Эрик Аксл Сунд

Слабость Виктории Бергман (сборник)

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Erik Axl Sund, 2010, 2011, 2012

© А. Савицкая, перевод на русский язык, 2014 (Девочка-ворона)

© Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2015 (Голодное пламя)

© Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2015 (Подсказки пифии)

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Памяти Сестры

Мрачна наша жизнь. Велико наше врожденное разочарование – отчего столь много сказок и расцветает в лесах Скандинавии, – мрачно обращается в уголь голодный огонь нашего сердца. Многие обречены следить за обугливанием собственного сердца; точно проклятые калеки, прикладывать ухо и слушать, как оно с шипением сгорает.

Харри Мартинсон

Крапива цветет

Девочка-ворона

Дом

построили более ста лет назад, и он обладал основательными каменными стенами, следовательно, заниматься их изоляцией ей, вероятно, не требовалось, но хотелось подстраховаться.

Слева от гостиной находилась маленькая угловая комната, которую она раньше использовала в качестве кабинета или комнаты для гостей.

При комнате имелись туалет и просторная гардеробная.

Комната подходила идеально: одно-единственное окно, этажом выше пустующий, необустроенный чердак.

Довольно легкомыслия, отныне не принимать ничего как данность.

Ни в чем нельзя полагаться на волю случая. Случайность – весьма опасный и ненадежный спутник. Временами друг, но столь же часто непредсказуемый враг.

столовый гарнитур

она отодвинула к стене, освободив большое пространство в центре гостиной.

Теперь оставалось только ждать.

Первая партия пенопласта прибыла в соответствии с договоренностью в десять часов, и четверо мужчин занесли его в дом. Трое из них были лет пятидесяти, четвертому хорошо, если исполнилось двадцать. Бритоголовый парень в черной футболке с двумя перекрещенными шведскими флагами на груди под надписью: “Моя Родина”. На локтях татуировка в виде паутины, а на руках какой-то сюжет из каменного века.

Снова оставшись одна, она уселась на диван и принялась планировать работу. Решила начать с пола, поскольку проблемы могли возникнуть только из-за него. Жившие внизу пожилые супруги, правда, были глуховаты, да и она за все годы не слышала от них ни звука, но тем не менее эта деталь представлялась важной.

Она зашла в спальню.

Мальчик по-прежнему спал крепким сном.

Просто удивительно – когда они встретились в электричке, он сразу взял ее за руку, встал и послушно пошел с ней, ей даже не потребовалось ничего говорить.

Словно было предрешено, что выбор падет на него.

Молниеносное озарение, как при рождении ребенка, когда женщина сразу понимает, что он принадлежит ей.

Она заполучила ученика, которого искала, и ребенка, которого ей не суждено было иметь.

Она положила руку ему на лоб, убедилась, что температура спала, а затем посчитала пульс.

Все нормально.

Она подобрала правильную дозу морфия.

кабинет

имел на полу толстое белое ковровое покрытие, которое всегда казалось ей страшным и негигиеничным, но в то же время приятным для ног. Теперь оно еще и пригодится для ее целей.

Она принялась разрезать пенопласт острым разделочным ножом и накрепко приклеивать куски толстым слоем клея для пола.

От сильного запаха у нее довольно быстро закружилась голова, и пришлось открыть выходящее на улицу окно. Оно было с тройным стеклом и с внешней стороны имело еще дополнительное звуконепроницаемое стекло.

Случайность обернулась другом.

Она улыбнулась.

Уплотнение пола заняло весь день, но она регулярно заглядывала к мальчику.

Когда весь пол был готов, она проклеила стыки серебристым скотчем.

В последующие дни доставляли новый строительный материал, и она занималась стенами. К пятнице оставался только потолок, отнявший немного больше времени, поскольку ей приходилось сперва намазывать пенопласт клеем, а затем прикреплять пластину к потолку при помощи реек.

Пока клей подсыхал, она на место предварительно снятых дверей прибила гвоздями несколько старых одеял. Дверь в гостиную она заклеила четырьмя слоями пенопласта, как раз заполнившими полуметровой глубины дверную коробку.

Взяв старую простыню, она повесила ее на единственное окно. Оконный проем на всякий случай обработала двойным слоем изоляции. Когда комната была готова, она покрыла пол и стены водоотталкивающим брезентом.

Во всех этих хлопотах присутствовал некий элемент медитации, и когда она потом уселась и обозрела содеянное, то испытала гордость.

комната

за последующую неделю стала еще лучше. Она купила четыре маленьких резиновых колесика, крючок, десять метров электрического кабеля, несколько метров деревянных реек, торшер и коробку электрических лампочек. Заказала с доставкой на дом набор гантелей, штангу и самый обычный велотренажер.

Она освободила один из стеллажей гостиной от книг, поставила его на бок и крепко привинтила колесики – по одному на каждый угол. Затем прикрепила с передней стороны деревянную рейку, чтобы скрыть колесики, и установила стеллаж перед дверью в потайную комнату.

Прочно привинтив стеллаж к двери, она попробовала ее открыть.

Дверь беззвучно заскользила на колесиках – все работало идеально.

Прибив крючок, она заперла дверь и установила торшер так, чтобы он скрывал незамысловатое запирающее устройство.

В завершение она поставила на место книги и отнесла в комнату тонкий матрас с одной из кроватей спальни.

Вечером она перенесла спящего мальчика в помещение, которому предстояло стать его новым домом.

Гамла Эншеде

[1]

Странно было не то, что мальчик мертв, а скорее то, что он прожил так долго. Судя по количеству ран и их характеру, он должен был бы умереть гораздо раньше предварительно установленного времени смерти. Однако что-то поддерживало в нем жизнь, когда нормальному человеку уже давно пришел бы конец.

Выезжая задним ходом из гаража, комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг еще ничего об этом не знала. И уж тем более не подозревала, что данное дело станет первым в череде событий, которые кардинально изменят ее жизнь.

В окне кухни она заметила Оке и помахала ему, но он был поглощен разговором по телефону и не увидел ее. Первую половину дня ему предстояло посвятить стирке недельной порции пропотевших футболок, перепачканных песком носков и грязного нижнего белья. При наличии жены и сына, питавших жгучий интерес к футболу, приходилось минимум пять раз в неделю до предела напрягать их старую стиральную машину – неотъемлемая часть семейных будней.

Жанетт знала, что в ожидании, пока машина достирает, он поднимется в оборудованное на чердаке маленькое ателье и продолжит работу над одной из незаконченных картин маслом, которыми постоянно занимается. Он был романтиком, мечтателем, неспособным поставить в начатом “последнюю точку”, хотя Жанетт неоднократно уговаривала его связаться с кем-нибудь из галеристов, вообще-то проявлявших интерес к его работам. Но он вечно отмахивался, утверждая, что еще не полностью закончил.

Пока не полностью, но скоро.

И тогда все изменится.

Он добьется успеха, деньги потекут рекой, и они наконец смогут осуществить все, о чем мечтали. От выкупа дома до любого путешествия.

Почти двадцать лет спустя она начала сомневаться в том, что это когда-нибудь произойдет.

Выехав на Нюнесвэген, Жанетт услышала настораживающее постукивание возле левого переднего колеса. Даже будучи полным профаном в технике, она смогла понять, что со старенькой “ауди” что-то не так и что придется снова сдавать ее на станцию обслуживания. Наученная горьким опытом, Жанетт знала, что бесплатно машину ей не починят, хоть серб возле площади Булиденплан и делает все хорошо и недорого.

Накануне она сняла со счета остаток денег, чтобы заплатить последний из целой череды амортизационных взносов за дом, квитанции на которые с садистической пунктуальностью приходили раз в квартал, и надеялась, что на этот раз сможет починить машину в кредит. Прежде ей такое удавалось.

От мощного вибрирования в кармане куртки, сопровождаемого Девятой симфонией Бетховена, Жанетт чуть не съехала с дороги и едва не выскочила на тротуар.

– Да, Чильберг слушает.

– Привет, Жан, у нас тут имеется кое-какое дельце на площади Турильдсплан.

Голос принадлежал ее коллеге Йенсу Хуртигу.

– Надо немедленно ехать туда. Ты где? – донеслось из телефона с такой громкостью, что ей пришлось отодвинуть трубку от уха сантиметров на десять, чтобы не лишиться слуха.

Она ненавидела, когда ее называли Жан, и чувствовала нарастающее раздражение. Это ласкательное имя возникло в шутку на корпоративе три года назад, но со временем распространилось по всему полицейскому управлению.

– Я возле Ошты, как раз сворачиваю на Эссингледен. Что там произошло?

– В кустах возле метро, неподалеку от Педагогического института, обнаружили мертвого парня, и Биллинг хочет, чтобы ты ехала туда как можно быстрее. Он, похоже, чертовски взволнован. Судя по всему, речь идет об убийстве.

Жанетт Чильберг слышала, что постукивание усиливается, и опасалась, как бы не пришлось ей съезжать на обочину и вызывать буксировщика, а потом просить кого-нибудь ее подвезти.

– Если только эта чертова тачка не развалится, я буду на месте через пять – десять минут и хочу, чтобы ты тоже приехал.

Машина накренилась, и Жанетт на всякий случай перестроилась в правый ряд.

– Само собой. Я уже выезжаю и, вероятно, опережу тебя.

Хуртиг повесил трубку, и Жанетт засунула телефон в карман куртки.

Брошенный в кустах мертвый парень – для Жанетт это звучало скорее как избиение, повлекшее за собой смерть, и, следовательно, его надо квалифицировать как непредумышленное убийство.

Бытовое убийство, размышляла она, чувствуя, как у нее дернулся руль, – это когда женщину убивает дома ревнивый муж после того, как та сообщила, что хочет с ним развестись.

По крайней мере, чаще всего.

Однако времена меняются, и то, чему ее когда-то учили в Полицейской академии, стало теперь не только неактуальным, но и ошибочным. Рабочие методы подверглись реформированию, и работа полицейских сегодня во многих отношениях сложнее, чем была двадцать лет назад.

Жанетт помнила свои первые годы службы в патруле и тесное взаимодействие с обычными людьми. Как общественность помогала им и вообще доверяла полиции. Сейчас, думала она, о квартирных кражах заявляют только потому, что этого требует страховая компания. Не потому, что люди надеются на раскрытие преступления.

Чего она ожидала, когда бросила учебу на социального работника и решила стать полицейским? Что сумеет что-то изменить? Помочь? Во всяком случае, именно это она заявила отцу в тот день, когда с гордостью продемонстрировала документ о приеме в академию. Да, так и было. Ей хотелось оказываться между попавшим в беду и виновником беды.

Хотелось быть настоящим человеком.

А служба в полиции это подразумевала.

Все детство она, затаив дыхание, слушала, как отец с дедом обсуждали полицейские дела. В любые праздники разговоры за столом все равно, так или иначе, касались жестоких грабителей банков, симпатичных воришек и хитроумных обманщиков. Анекдотов и воспоминаний о темной стороне жизни.

Так же как запах запеченного рождественского окорока создавал атмосферу надежды, тихое журчание мужских голосов на заднем плане вызывало ощущение надежности.

Она улыбнулась, вспомнив равнодушие и скепсис дедушки по отношению к новым техническим вспомогательным средствам. Металлические наручники, видите ли, для упрощения работы заменили текстильными. Однажды он сказал, что анализ ДНК – всего лишь дань моде и долго не продержится.

Профессия полицейского – это умение видеть разницу, а не упрощать, думала она. Работу необходимо корректировать в соответствии с меняющимися общественными условиями.

Полицейский должен хотеть помочь, проявлять заинтересованность. Не просто сидеть за тонированными стеклами в бронированной патрульной машине и беспомощно таращиться по сторонам.

Турильдсплан

Иво Андрич специализировался именно на таких редких и экстремальных смертных случаях. Он был родом из Боснии, в течение почти четырехлетней сербской блокады работал врачом в Сараево и в результате так насмотрелся на мертвых детей, что временами сожалел о том, что стал судмедэкспертом.

В Сараево было убито почти две тысячи детей в возрасте до четырнадцати лет, в том числе две дочери Иво. Он нередко задумывался о том, как выглядела бы его жизнь, останься он в деревне под Прозором. Однако теперь рассуждать на эту тему уже не имело смысла. Сербы сожгли их дом и убили его родителей и троих братьев.

Полицейское управление Стокгольма вызвало его рано утром, и поскольку держать район вокруг станции метро оцепленным дольше необходимого не хотели, ему следовало закончить работу как можно быстрее.

Наклонившись поближе, он стал рассматривать мертвого мальчика и отметил, что внешность у того не шведская – арабская, палестинская или, возможно, индусская или пакистанская.

В том, что парень подвергся жестокому избиению, сомневаться не приходилось, однако удивляло полное отсутствие характерных травм, получаемых обычно при самообороне. Все синяки и кровоизлияния наводили на мысль о боксере. О боксере, который, будучи не в состоянии защищаться, все же провел двенадцать раундов, и его исколотили так, что под конец он потерял сознание.

Обследование места преступления много не дало, поскольку смерть наступила относительно давно и не здесь. Тело довольно хорошо просматривалось в кустах, всего в нескольких метрах от спуска в метро на площади Турильдсплан и поэтому не могло долго оставаться незамеченным.

Аэропорт

был столь же серым и холодным, как это зимнее утро. Он прилетел на самолете авиакомпании Air China в страну, о которой раньше никогда не слышал. Он знал, что до него сюда аналогичным образом уже прибыло несколько сотен детей, и так же, как они, имел хорошо отрепетированную историю для полицейских на паспортном контроле. Не запнувшись ни на одном слоге, он выдал рассказ, который твердил месяцами, пока не выучил наизусть.

Во время строительства одного из огромных олимпийских стадионов ему удалось получить работу – он подносил кирпичи и строительный раствор. Его дядя, бедный рабочий, помог ему с жильем, но потом, когда дядя получил серьезное увечье и попал в больницу, заботиться о нем стало некому. Его родители к тому времени уже умерли, братьев и сестер или каких-либо других родственников, к которым он мог бы обратиться за помощью, у него не было.

На полицейском допросе он рассказал, что с ним и с дядей обращались, как с рабами, эксплуатируя их в условиях, сопоставимых с апартеидом. Он проработал на стройке пять месяцев, но даже не мог помыслить о том, чтобы когда-нибудь стать полноправным гражданином города.

В соответствии со старой системой “хукоу”[2] он был прописан у себя в деревне, далеко от города, и поэтому по месту жительства и работы оказался почти совершенно бесправным.

Из-за этого ему и пришлось отправиться в Швецию, где находятся единственные оставшиеся у него родственники. Где именно они живут, он не знает, но, по словам дяди, они обещали связаться с ним, как только он приедет.

В новую страну он прибыл, имея при себе лишь надетую на нем одежду, мобильный телефон и пятьдесят американских долларов.

Никаких номеров, эс-эм-эс или фотографий, способных что-либо о нем сообщить, в телефоне не было.

Телефон был попросту совершенно новым, им еще ни разу не пользовались.

Однако кое-что от полиции мальчик утаил: номер телефона, записанный на клочке бумаги и спрятанный в левом ботинке. Номер, по которому ему следовало позвонить, как только он сумеет сбежать из лагеря.

страна,

в которой он оказался, на Китай не походила. Все было таким чистым и пустым. Идя по окончании допроса в сопровождении двоих полицейских по пустынным коридорам аэропорта, он гадал: неужели Европа так и выглядит?

Мужчина, сочинивший ему прошлое, давший номер телефона и снабдивший его деньгами и трубкой, говорил, что за последние четыре года благополучно переправил более семидесяти детей в разные части Европы.

Он сказал, что большинство контактов у него в стране под названием Бельгия, где можно заработать много денег. Работа заключается в прислуживании богатым людям, и если ты проявляешь осторожность и ответственно относишься к своим обязанностям, то можешь разбогатеть и сам. Однако в Бельгии существует риск, там нельзя слишком привлекать к себе внимание.

Вообще нельзя показываться на улице.

Швеция надежнее. Там чаще всего работают в ресторане и можно свободно перемещаться. Платят, правда, похуже, но, если повезет, там тоже можно заработать много денег, в зависимости от того, на какие услуги будет спрос.

В Швеции имеются люди, желающие того же, что и люди в Бельгии.

лагерь

располагался не очень далеко от аэропорта, и полицейские доставили его туда на обычной машине. Он остался в лагере на ночь, и его поместили в комнате с чернокожим мальчиком, который не знал ни китайского, ни английского.

Матрас, на котором он спал, был чистым, но пах чем-то затхлым.

Уже на следующий день он позвонил по телефону на бумажке, и женский голос объяснил ему, как добраться до станции, чтобы сесть на поезд, идущий в Стокгольм. По прибытии ему следовало снова позвонить для получения дальнейших инструкций.

поезд

показался ему теплым и уютным. Он быстро и почти беззвучно помчал мальчика через белый от снега город. Однако то ли случаю, то ли судьбе было угодно иное – до Центрального вокзала Стокгольма он так и не доехал.

Через несколько станций напротив него села красивая блондинка. Она долго смотрела на него, и он понял: ей известно, что он один. Не только в поезде, но и в целом мире.

Когда поезд остановился в следующий раз, блондинка встала и взяла его за руку. Она кивнула в сторону выхода, и он не воспротивился.

Его словно бы коснулся ангел, и он последовал за ней, как в трансе.

Они взяли такси и поехали по городу. Он увидел, что город окружен водой, и ему это показалось красивым. Транспорта не так много, как дома. Чище и, наверное, легче дышать.

Он задумался о судьбе и случайности, на мгновение задавшись вопросом, почему он сидит здесь с этой женщиной. Но когда она повернулась к нему и улыбнулась, вопрос сразу отпал.

Дома его обычно спрашивали, что он умеет, щупали его руки, чтобы определить, достаточно ли у него сил. Задавали вопросы, которые он лишь делал вид, что понимает.

Поначалу всегда сомневались. Потом иногда все-таки выбирали его.

А женщина выбрала его, хоть он для нее ничего не сделал, – так еще не поступал никто.

комната,

куда она его привела, была белой, и там стояла широкая кровать. Женщина уложила его в постель и дала выпить чего-то теплого. На вкус напиток напоминал чай у него дома, и он уснул, даже не успев опустошить чашку.

Проснувшись, он не знал, как долго проспал, но увидел, что находится уже в другом помещении. Окна в новой комнате отсутствовали, а потолок и стены были покрыты пластиком.

Встав, чтобы подойти к двери, он обнаружил, что пол мягкий и коварный. Он подергал дверную ручку, но дверь оказалась заперта.

Его одежда и телефон исчезли.

Он нагишом улегся на матрас и снова заснул.

Этой комнате и предстояло стать его новым миром.

Турильдсплан

Жанетт чувствовала, как руль норовит утянуть ее вправо и вся машина движется словно поперек дороги. Последний километр Жанетт проползла на скорости шестьдесят, а свернув на улицу, ведущую к станции метро, поняла, что ее пятнадцатилетняя машина, похоже, свое отработала.

Она припарковалась и пошла в сторону ограждения, где сразу заметила Хуртига. На голову выше всех остальных, типичный скандинавский блондин, плотный, но без лишнего жира.

Проработав с ним почти четыре года, Жанетт научилась понимать язык его жестов и отметила, что вид у него озабоченный.

Почти удрученный.

Однако, увидев ее, он просиял, пошел ей навстречу и приподнял ленту ограждения.

– Машина, как я вижу, не подвела, – ухмыльнулся он. – Не понимаю, как ты можешь ездить на этой старой развалине.

