Аргументы Лоры насчет происходящего были весьма логичными. Клин остановился на мысли, что лучше подождать, Харт потом сам все объяснит, если сочтет это необходимым. Смысла накручивать себя не было. Все шло хорошо. Они с Лорой сходили в театр еще два раза. В тот же самый, где смотрели постановку по одной из частей Махабхараты. Это место своей атмосферой вырывало Томаса из обыденности. На Лору оно оказывало такое же воздействие. Актеры, декорации, сценарий – все настолько гармонично сочеталось, что нельзя было не восхищаться. После того как очередной спектакль подходил к концу и в зале включался свет, Клину не сразу удавалось понять, где он находится. Постановки затягивали все его внимание без остатка. Конечно, все волшебство исчезало, как только вспоминал, что на следующий день нужно идти на работу. И тем не менее, то состояние, с которым он и Лора встречались в театральном зале, было неподражаемым. Томас не мог сказать, что ему не нравилась его работа. Наоборот, он всегда находил в ней что-то новое для себя, усердно трудился и никогда не жаловался на объемы задач, которые требовалось выполнить. Просто не хватало какого-то волшебства, что ли, этот пробел стали заполнять спектакли.

* * *

За неделю до начала лета Лора уезжала на юг страны. Она работала в школе заместителем директора. В свободное время Лора сочиняла стихи и рассказы для детей. Она хотела полностью переключиться на путь писательницы, но ее попросили пока не уходить с работы, так как не было подходящей кандидатуры на ее место. Каждый год на юге проходило что-то вроде конференции, на которую съезжались учителя из разных уголков государства. Там зачитывались доклады, обсуждались учебные мероприятия и программы, проходил обмен опытом. В общем, Лора ежегодно принимала в этом участие и была очень заметной фигурой. – Ну что, поедешь со мной? – спросила с улыбкой Лора за день до своего отъезда. – Ты же знаешь о моем плотном графике, – ответил Томас, крепко обняв ее. – Ну, может, тебе дадут выходные. Хотя я, конечно, шучу. Там будет не та обстановка, которая тебе понравится. В том смысле, что тебе быстро станет скучно. Лора положила на диван небольшую сумку с колесиками и начала складывать в нее необходимые для поездки вещи. – Сколько пробудешь вдали от дома? – спросил Томас. – В этом году, из-за введения новых школьных программ по нескольким предметам сразу, для конференции отвели три дня. – А раньше вроде было два, да? – Да, Томас, у тебя отличная память, – произнесла игривым тоном Лора, легонько ткнув его указательным пальцем в живот, и продолжила укомплектовывать сумку. – Надеюсь, ты тут справишься один и не станешь искать приключений. – Никаких афер! – и Томас приложил к голове руку, вытянув пальцы к виску. – Ладно, тогда давай готовиться ко сну, – улыбаясь, ответила Лора, – вроде бы я все собрала. Мне завтра рано вставать. Самолет в пять часов утра, поэтому будить тебя не стану. Завтрак будет ждать тебя в холодильнике. Томас проснулся от звона будильника. «Лора уже, наверное, заселяется в отель или как минимум прилетела», – подумал, вставая с постели, Клин. Утренние процедуры не отняли у него много времени. Уже через полчаса он выезжал с места, где обычно парковал свой автомобиль. Пробок на дорогах не было, что очень радовало, но вот погода оставляла желать лучшего. Небо затягивали черно-серые тучи. «Дождя пока нет (асфальт сухой), но сутки вряд ли без него обойдется», – думал Томас, перестраиваясь в ряд, из которого нужно было съехать на поворот к офису компании, где он работал. День оказался весьма продуктивным. У Клина получилось договориться о встрече сразу с двумя потенциальными