– Я тоже, и если ты сумеешь организовать мне прибавку к зарплате, я приобрету маленький кабриолет “мерседес” и буду разъезжать на нем.

Если бы только Оке устроился на приличную работу с приличной зарплатой, я бы смогла позволить себе приличную машину, думала она, заходя вслед за Хуртигом на огороженную территорию.

– Есть какие-нибудь отпечатки шин? – спросила она одну из двух женщин-криминалистов, сидевших на корточках возле гравиевой дорожки.

– Да, много разных, – ответила та, поднимая взгляд на Жанетт. – Думаю, часть из них принадлежит уборочным машинам, которые собирают здесь мусор из урн. Но есть и следы от более узких колес.

Раз Жанетт прибыла на место преступления, то теперь являлась здесь главной и официально отвечала за обследование.

Вечером ей предстояло докладывать своему шефу – начальнику полицейского управления Деннису Биллингу, который, в свою очередь, проинформирует прокурора фон Квиста. Эти двое совместно решат, что следует делать, независимо от ее соображений. Такова субординация.

– Ладно, рассказывай. Кто его обнаружил? – обратилась Жанетт к Хуртигу.

– Это нам неизвестно, – пожал плечами Хуртиг.

– То есть как?

– На пульт дежурного поступил анонимный звонок… – он посмотрел на часы, – чуть более трех часов назад, и звонивший сообщил, что возле спуска в метро лежит мертвый парень. Все.

– Но разговор записали на пленку?

– Разумеется.

– А почему нас сразу не оповестили? – Жанетт почувствовала первые признаки раздражения.

– Дежурные поначалу подумали, что это шутка, поскольку звонивший, как им показалось, был под градусом. Бормотал и… Что они там еще сказали? Не вызывал доверия.

– Они проследили звонок?

– Незарегистрированная сим-карта, – закатил глаза Хуртиг.

– Черт!

– Но мы вскоре узнаем, откуда шло соединение.

– Ладно, ладно. Прослушаем пленку, когда вернемся.

Жанетт обошла полицейских, расспрашивая, что им известно и удалось ли обнаружить что-нибудь представляющее интерес. – А как насчет свидетелей? Есть такие, кто что-нибудь видел или слышал? – спросила она, призывно оглядывая сотрудников, но те только качали головами.

– Кто-то ведь должен был привезти парня сюда, – продолжила Жанетт с нарастающим отчаянием. Она знала, что, если им в ближайшие часы не удастся найти никаких зацепок, работа усложнится. – Конечно, на метро трупы, скорее всего, не возят, но я все равно хочу иметь копии записей с камер наблюдения.

Рядом с ней тут же возник Хуртиг.

– Я уже посадил одного парня с ними разбираться, так что к вечеру мы их получим.

– Отлично. Поскольку тело, вероятно, привезли сюда на машине, мне нужен список всех автомобилей, пересекавших за последние дни границы центра города.

– Разумеется, – ответил Хуртиг, доставая мобильный телефон и собираясь куда-то отойти. – Я устрою так, что мы получим их как можно скорее.

– Не спеши. Я еще не закончила. Нельзя исключить, что тело принесли сюда или привезли на велосипедном прицепе или чем-то подобном. Узнай в институте, нет ли у них камер наружного наблюдения.

Хуртиг кивнул и ушел.

Жанетт вздохнула.

– Ничего необычного? – обратилась она к сотруднице, обследующей траву между кустами.

– Пока нет, – покачала головой криминалист. – Следы ног, конечно, имеются, и мы снимем наиболее четкие отпечатки, но на них возлагать особых надежд не стоит.

Жанетт медленно приблизилась к кустарнику, в котором обнаружили труп, запакованный в черный мешок для мусора. Раздетый догола мальчик застыл в сидячем положении. Обхватившие колени руки были стянуты серебристым скотчем. Кожа на лице приобрела желтовато-коричневый цвет и с виду напоминала пергамент.

Руки, напротив, были почти черными.

– Какие-нибудь признаки сексуального насилия? – обратилась Жанетт к сидящему на корточках Иво Андричу.

– Точно сказать пока не могу. Но исключить этого нельзя. Не хочу делать поспешных выводов, но по опыту знаю, что столь тяжкие повреждения крайне редко не сопровождаются сексуальным насилием.

Жанетт кивнула.

Полицейские приложили максимум усилий, стараясь отгородить место преступления строительным забором и брезентом, но местность здесь была неровная, и если стоять чуть поодаль, то заглянуть за заграждение не составляло труда. По другую сторону заграждения бродили несколько фотографов с большими телеобъективами, и Жанетт их даже почти пожалела. Они двадцать четыре часа в сутки слушают полицейскую радиостанцию в ожидании чего-нибудь сенсационного.

Зато журналистов она не заметила. У газет, вероятно, больше нет средств, чтобы посылать своих людей.

– Ну и ну, – покачал головой один из полицейских, взглянув на тело. – Как, черт возьми, такое могло получиться? – Свой вопрос он адресовал Иво Андричу.

Тело почти полностью превратилось в мумию – для Иво Андрича это означало, что оно долго хранилось в очень сухом месте и, следовательно, не лежало на открытом воздухе слякотной стокгольмской зимой.

– Именно это, Шварц, нам и надо постараться выяснить, – ответил он, поднимая взгляд.

– Да, но парень-то, черт возьми, мумифицирован. Как какой-нибудь проклятый фараон. За обеденный перерыв ведь таким не сделаешься! Я видал по “Дискавери”, как обследовали того типа, что нашли в Альпах. Кажись, его звали Этци.

Иво Андрич утвердительно кивнул.

– Или того, что нашли в болоте где-то на юге.

– Ты имеешь в виду Человека из Бокстена[3], – уточнил Иво Андрич, которому уже начала надоедать болтовня Шварца. – А теперь дай-ка мне спокойно поработать, чтобы мы смогли двинуться дальше, – сказал он, тотчас пожалев о том, что попытался столь откровенно его прогнать.

– Продвинуться-то будет трудновато, – проговорил Шварц. – Знаешь, в таких кустах полно собачьего дерьма и всякого хлама. Если что-то из этого мусора и имеет отношение к преступнику, то как, черт возьми, можно узнать, что именно? Со следами та же история.

Он озадаченно покачал головой и принял задумчивый вид.

Хотя Иво Андрич был человеком искушенным и повидал много ужасов, за всю свою долгую и разнообразную профессиональную карьеру он никогда не встречал подобного тому, что находилось перед ним в данный момент.

На руках и по всему туловищу у мальчика имелись сотни отметин, более твердых, чем окружающие ткани, а это в совокупности означало, что его при жизни беспощадно избивали. По вдавленным костяшкам пальцев можно было предположить, что он не только получил, но и сам нанес немало ударов.

С этим все было ясно.

Но на мумифицированной спине мальчика присутствовало еще много глубоких ран, как от кнута.

Иво Андрич усиленно пытался представить себе, что же произошло. Мальчик бился не на жизнь, а на смерть, а когда он совсем обессилел, кто-то отстегал его кнутом. Иво знал, что в пригородах, где живут в основном иммигранты, устраиваются подпольные собачьи бои. Может, и тут случилось нечто подобное, с той кардинальной разницей, что борьбу за жизнь вели не собаки, а подростки.

Ну по крайней мере один из них был подростком.

О личности его противника оставалось только догадываться.

А вдобавок он еще умер позднее, чем должен бы был. Можно надеяться, что вскрытие покажет остатки наркотиков или медицинских препаратов – рогипнола, возможно, фенциклидина. Иво Андрич решил, что всерьез к работе он сможет приступить только в патологоанатомическом отделении Каролинской больницы. Теперь же он собирался пойти пообедать.

Около полудня тело наконец положили в серый пластиковый мешок и занесли в специальную машину для транспортировки в больницу. Жанетт Чильберг здесь свою работу закончила и собралась ехать в полицейское управление. Когда она двинулась в сторону парковки, начал накрапывать дождь.

– Дьявол! – громко выругалась Жанетт, и Олунд, один из младших коллег, обернувшись, посмотрел на нее вопросительно.

– А-а, моя машина. Я совсем забыла, ведь по пути сюда она разваливалась. Наверное, придется вызывать эвакуатор.

– Где она стоит? – спросил коллега.

– Там. – Она показала на красную, проржавевшую и грязную “ауди” в двадцати метрах от них. – А ты что, разбираешься в машинах?

– Просто маленькое хобби. Нет такой машины, которую я не смог бы сдвинуть с места. Дай мне ключи, и я, скорее всего, скажу тебе, в чем проблема.

Жанетт отдала ему ключи и встала на тротуар. Дождь усилился, и ее охватила дрожь.

Олунд завел машину и выехал на улицу. Снаружи постукивание и скрежет слышались еще отчетливее, и Жанетт поняла, что придется позвонить отцу, попросить небольшую сумму в долг. Он сперва откажет, мотивируя тем, что она уже и так задолжала ему слишком много, потом посоветуется с мамой, которая даст добро.

В завершение разговора отец спросит, начал ли Оке работать, и она будет вынуждена объяснять, что безработному художнику приходится нелегко, но что скоро все изменится.

Каждый раз одно и то же. Приходится брать всю вину на себя, прикрывая Оке.

Как было бы просто, думала она, сумей он подавить гордость и взяться за какую-нибудь временную работу. Хотя бы для того, чтобы проявить внимание, показать, что он понимает, насколько ее беспокоит их финансовое положение. Что замечает, как трудно ей бывает заснуть накануне дня оплаты счетов.

Объехав квартал, молодой коллега выпрыгнул из машины с торжествующей улыбкой.

– Шаровая опора или рулевая колонка или и то и другое. Если ты дашь мне машину, я вечером разберусь. Получишь обратно через несколько дней, с тебя стоимость деталей и пузырь виски. Идет? – Олунд, ты ангел. Забирай ее и делай с ней все, что угодно. Если тебе удастся ее собрать, получишь два пузыря и доброе слово, когда захочешь продвинуться по службе.

Жанетт Чильберг направилась к патрульной машине.

Корпоративный дух, думала она.

Квартал Крунуберг

[4]

На первом совещании Жанетт распределяла задания.

Группа полицейских-новичков отправилась во второй половине дня обходить дома в районе обнаружения трупа, и Жанетт связывала с этим определенные надежды.

Шварцу досталась неблагодарная работа – изучать списки пересекших границу центра машин, почти восемьсот тысяч штук, а Олунд просматривал записи с камер наружного наблюдения, полученные из Педагогического института и со станции метро.

Жанетт не больно скучала по годам ученичества и монотонной следственной работы, чаще всего выпадавшей на долю неопытных полицейских.

Первым делом требовалось установить личность мальчика, и Хуртигу Жанетт поручила связаться с расположенными в стокгольмском регионе лагерями для беженцев. Самой ей предстояло поговорить с Иво Андричем.

После совещания она вернулась к себе в кабинет и позвонила домой. Часы показывали уже начало седьмого, а сегодня была ее очередь готовить ужин.

– Привет! Как у тебя прошел день? – Несмотря на стресс и усталость, она изо всех сил старалась говорить весело.

Конечно, им во многом удалось достичь равноправия. Они распределили между собой хозяйственные дела: он отвечал за стирку, она – за уборку. Приготовление еды осуществлялось по скользящему графику, с привлечением Юхана. Тем не менее бремя финансового обеспечения семьи лежало на ней.

– Час назад закончил стирку. А так все в порядке. Юхан только что пришел и говорит, что ты обещала отвезти его вечером на матч. Успеешь?

– Нет, не выйдет, – вздохнула Жанетт. – У меня по пути в город сломалась машина. Юхану придется поехать на велосипеде, но это не так уж далеко.

Жанетт бросила взгляд на семейный портрет, прикрепленный у нее на пробковой доске рядом со столом. На фотографии Юхан казался очень маленьким, а на саму себя ей вообще было смотреть противно.

– Я должна задержаться еще на несколько часов, а потом придется добираться домой на метро, если никто не согласится меня подбросить. Позвони и закажи пиццу. У тебя есть деньги? – Да, да, – вздохнул Оке. – В крайнем случае, наверное, можно взять из банки.

– Да, – подумав, сказала Жанетт, – я вчера положила туда пятьсот крон. Ну, пока.

Оке не ответил, и она положила трубку, а затем откинулась на спинку кресла.

Пять минут на отдых.

Она закрыла глаза.

Патологоанатомическое отделение

Мертвый мальчик лежал на секционном столе из нержавеющей стали, и Иво Андрич видел, что, помимо сотен небольших уплотнений, его руки сплошь исколоты шприцами. Будь следы от уколов сконцентрированы у локтевых сгибов, Иво, возможно, предположил бы, что мальчик, невзирая на юный возраст, злоупотреблял наркотиками. Но следы присутствовали на обеих руках и к тому же располагались беспорядочно, как будто мальчик оказывал сопротивление. Это подтверждал и обломок иглы, обнаруженный в левой кисти.

Однако самым поразительным было то, что у мальчика отсутствовали гениталии.

Иво Андрич отметил, что их отрезали очень острым ножом.

Возможно, скальпелем или бритвой.

После первого обследования в патологоанатомическом отделении в Сольне[5] Иво Андричу стало совершенно ясно, что ему потребуется помощь коллег из Государственной судебно-химической лаборатории.

Тело, вероятно, сильно накачано отравляющими веществами – он понял, что ночь ему предстоит долгая.

Квартал Крунуберг

В кабинете Жанетт возник Хуртиг со взятой у дежурных записью загадочного утреннего разговора. Он протянул ей диск и сел. – Ты поговорил с теми, кто нашел мальчика? – спросила она, потирая полусонные глаза.

– Разумеется. Его нашли двое коллег, которые, согласно рапорту, прибыли на место часа через два после поступления сигнала. Дежурные не спешили с вызовом, поскольку заподозрили, что это шутка.

Жанетт вынула диск из чехла и вставила его в компьютер.

Разговор продолжался двадцать секунд.

– 112, что у вас случилось?

Раздался треск, но голоса было не слышно.

– Алло! 112, что у вас случилось?

Телефонистка выжидала. И вот стало слышно, как кто-то напряженно дышит.

– Я только хочу сообщить, что в кустах на Турильдсплан лежит мертвый парень.

Язык у мужчины заплетался – он явно находился под воздействием алкоголя или наркотиков, отметила про себя Жанетт.

– Как вас зовут? – спросила телефонистка.

– Не важно. Но ты понимаешь, что я говорю?

– Да, я поняла, вы говорите, что на Булидеплан лежит мертвый человек.

– Я сказал Турильдсплан! – возмутился мужчина. – Труп в кустах у спуска в метро на Турильдсплан.

Все стихло.

– Алло? Алло? – с сомнением повторяла телефонистка. – Не надо быть Эйнштейном, чтобы предположить, что звонили откуда-то поблизости от метро, – нахмурившись, произнесла Жанетт.

– Естественно. Но в случае…

– В каком еще случае? – Жанетт сама услышала, сколько раздражения прозвучало в ее голосе, но она так надеялась, что запись разговора даст ответ хоть на какой-нибудь вопрос. Снабдит ее чем-нибудь, что можно бросить в пасти начальника полиции и прокурора.

– Извини, – сказала она, но Хуртиг лишь пожал плечами. – Поговорим об этом завтра. – Он встал и направился к двери. – Лучше поезжай домой, к Юхану и Оке.

– Спокойной ночи, до завтра, – отозвалась Жанетт с благодарной улыбкой.

Когда за Хуртигом закрылась дверь, она набрала номер своего шефа Денниса Биллинга.

Начальник управления снял трубку после четырех сигналов.

Жанетт рассказала о покойнике, мумифицированном мальчике, об анонимном звонке и о том, что удалось выяснить в течение дня и вечера.

Иными словами, ничего существенного она сказать не могла. – Посмотрим, что даст обход домов, и еще я жду, к какому заключению придет Иво Андрич. Хуртиг поговорит с отделом по борьбе с насилием, ну, как обычно.

– Ты, конечно, понимаешь, что лучше всего будет, если мы раскроем это дело как можно скорее. И для тебя, и для меня.

Хоть он и был ее начальником, Жанетт с трудом переносила его надменный тон, который, как она знала, объяснялся тем простым фактом, что она – женщина.

Деннис Биллинг принадлежал к числу тех, кому не нравилось, что Жанетт получила звание комиссара и стала руководителем следственной группы. Он, при негласной поддержке прокурора фон Квиста, отстаивал другую кандидатуру, естественно, мужского пола.

Несмотря на его откровенное сопротивление, должность она все-таки получила, но его неприязнь к ней наложила отпечаток на их дальнейшие отношения.

– Естественно, мы сделаем все, что в наших силах, и я позвоню завтра, когда буду знать больше.

– Да, мне надо обсудить с тобой кое-что еще, – кашлянув, сказал Деннис Биллинг.

– Что же?

– Ну, дело вообще-то конфиденциальное, но мне придется немного отступить от правил. Мне потребуется одолжить твою группу.

– Нет, это невозможно. Вы ведь сами понимаете?

– С завтрашнего вечера, на одни сутки. Потом ты получишь их обратно. Невзирая на создавшуюся ситуацию, это, к сожалению, необходимо.

Жанетт чувствовала себя бессильной и слишком усталой, чтобы протестовать.

– Подкрепление требуется Миккельсену, – продолжал Деннис Биллинг. – Им предстоит послезавтра проводить обыск у нескольких человек, подозреваемых в преступлении, связанном с детской порнографией, и ему нужна помощь. Я уже поговорил с Хуртигом, Олундом и Шварцем. Завтра они работают, как обычно, а потом присоединяются к Миккельсену. Теперь ты в курсе.

Жанетт посчитала, что больше говорить не о чем.

Что ей больше нечего добавить.

Они положили трубки.

В половине десятого Жанетт вышла из управления и двинулась к метро. На площади Фридхемсплан она посмотрела в сторону небоскреба газеты “Дагенс нюхетер” и осознала, что человек, которого она сейчас ищет, вполне может находиться поблизости.

Что же это за человек, если он способен совершить то, что она видела?

На своей станции она вышла и направилась домой. Когда их желтый домик уже показался в поле зрения, ей на лоб упала капля дождя.

Мыльный дворец

[6]

В кровавом восемнадцатом веке король Адольф Фредрик дал свое имя площади, которая сегодня называется Мариаторгет, с условием, что здесь никогда не будут проводиться казни. С тех пор на этой площади распрощалось с жизнью аж сто сорок восемь человек при обстоятельствах, более или менее напоминающих казнь. Называлась площадь именем Адольфа Фредрика или Мариаторгет, никакого отношения к делу не имело.

Многие из этих ста сорока восьми убийств произошли всего метрах в двадцати от здания, где теперь находился частный кабинет психотерапевта Софии Цеттерлунд. Кабинет располагался на верхнем этаже дома на улице Сант-Паульсгатан, совсем рядом с Мыльным дворцом. Три квартиры этого этажа перестроили под офисы и сдавали двум практикующим дантистам, пластическому хирургу, адвокату и еще одному психотерапевту.

Интерьер приемной создавался с некоторой претензией на современность, и приглашенный дизайнер купил две большие картины Адама Дизеля-Франка, выполненные в тех же серых тонах, что и диван и два кресла.

В углу стояла бронзовая скульптура немецкой художницы Нади Ушаковой, представлявшая собой большую вазу с розами, часть которых уже начала увядать. К одному из стеблей была прикреплена литая карточка с надписью по-немецки: DIE MYTHEN SIND GREIFBAR.

Смысл цитаты обсуждался на церемонии открытия, но никому так и не удалось предложить убедительное объяснение.

“Мифы материальны”.

Благодаря светлым стенам, дорогому ковру и авторским произведениям искусства в помещении создавалась атмосфера изысканности и достатка.

По результатам ряда собеседований на должность администратора взяли Анн-Бритт Эрикссон, работавшую и прежде секретарем у врача. В ее обязанности входила запись пациентов и прочая организационная деятельность.

– Для меня есть какие-нибудь важные новости? – спросила София Цеттерлунд, появившись на работе, как обычно, ровно в восемь часов утра.

Анн-Бритт оторвалась от лежавшей перед нею раскрытой газеты.

– Да, звонили из больницы в Худдинге[7] и просили перенести встречу с Тюрой Мякеля на одиннадцать. Я пообещала, что вы им перезвоните и подтвердите.

– Хорошо, я сейчас же позвоню. – София направилась к своему кабинету. – Что-нибудь еще?

– Да, – ответила Анн-Бритт. – Только что звонил Микаэль и сказал, что, вероятно, не успеет на дневной рейс и прилетит в Стокгольм только завтра рано утром. Он просил передать, что ему было бы приятно, если бы вы сегодня переночевали в его квартире. Тогда вы сможете утром немного пообщаться.

София остановилась, положив руку на дверной косяк.

– Мм, когда у меня сегодня первый пациент?

Ее огорчило, что придется менять планы. Она собиралась устроить Микаэлю сюрприз – пригласить на ужин в ресторан “Гондола”, а он, как всегда, внес свои коррективы.

– В девять часов, а потом еще два во второй половине дня.

– Кто первый?

– Каролина Гланц. Судя по газете, ей предложили вести программу, она будет разъезжать по миру и брать интервью у знаменитостей. Разве не странно? – Анн-Бритт покачала головой и глубоко вздохнула.

Каролина Гланц добилась громкого успеха в одной из многочисленных ищущих новые таланты передач, которыми напичканы программы телевидения. Особенно хорошим певческим голосом она, правда, не отличалась, но, по мнению жюри, обладала необходимыми для звезды задатками. В течение зимы и весны Каролина ездила по мелким ночным клубам и выступала под фонограмму, записанную девушкой менее красивой, но с более сильным голосом. Имя Каролины не сходило со страниц вечерних газет, и связанные с нею скандалы сменяли друг друга.

Когда же интерес прессы перекинулся на новый объект, Каролина лишилась уверенности в себе и в правильности выбора карьеры.

София не любила консультировать псевдознаменитостей и с трудом находила в себе моральные силы для таких бесед, хотя чисто экономически они имели для нее большое значение. Она ощущала, что тратит время понапрасну, поскольку понимала, что ее знания приносят гораздо больше пользы клиентам, которые действительно нуждаются в ее помощи.

Ей хотелось иметь дело с настоящими людьми.

София уселась за письменный стол и сразу позвонила в Худдинге. Перенос встречи означал, что на подготовку у Софии оставалось чуть меньше часа, и, закончив разговор, она достала имевшиеся у нее материалы о Тюре Мякеля.

Она углубилась в содержимое папок. Заключения врачей, полицейские допросы и судебно-психиатрическая экспертиза, к которой ее привлекли для получения дополнительного заключения. В общей сложности почти пятьсот страниц – кипа бумаг, которая, она знала, до закрытия дела увеличится минимум вдвое.

София дважды прочла заключение комиссии от корки до корки и сконцентрировалась на главном.

Психическое состояние Тюры Мякеля.

Мнения членов комиссии разделились. Руководивший обследованием психиатр настаивал на тюрьме, социальные работники и один из психологов тоже. Однако два психолога воспротивились и рекомендовали принудительное психиатрическое лечение.

Задача Софии состояла в том, чтобы заставить комиссию прийти к единому окончательному решению, но она понимала, что это будет нелегко.

Тюру Мякеля вместе с мужем осудили за убийство одиннадцатилетнего приемного сына – мальчика с синдромом ломкой Х-хромосомы, с отставанием в развитии, проявлявшимся как в физических, так и в психических симптомах. Мальчик оказался беспомощной жертвой, и у Софии становилось тяжело на душе при одной мысли об этом деле.

Семья жила изолированно, в загородном доме. Технические доказательства отчетливо свидетельствовали о жестоком обращении, которому подвергался мальчик. Следы фекалий в легких и желудке, ожоги от сигарет, избиение шлангом от пылесоса.

Труп обнаружили в лесу, неподалеку от дома.

Дело получило широкую огласку в СМИ, особенно потому, что в нем была замешана мать. Общественность, возглавляемая несколькими громкоголосыми и влиятельными политиками и журналистами, почти единодушно требовала самого сурового из предусмотренных законом наказаний. Тюру Мякеля хотели посадить в тюрьму Хинсеберг на максимально возможное количество лет.

Однако София знала, что в случае принудительного лечения осужденный чаще всего оказывается изолирован от общества на более долгий срок, чем при тюремном заключении.

Была ли Тюра Мякеля психически вменяема в период жестокого обращения с мальчиком? В материалах утверждалось, что пытки длились не менее трех лет.

Проблемы настоящих людей, подумала София.

Она пунктиром набрасывала вопросы, которые хотела обсудить с осужденной за убийство женщиной, но из размышлений ее вырвало появление Каролины Гланц – та вплыла в кабинет в красных сапогах до середины бедра, в коротенькой красной лаковой юбке и черной кожаной куртке.

Больница в Худдинге

София приехала в Худдинге около половины одиннадцатого и припарковалась прямо перед крупным больничным комплексом.

Отделанное серой и голубой плиткой здание резко контрастировало с прилегающими домами, выкрашенными в яркие цвета. София слышала, что во время Второй мировой войны это должно было защитить больницу от возможных бомбежек. Предполагалось, что с воздуха больница будет восприниматься как озеро, а дома вокруг – создавать иллюзию полей и лугов.

Перед тем как войти в саму больницу, София завернула в кафетерий и купила кофе, бутерброд и утренние газеты.

Она заперла ценные вещи в одном из шкафчиков, прошла через металлодетектор и двинулась дальше по длинному коридору. Первым на ее пути располагалось отделение 113, и она, как обычно, услышала, как там ругаются и дерутся. Здесь находились тяжелые пациенты, сильно накачанные лекарствами и ожидающие транспортировки в провинциальные медицинские учреждения для душевнобольных.

София прошла прямо, свернула направо в отделение 112 и вскоре очутилась в общем конференц-зале, которым пользовались психологи. Бросив взгляд на часы, она констатировала, что у нее в запасе еще пятнадцать минут.

Она закрыла дверь, села за стол и стала сравнивать первые страницы газет.

ЖУТКАЯ НАХОДКА В ЦЕНТРЕ СТОКГОЛЬМА.

МУМИЯ, НАЙДЕННАЯ В КУСТАХ!

София откусила от бутерброда и пригубила горячий кофе. На Турильдсплан обнаружили мумифицированный труп мальчика.

Мертвые дети, подумала она.

В статье проводилась параллель с делом Мякеля, и София почувствовала мучительную тяжесть в груди.

Когда в дверь постучали, бутерброд был уже доеден, кофе выпит.

– Войдите, – сказала она.

Дверь открылась, и показался высокорослый санитар. – Привет, София.

– Привет, Карл Густав. Все в порядке?

– Да, не считая того, что несколько минут назад поступил сигнал тревоги из курилки и нам пришлось утихомиривать одного бедолагу, который бросался стульями. Злобный мерзавец с кучей дерьма и в крови, и на совести.

– Да, я проходила мимо и слышала изрядную шумиху.

– Привел тут тебе одну поболтать. – Он небрежно махнул рукой через плечо.

Манеры санитаров Софии не нравились. Хоть речь и шла о преступниках, это все же не повод их оскорблять и унижать.

– Пусть заходит, а ты оставь нас одних.

Мыльный дворец

В два часа София Цеттерлунд вернулась в центр города, к себе в приемную. До окончания рабочего дня оставалось еще два посетителя, а София чувствовала, что вновь сосредоточиться после визита в Худдинге будет трудно.

Она села за письменный стол, чтобы сформулировать обоснование для рекомендации принудительного психиатрического лечения Тюры Мякеля. В результате дополнительного обсуждения с членами комиссии психиатр частично пересмотрел свое отношение к мере наказания, и у Софии появилась надежда на скорое принятие окончательного решения.

Хотя бы ради Тюры Мякеля.

Женщина нуждалась в лечении.

София представила комиссии краткую справку о ее истории и чертах характера. Тюра Мякеля дважды пыталась покончить с собой, еще в четырнадцать лет она намеренно приняла завышенную дозу лекарств, а в двадцать лет ее из-за регулярных депрессий отправили на досрочную пенсию. Пятнадцать лет совместной жизни с садистом Харри Мякеля вылились в еще одну попытку самоубийства, а затем в убийство их приемного сына.

По мнению Софии, время, проведенное с мужем, признанным, кстати, достаточно здоровым для отбывания наказания в тюрьме, усугубило болезненное состояние женщины.

София пришла к заключению, что в годы жестокого обращения с ребенком Тюра Мякеля действительно страдала повторяющимися психозами. Ее точку зрения подкрепляли документы, свидетельствующие о том, что за последний год Тюра Мякеля дважды проходила курс лечения у психиатра. В обоих случаях женщину находили блуждающей по поселку и насильно отправляли в больницу, откуда ее выписывали только через несколько дней.

В вопросе участия Тюры Мякеля в преступлениях против мальчика София усмотрела еще ряд неясностей. На женщину со столь низким коэффициентом умственных способностей в принципе нельзя возлагать ответственность за убийство – суд это, похоже, учесть не потрудился. По мнению Софии, Тюра, находясь под постоянным воздействием алкоголя, идеализировала мужа с его затеями. В силу полной пассивности ее, скажем, можно было рассматривать как соучастницу истязаний, но в то же время из-за своего психического состояния она была не способна вмешаться.

Приговор вынесен судом высшей инстанции, и оставалось определить меру наказания.

Тюре Мякеля требовалось лечение. Ее преступление необратимо, но тюрьма еще никому не помогала.

Они не должны принимать решение под впечатлением от жестокости содеянного.

За вторую половину дня София составила свое заключение о Тюре Мякеля и разобралась с назначенными на три и четыре часа пациентами. С переутомившимся руководителем предприятия и стареющей актрисой, которой больше не давали ролей, из-за чего она пребывала в глубокой депрессии.

Когда около пяти София собралась идти домой, у стойки администратора ее остановила Анн-Бритт.

– Вы помните, что в субботу едете в Гётеборг? Билет на поезд уже у меня, а жить вы будете в отеле “Скандик”.

Анн-Бритт положила на стойку папочку.

– Разумеется, – ответила София.

Ей предстояла встреча в издательстве, которое подготовило к изданию новый перевод книги бывшего мальчика-солдата Ишмаэля Биха “Завтра я иду убивать”[8]. Поскольку София обладала опытом работы с получившими психическую травму детьми, издательство хотело, чтобы она помогла им с проверкой фактов.

– В котором часу я еду?

– Рано. Время отправления указано на билете.

– 05:12?

София со вздохом отправилась обратно в кабинет, чтобы поискать отчет, написанный ею семь лет назад для ЮНИСЕФ.

Снова усевшись за стол и достав документы, она задумалась: хватит ли у нее сил воскресить в памяти впечатления тех лет?

Семь лет, думала она.

Неужели это действительно было так давно?

прошлое

По склонам между океаном и дорогой на два километра с севера на юг протянулся “железный” город. Джип едет по неровной грунтовой дороге почти девяносто километров в час, красная пыль от латеритной почвы клубится у нее перед глазами.

“Он дорогу-то хоть видит?” – думает она, косясь на молоденького водителя. Он – один из пятнадцати тысяч с лишним бывших детей-солдат, которых правительственные войска подкупом переманили на свою сторону.

Она смотрит через окно на лачуги внизу, крепко держась за ручку дверцы.

Она пробыла здесь почти два месяца. Сперва в качестве волонтера правозащитной организации “Хьюман Райтс Вотч”, а затем, скоро уже шесть недель, по неофициальному заданию ЮНИСЕФ.

Ну, считается задание официальным или нет? Ей на самом деле неизвестно.

Здесь повсюду царит хаос.

Дороги разрушены отрядами милиции, которые по-прежнему активны, а если не разрушены, то на них полно заграждений, установленных road workers, дорожными рабочими – мальчиками лет десяти, которые требуют денег за проезд.

Отчет, который она должна представить, сильно запаздывает.

Две недели назад она вместе с помощником-нигерийцем пыталась добраться до лагеря, но примерно на полпути оставила эту затею, столкнувшись с необходимостью на первых трех километрах миновать почти двадцать дорожных заграждений.

На этот раз дело, похоже, шло лучше.

– We’re here, lady![9] – восклицает юноша с водительского сиденья.

Он останавливает джип возле проржавевшей бензоколонки и с улыбкой поворачивается к ней:

– Road stops here. Can’t go any further.

– Dollar?

– Yes, five dollars fine![10]

Когда он протягивает руку, она видит шрам от татуировки. ОРФ, Объединенный революционный фронт. Ей вспоминается, что, как она слышала, для уничтожения татуировок часто используют горящий порох. Другой, не менее болезненный метод – вырезать их с помощью острого стекла. В любом случае татуировка навсегда сохранит ему воспоминание о том, кем он когда-то был.

Убийцей.

Ребенком, наделенным властью над взрослыми.

– Ain’t got some petrol among that bags?[11] – спрашивает он, показывая на ее багаж.

Ей известно, что бутылка бензина порой ценится больше, чем несколько жалких долларов.

– No, I’m sorry[12]. – Она протягивает ему еще две мятых купюры.

– Good luck, lady, whatever you’re up to![13]

Она благодарит его за то, что подвез, забирает вещи и покидает джип. У нее с собой большой рюкзак и две небольшие сумки, их она вешает на шею. При такой жаре идти с этими сумками станет невыносимо уже примерно через километр.

Она медленно бредет по красной, пыльной дороге. Справа открывается потрясающий вид на побережье, на широкий берег цвета мела. Если бы не ад, царящий среди жестяных лачуг внизу, вид напоминал бы картинку из туристской брошюры.

Восемьдесят тысяч убитых из числа гражданского населения, два миллиона беженцев и средняя продолжительность жизни, едва достигающая тридцати пяти лет. А ведь эта страна могла бы стать самой богатой в мире. Страна, обладающая крупнейшими в мире залежами алмазов, но разграбленная алчными гангстерами и торговцами из Западной Европы. Страна убийц, контрабандистов, искалеченных детей и изнасилованных женщин.

Она знает, что временами проявляет определенную политическую наивность, но вместе с тем понимает, что истинными преступниками являются не палачи или солдаты, а те, кто находится на другом конце производственной цепочки. Директора банков, алмазные короли мафии и женщины, которые никак не могут насытиться блеском, даже не задумываясь при этом, откуда он берется.

Некоторым ради ваших украшений отрубают руки и головы, думает она.

Временный лагерь в Лакке, под Фритауном, соорудили под контролем западноафриканских миротворческих сил в начале июня, всего за несколько дней.

Над жестяными бараками нависает красный смог. Она сворачивает на главную дорогу, кишащую беженцами и солдатами. Чуть поодаль виден потрепанный флаг, принадлежащий Красному Кресту, какие-либо другие опознавательные знаки миротворческих организаций отсутствуют.

Она останавливается возле белого грязного грузовика, на котором синей краской из баллончика написано: Cold Water – холодная вода. Она платит безрукому мальчику несколько монет за пластикатовый мешочек с теплой водой, который тот держит в зубах.

Ей вспоминаются рассказы детей-солдат из Порт-Локо. Когда мятежники из ОРФ, накачанные кокаином, героином или алкоголем, совершали рейды по деревням провинции и пригородам Фритауна, они обычно разрешали своим жертвам выбирать между коротким рукавом и длинным.

Короткий рукав означал, что руки отрубались выше локтя, длинный рукав – у запястья.

В тени за грузовиком в маленькой игрушечной коляске сидит мальчик. Его талию окутывает одеяло, запихнутое в деревянную колясочку вместе с несколькими пустыми бутылками, и она понимает, что ноги у него отсутствуют.

Она смотрит на мальчиков возле грузовика – безрукого и безногого.

“Сколько же страданий человек способен причинить другим, прежде чем он превращается из человека в монстра?” – думает она.

Громкий гудок заставляет ее вздрогнуть, и, обернувшись, она видит впереди, на расстоянии метров пятидесяти, приближающийся по главной дороге военный автобус. На крыше стоит высокий, мускулистый мужчина и орет в мегафон. Мужчина обмотан в сине-бело-зеленый флаг Сьерра-Леоне, и выкрикивает он что-то на языке менде, что именно – она не понимает, хотя вообще-то говорит на этом местном наречии почти свободно.

В толпе возникает паника, и когда кто-то кидает большой камень, разбивающий ветровое стекло автобуса, несколько мужчин высовываются и без предупреждения стреляют прямо по скоплению людей.

Она слышит вокруг себя свист пуль, бросается на землю и быстро заползает под грузовик, чтобы защититься. Безрукий мальчик сидит на корточках рядом с ней, а безногий неподвижно лежит на земле, сраженный несколькими пулями.

Военный автобус продолжает движение вглубь лагеря, но тут группа солдат, спрятавшихся за одним из бараков на другой стороне дороги, открывает ответный огонь. Стоявший на крыше мужчина падает навзничь прямо на землю, и флаг, в который он обернут, окрашивается кровью. Автобус едет вперед, с грохотом врезается в один из бараков, мотор глохнет, стрельба прекращается.

Внезапно все замирает.

Красная пыль окрашивает воздух, со всех сторон слышатся всхлипывания. Дорога пуста, если не считать убитого мужчины, который лежит в нескольких метрах от военного автобуса. Ему попали прямо в лицо, и левая щека у него отстрелена.

Хотя лагерь в Лакке считается гораздо более безопа сным местом, чем бóльшая часть тех, где она уже побывала, ей впервые довелось пережить вооруженное нападение со смертельным исходом.

Она пытается подняться, но у нее почему-то не получается. Вероятно, повредила ногу, когда бросилась на землю.

Какой-то раненый мужчина, хромая, удаляется прочь, а несколько куриц разгуливают так, будто ничего не произошло.

Сквозь пыль она видит, как горстка солдат обыскивает автобус. Выкрикиваются приказы, а чуть поодаль куда-то тащат мужчину с флагом. Он еще жив, но не оказывает никакого сопротивления.

Она снова пытается встать, но боль в ноге внезапно становится невыносимой, и она понимает, что нога, вероятно, сломана.

“Черт!” – думает она.

Безрукий мальчик смотрит на нее с улыбкой:

– Think you need help. You wait here so nobody steal water. I still have my legs left so I run for help.

– How about your friend?[14] – Она кивает в сторону безногого, который по-прежнему неподвижно лежит всего в метре от нее.

– Dead. Not my friend. No problem. But you have pain. No good so I run for help, okay?[15]

Она благодарит мальчика, и он тотчас убегает.

Через десять минут он возвращается с двумя врачами, которые представляются ей на ломаном английском. После беглого осмотра они подхватывают ее с двух сторон и несут в лагерь Красного Креста.

Прежде чем покинуть безрукого мальчика, она снова благодарит его.

Он с беспечным видом легонько целует ее в щеку.

– No problem, ma’am[16].