покупателями на большую застраиваемую территорию в одном из районов города. На следующей неделе они будут обсуждать условия более детально: с одним в понедельник утром, а с другим во вторник после двух часов дня. В обед позвонила Лора, и они немного поговорили. Всех участников конференции разместили в очень хорошем отеле со всеми удобствами. К тому же каждый вечер для них будут организованы развлекательные программы: сегодня должна пройти экскурсия по вечернему городу, а на следующие дни запланированы посещение местной киностудии и поход на какое-то шоу. В общем, как обычно, часы утекали сквозь пальцы, словно вода. А по погоде за окном даже нельзя было определить время суток: что с утра, что сейчас – темно, как ночью. После трудового дня Томас решил заехать в продуктовый магазин. Как назло, только он покинул автомобиль, начался ливень. За целый день ни капли не упало, и вот теперь он, видимо, решил наверстать упущенное. Клин перебежал через дорогу и быстро заскочил в открытую дверь магазина. Он прошел в отдел с фруктами и овощами и выбрал необходимые для салата ингредиенты. Захватив банку кофе по пути к кассе, он занял место в очереди. Перед ним стояла еще пара человек, которые, видимо, тоже только шли с работы. Об этом говорил их внешний вид: рубашки, брюки, галстуки, все как подобает. Пока Томас ждал, его внимание привлек стоявший на табуретке рядом с продавцом маленький телевизор, по которому шли новости. Он был повернут таким образом, что картинку разглядеть не получалось, но голос диктора отчетливо разносил информацию по небольшому магазину: «…Напоминаю, в конце прошлого месяца были обнаружены тела двух жертв мужского пола. Оба проходили лечение…» Томаса, сосредоточенного на голосе, который доносился из телевизора, вывел из задумчивости вопрос продавца: – Пакет нужен? – А-а, нет. Хотя давайте, пусть будет, – ответил Томас рассеянно. Клина отвлекли от сообщения, и он не услышал дальнейшую речь диктора. «Ладно, дома посмотрю, что там такое», – решил Томас, отдавая кассиру нужную сумму. Бумажный пакет сильно намок от дождя, но все же не порвался. Клин поставил его на соседнее сиденье и, сев в машину и захлопнув за собой дверь, завел двигатель автомобиля. Он вытер лицо от стекавших капель одноразовой салфеткой и тронулся. Пока Томас ехал до дома, ему в голову приходили странные вопросы: знал ли он Вильяма? Действительно ли Харт видел в нем друга или же Клин просто немного рассеивал его скуку? Сколько времени прошло, а Вильям так и не позвонил. Место, на котором Томас парковался около дома, было уже занято, и ему пришлось проехать чуть дальше. «Пока я дойду отсюда до крыльца, точно вымокну до нитки», – предположил Клин, забирая пакет с продуктами. Он закрыл машину и быстро двинулся к дому. На пути было одно темное место, несколько фонарей перегорело. Томас пересек его и, добравшись до входной двери, открыл ее магнитным ключом. Первым делом, зайдя внутрь, он вытер свободной рукой лицо, после чего прошел к лифту. Было около девяти часов вечера, поэтому Томас планировал приготовить легкий ужин, написать Лоре и лечь спать. «Странно», – удивился Клин, нажимая второй раз на кнопку вызова лифта. Никакой реакции, хотя еще с утра все было в порядке. Придется подниматься пешком. Томас открыл дверь, которая вела на лестничную площадку. Не успел он пройти двух метров, как кто-то сзади резким движением обхватил его за шею и воткнул в артерию шприц с маленькой иглой. Через несколько секунд Клин уже не сопротивлялся. Все, что ему удалось запомнить перед тем, как в глазах потемнело, – это смутный и расплывчатый силуэт человека, который спускался по лестнице прямо к нему.