Квартал Крунуберг

На следующий день комиссар Жанетт Чильберг последовательно изучила документы, собранные сержантом Йенсом Хуртигом: протоколы допросов, материалы следствий и приговоры. Все они касались избиений или убийств, сопряженных с садистическим насилием, и Жанетт констатировала, что во всех случаях, кроме одного, преступником являлся мужчина.

Исключение составляла Тюра Мякеля, которую только что, вместе с мужем, признали виновной в убийстве их приемного сына.

Ни с чем, хоть отдаленно напоминавшим увиденное на месте преступления на Турильдсплан, Жанетт прежде не сталкивалась и чувствовала, что ей требуется помощь.

Она сняла трубку и позвонила Ларсу Миккельсену из Государственной криминальной полиции, которая занималась преступлениями насильственного или полового характера, совершенными по отношению к детям. Описание она решила свести к минимуму. Если окажется, что Миккельсен может ей помочь, она углубится в детали.

Какое гнусное занятие, думала она, ожидая ответа.

Допрашивать и выводить на чистую воду педофилов. Какой же силой должен обладать человек, чтобы быть в состоянии просмотреть тысячи часов записей насилия и несколько миллионов фотографий истерзанных детей? Надо полагать, это вызывает ощущение безнадежности.

Можно ли после такого заводить собственных детей?

После разговора с Миккельсеном Жанетт Чильберг созвала следственную группу на новое совещание, где они пытались обобщить имеющиеся факты. Задача оказалась не из легких, поскольку зацепок на данный момент у них было не слишком много.

– Звонок на пульт дежурного поступил из района поблизости от небоскреба “Дагенс нюхетер”, – сообщил Олунд, размахивая листом бумаги. – Я это только что получил, и скоро мы будем знать точнее.

– Насколько точно? – кивнув, спросила Жанетт.

– Техники сказали, плюс-минус десять метров. В худшем случае… – Олунд умолк.

– А в лучшем случае? – ухмыльнулся Шварц. – Я имею в виду… – Нам этого достаточно, – перебила его Жанетт. – С лихвой.

Выждав, чтобы завладеть их вниманием, она встала и подошла к доске, где висел десяток фотографий мертвого мальчика.

– Итак, что мы имеем? – обратилась она к Хуртигу.

– На газоне, где обнаружили труп, мы сняли отпечатки следов колес детской коляски и небольшого автомобиля. Автомобильный след принадлежит уборочной машине, но мы поговорили с уборщиком, и этот след можно отбросить.

– Значит, для перевозки туда трупа кто-то воспользовался коляской.

– Точно.

– А мальчика не могли туда принести? – спросил Олунд. – Если человек достаточно силен, вполне возможно. Мальчик весил не более сорока пяти килограммов.

В комнате повисло молчание, и Жанетт предположила, что остальные, как и она сама, представляют себе, как кто-то разгуливает с упакованным в черный мешок для мусора трупом на руках.

– Когда я увидел, насколько мальчик изувечен, – нарушил молчание Олунд, – я сразу подумал о Харри Мякеля, и, не знай я, что он сидит в тюрьме…

– Тогда бы что? – с улыбочкой перебил его Шварц.

– Ну, я бы решил, что его-то мы и разыскиваем.

– Вот как? А тебе не приходит в голову, что все остальные уже успели об этом подумать?

– Прекратите препираться! – Жанетт углубилась в свои бумаги. – Забудьте о Мякеля. Зато я получила от Ларса Миккельсена из Государственной уголовной полиции сведения о неком Джимми Фюрюгорде.

– Кто такой Фюрюгорд? – спросил Хуртиг.

– Бывший солдат сил ООН. Два года в Косово, потом год в Афганистане. Ушел в отставку три года назад с неоднозначной характеристикой.

– Чем он интересен для нас? – Хуртиг открыл блокнот и отыскал чистый лист.

– У Джимми Фюрюгорда несколько судимостей за изнасилования и жестокое избиение. В большинстве случаев жертвами избиения становились иммигранты или гомосексуалисты, но еще Фюрюгорд, похоже, имеет привычку набрасываться на своих подружек.

Три случая изнасилования. Дважды осужден, один раз оправдан.

Хуртиг, Шварц и Олунд, переглянувшись, согласно кивнули.

Заинтересовались, подумала Жанетт, но едва ли убеждены. – Ага, и почему же этот боевой хрен уволился из частей ООН? – спросил Олунд.

Шварц вытаращился на него.

– Насколько я вижу, в связи с тем, что получил выговор за неоднократное использование проституток в Кабуле. Но детали отсутствуют.

– Значит, он не в заключении? – уточнил Шварц.

– Нет, освободился в конце сентября прошлого года.

– Но неужели мы действительно ищем насильника? – вставил Хуртиг. – И как могло получиться, что Миккельсен его упомянул?

Он сам ведь не занимается преступлениями против детей?

– Успокойся, – продолжила Жанетт. – Для нашего расследования могут представлять интерес любые виды сексуального насилия. Этот Джимми Фюрюгорд, похоже, не самый симпатичный тип и вроде не гнушается детьми тоже. По крайней мере, однажды его подозревали в избиении и попытке изнасилования мальчика.

– Где он сейчас? – спросил Хуртиг.

– По сведениям Миккельсена, он бесследно исчез, и я направила фон Квисту мейл с просьбой объявить его в розыск, но ответа пока не получила. Вероятно, ему нужны более весомые аргументы. Хуртиг вздохнул:

– Досадно, у нас так мало зацепок в деле, а фон Квист не самый отзывчивый из…

– Пока, – прервала его Жанетт, – займемся обычной рутиной и подождем, что скажут криминалисты. Будем работать методично, без предвзятости. Вопросы есть?

Все покачали головами.

– Отлично. Тогда приступаем каждый к своему делу.

Она ненадолго погрузилась в размышления, постукивая карандашом по столу.

Джимми Фюрюгорд, думала она, натура, вероятно, противоречивая. Гомосексуалистом себя, наверное, не считает и борется со своими желаниями. Винит самого себя и испытывает угрызения совести.

Что-то не сходится.

Жанетт раскрыла одну из двух вечерних газет, которые купила по пути на работу, но прочесть не успела. Она уже видела, что первые страницы обеих газет по большому счету одинаковы, за исключением заголовков.

Прикрыв глаза, она сосчитала до ста, а затем сняла трубку и позвонила прокурору фон Квисту.

– Здравствуйте, вы прочитали мой мейл? – начала Жанетт. – К сожалению, да, и по-прежнему пытаюсь понять ход твоих мыслей.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что ты, похоже, совсем утратила способность к здравомыслию!

Жанетт слышала, насколько он возмущен.

– Я не понимаю…

– Джимми Фюрюгорд не твой человек. Больше тебе знать незачем!

– То есть?.. – Жанетт начала злиться.

– Джимми Фюрюгорд талантливый и популярный солдат ООН. Он имеет несколько наград и…

– Читать я тоже умею, – перебила Жанетт. – Но этот парень нацист и несколько раз был осужден за изнасилования и жестокое избиение. Он посещал в Афганистане проституток и…

Жанетт осеклась. Она поняла, что ее взгляды не найдут поддержки у прокурора. Каким бы ошибочным она ни считала его мнение.

– Мне пора. – Жанетт вновь обрела контроль над голосом. – Нам просто-напросто надо искать в другом месте. Спасибо, что уделили мне время. До свидания.

Она повесила трубку, положила руки на стол и закрыла глаза.

За прошедшие годы ей пришлось усвоить, что людей можно насиловать, избивать, унижать и убивать бесчисленным количеством способов. Сжав кулаки, она осознала, что существует столько же способов развалить расследование и что прокурор имеет возможность блокировать следственную работу по сомнительным причинам.

Жанетт встала и прошла по коридору до кабинета Хуртига. Тот разговаривал по телефону, но жестом показал ей, чтобы она садилась. Она огляделась.

Кабинет Хуртига являл собой полную противоположность ее собственному. Пронумерованные папки на книжных полках, аккуратные стопки бумаг на письменном столе. Даже цветы на окне выглядят ухоженными.

Хуртиг закончил разговор и отложил телефон.

– Что сказал фон Квист?

– Что Фюрюгорд не наш человек, – проговорила Жанетт, усаживаясь.

– Возможно, он прав.

Жанетт не ответила, а Хуртиг, перед тем как продолжить, отодвинул кипу бумаг.

– Ты знаешь о том, что мы завтра появимся чуть позже?

Жанетт показалось, что у него пристыженный вид.

– Ничего страшного. Вы только поможете разобраться с несколькими компьютерами с детским порно и вернетесь.

Хуртиг улыбнулся.

Гамла Эншеде

Вечером следующего дня после обнаружения трупа на Турильдсплан Жанетт Чильберг вышла из здания полиции в начале девятого.

Хуртиг предлагал подвезти ее до дома, но она отказалась под предлогом того, что хочет прогуляться до Центрального вокзала пешком, прежде чем нырять в метро.

Ей требовалось немного побыть одной.

Пятнадцатиминутная прогулка. Никаких мыслей о работе или финансовой ситуации. Просто ненадолго отпустить мысли в свободное плавание, расслабиться.

Когда она спускалась по ступенькам к набережной, из телефона прозвучал сигнал, что получена эс-эм-эска. Как оказалось, от отца.

“Привет! – писал он. – У тебя все в порядке?”

Отец управлялся с мобильным телефоном с большим трудом, и то, что он вдруг предпочел связаться с ней при помощи эс-эм-эс, очень удивило Жанетт. Обычно он всегда звонил. А тут написал два предложения, пусть коротеньких, но совершенно понятных.

Невероятно, подумала она.

“Все хорошо, – написала она в ответ. – Не продохнуть. Иду по следу”.

Жанетт улыбнулась: этой формулировкой отец сам обычно пользовался, приходя домой после рабочего дня.

Когда она приблизилась к виадуку, ее мысли вновь вернулись к работе.

Три поколения полицейских в семье: дед, отец и теперь вот она. Бабушка и мама были домохозяйками.

И Оке, думала она, художник. И домохозяйка.

После того как отец понял, что она подумывает пойти по его стопам, ей пришлось выслушать множество историй, имевших целью отпугнуть ее.

Надломленные люди. Наркоманы и алкоголики. Бессмысленная жестокость. То, что раньше лежачего не били, – миф.

Всегда били и бить будут.

Но особенно он ненавидел одну часть работы.

Когда он служил в пригороде к югу от Стокгольма, в непосредственной близости от метро и электрички, ему как минимум раз в год приходилось спускаться на рельсы, чтобы собирать в кучу останки человека. Голова. Рука. Нога.

Грудная клетка.

Каждый раз, когда это случалось, отец приходил в отчаяние.

Он не хотел, чтобы ей пришлось видеть все то, что довелось повидать ему, и его главная мысль легко сводилась к одному предложению: “Будь кем хочешь, только не полицейским”.

Однако ничто из рассказанного им не заставило ее передумать.

Напротив, его истории лишь придали ей уверенности.

Первым препятствием для поступления в Полицейскую академию стало слабое зрение в левом глазу. На операцию ушли все ее сбережения, и, кроме того, она в течение полугода почти ежедневно работала сверхурочно, чтобы скопить недостающие средства.

Вторая проблема возникла, когда ей сообщили, что она слишком маленького роста.

Решением стало обращение к хиропракту, который двенадцать недель “колдовал” над ее спиной и сумел-таки увеличить длину тела на недостающие два сантиметра.

По пути на вступительные испытания она лежала в машине, поскольку знала, что от долгого сидения тело может сжаться.

“Что произойдет, если я утрачу мотивацию?” – думала она.

Вечера в начале лета были прохладными, и Жанетт, вместо того чтобы идти по улице Васагатан, решила пройти в метро через Центральный автовокзал.

Этого нельзя допускать, постановила она, войдя в тепло. Главное – не останавливаться.

Она прошла через автобусный вокзал к железнодорожному, спустилась вниз по эскалатору и оказалась в толпе, движущейся по переходу между электричкой и метро.

Попрошайки и торговцы навели Жанетт на мысль о деньгах.

Она открыла бумажник: две мятые купюры по сто крон, тридцать уйдет на билет до дома. Хотелось бы верить, что у Оке осталось что-нибудь из денег, выданных ему в начале недели на хозяйственные расходы. Даже если Олунду удастся починить машину, это, по ее подсчетам, все равно обойдется в пару тысяч.

Работа и финансы, думала она.

Куда, черт возьми, от этого денешься?

Когда Юхан отправился спать, Жанетт с Оке, взяв по чашке чаю, уселись в гостиной. Чемпионат Европы по футболу входил в решающую стадию, и по телевизору “Спортивные известия” подробно разбирали шансы сборной Швеции. Как всегда, говорилось о четвертьфинале – как минимум о надеждах на полуфинал и, возможно, даже на золото.

– Кстати, звонил твой отец, – произнес Оке, не сводя глаз с экрана.

– Что-нибудь важное?

– Как обычно. Интересовался твоим здоровьем, Юханом и его делами в школе. Меня же он спросил, нашел ли я какой-нибудь способ зарабатывать на жизнь.

Жанетт знала, что отец не выносит Оке. Однажды он назвал ее мужа болтуном. В другой раз бездельником. Лентяй. Дармоед. Список негативных эпитетов отличался как разнообразием, так и длиной. Случалось также, что отец бросал их Оке в лицо, в присутствии всей семьи.

В большинстве случаев ей становилось жаль Оке, и она сразу принимала его сторону, но все чаще ловила себя на мысли, что согласна с критикой.

Черт возьми, ведь у нас дома ничего не меняется, думала она.

Он часто говорит, что ему нравится быть при ней домохозяйкой, но, по сути, она в такой же степени является домохозяйкой при нем. Ладно бы еще он действительно сделал что-нибудь путное со своими картинами, но, по правде говоря, особого движения там не наблюдалось.

– Оке…

Муж ее не слышал. По телевизору показывали репортаж о главных тренерах сборной, и его внимание было приковано к экрану.

– У нас с деньгами, называя вещи своими именами, совсем хреново, – сказала она. – Мне стыдно, что опять придется звонить папе.

Он не ответил. Игнорирует?

– Оке? – снова попыталась она. – Ты меня слышишь?

– Да, да, – завздыхал он, по-прежнему не отрываясь от телевизора. – Но ведь у тебя есть повод ему позвонить.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он же звонил, – с явным раздражением ответил Оке. – Наверное, теперь ждет, что ты ему перезвонишь?

Черт, это уже ни в какие ворота, подумала Жанетт.

Она почувствовала, что начинает злиться, и, стремясь избежать ссоры, встала с дивана и отправилась на кухню.

Гора грязной посуды. Оке с Юханом ели блины, чему имелось наглядное подтверждение.

Нет, мыть посуду она не собирается. Пусть себе стоит и дожидается его. Жанетт села за кухонный стол и набрала номер родителей.

Черт возьми, в последний раз, подумала она.

После разговора Жанетт вернулась в гостиную, снова уселась на диван и стала терпеливо дожидаться конца программы. Она очень любила футбол, вероятно, больше Оке, но передачи такого рода ее не интересовали. Слишком много пустой болтовни. – Я позвонила папе, – сказала она, когда пошли титры. – Он положит на мой счет пять тысяч, так что до конца месяца мы протянем.

Оке кивнул с отсутствующим видом.

– Но больше это не повторится, – продолжила Жанетт. – Я хочу сказать, что это в последний раз. Ты меня понимаешь?

Муж заерзал на диване.

– Да, да, понимаю.

Посмотрим, подумала Жанетт.

Белые горы

[17]

Эту квартиру София и ее бывший муж Лассе получили путем сложного тройного обмена принадлежавшей Софии маленькой двушки на Лундагатан и трешки Лассе на площади Мосебакке, и в результате София теперь оказалась владелицей просторной пятикомнатной квартиры неподалеку от площади Нюторгет и Парка белых гор.

Она вошла в прихожую, сняла плащ, отнесла в гостиную пакет с готовой индийской едой и сходила на кухню за прибором и стаканом воды.

Включив телевизор, она уселась на диван и стала есть.

Софии редко хватало спокойствия, чтобы полностью сконцентрироваться на еде, поэтому она всегда следила за тем, чтобы иметь во время ужина что-нибудь под рукой: книгу, газету или, как сейчас, телевизор. Хоть какая-то компания.

Горючее, думала она.

Чтобы тело функционировало, его необходимо заправлять.

Ужин в одиночестве нагонял на нее тоску, поэтому она ела быстро, непрерывно переключая каналы. Детская программа, американский комедийный сериал, реклама, образовательная передача.

Взглянув на часы, София увидела, что скоро начнутся новости, и отложила пульт, но тут у нее запищал телефон.

Пришло сообщение от Микаэля: “Как дела? Скучаю…”

Она проглотила последний кусок и ответила: “Истосковалась.

Собираюсь вечером немного поработать дома. Обнимаю”.

Работа позволяла Софии преодолевать временами охватывающую скуку. А с некоторых пор ее стала все больше и больше интересовать человеческая личность.

У Софии вошло в привычку каждый вечер просматривать что-нибудь из своих записей, и она всякий раз надеялась увидеть нечто новое или ключевое.

Она решила после новостей посидеть часок в кабинете.

София встала, пошла на кухню и выбросила в мусорный пакет остатки еды. Из гостиной донеслось перечисление сюжетов программы новостей, главной новостью второй день подряд являлось убийство на Турильдсплан.

Диктор рассказал, что полиция обнародовала принятый дежурным накануне утром разговор.

Софии подумалось, что звонивший был сильно пьян.

Она достала из сумки флешку, подсоединила ее к компьютеру и открыла папку с материалами о Виктории Бергман.

Складывалось впечатление, будто в личности Виктории Бергман не хватает нескольких фрагментов. Во время их бесед выяснилось, что в детстве и отрочестве у Виктории было много травмирующих переживаний, которые ей требовалось преодолеть. Некоторые из их встреч выливались в длинные монологи, которые, строго говоря, едва ли можно было назвать беседами.

Часто София даже чуть не засыпала от непрерывной монотонной речи Виктории. Ее монологи действовали как своего рода автогипноз, вызывавший провалы в памяти и сонливость, причем у Софии тоже, и ей было трудно запомнить все детали рассказов Виктории. Когда она обмолвилась об этом коллеге, тот напомнил ей о возможности аудиозаписи и в обмен на бутылку хорошего вина одолжил маленький диктофон.

София помечала на кассетах время и дату, и теперь у нее на работе в сейфе для документов скопилось двадцать пять маленьких пленок. Отрывки, которые она сочла особо интересными, она переписала начисто и заархивировала на флешке.

София открыла папку, названную “ВБ” и содержащую несколько текстовых файлов.

Дважды кликнув по одному из файлов, она прочла на экране:

Некоторые дни бывали лучше других. Мой желудок как будто обладал способностью заранее сообщать мне, когда они начнут ругаться.

София сверилась со своими записями: разговор шел о детстве Виктории, когда ее летом регулярно возили в провинцию Даларна. Почти каждые выходные Бергманы садились в машину и проезжали двести пятьдесят километров до маленького хутора в Дала-Флуда, а во время отпуска, согласно рассказу Виктории, чаще всего проводили там четыре недели подряд.

Она продолжила читать:

Желудок никогда не ошибался, и за несколько часов до начала криков я уже находилась в безопасности, в своей потайной каморке.

Обычно я делала себе бутерброды и разводила бутылку сока, поскольку не могла предугадать, как долго они будут ссориться и хватит ли у мамы времени приготовить еду.

Однажды я видела сквозь редкий забор, как он гонялся за ней по полю. Мама бежала изо всех сил, но он был проворнее и повалил ее ударом в затылок. Когда они потом вернулись во двор, у нее оказался сильно подбит глаз, а он отчаянно рыдал.

Мама его жалела.

Судьба обошлась с ним несправедливо, вынудив его выполнять тяжелую работу – воспитывать своих двух женщин.

Если бы мы с мамой еще хоть слушались его и не оказывали такого сопротивления.

София пометила себе, что именно следует проследить дальше, и закрыла документ.

Потом наобум открыла другую запись и сразу поняла, что это одна из тех встреч, когда Виктория полностью уходила в себя.

Беседа началась, как обычно: София задала вопрос, и Виктория ответила.

С каждым вопросом ответы становились все более пространными и бессвязными. Виктория начинала рассказывать об одном, это вызывало у нее ассоциацию с чем-то совершенно другим и так далее, причем темп речи все возрастал.

София отыскала кассету с записью разговора, вставила в магнитофон, нажала на пуск, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Голос Виктории Бергман:

Тогда я стала есть, чтобы они наконец заткнулись, и они сразу умолкли, увидев, на что я готова ради дружбы с ними. Правда, без лизания задниц. Притвориться, будто люблю их. Заставить их уважать меня. Заставить понять, что у меня все-таки есть мозги и я умею думать, хоть временами, когда я отправляюсь гулять в одиночестве, так и не кажется.

София открыла глаза, прочла надпись на футляре от кассеты и увидела, что разговор записан двумя месяцами раньше. Виктория рассказывала о жизни в интернате в Сигтуне[18] и о случае изощренного издевательства над младшими школьницами.

Голос продолжал.

Виктория сменила тему:

Когда деревянная хижина была достроена, меня это перестало забавлять, мне расхотелось лежать там с ним и читать комиксы, поэтому, когда он уснул, я вышла, спустилась к лодке, притащила один из деревянных настилов, прислонила его к входному отверстию и стала вколачивать гвозди, пока он там внутри не проснулся и не поинтересовался, чем я занимаюсь. Лежи на месте, сказала я, продолжая забивать гвозди, пока коробочка не опустела…

Голос исчез, и София поняла, что засыпает.

…а окошко было слишком маленьким, чтоб через него вылезти, и пока он плакал внутри, я притащила доски и заколотила окошко тоже. Может, попозже я его выпущу, может, нет, но пусть пока подумает в темноте над тем, насколько сильно я ему нравлюсь…

София выключила магнитофон, встала и посмотрела на часы.

Целый час?

Не может быть, подумала она. Вероятно, я задремала.

Монумент

Около девяти часов София решила поступить так, как хотел Микаэль, и пойти к нему домой, в квартиру на Эландсгатан в квартале Монумент. По пути она купила еды на завтрак, поскольку знала, что его холодильник наверняка окажется пуст.

В квартире Микаэля она в полном изнеможении заснула на диване и проснулась от того, что Микаэль целовал ее в лоб.

– Привет, дорогая. Сюрприз, – тихо сказал он.

Она растерянно огляделась, почесывая то место, где ее пощекотала его жесткая черная борода.

– Привет, откуда ты взялся? Который час?

– Половина первого. Я успел на последний рейс.

Он положил на стол большой букет красных роз и ушел на кухню. София с отвращением посмотрела на цветы, встала, пересекла большую гостиную и последовала за ним. Он уже успел открыть холодильник и достать масло, хлеб и сыр.

– Хочешь? – спросил он. – Чашечку чаю с бутербродом?

София кивнула, усаживаясь за кухонный стол.

– Как у тебя прошла неделя? – продолжил он. – У меня кошмарно! Какому-то журналисту взбрело в голову, что наш препарат имеет опасные побочные действия, и об этом раструбили газеты и телевидение. Тут у нас что-нибудь писали?

Он поставил на стол две тарелки с бутербродами и подошел к плите, где вовсю кипела вода для чая.

– Насколько мне известно, нет. Но вполне возможно. – Она еще не до конца проснулась и никак не могла прийти в себя от его неожиданного появления. – А мне пришлось сегодня выслушивать женщину, которая считает, что с ней жестоко обошлась пресса… – Понимаю. Звучит не ахти, – перебил он, протягивая ей чашку дымящегося черничного чая. – Ничего, пройдет. Мы узнали, что этот журналист – какой-то активист-эколог, участник акции против норковой фермы. Когда это станет известно… – Он захохотал и приложил руку к горлу, показывая, что бывает с тем, кто осмеливается противостоять крупной фармацевтической компании.

Софии не понравилось его высокомерие, но ввязываться в дискуссию в такой поздний час у нее не было сил. Она встала, убрала со стола, сполоснула чашки, а потом пошла в ванную, чтобы почистить зубы.

Впервые больше чем за неделю Микаэль заснул рядом с ней, и София осознала, как сильно все-таки по нему скучала.

Высокий, поджарый, хотя за последнее время и прибавил несколько килограммов. Большой, волосатый и теплый. Она уткнулась носом ему в затылок.

Он напоминал ей Лассе.

София проснулась оттого, что потолок осветили фары проезжавшей машины. Поначалу она не понимала, где находится, но, сев в постели, узнала спальню Микаэля, посмотрела на часы радиоприемника и увидела, что проспала не более часа.

Аккуратно прикрыв за собой дверь спальни, София вышла в гостиную. У нее было такое ощущение, будто она что-то забыла.

Она открыла окно и закурила. В комнату пахнуло теплым ветром, а дым от сигареты стал растворяться где-то в темноте за спиной. Покуривая, она наблюдала за белым пластиковым пакетом, который тащило ветром по улице, а потом загнало в лужу возле тротуара напротив.

С Викторией Бергман надо начинать все сначала, думала она.

Я что-то упустила.

Ее сумка стояла возле дивана. София села, достала ноутбук и положила его на столик перед собой.

Она открыла документ, в котором пунктиром набросала краткий обзор личности Виктории Бергман.

Родилась в 1970 году.

Не замужем. Детей нет.

Идет на контакт, фокусируясь на травматических переживаниях детства.

Детство: единственный ребенок Бенгта Бергмана, ревизора организации СИДА и ей подобных, и Биргитты Бергман, домохозяйки. Самые ранние воспоминания: запах отцовского пота и летние месяцы в провинции Даларна.

Препубертатный возраст: выросла в местечке Грисслинге, на острове Вермдё в Стокгольмских шхерах. Лето проводила в Дала-Флуда, в провинции Даларна. Обладает отличными способностями. С девяти лет занималась с частными преподавателями. Поступила в школу на год раньше положенного, после седьмого класса была переведена сразу в девятый. Много путешествовала с родителями. С раннего препубертатного возраста подвергалась сексуальному насилию (со стороны отца? других мужчин?). Воспоминания фрагментарны, возникают в череде бессвязных ассоциаций.

Годы юности: демонстрирует крайне рискованное поведение, мысли о самоубийстве (с 14–15 лет?). Ранние подростковые годы описываются как “слабые”. Здесь тоже воспоминания пересказываются фрагментарно. Гимназия – интернат в Сигтуне. Повторяющиеся саморазрушающие действия.

София понимала, что годы гимназии явились для Виктории Бергман периодом, полным конфликтов. Когда девочка поступила в гимназию, она была на два года младше одноклассниц и значительно менее развита эмоционально и телесно, чем остальные.

София по собственному опыту знала, насколько агрессивно могут вести себя девочки-подростки в раздевалке после уроков физкультуры. К тому же Виктория оказалась полностью во власти того, что называют воспитанием учеников.

Однако чего-то недостает.

Взрослая жизнь: Профессиональные успехи описываются как “не имеющие значения”. Ограниченный круг общения. Мало интересов.

Ключевые темы/вопросы: Травмы. Что Виктории Бергман довелось пережить? Отношения с отцом? Фрагментарные воспоминания. Диссоциативные расстройства?

София сообразила, что есть еще один ключевой вопрос, с которым надо работать, и добавила новую запись.

“Что означает “слабость”?” – приписала она с краю.

Она видела у Виктории Бергман сильный страх и глубокое чувство вины.

Не исключено, что вместе им со временем удастся прокопаться вглубь и получить возможность распутать несколько узлов. Но уверенности нет.

Многое указывало на то, что Виктория Бергман страдает какой-то формой диссоциативного расстройства, а София знала, что в таких случаях проблемы на девяносто девять процентов вызваны неоднократным половым принуждением или подобными повторяющимися травмами. София и раньше сталкивалась со многими людьми, испытавшими травмирующие переживания и на первый взгляд совершенно неспособными их вспомнить. Иногда Виктория Бергман рассказывала о случаях жуткого насилия, а иногда словно бы вовсе ничего такого не помнила.

Вообще-то реакция вполне логичная, думала София. Психика защищает себя от того, что воспринимается как встряска, и чтобы нормально функционировать, Виктория Бергман вытесняет впечатления от этих событий и создает альтернативные воспоминания.

Но что именно Виктория Бергман называет своей слабостью?

Считает слабой личность, которую подвергали насилию?

София закрыла документ и выключила компьютер.

Она задумалась над собственными действиями во время бесед. Однажды она дала Виктории Бергман упаковку пароксетина из собственных запасов, откровенно превысив свои полномочия. Это было не просто противозаконно, но и неэтично и непрофессионально. Тем не менее она убедила себя в необходимости отступить от предписаний. Вреда лекарство не причинило. Напротив, какое-то время Виктория Бергман чувствовала себя намного лучше, и София решила, что все же поступила правильно. Виктория нуждалась в лекарстве, а это все-таки самое главное.

Наряду с диссоциативными элементами присутствовали симптомы компульсивного поведения, София даже отметила некоторые признаки синдрома саванта. Однажды Виктория Бергман прокомментировала привычку Софии курить. “Ты выкурила уже почти две пачки, – сказала она, указывая на пепельницу. – Тридцать девять окурков”.

Оставшись одна, София, естественно, пересчитала окурки и обнаружила, что Виктория не ошиблась. Но это ведь могло быть случайностью.

В целом личность Виктории Бергман представлялась исключительной и самой сложной из всех, встретившихся Софии за десять лет работы частным психотерапевтом.

София проснулась первой, потянулась и запустила пальцы в волосы Микаэля, а потом провела рукой по его бороде. Заметила, что он начинает седеть, и улыбнулась.

Часы на приемнике показывали полседьмого. Микаэль зашевелился, повернулся к ней и, перекинув руку ей через грудь, дотянулся до ее пальцев.

На утро у нее никто назначен не был, и София решила, что пойдет на работу попозже.

Микаэль пребывал в прекрасном настроении и рассказывал, как он за эту неделю, наряду с добыванием компрометирующих фактов о журналисте, заключил очень выгодную сделку с больницей в Берлине. Бонус, который он ожидал получить, мог бы профинансировать роскошное путешествие в любую страну по ее выбору.

София задумалась, но не могла придумать ни одного места, куда бы ей действительно хотелось.

– Что скажешь насчет Нью-Йорка? Небольшой шопинг в крупных универмагах? “Завтрак у Тиффани” и все такое? Я навел справки о нескольких дорогущих отелях на Манхэттене. Можем взять “все включено”, с массажем и процедурами для лица.

Нью-Йорк, подумала она, содрогнувшись от воспоминания. Почему он предложил именно это? Ему что-то известно? Нет, наверняка просто совпадение.

Они с Лассе летали в Нью-Йорк меньше чем за месяц до того, как все рухнуло.

Ей было бы слишком тяжело бередить старые раны.

– Или предпочитаешь отдохнуть на солнце? Обычный тур?

София заметила, насколько он воодушевлен, но, как ни старалась, все же не могла заразиться его энтузиазмом. Она ощущала невероятную тяжесть во всем теле.

Внезапно перед ней возникло лицо Виктории Бергман.

Как Виктория во время их бесед иногда впадала в апатичное состояние, подобно героинисту, не выказывая ни малейших признаков эмоциональной реакции. София чувствовала себя сейчас точно так же и подумала, что при следующем визите к врачу надо бы попросить увеличить дозу пароксетина.

– Не знаю, что со мной такое. – Она поцеловала его в губы. – Мне очень хочется, но в данный момент у меня, похоже, нет на это сил. Возможно, слишком много нерешенных проблем на работе. – Ну тогда отпуск просто необходим. Нам необязательно уезжать надолго. Например, на выходные?

Он перевернулся и, глядя на нее, провел рукой по ее животу.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

София, пребывавшая где-то в другом месте, не откликнулась, но отметила его раздражение, когда он внезапно отбросил одеяло и встал. Она отключилась, а он отреагировал так быстро и импульсивно.

– Прости, дорогой. Не сердись.

Микаэль вздохнул, надел трусы и пошел на кухню.

Почему она чувствует себя виноватой перед ним? Неужели это правильно, почему она должна испытывать угрызения совести? Что дает ему такое право? Чувство вины, вероятно, одна из самых отвратительных выдумок человечества, подумала София.

Она подавила в себе злость и пошла за ним. Он заряжал кофеварку и через плечо бросил на Софию сердитый взгляд. Тут на нее внезапно нахлынула волна нежности к нему. Ведь он не виноват, что он такой, как есть.

Она прильнула к нему сзади и поцеловала в затылок, сбросив на пол распахнувшийся халат. Ему ничего не оставалось, как овладеть ею прямо возле мойки, после чего она направилась в душ.

Ну с меня ведь не убыло, подумала она.

Мыльный дворец

Когда София закончила все дела и уже собиралась ехать домой, зазвонил телефон.

– Здравствуйте, меня зовут Роз-Мари Бьёрн, я звоню из социальной службы Хессельбю. У вас найдется минутка?

София взглянула на часы – почти половина шестого. Никакого желания разговаривать у нее не было, но она ответила, что может поговорить, только недолго.

– Нет-нет, много времени я у вас не займу. – Голос женщины звучал очень любезно. – Меня интересует только, правда ли, что у вас есть опыт работы с детьми, получившими психическую травму во время войны?

София откашлялась.

– Да, все верно. Что вы хотите узнать?

– Дело в том, что у нас в Хессельбю есть семья, приемному сыну которой требуется пообщаться с кем-нибудь, кто лучше разберется в его жизненном опыте. И когда я окольными путями узнала о вас, то решила попробовать с вами связаться.

На Софию навалилась усталость. Больше всего ей хотелось поскорее закончить разговор.

– Вообще-то у меня довольно много пациентов. Сколько ему лет? – Шестнадцать, его зовут Самуэль. Самуэль Баи, из Сьерра-Леоне. София быстро взвесила все за и против.

Забавное совпадение, размышляла она. Я не думала о Сьерра-Леоне несколько лет, и тут вдруг сразу два предложения работы, как-то связанной с этим местом.

– Пожалуй, я все-таки смогу выкроить время, – сказала она наконец. – Как скоро вы хотите, чтобы я с ним встретилась?

Они договорились, что мальчик приедет на первую диагностическую беседу через неделю, и, после того как социальный работник пообещала ознакомить Софию с их заключением о ребенке, повесили трубки.

Перед выходом с работы София сменила обувь – надела красные туфли от Джимми Чу, сознавая, что ранка на пятке начнет кровоточить уже в лифте.

прошлое

Она дышит в мешке, который сама наполнила моментальным клеем. Сначала начинает гудеть в голове, потом все окружающие звуки раздваиваются. Под конец Девочка-ворона видит саму себя сверху.

На подъезде к местечку Больста он сворачивает с шоссе. Все утро она боялась того момента, когда он остановится на обочине и заглушит мотор. Она закрывает глаза, стараясь не думать, а он берет ее руку и кладет на то самое место, и сразу чувствуется, что он уже затвердел.

– Ты же знаешь, Виктория, про мои потребности, – говорит он. – Ничего странного тут нет. Они имеются у всех мужчин, и совершенно естественно, что ты помогаешь мне расслабиться, чтобы мы смогли ехать дальше.

Она не отвечает, продолжает сидеть с закрытыми глазами, когда он, гладя ее одной рукой по щеке, другой расстегивает ширинку.

– Помогай, не упрямься. Много времени это не займет.

Его тело пахнет потом, дыхание отдает кислым молоком.

Она делает то, чему он ее научил.

Со временем у нее стало получаться все более ловко, и когда он хвалил ее, она почти гордилась: она что-то умеет, причем хорошо.

Когда он кончает, она берет возле рычага коробки передач рулон бумаги и обтирает липкие руки.

– Как ты смотришь на то, чтобы заехать в Энчёпинг на большой рынок и купить тебе что-нибудь красивое? – спрашивает он, улыбаясь, глядя на нее с нежностью.

– Ну, пожалуй, можно, – бормочет она, потому что всегда отвечает на его предложения бормотанием. Ведь никогда не известно, что они на самом деле означают.

Они направляются на хутор в Дала-Флуда.

Все выходные они будут один на один.

Она и он.

Ехать с ним она не хотела.

За завтраком она сказала, что не хочет ехать, а лучше останется дома. Тогда он встал из-за стола, открыл холодильник и достал неоткрытую коробку молока.

Потом встал позади нее, вскрыл упаковку и, не торопясь, вылил на дочь холодную жидкость. Молоко текло у нее по голове, волосам, лицу и дальше – по коленям. На полу образовалась большая белая лужа.

Мама ничего не сказала, просто отвернулась, а он молча отправился в гараж грузить вещи в машину.

И вот теперь она едет через по-летнему зеленую провинцию Даларна с огромной черной тревогой внутри.

За все выходные он ее ни разу не касается.

Правда, смотрел, как она переодевается в ночную рубашку, но в постель к ней не залезал.

Лежа без сна и прислушиваясь к его шагам, она притворяется, будто она часы. Ложится на живот, и получается шесть часов, потом поворачивается по часовой стрелке, оказываясь на левом боку, и получается девять.

Еще четверть поворота, и она уже на спине – часы бьют двенадцать.

Затем на правую сторону – три часа.

Снова на живот – шесть часов.

На левый бок – девять, на спину – полночь.

Если научиться управлять часами, то он перепутает время и не придет к ней.

Она не знает, в этом ли дело, но он ее не трогает.

В воскресенье утром, когда надо ехать обратно на остров Вермдё, пока он варит кашу, она излагает ему свою идею. Говорит, что у нее летние каникулы и она бы с удовольствием здесь ненадолго задержалась.

Его первая реакция: она слишком мала, чтобы прожить в одиночестве целую неделю. Она рассказывает, что уже спросила тетю Эльсу из соседнего дома, нельзя ли пожить у нее, и та страшно обрадовалась.

Когда она усаживается за кухонный стол, каша уже совсем остыла. Ее подташнивает при мысли об этой серой массе, которая еще разрастется во рту и в которую, будто она не была достаточно сладкой изначально, он вмешал полстакана песку.

Чтобы смягчить вкус размокшей, разварившейся, холодной овсяной крупы, она выпивает глоток молока и пытается ее проглотить. Однако это трудно, каша все время рвется наверх.

Он пристально смотрит на нее через стол.

Оба выжидают – и он, и она.

– Ладно, договорились. Ты остаешься. Но не забывай, что ты все равно всегда будешь папиной малышкой, – говорит он, взъерошивая ей волосы.

Она понимает, что он никогда не позволит ей стать взрослой.

Она навсегда принадлежит ему.

Он обещает съездить в магазин, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Когда он возвращается, они забрасывают покупки к тете Эльсе, затем он везет ее пятьдесят метров обратно к собственному дому, чтобы она забрала маленькую сумку с одеждой, и когда останавливается у калитки, она поспешно целует его в небритую щеку и быстро выскакивает из машины. Она видела, как его руки уже потянулись к ней, и постаралась опередить его.

Может, он удовольствуется поцелуем?

– Береги себя, – говорит он, захлопывая дверцу машины.