* * *

– Мистер Клин, можно хоть всю ночь молчать, но, мне кажется, ваше начальство не одобрит, если вы не приедете завтра на работу, – начал один из сидевших рядом с прожекторами. – Поймите нас правильно. Вы около двух-трех недель назад звонили в лечебницу и спрашивали мистера Харта. Помните такое? Вам еще ответила некая Сидни, что он там не работает. После паузы тот же самый голос продолжил: – Директор, доктора и медсестры больницы, как это ни странно, абсолютно не в курсе, что с ними рядом бок о бок, так сказать, работал Вильям Харт. Мы проверили бумаги, он действительно никогда не был там трудоустроен, по крайней мере официально. Но у нас есть один надежный источник, сообщивший о том, что мистер Харт все-таки принимал пациентов в той самой лечебнице. Ваш звонок стал вторым подтверждением. Томас молчал, усиленно пытаясь разглядеть лица людей около прожекторов. – Мистер Клин, почему вы никак не хотите идти с нами на контакт? Мы уже столько вам поведали, а взамен ничего не получили. Может быть, это вас переубедит: около месяца назад было совершено два самоубийства. И Вильям Харт сейчас является главным подозреваемым, потому что именно у него, по нашим данным, жертвы проходили лечение. Если вы не начнете говорить, то у нас может возникнуть мысль, что вы являетесь соучастником, понимаете, о чем речь? Томас никак не мог собраться с мыслями. Что эти люди хотели с ним сделать? Голова Клина раскалывалась, а тело затекло от пребывания в одном положении. Он думал о том, мог ли Вильям случайно допустить ошибки в работе: «Харт бы не пошел на преступление. По крайне мере не тот Харт, которого я знал». Главный вопрос, который стоял сейчас перед Томасом и затмевал все остальные, стоило ли что-нибудь рассказывать этим людям, но ответа на него не было. Томас продолжал молча сидеть, только теперь его взгляд сосредоточился на поверхности стола. Это отвлечение немного помогло ему унять вновь проснувшееся чувство страха, появившегося от осознания непредсказуемости развития событий, если он продолжит молчать. Во рту нарастал приторный привкус от предположения, что Вильям мог быть причастен к чьей-то смерти. Все это навалилось на Клина вместе с пристальными взглядами, которые он ощущал на себе. Даже при желании он не смог бы сейчас произнести ни слова. Трудно сказать, сколько времени прошло в гнетущей тишине. Томас почувствовал, что потихоньку теряет сознание. Свет от прожекторов расплывался, картинка перед глазами раскачивалась из стороны в сторону. Будто сквозь сон, до него донеслись чьи-то слова: «Мы будем пристально наблюдать за вами, мистер Клин», после этого его сознание полностью отключилось.

* * *

Томас очнулся в своей кровати от звеневшего вовсю будильника. Мокрая одежда была аккуратно сложена на табуретке. Недалеко стоял порванный в нескольких местах бумажный пакет с продуктами. Клин отключил будильник и посмотрел на время. Было восемь часов утра, и он решил собираться на работу. Как только Томас поднялся с кровати, он ощутил невероятную тяжесть в голове. Взял с тумбочки сотовый телефон, на котором высветилось множество пропущенных звонков от Лоры, и, шатаясь, пошел на кухню. Там на холодильнике он обнаружил записку: «Что-то вспомните – звоните», и номер. Томасу с трудом верилось, что произошедшее случилось с ним в реальности и не являлось фантастическим сном. Он вспомнил весь ужас, который ему довелось испытать прошлым вечером. Ноги еле передвигались, а реакция была крайне заторможенной. После того как Клину не помогли три кружки крепкого кофе, он позвонил в компанию и сообщил, что не сможет прийти по причине недомогания. В принципе, один рабочий день можно было пропустить даже без справки – главное, чтобы это не входило в привычку. Положив трубку стационарного телефона, Томас написал Лоре, что все хорошо и еще какое-то невнятное объяснение, почему не мог взять трубку. Потом Клин лег на диван и уставился в потолок: «У меня есть два дня, чтобы привести свои мысли в порядок, пока не вернулась Лора. Не знаю, что там сделал Вильям, но очень хочется верить, что все это какая-то ошибка…»

Content

Эрих. Р. Баслей
Метод Вильяма Д. Харта. Почти доктор

Пролог

Глава 1. Ночная привязанность

Глава 2. Безнадежный пациент

Глава 3. Безумная актриса

Глава 4. Крылатый страх

Глава 5. Кое-что из прошлого

Глава 6. В глубоком отчуждении

Глава 7. И вместе их двое

Глава 8. Нездоровый голод

Глава 9. Предвзятое отношение

Глава 10. Шмель в белом халате

Глава 11. Продолжение следует