Как минимум две минуты он сидит не двигаясь. Она забирает сумку и усаживается на лесенке перед домом. Только тут он отводит взгляд, и машина трогается с места.

Над двором мелькают ласточки, вдали на пастбище позади темно-красного хлева пасутся молочные коровы Андерса Петуха.

Она смотрит, как он выворачивает на большую дорогу и едет через лес, и не сомневается, что он скоро вернется под предлогом, будто что-то забыл.

С той же неколебимой уверенностью она знает, что именно он заставит ее делать.

Он так предсказуем, и все это повторится минимум дважды, прежде чем он уедет по-настоящему. Возможно, чтобы обрести спокойствие, ему потребуется возвращаться три раза.

Стиснув зубы, она смотрит вдаль, на лесную опушку, где между деревьями виднеется озеро. Три минуты спустя она видит, как появляется белая “вольво”, и идет обратно домой.

На этот раз все заканчивается через десять минут. Он тяжело садится в машину, прощается и поворачивает ключ.

Виктория снова видит, как “вольво” скрывается за деревьями. Звуки мотора все отдаляются, но она сидит на месте и ждет, в постоянном напряжении, чтобы не обрадоваться слишком рано. Ей известно, каким тяжелым будет иначе разочарование.

Но он больше не возвращается.

Осознав это, она идет к колодцу, чтобы помыться. С большим трудом вытягивает ведро ледяной воды и, дрожа всем телом, оттирается дочиста перед тем, как пойти к тете Эльсе обедать и играть в карты.

Теперь можно начинать дышать.

После еды она решает пойти к озеру выкупаться. Тропинка узкая, усыпанная хвоей. Босыми ногами ступать по ней мягко. Из леса доносится громкий писк, и Виктория понимает, что где-то шумят птенцы в ожидании, пока родители принесут им чего-нибудь поесть. Писк раздается совсем близко, она останавливается и оглядывается.

Небольшое дупло в старой сосне на высоте метров двух выдает, где именно находится гнездо.

Спустившись к озеру, она ложится на спину в лодке и неотрывно смотрит в небо.

Середина июня, воздух еще довольно прохладный.

В такт с плеском волн под спиной туда-сюда пробегает холодная вода. Небо напоминает грязное молоко с огненными брызгами, в вышине жалобно кричит большая гагара.

Виктория обдумывает, не дать ли волнам унести ее в реку, на открытый простор, на волю, подальше от всего. Ей хочется спать, но в глубине души она уже давно знает, что не может заснуть достаточно глубоко, чтобы полностью отключиться. Ее голова подобна лампе, по забывчивости оставленной гореть в тихом, темном доме. На холодный электрический свет всегда слетаются ночные бабочки, их сухие крылышки мелькают у нее в глазах.

Она, как обычно, четыре раза проплывает отрезок между мостками и большим камнем, выступающим из озера на расстоянии метров пятидесяти, а затем ложится в траву неподалеку от узкой полоски белого песка. Рыбки притаились в засаде, а комары вьются над водой вместе со стрекозами и водомерками.

Виктория закрывает глаза и наслаждается одиночеством, которое никто не может нарушить, но вдруг из леса доносятся голоса.

По тропинке приближаются мужчина и женщина, а впереди них бежит маленький мальчик с длинными светлыми кудряшками.

Они здороваются с Викторией и спрашивают, частный ли это пляж. Она отвечает, что не совсем уверена, но, насколько ей известно, здесь может находиться кто угодно. Она, во всяком случае, всегда тут купается.

– Вот как. Ты, похоже, живешь здесь уже давно, – с улыбкой говорит мужчина.

Малыш деловито бежит к воде, и женщина бросается за ним. – Это ваш дом там виднеется? – спрашивает мужчина, указывая на просматривающийся между деревьями хутор.

– Точно. Мама с папой сейчас в городе, им надо работать, поэтому я целую неделю пробуду одна.

Она лжет, поскольку хочет посмотреть, как он отреагирует. У нее имеется готовый ответ на этот вопрос, и ей хочется узнать, верен ли он.

– Значит, ты девочка самостоятельная?

Она видит, как женщина на берегу помогает малышу снять одежду.

– Довольно-таки, – отвечает она, оборачиваясь к мужчине.

Тот смотрит на нее с явным интересом.

– Сколько же тебе лет?

– Десять.

Он улыбается и начинает снимать рубашку.

– Десять лет и целую неделю одна. Прямо как Пеппи Длинныйчулок.

Она отклоняется назад, запускает пальцы в волосы и смотрит мужчине прямо в глаза.

– Ну и что тут особенного?

Мужчина, к ее разочарованию, вовсе не выглядит удивленным.

Он не отвечает, а переводит взгляд на свое семейство.

Мальчик направляется в воду, а женщина следует за ним в закатанных до колен джинсах.

– Браво, Мартин! – с гордостью восклицает мужчина.

Потом снимает ботинки и начинает расстегивать брюки. Под джинсами у него оказываются плотно облегающие купальные шорты, разукрашенные под американский флаг. Все тело у него равномерно загорелое, и он кажется ей красивым. Не то что папа, тот вечно серовато-белый, с круглым животом.

Мужчина окидывает ее взглядом.

– Ты, похоже, хоть и маленькая, но очень боевая.

Она не отвечает, но на секунду усматривает в его глазах нечто вроде знакомое. Нечто такое, что ей не нравится.

– Ну, пора окунуться, – говорит он, поворачиваясь к ней спиной.

Затем идет к берегу и пробует воду. Виктория встает и собирает свои вещи.

– Может, как-нибудь еще увидимся, – произносит мужчина и машет ей рукой. – До свидания!

– До свидания, – отвечает она, уже не радуясь одиночеству.

Шагая по ведущей в лес и к хутору тропинке, она пытается вычислить, сколько пройдет времени, прежде чем он к ней наведается.

Наверное, придет уже завтра, думает она, и попросит одолжить газонокосилку.

О безопасности можно забыть.

Гамла Эншеде

Стокгольм отличается неверностью, он словно гулящая девка, которая начиная с тринадцатого века расположилась в солоноватых водах и завлекает своими островами и шхерами, своей невинной наружностью. Она столь же прекрасна, сколь вероломна, а ее история окрашена кровавыми банями, пожарами и анафемами.

И разбитыми надеждами.

Когда Жанетт утром шла от дома к станции метро, в воздухе висела прохладная дымка, почти туман, а на газонах вокруг вилл поблескивала ночная роса.

Начало шведского лета, думала Жанетт. Долгие светлые ночи и зелень, непредсказуемые перепады температуры от жары к холоду. Вообще-то это время года она любила, но сейчас оно навевало ощущение одиночества. Существует неписаное коллективное требование: пользоваться этим коротким периодом. Радоваться жизни, давать волю эмоциям, ловить момент. Только при этом не учитывается, что от подобных требований возникает стресс.

Начало лета в этом городе коварно, думала она.

Поезд метро в утренний час пик был заполнен почти до отказа. Из-за ограничений движения, связанных с ремонтом путей, и какого-то технического сбоя поезда опаздывали. Жанетт пришлось стоять в толпе, скопившейся в углу возле одной из дверей.

Технический сбой? Она предположила, что кто-нибудь спрыгнул перед поездом на рельсы.

Она огляделась.

Против обыкновения много улыбок. Вероятно, потому, что осталось всего несколько недель до отпуска.

Жанетт задумалась над тем, как ее воспринимают коллеги по работе. Иногда угрюмой занудой, подозревала она. Грубоватой.

Властной? Возможно. Временами вспыльчивой.

Вообще-то она не сильно отличается от многих других начальников следственных групп. Работа требует определенного авторитета и решительности, а ответственность иногда влечет за собой излишнюю требовательность к подчиненным. Порой теряешь терпение и выходишь из себя. Нравится ли она тем, с кем работает?

Йенс Хуртиг относится к ней хорошо – это она знала. Олунд ее уважает. Про Шварца не скажешь ни того ни другого. А про остальных, вероятно, и то и другое сказать можно.

Однако одна вещь ее задевала.

Большинство из них называли ее Жан, а она не сомневалась, что всем известно: ей это не нравится.

Это все-таки указывало на некоторый недостаток уважения.

Их можно разделить на два лагеря. Во главе лагеря “Жан” стоит Шварц, при котором имеется еще целый ряд коллег. Лагерь “Жанетт” состоит из Хуртига с Олундом, хоть они иногда и оговариваются, и оставшейся горстки коллег или новичков, видевших ее имя только на бумаге.

Почему она не пользуется таким же уважением, как остальные начальники? У нее ведь послужной список значительно лучше и показатели раскрываемости преступлений выше, чем у большинства из них. Каждый год при аудиторской проверке заработной платы ей черным по белому демонстрировали, что она по-прежнему получает меньше средней зарплаты начальников ее категории. Когда назначались новые руководители, претендовавшие на высокий оклад, десятилетний опыт забывался, и по службе продвигались другие.

Неужели в основе недостатка уважения лежит чисто половая причина и все дело в том, что она – женщина?

Поезд остановился на станции “Гулльмарсплан”. Вышло много народу, и пока заходили новые пассажиры, она села на освободившееся место в самом конце вагона.

Она – женщина, занимающая одну из должностей, традиционно принадлежащих мужчинам, и ее называют, нередко снисходительно, Жаном.

Ей известно, что многие считают ее мужеподобной. Женщины не бывают шефами в полиции. Они не командуют ни на рабочем месте, ни на футбольном поле. Они не бывают такими, как она, – авторитетными, грубоватыми или властными, что ни возьми.

Поезд дернулся, покинул “Гулльмарсплан” и выехал на мост Сканстулльсбрун.

Жан, думала она. Свой парень.

Патологоанатомическое отделение

Работа по установлению личности жертвы шла медленно. Внешне мальчик не походил на шведа. Все зубы удалены, поэтому приглашать судебного одонтолога для идентификации зубной карты не имело смысла.

В патологоанатомическом отделении больницы в Сольне Иво Андрич снял с полки потрепанный шведский фармацевтический справочник.

Предварительные анализы показали, что в теле мертвого мальчика с Турильдсплан присутствует большое количество препарата ксилокаин адреналин. Иво Андрич прочел, что данный препарат является средством для местного обезболивания с активными субстанциями лидокаина и адреналина. Это одно из самых обычных обезболивающих, применяемых в Швеции зубными врачами, и весьма популярное, поскольку адреналин продлевает время действия обезболивания.

Зубной врач, подумал он. Почему бы и нет? Все возможно. Но зачем же понадобилось до отказа накачивать мальчика средствами местного обезболивания?

Напрашивался ответ: чтобы ему не было больно.

Иво Андричу вспомнились собачьи бои, и в голове возникла чудовищно страшная картина. Предчувствие чего-то большего, нежели просто злоба.

Он усматривал здесь некую цель.

Квартал Крунуберг

На третий день после обнаружения трупа по-прежнему не появилось ничего нового, что позволило бы продвинуться в расследовании, и Жанетт очень нервничала. Прокурор фон Квист не изменил своей позиции в отношении Джимми Фюрюгорда, и об объявлении в розыск пока не было и речи.

Позвонив и сверившись с регистром пропавших детей, Жанетт узнала, что там нет никого, чье поверхностное описание совпадало бы с мертвым мальчиком. Конечно, в Швеции находятся сотни, возможно, тысячи детей без документов, но неофициальные источники в церкви и Армии спасения сообщили, что не знают никого, похожего на их жертву.

Стокгольмская миссионерская организация в Старом городе тоже не смогла предоставить необходимой информации. Зато один из сотрудников, дежурящих там по ночам, рассказал, что множество детей обычно обитает под Центральным мостом. – Эти ребята безумно пугливы, – с огорчением добавил он. – Когда мы там появляемся, они подходят, хватают по бутерброду и чашке бульона и сразу удаляются, самым откровенным образом показывая, что вообще-то не хотят иметь с нами дела.

– Неужели социальная служба не может ничего сделать? – спросила Жанетт, хотя знала ответ заранее.

– Крайне сомнительно. Я знаю, что они приезжали туда с месяц назад, но все ребята разбежались и еще несколько недель не возвращались обратно.

Жанетт Чильберг поблагодарила за информацию, подумав, что визит под мост, возможно, мог бы что-нибудь дать, если только ей удастся добиться, чтобы дети стали с ней разговаривать.

Обход квартир в районе вокруг Педагогического института оказался совершенно безрезультатным, а требующая больших временных затрат работа по связи с лагерями беженцев разрослась до масштабов всей Средней Швеции.

Ниоткуда не пропадал ребенок, подходивший под описание мальчика, найденного мумифицированным в кустах метрах в десяти от спуска в метро. Олунд просмотрел многочасовые записи с камер наблюдения на станции и на расположенном в непосредственной близости Пединституте, но ничего необычного не обнаружил.

В половине одиннадцатого Жанетт позвонила Иво Андричу в судебно-медицинский центр в Сольне.

– Скажи, что у тебя для меня что-то есть! Мы в полном тупике. – Ну… – Андрич сделал глубокий вдох. – Дело обстоит так. Вопервых, тело полностью иссушено, то есть мумифицировано… Он замолчал, и Жанетт стала ждать продолжения.

– Я начну заново. Как тебе лучше изложить? На профессиональном языке или по-человечески?

– Излагай, как считаешь нужным. Если я чего-нибудь не пойму, то спрошу, и ты объяснишь.

– Ладно. Значит, так: если мертвое тело находится в сухой среде с высокой температурой и относительно быстрой циркуляцией воздуха, оно довольно скоро высыхает. То есть разложения не происходит. При масштабном высыхании, как в данном случае, трудно, чтобы не сказать невозможно, отделить кожу, особенно на голове. Кожа лица засохла, и ее просто-напросто не снять с… – Прости, пожалуйста, – нетерпеливо перебила Жанетт. – Не хочу показаться настырной, но меня прежде всего интересует, как он умер и когда это произошло. То, что он засушен, смогла разглядеть даже я.

– Да, конечно. Я, вероятно, немного отклонился. Пойми, определить, когда наступила смерть, почти невозможно, однако я могу сказать, что он мертв не более полугода. Мумифицирование тоже требует времени, поэтому я предполагаю, что он умер где-то между ноябрем и январем.

– Но это все-таки довольно большой временной промежуток. Вам удалось получить ДНК?

– Да, мы взяли ДНК у жертвы, а также из мочи на пластикатовом мешке.

– Что? Ты хочешь сказать, что на мешок кто-то пописал?

– Да, но ведь это не обязательно убийца?

– Верно.

– Правда, на размножение информации по ДНК и получение более детальных данных потребуется около недели. Там имеются кое-какие загвоздки.

– Хорошо. У тебя есть какие-нибудь соображения о том, где могло храниться тело?

– Ну, как я уже сказал… где-то в сухом месте.

В трубке ненадолго замолчали.

– Значит, в принципе, где угодно? – немного подумав, продолжила Жанетт. – А я могла бы, например, сотворить такое у себя дома?

Она представила себе эту отвратительную и совершенно абсурдную картину: мертвый мальчик, который с каждой неделей становится все более засохшим и мумифицированным, у нее дома, в Эншеде.

– Не знаю, как именно ты живешь, но подошла бы даже обычная квартира. Поначалу, возможно, чуть-чуть попахивало бы, но если бы ты имела доступ к маленькому кондиционеру с теплым воздухом и поместила труп в замкнутое пространство, все наверняка получилось бы и даже обошлось бы без жалоб соседей.

– Ты имеешь в виду шкаф?

– Необязательно такое маленькое пространство. Подошли бы гардеробная, ванная комната или нечто подобное.

– Зацепиться тут особенно не за что, – произнесла Жанетт, чувствуя нарастающее раздражение.

– Да, понимаю. Но сейчас я подхожу к тому, что, возможно, тебе чуть-чуть поможет.

Жанетт вся обратилась в слух.

– Предварительный химический анализ показал, что тело буквально напичкано химикалиями.

Наконец хоть что-то, подумала она.

– Во-первых, присутствует амфетамин. Мы обнаружили следы в желудке и венах. Значит, парень ел его или пил, но многое указывает на то, что еще делались инъекции.

– Наркоман?

Жанетт очень надеялась на положительный ответ, поскольку, если речь идет о наркомане, умершем в каком-нибудь притоне и со временем совершенно высохшем, все станет намного проще. Можно будет закрыть дело, сделав вывод, что кто-то из накачанных приятелей юноши, будучи в полной растерянности, отделался от тела, бросив его в кусты.

– Нет, не думаю. Судя по всему, его инъекции производились насильно. Следы от уколов разбросаны по всему телу, и в большинстве случаев иглы даже не попадали в вены.

– Тьфу, черт!

– Да, такие слова напрашиваются.

– И ты совершенно уверен, что он не вводил себе наркотики сам? – Увереннее некуда. Однако амфетамин не самое интересное, примечательно то, что в теле присутствуют обезболивающие средства. А точнее, препарат под названием ксилокаин адреналин, шведское изобретение сороковых годов. Поначалу компания “АстраЗенека” продавала ксилокаин как эксклюзивное лекарство, им лечили папу Пия XII от икоты и президента Эйзенхауэра от ипохондрии. Сегодня препарат является стандартным болеутоляющим, его тебе вводят в десну, когда ты просишь зубного врача обезболить.

– Но… Я уже ничего не понимаю.

– Да, у мальчика этот препарат не во рту, а во всем теле. Очень странно, если хочешь знать мое мнение. – И вдобавок его еще жестоко избивали?

– Да, досталось ему очень здорово, но обезболивающее средство его поддерживало. Под конец, после нескольких часов страданий, наркотики парализовали ему сердце и легкие. Долгая и чертовски мучительная смерть. Бедняга…

Жанетт почувствовала головокружение.

– Но почему? – спросила она со слабой надеждой, что у Иво имеется разумное объяснение.

– Если не возражаешь, я бы поделился кое-какими соображениями…

– Конечно, давай.

– Первое, что мне чисто инстинктивно пришло в голову, – это организованные собачьи бои. Знаешь, когда два питбуля дерутся, пока один из них не умрет. Так иногда развлекаются в пригородах. – Звучит чертовски маловероятно, – возразила Жанетт, инстинктивно отмахиваясь от чудовищной мысли, хоть и не была до конца уверена, что права. С годами она научилась не отвергать даже самое невероятное. Много раз, когда правда выходила наружу, оказывалось, что жестокая реальность превосходила вымысел. Ей вспомнился немецкий каннибал, который через интернет вступил в контакт с мужчиной, и тот добровольно дал себя съесть. – Да, но я просто рассуждаю, – продолжал Иво Андрич. – Другой вариант, возможно, более вероятен.

– Какой же?

– Ну, что кто-то избил его до неузнаваемости и не остановился перед тем, что мальчик уже умирал. Он напичкал его препаратами и продолжил истязание.

– Помнишь хоккеиста из Вестероса, которому нанесли почти сотню ножевых ударов? – спросила Жанетт, оживившись. – Не могу припомнить. Наверное, это было до моего приезда в Швецию.

– Да, дело было довольно давно. В середине девяностых. Преступником оказался скинхед, сидевший на рогипноле. Хоккеист не скрывал, что он гомосексуалист, а нацист ненавидел гомиков. Он продолжал пырять ножом мертвое тело, хотя ему уже давно должно было бы свести руку судорогой.

– Да, нечто подобное я и имею в виду. Съехавший с катушек псих, преисполненный безумной ненависти и, да… рогипнол или, возможно, анаболические стероиды.

Полного удовлетворения Жанетт не испытывала, но все-таки теперь у нее появилось больше зацепок.

– Спасибо, Иво. Если у тебя возникнут хоть какие-то соображения или идеи, сразу звони.

– Разумеется. Позвоню, если всплывет что-нибудь новое или когда получу более точные результаты химического анализа. Удачи тебе.

Жанетт положила трубку. Она почувствовала, что голодна, и, взглянув на часы, решила позволить себе обстоятельно пообедать в ресторане здания полиции. Она выберет кабинку в глубине зала, чтобы ее как можно дольше никто не тревожил. Через час ресторан заполнится народом, а ей хотелось побыть одной.

Прежде чем поставить поднос с едой на стол, Жанетт прихватила забытую кем-то вечернюю газету. Обычно она избегала читать, что пишут газеты о делах, к которым она имела непосредственное отношение, поскольку считала, что это может повлиять на ее работу, хотя предположения газетчиков чаще всего бывали до смешного маловероятными.

Почти сразу она поняла, что “источником в полиции” является кто-то из ее ближайшего окружения, так как некоторые фрагменты статьи строились на фактах, известных только человеку, хорошо знакомому с расследованием, а поскольку в Хуртиге она не сомневалась, оставались Олунд или Шварц.

– Так вот где ты притаилась?

Жанетт оторвала взгляд от газеты.

Рядом с ней, ухмыляясь, стоял Хуртиг.

– Не возражаешь, если я присяду? – Он кивнул на свободное место напротив.

– Ты уже вернулся? – Жанетт жестом показала, что он может сесть.

– Да, мы закончили около часа назад. Дандерюд[19]. Шишка в строительной отрасли, а жесткий диск полон детского порно. Жуткая тоска. – Хуртиг обошел вокруг стола, поставил свой поднос и сел. – Жена пребывала на грани срыва, а дочка, лет четырнадцати, просто стояла и смотрела, как мы забираем папашу. – Фу. – Жанетт покачала головой. – А Олунд и Шварц? Они тоже вернулись?

– Конечно, они тоже собирались перекусить.

Хуртиг принялся за еду, а Жанетт отметила, что вид у него немного усталый. Сколько же часов ему удалось поспать?

Вероятно, не больше двух.

– А в остальном все нормально? – спросила она.

– Утром звонила мать, – сказал он, не переставая жевать. – Отец покалечился и лежит в больнице в Йелливаре.

Жанетт отложила нож и вилку и посмотрела на него:

– Что-нибудь серьезное?

– Самое невероятное. – Хуртиг покачал головой. – Он, очевидно, угодил правой рукой под дисковую пилу, мать сказала, что большинство пальцев смогут спасти. Она отыскала их и сунула в мешок с кусочками льда.

– О господи.

– Но большой палец она не нашла. – Хуртиг ухмыльнулся. – Вероятно, достался коту. Но не волнуйся, правая рука для отца это нестрашно. Он любит столярничать и играть на скрипке, а в обоих случаях левая рука важнее.

Жанетт задумалась над тем, что она вообще знает о своем коллеге, и призналась себе, что не слишком многое.

Детство Хуртиг провел в Квиккйокке, окончил школу в Йоккмокке, а гимназию – в Будене[20]. Потом точно несколько лет работал, но она не помнила кем, а когда в университете Умео начали готовить полицейских, он поступил в первую же группу. После практики в полиции Лулео перевелся в Стокгольм. Голые факты, думала она, из личного – только что у него есть квартира в районе Сёдер[21], живет один. Девушка? Возможно.

– Но почему больница в Йелливаре? – спросила она. – Они ведь по-прежнему живут в Квиккйокке?

Он перестал жевать и посмотрел на нее.

– Ты полагаешь, там есть больница? В деревне, где живет от силы пятьдесят человек?

– Она такая маленькая? Тогда понятно. Значит, твоей матери пришлось везти отца в Йелливаре? Это, наверное, несколько десятков километров.

– До больницы в Йелливаре двести километров, на машине обычно чуть больше четырех часов.

– Надо же, – произнесла Жанетт, устыдившись пробелов в знании географии.

– А-а… Это не так-то просто. Чертовы кулички под названием Лапландия велики. Прямо-таки офигенного размера.

– Как ты думаешь, он вкусный? – немного помолчав, спросил Хуртиг.

– Что значит “вкусный”? – Жанетт посмотрела на него с удивлением.

– Большой палец отца, – ухмыльнулся он. – Как по-твоему, кот его оценит? Хотя особенно много мяса на мозолистом пальце старого паразита-лопаря ведь быть не может? Как тебе кажется?

Саам, подумала она, и об этом я тоже не имела понятия. Она решила в следующий раз, когда Хуртиг пригласит ее выпить с ним пива, обязательно согласиться. Если хочешь быть хорошим начальником, а не просто притворяться таковым, то пора познакомиться с подчиненными поближе.

Жанетт встала, взяла свой поднос и пошла принести две кружки кофе. Прихватив заодно несколько печений, она вернулась.

– Есть что-нибудь новое о телефонном разговоре?

– Да, я получил отчет прямо перед уходом сюда, – проглотив еду, ответил Хуртиг.

– И?.. – Жанетт отхлебнула горячего кофе.

Хуртиг опустил нож и вилку.

– Как мы и думали. Звонивший находился неподалеку от небоскреба “Дагенс нюхетер”, а точнее, на Роламбсвэген. А у тебя? – Хуртиг взял печенье и обмакнул его в кружку с кофе. – Что ты сделала за первую половину дня?

– Плодотворно побеседовала с Иво Андричем. Похоже, парень до отказа накачан химикалиями.

– Что? – Хуртиг посмотрел на нее вопросительно.

– Обезболивающими средствами в огромных количествах. Путем инъекций. – Жанетт набрала воздуха. – Судя по всему, насильно. – Тьфу, дьявол!

После обеда Жанетт попыталась связаться с прокурором фон Квистом, но его секретарша сообщила, что в настоящее время прокурор находится в Гётеборге, где ему предстоит участвовать в какой-то дискуссионной программе, и что он вернется только завтра.

Жанетт зашла на сайт телевизионной программы и прочла, что дискуссия в прямом эфире будет посвящена возросшему насилию в пригородах. Кеннету фон Квисту, отстаивавшему ужесточение принимаемых мер и более долгое тюремное наказание, предстояло, в частности, сразиться с бывшим министром юстиции.

По пути домой Жанетт заглянула к Хуртигу, и они условились встретиться на Центральном вокзале в десять часов. Было важно как можно скорее поговорить с кем-нибудь из детей, обитающих под мостом.

Гамла Эншеде

В половине пятого движение на площади Санкт-Эриксплан было совершенно хаотичным.

Старая “ауди” обошлась Жанетт в восемьсот крон – за детали и две бутылки “Джеймсона”, – но она считала, что дело того стоило. После произведенного Олундом ремонта машина шла идеально, как часы.

Туристы из провинции, непривычные к суматохе большого города, пытались поделить с более опытным местным населением ограниченное пространство. Получалось неважно.

Стокгольмская дорожная сеть выстраивалась в то время, когда поток автомобилей был меньше, и, откровенно говоря, подходила скорее для небольшого провинциального городка, чем для миллионного мегаполиса, когда-то претендовавшего на проведение летних Олимпийских игр. Не улучшало ситуацию и закрытие на ремонтные работы одной полосы на мосту Вестербрун, и чтобы добраться до Гамла Эншеде, Жанетт потребовалось больше часа.

При удачном стечении обстоятельств она доезжала меньше чем за пятнадцать минут.

Войдя в дом, она столкнулась с Юханом и Оке. Они собирались на футбол и были одеты в одинаковые форменные футболки с соответствующими зелено-белыми шарфами. Их вид явно свидетельствовал о предвкушении победы, но Жанетт знала по опыту, что через несколько часов они вернутся разочарованные и подавленные. Стишок о том, что их команда не способна победить, который обычно издевательски скандировали фанаты противников, уже много раз себя оправдывал.

– Сегодня мы победим! – Оке быстро чмокнул ее в щеку и подтолкнул Юхана к выходу. – До скорого!

– Меня, наверное, не будет дома, когда вы вернетесь. – Жанетт видела, что Оке расстроился. – Мне надо на работу, вернусь где-нибудь после полуночи.

Оке пожал плечами, закатил глаза и вышел вслед за Юханом.

Закрыв за ними дверь, Жанетт сбросила туфли и пошла в гостиную, где улеглась на диван в надежде немного отдохнуть. Примерно через три часа нужно ехать обратно, и ей хотелось попробовать чуть-чуть вздремнуть.

В голове хаотично вертелись обрывки мыслей, и задачи, связанные с расследованием, перемешивались с практическими заботами. Нужно подстричь траву, написать письма и провести допросы. Надо быть хорошей матерью, способной заниматься своим ребенком. Научиться любить и испытывать страсть.

Наряду с этим нужно успевать жить.

Или как раз этим она и занимается? Живет.

Сон без сновидений, без настоящего отдыха. Маленький перерыв в постоянно продолжающемся движении. Кратковременная свобода от бесконечного, длиною в жизнь перемещения собственного тела.

Сизиф, подумала она.

Центральный мост

Транспортные пробки рассосались, и, паркуясь, Жанетт увидела, что часы у входа на Центральный вокзал показывают без двадцати десять. Она вышла, захлопнула дверцу и заперла машину. Хуртиг стоял возле небольшого киоска, держа в каждой руке по сосиске. Увидев Жанетт, он улыбнулся почти смущенно, будто занимался чем-то запретным.

– Ужин? – Жанетт кивнула на увесистые сосиски.

– На, возьми одну.

– Ты не видел, есть ли там ребята? – Взяв протянутое угощение, Жанетт указала в сторону Центрального моста.

– Я видел по пути одну из машин миссионеров. Пойдем пообщаемся, – предложил он, стряхивая салфеткой прилипшую к щеке капельку креветочного салата.

Они миновали парковку, расположенную под съездом с моста: слева транспортная развязка и отель “Шератон”. Два мира на площади не больше футбольного поля, подумала Жанетт и тут же увидела группу людей, стоящих в темноте возле серых бетонных опор моста.

Вокруг автофургона с эмблемами Стокгольмской миссионерской организации толпилось человек двадцать молодых людей, некоторые – почти дети.

Увидев двоих незнакомцев, несколько детей отпрянули и скрылись в глубине под мостом.

Двое сотрудников миссионерской организации не смогли добавить никакой новой информации. Дети возникают и исчезают, и хотя являются сюда почти каждый вечер, лишь единицы идут на разговор. Безымянные лица сменяют друг друга. Одни уезжают обратно домой, другие отправляются дальше, и немалая часть умирает.

Таковы факты.

Передозировки наркотиками или самоубийства.

Общая проблема у всех ребят – деньги или, вернее, их отсутствие. Один из миссионеров рассказал, что есть ресторан, где детям периодически разрешают помогать мыть посуду. За полный рабочий день – двенадцать часов – им один раз дают горячую еду и платят сто крон. Некоторые из детей, кроме того, оказывают сексуальные услуги, что отнюдь не удивило Жанетт.

Девочка лет пятнадцати отважилась подойти к ней и спросить, кто они такие. Когда она улыбнулась, Жанетт увидела, что у нее не хватает нескольких зубов.

Прежде чем ответить, Жанетт задумалась. Лгать явно не стоило. Если уж устанавливать доверительные отношения, то лучше сказать, как есть.

– Меня зовут Жанетт, я из полиции, – начала она. – Это мой коллега Йенс.

Хуртиг улыбнулся и протянул руку, чтобы поздороваться. – Вот как, и что вам надо? – Девочка смотрела Жанетт прямо в глаза, притворяясь, будто не замечает протянутой руки Хуртига.

Жанетт рассказала об убийстве мальчика и что им требуется помощь для установления его личности. Она показала рисунок, сделанный полицейским художником.

Девочка, которую звали Атифа, сказала, что обычно обитает в центре. По словам сотрудников-миссионеров, ее образ жизни вполне типичен. Она приехала из Эритреи с мамой и папой, которые в настоящее время безработные. Вместе с родителями и шестью братьями и сестрами она живет в съемной квартире в пригороде Хувудста. Четыре комнаты и кухня.

Ни Атифа, ни ее друзья убитого мальчика не опознали и ничего сказать о нем не смогли. Через два часа Жанетт с Хуртигом сдались и двинулись обратно к парковке.

– Маленькие взрослые, – покачал головой Хуртиг, доставая ключи от машины. – Ведь это, черт возьми, дети. Они должны играть и строить шалаши.

Жанетт видела, что он сильно расстроен.

– Да, а они явно могут с легкостью исчезать, и никто их не хватится.

Мимо проехала “скорая помощь” с мигающими синими огнями, но без сирены. От транспортной развязки она свернула налево и скрылась в туннеле.

Удручающая безысходность стала ощущаться физически, и Жанетт плотнее запахнула куртку.

Оке храпел на диване, она укутала его пледом, а затем поднялась в спальню, разделась догола и нырнула под одеяло. Погасила свет и лежала в темноте с открытыми глазами.

Слышались удары ветра в оконное стекло, шелест деревьев в саду и отдаленное шуршание колес по шоссе.

На душе было тяжело.

Спать ей не хотелось.

Хотелось понять.

Мыльный дворец

Покидая Худдинге, София чувствовала безумную усталость. Разговор с Тюрой Мякеля отнял много сил, а она к тому же согласилась взяться еще за одно дело, которое, вероятно, потребует определенного напряжения. Ларс Миккельсен попросил ее принять участие в обследовании педофила, обвиняемого в посягательствах на половую неприкосновенность собственной дочери и распространении детской порнографии. Во время задержания мужчина все признал.

Конца этому, черт возьми, не видно, думала она, с огромной тяжестью на душе выворачивая на шоссе.

Было такое чувство, будто ей пришлось взвалить на себя все переживания Тюры Мякеля. Воспоминания об унижении, которое зарубцевалось где-то внутри и все время пытается вырваться наружу и обнажить ее собственное ничтожество. Но рубец накрепко заперт где-то в глубине грудной клетки и только временами дает о себе знать подобно пульсирующей боли. Сознание того, какую боль один человек способен причинить другому, становится ничем не пробиваемой броней.

Ничего не выпускающей наружу.

Тяжесть сопровождала Софию всю дорогу до приемной, где предстояла обещанная социальной службе из Хессельбю встреча. Встреча с бывшим ребенком-солдатом Самуэлем Баи из Сьерра-Леоне.

Разговор, который – она знала – будет вертеться вокруг безудержного, омерзительного насилия.

Обед в такие дни исключался. Вместо него – тишина в комнате отдыха. Закрытые глаза и полный покой в горизонтальном положении с целью попытаться вновь обрести душевное равновесие.

Самуэль Баи оказался высоким, мускулистым юношей. Поначалу он занимал выжидательную позицию и не проявлял никакого интереса к встрече с Софией. Однако когда та предложила перейти с английского языка на крио, юноша сразу стал разговорчивым.

За проведенные в Сьерра-Леоне три месяца София выучила этот западноафриканский язык, и они долго беседовали о жизни во Фритауне и знакомых им обоим местах и зданиях. В процессе разговора, когда Самуэль заметил, что она способна понять кое-что из пережитого им, его доверие к ней стало возрастать.

Через двадцать минут у нее появилась надежда как-то ему помочь.

Проблемы Самуэля Баи с вовлеченностью в разговор и концентрацией, неспособность усидеть на месте более полуминуты, а также трудности со сдерживанием внезапных порывов и выбросов эмоций напоминали синдром дефицита внимания и гиперактивности, с доминированием последнего, и расстройство контроля импульсов.

Однако, похоже, все не так просто.

Она обратила внимание на то, что в зависимости от темы разговора высота голоса, интонация и язык жестов у Самуэля менялись. Иногда он внезапно переходил с крио на английский, а порой говорил на варианте крио, который Софии слышать не доводилось. Вместе с речью и положением тела у него менялось выражение глаз. Он то сидел распрямив спину, пристально смотрел ей в глаза и громко и четко говорил о том, как в будущем хочет открыть в городе ресторан, то весь съеживался и с усталым взглядом бормотал на этом странном диалекте.

Если у Виктории Бергман София отмечала лишь некоторые признаки диссоциативного расстройства, то у Самуэля Баи таковые, похоже, были представлены в полном объеме. Она подозревала, что вследствие пережитых в детстве мерзостей Самуэль испытывает посттравматический стресс, обусловивший диссоциативное расстройство идентичности. Он демонстрировал признаки наличия внутри нескольких разных личностей и, видимо, непроизвольно переключался с одной на другую.

Этот феномен иногда называют “расстройством множественной личности”, но София предпочитала термин “диссоциативное расстройство”.

Она знала, что такие люди очень плохо поддаются лечению.

Во-первых, лечение требует долгого времени, как при каждой беседе, так и в целом. София прикинула, что обычного сеанса – от сорока пяти минут до часа – будет недостаточно. Ей придется продлить каждую беседу с Самуэлем до полутора часов и предложить социальной службе минимум три визита в неделю.

Во-вторых, сложность лечения заключается в том, что требует от терапевта полной включенности.

Во время первого разговора с Самуэлем Баи она сразу узнала то, с чем столкнулась в монологах Виктории Бергман. Самуэль, как и Виктория, прекрасно владел искусством автогипноза, и его сонное состояние заражало Софию.

Она знала, что сможет помочь Самуэлю, только если будет выкладываться полностью.

В отличие от работы в судебной психиатрии, где вовсе не шла речь о лечении людей, с которыми ей приходилось встречаться, здесь она чувствовала, что способна помочь.

Они проговорили больше часа, и после ухода Самуэля Софии показалось, что картина его поврежденной психики начала проясняться.

Она очень устала, но знала, что рабочий день не закончен, поскольку ей надо завершить дело Тюры Мякеля, а кроме того, подготовиться к проверке фактов в книге мальчика-солдата. В рассказе о том, что происходит, когда детей наделяют властью убивать.

София достала имеющийся у нее материал и немного полистала английскую версию книги. Издательство прислало ей ряд вопросов, на которые надеялось получить ответы во время встречи в Гётеборге, однако она быстро осознала, что с ходу ответить на них не сможет.

Это слишком сложно.

Книга уже переведена, и ей предстояло помочь лишь с техническими деталями.

А книга Самуэля Баи еще не написана. Она находится прямо перед ней.

Пожалуй, я на это наплюю, подумала София.

Она велела Анн-Бритт сдать билет на поезд и отказаться от гостиницы в Гётеборге. Пусть издательство думает, что хочет.

Иногда импульсивные решения оказываются наиболее правильными.

Прежде чем уйти с работы, она завершила дело Тюры Мякеля, отправив следственной группе в Худдинге свое окончательное заключение по электронной почте.

По сути дела, лишь еще одна техническая деталь.

Они сошлись на том, что Тюру Мякеля следует приговорить к принудительному психиатрическому лечению, как и рекомендовала София.

Но она чувствовала, что ей удалось изменить ситуацию. Повлиять.

Монумент

После ужина София с Микаэлем вместе убрали со стола и загрузили посуду в машину. Микаэль сказал, что хочет просто отдохнуть перед телевизором, и София сочла это удачей, поскольку собиралась немного поработать. Она пошла в его кабинет и села за письменный стол. На улице снова пошел дождь. София закрыла маленькое окно и открыла ноутбук.

Она достала из сумки кассету, помеченную “Виктория Бергман 14”, и вставила ее в магнитофон.

Ей вспомнилось, что во время этой встречи Виктория Бергман была расстроена, что у нее явно что-то произошло, но в ответ на вопрос об этом Виктория лишь покачала головой.

София услышала собственный голос:

“Можешь рассказывать все что угодно. Если предпочитаешь помолчать, мы можем посидеть молча”.

“Мм, возможно, я и предпочла бы, но считаю, что тишина-то как раз и бывает безумно неприятной. Невероятно интимной”.

Голос Виктории Бергман стал хрипловатым, София откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

У меня сохранилось воспоминание с тех пор, когда мне было десять лет. Дело происходило в Даларна. Я искала гнездо и, обнаружив маленькое дупло, осторожно подкралась к дереву. Подойдя вплотную, я сильно ударила по стволу рукой, и писк внутри смолк. Не знаю, почему я так поступила, но мне это показалось правильным. Потом я отошла на несколько шагов, уселась в черничнике и стала ждать. Через несколько минут прилетела маленькая птичка и села на край дупла. Она заползла внутрь, и писк возобновился. Помню, я рассердилась. Когда птичка вылетела, я отыскала старый пень и подтащила его к дереву. Взяла достаточно большую палку и влезла на пень. Затем я принялась сильно колотить палкой чуть наискосок вниз и продолжала до тех пор, пока писк не прекратился. Я снова слезла с пня и стала поджидать птицу, которая должна была скоро вернуться. Мне хотелось посмотреть, как она отреагирует, обнаружив своих птенцов мертвыми.

София почувствовала, что у нее пересохло во рту, встала и пошла на кухню. Наполнила стакан водой и выпила.

Что-то в рассказе Виктории показалось ей знакомым.

Он ей что-то напоминал.

Может быть, сон? Да, наверное, так и есть. Сон.

Она вернулась в кабинет. Магнитофон продолжал работать – она его не выключила.

Голос Виктории Бергман казался зловеще скрипучим. Сухим.

Когда пленка закончилась, София вздрогнула. Полусонно огляделась. Время уже перевалило за полночь.

За окном все стихло, Эландсгатан опустела. Дождь прекратился, но мостовая по-прежнему оставалась мокрой и поблескивала в свете уличных фонарей.

София выключила компьютер и вышла в гостиную. Микаэль уже отправился спать, и она осторожно улеглась у него за спиной. Она долго не смыкала глаз и думала о Виктории Бергман.

Самое удивительное, что после монологов Виктория незамедлительно возвращалась к своему обычному, собранному “я”.

Будто переключалась на другую программу. Одно нажатие кнопки на пульте – и опять новый канал.

Другой голос.

Так же ли происходит с Самуэлем Баи? Разные голоса, сменяющие друг друга? Вероятно.

София заметила, что Микаэль еще не уснул, и поцеловала его в плечо.

– Я не хотел тебя будить, – сказал он. – Ты там так замечательно смотрелась. Даже разговаривала во сне.

Около трех часов она встала с кровати, достала одну из кассет, включила магнитофон, откинулась на спинку кресла и отдалась во власть голоса.

Фрагменты личности Виктории Бергман стали распределяться по своим местам, и Софии показалось, что она начинает понимать. Может испытывать симпатию.

Видит картины, которые Виктория Бергман рисует словами, столь же отчетливо, как если бы смотрела фильм.

Однако беспросветное горе Виктории ее пугало.

Было слишком велико для понимания.

Бездонная боль, с годами все глубже проникающая в ее плоть.

Вероятно, она день за днем прокручивала в голове воспоминания, создав собственный внутренний мир, где она то утешала себя, то корила за случившееся.

София содрогнулась при звуке рокочущего голоса Виктории Бергман.

Временами шепчущего, временами настолько возбужденного, что брызгала слюна.

София уснула и проснулась, только когда Микаэль постучал в дверь и сказал, что уже утро. – Ты просидела здесь всю ночь?

– Ну почти. Я сегодня встречаюсь с клиенткой и должна понять, как мне с ней себя вести.

– О’кей. Мне надо бежать. Вечером увидимся?

– Да, я позвоню.

Он закрыл дверь, а София решила послушать дальше и перевернула кассету. Она услышала собственное дыхание, когда Виктория сделала паузу. Когда та вновь заговорила, ее голос звучал уравновешенно.

…он покрылся потом и хотел, чтобы мы обнимались, хотя было очень жарко, а он еще продолжал поливать агрегат водой. Когда он наклонялся, чтобы зачерпнуть из деревянной лохани воды, мне был виден мешочек у него между ног, и мне хотелось толкнуть его так, чтобы он упал на раскаленные камни. На камни, которые никогда не остывали, а каждую среду грели теплом, все равно не прогревавшим до костей. Я просто сидела, не говоря ни слова, тихо, как мышка, и все время видела, как он на меня смотрит. Как глаза у него делались странными и он начинал тяжело дышать, а потом мне позволялось пойти в душ и отмыться после игры. Хотя я знала, что никогда не смогу стать чистой. Мне следовало быть благодарной за то, что он показал мне так много тайн, подготовив к тому дню, когда мне предстояло встретить парней, которые, возможно, окажутся ужасно неловкими и торопливыми, каковым он уж точно не был, поскольку всю жизнь упражнялся и впитал науку бабушки и ее брата, причем это ему нисколечки не повредило, а, напротив, сделало его сильным и выносливым. Он сотню раз, не пикнув, бегал Васалоппет[22] со сломанными ребрами и выбитыми коленями, хотя на середине дистанции его рвало. Остававшиеся у меня внизу царапины, после того как он вдоволь наигрывался на банной скамье и вытаскивал пальцы, не считались поводом для нытья. Когда он, закончив со мной, запирал дверь бани, я думала о самке паука, которая после спаривания съедает маленьких самцов…

София вздрогнула. Почувствовала приступ дурноты.

Она явно опять уснула, и ей снилось множество отвратительных вещей, наверняка из-за работавшего магнитофона. Ее мыслями и снами управлял монотонный голос.

Бормотание Виктории Бергман проникло ей в подсознание.

прошлое

Крылья мухи безнадежно прилипли к жевательной резинке. Трепыхайся не трепыхайся, думает Девочка-ворона, тебе больше не летать. Завтра солнце будет сиять, как всегда, но на тебя оно светить уже не будет.

Когда отец Мартина коснулся ее спины, она инстинктивно отпрянула. Он слез с велосипеда, и теперь они стоят рядышком на гравиевой дороге перед домом тети Эльсы.

– Мартин уже несколько раз спрашивал про тебя. Ему ведь не с кем играть.

Он протягивает руку и ласково прикасается к ее щеке.

– Хорошо бы ты как-нибудь пошла вместе с нами купаться.

Виктория отводит взгляд. Она привыкла к прикосновениям и точно знает, к чему они ведут.

Она видит это по его глазам, когда он кивает, прощается и едет дальше. В точности как она и подозревала, он останавливается и оборачивается:

– И кстати, нельзя ли у вас одолжить газонокосилку?

Он такой же, как другие, думает она.

– Она стоит возле сарая, – говорит Виктория, махая на прощание рукой.

Интересно, когда он вернется за косилкой?

При мысли об этом у нее в груди все сжимается, поскольку она знает, что тогда он снова коснется ее.

Знает, но тем не менее не может удержаться и не выйти на пляж.

Она не понимает почему, но ей все-таки приятно находиться в обществе этой семьи, особенно Мартина.

Разговаривает он еще плохо, но его немногословные и временами неразборчивые объяснения в любви все равно принадлежат к числу самого замечательного, что ей когда-либо говорили. При каждой новой встрече он подбегает к ней с блеском в глазах и крепко обнимает ее.

Они играли, купались и гуляли по лесу. Нетвердо ступая по труднопроходимой местности, Мартин указывал на разные предметы, и Виктория терпеливо объясняла ему, как они называются.

“Гриб”, говорила она, “сосна” или “мокрица”, и Мартин старался повторять за ней все звуки. Она знакомит его с лесом.

Первым делом Виктория сбрасывает обувь, чувствуя, как песок проникает между пальцами и осторожно щекочет. Она снимает футболку и чувствует, как солнце бережно прогревает кожу. Несущие свежесть и прохладу волны касаются ее ног, и она бросается в воду.

Она лежит в воде так долго, что кожа сморщивается, и ей хочется, чтобы кожа стала рыхлой или отслоилась, тогда у нее сможет появиться совершенно новая, никем не тронутая кожа.

Ей слышно, как на тропинке появляется семья. Увидев ее, Мартин издает радостный возглас. Он мчится к берегу, и Виктория бросается ему навстречу, чтобы он не успел добежать до воды и замочить одежду.

– Моя Пеппи, – произносит он, обнимая ее.

– Мартин, ты же знаешь, что мы решили остаться здесь до начала занятий в школе, – вставляет папа, глядя на Викторию. – Поэтому тебе незачем душить ее в объятиях именно сегодня.

Виктория, в свою очередь, обнимает Мартина, но внезапно до нее доходит.

Как мало времени.

– Если бы мы были только вдвоем, ты и я, – шепчет она Мартину на ушко.

– Ты и я, – повторяет он.

Он нуждается в ней, и она все больше нуждается в нем. Она решает во что бы то ни стало упросить отца разрешить ей остаться здесь как можно дольше.

Виктория надевает футболку прямо на мокрый купальник и залезает в босоножки. Потом берет Мартина за руку и ведет вдоль берега. Прямо под сверкающей гладью воды она видит ползущего по дну рака.

– Помнишь, как называется это растение? – спрашивает она, чтобы отвлечь внимание Мартина на папоротник, а сама тянется за раком. Крепко обхватывает его за жесткий покров и прячет за спиной.

– Папоротник? – Мартин смотрит на нее вопросительно.

Виктория смеется, Мартин тоже.

– Папоротник, – повторяет он.

Продолжая смеяться, Виктория достает из-за спины рака и сует малышу под нос. Она видит, как его лицо перекашивается от испуга и он разражается истерическим плачем. В качестве извинения она бросает рака на землю и топчет до тех пор, пока клешни не перестают сжиматься. Потом обнимает мальчика, но тот безутешен.

Виктория чувствует, что утратила над ним контроль, просто быть с ним самой собой уже недостаточно. Требуется нечто большее, но что именно, она не знает.

Утратить контроль над ним – это все равно что утратить контроль над собой.

Впервые его доверие к ней поколебалось. Он подумал, что она хочет ему зла, что она, оказывается, из тех, кто причиняет зло.

Ей хочется находиться рядом с Мартином вечно, но она знает, что в воскресенье приедет отец и заберет ее.

Ей хочется остаться на хуторе навсегда.

Быть с Мартином. Всегда.

Она полностью поглощена им. Может сидеть и смотреть на него, когда он спит, наблюдать, как у него бегают глаза под закрытыми веками, прислушиваться к тому, как он тихонько поскуливает. Мартин показал ей, как выглядит спокойный сон, что таковой существует.

Однако неумолимо наступает суббота.

Они, как обычно, на берегу. Мартин сидит на кончике пледа у ног дремлющих родителей и рассеянно играет с двумя деревянными лошадками, купленными в магазине.

Небо все больше затягивается облаками, и послеполуденное солнце выглядывает лишь изредка.

Виктория знает, что мгновение, которого она страшится, приближается семимильными шагами. Прощание.

– Ну, нам, пожалуй, пора домой, – говорит мама, поднимая голову с руки мужа. Она встает и начинает упаковывать вещи в корзинку для пикника. Забирает у Мартина лошадок, и тот с удивлением смотрит на свои пустые ручки.

Папа встряхивает плед и сворачивает его.

В том месте, где они лежали, трава примялась и выглядит чуть темнее. Виктория представляет себе, как трава вскоре опять потянется к небу и при следующем взгляде на это место покажется, будто семьи тут никогда и не было.

– Виктория, ты не хочешь прийти сегодня к нам поужинать? – спрашивает мама. – Заодно испробовали бы новый крокет. Вы с Мартином будете в одной команде.

У нее внутри все содрогается. Больше времени, думает она. Я получу дополнительное время.

Она понимает, что тетя Эльса расстроится, если не провести последний вечер вместе с ней, но все равно не может отказаться. Просто не может.

Когда семейство удаляется в сторону тропинки, Викторию охватывает чувство спокойного предвкушения.

Полная надежд, она собирает в мешок купальные принадлежности, но не идет прямо домой, а задерживается у озера, возле бревенчатых сараев, наслаждаясь покоем и одиночеством.

Проводит руками по гладкой древесине и думает о пережитом бревнами времени, о многочисленных руках, которые их касались, обрабатывали, использовали, преодолевая любое сопротивление. Похоже, их уже больше ничто не волнует.

Ей хотелось стать как бревна, такой же безразличной ко всему.

Она несколько часов бродит по лесу, наблюдает, как изогнулись стволы, чтобы их кроны достигали солнца, или как их согнуло ветром, как их атаковали мох или паразиты. Но в глубине каждого ствола существует идеальное бревно. Его только надо отыскать, думает она, напевая себе под нос:

На великах мчимся по миру

В красивых футболках и кедах.

Играем на всем, чем попало.

Даже на наших велосипедах.

Тут она выходит из лесу на поляну.

Посреди плотной растительности леса открывается место, где свет струится сквозь кроны деревьев на худенькие сосенки и мягкий мох.

Прямо мечта.

Позже она несколько дней посвятит поискам этой поляны, но так и не сможет вновь отыскать ее и даже засомневается, существовала ли поляна на самом деле.

Но сейчас Виктория там, и это место столь же реально, как она сама.

Подойдя к крыльцу тети Эльсы, Виктория вдруг ощущает беспокойство. Разочарованные люди способны, сами того не желая, причинять вред. Это она уже усвоила.

Она открывает дверь и слышит приближающееся шарканье тапок тети Эльсы. При ее появлении в прихожей Виктория видит, что спина у тети Эльсы чуть более сгорбленная, чем обычно, а лицо чуть более бледное.

– Привет, солнышко, – произносит тетя Эльса, но Виктория не отвечает.

– Заходи, и пойдем присядем, поговорим немного, – продолжает тетя Эльса, направляясь в сторону кухни.

Виктория снимает обувь, идет следом за тетей на кухню и садится на стул напротив нее. За этим самым столом они обычно играют в японский вист. Каждый раз, когда тетя Эльса проигрывает, она всегда хохочет так, что ее смех эхом отдается в лампе под потолком, а потом протягивает морщинистые руки к Виктории и ласково берет ее руки в свои. “Моя непобедимая королева виста, – обычно говорит она. – Называй любое вознаграждение, и ты его получишь”.

Вознаграждением всегда бывает холодный шоколад и подогретые булочки с маслом.

Но сейчас явно что-то не так.

В глазах Эльсы Виктория видит усталость, губы поджаты, уголки рта устремлены вниз.

– Ласточка моя, – начинает Эльса, пытаясь улыбнуться.

Виктория видит, что глаза у тети блестят, как будто она плакала.

– Я знаю, что сегодня твой последний вечер, – продолжает Эльса, – и мне больше всего хотелось бы приготовить праздничный ужин и весь вечер играть в карты… но, понимаешь ли, я не совсем здорова.

Виктория вздыхает с облегчением, но тут же замечает в глазах Эльсы чувство вины. Оно ей знакомо по собственному опыту. Как если бы Эльса тоже все время боялась, что ей выльют на голову холодное молоко, что ее заставят есть чечевицу, пока ее не стошнит, что ей не подарят на день рождения подарок, если она разговаривала не тем тоном, что ее накажут за любую оплошность.

Виктории кажется, будто в глазах тети Эльсы она видит, что та тоже усвоила: стараться изо всех сил всегда недостаточно. – Я могу заварить чай, – воодушевленно говорит Виктория, – и укутать тебя одеялом, и даже почитать тебе перед сном.

Лицо Эльсы смягчается, губы расплываются в улыбке, приоткрываются, и вырывается смех.

– Какая ты милая, – произносит она, поглаживая Викторию по щеке. – Но тогда у нас не получится торжественного прощального ужина, и чем ты будешь заниматься, когда я усну? Ведь не слишком весело сидеть в темноте в полном одиночестве? – Ничего страшного, – отвечает Виктория. – Родители Мартина приглашали меня к ним, чтобы его убаюкать, и говорили, что тогда я смогу заодно у них поужинать. Так что я сперва уложу тебя, а потом Мартина и в придачу наемся.

Эльса радостно кивает:

– Давай сделаем салат, и ты сможешь взять его с собой.

Они встают рядышком возле мойки и крошат овощи.

Каждый раз, подходя к Эльсе слишком близко, Виктория ощущает едкий запах мочи, напоминающий ей об отце.

Этот запах вызывает у нее тошноту. Ей слишком хорошо известно, каков “затвердевший отец” на вкус.

У тети Эльсы имеются апельсиновые карамельки, которые Виктории разрешено брать без спросу. Они лежат в железной баночке на кухонном столе. Виктория открывает баночку, когда хочет отвлечься от мыслей об отце. Она не знает заранее, когда на нее вдруг нахлынет воспоминание о нем, и поэтому никогда не раскусывает карамельки, даже если остается острый, как лезвие, кусочек. Лучше поранить нёбо, чем оказаться безоружной перед воспоминанием.

Нарезая огурец ровными, не слишком толстыми ломтиками, она сосет карамельку. На листьях салата, хоть Эльса их тщательно помыла, осталось чуть-чуть земли, но Виктория ничего не говорит, поскольку понимает, что глаза у Эльсы слишком старые, чтобы заметить эту малость.

Обвинять Эльсу она не собирается, но не собирается и есть салат, считая, что у нее внутри уже достаточно грязи.

Она укутывает Эльсу одеялом, как и обещала, но ее мысли заняты Мартином.

– Ты хорошая девочка. Не забывай об этом, – говорит Эльса перед тем, как Виктория закрывает за собой дверь.

Виктория берет салат и с миской в руках отправляется к дому Мартина, поглощенная предвкушением встречи.

Она думает о том, как здорово было бы, если бы ей удалось уговорить отца оставить ее еще на недельку-другую. Это было бы хорошо для всех. И здесь вокруг есть еще так много интересных вещей, которые она пока не успела показать Мартину.

Идиллию омрачают только мысли о папе Мартина. Виктории кажется, что его взгляды стали более пристальными, смех более сердечным, а руки задерживаются на ее плечах чуть дольше обычного. Но она готова мириться с этим, лишь бы избегать собственного отца еще неделю. В первые разы обычно бывает не так уж страшно, думает она. Они осмеливаются действовать чуть менее осторожно, только когда начинают воспринимать ее как данность.

Свернув к дому, она слышит, как внутри кто-то весело покрикивает. По звуку похоже на папу – она замедляет шаги. Дверь приоткрыта, и из дома доносится плеск воды.

Виктория подходит к двери, распахивает ее и в движении случайно задевает висящий в дверном проеме старый дверной колокольчик. Тот издает глухой звук.

– Это ты, Пеппи? – кричит из кухни папа. – Заходи, заходи.

В прихожей вкусно пахнет.

Виктория входит в кухню. На полу в тазу стоит Мартин. Мама сидит у окна в кресле-качалке и сосредоточенно вяжет. Она обращена к остальным спиной, но поворачивает голову и быстро кивает Виктории. Папа сидит на полу возле таза Мартина, голый до пояса и в шортах.

Увидев, чем он занимается, Виктория холодеет.

Мартин стоит весь в мыле, а папа улыбается ей во весь рот.

Одной рукой он обхватил Мартина за попку, а другой моет его.

Виктория вытаращила глаза.

– У нас тут произошло маленькое несчастье, – говорит папа. – Когда мы играли в лесу, Мартин наделал в штанишки. – Понимаешь, тебя надо хорошенько отмыть, – поясняет он мальчику, старательно подмывая его.

Виктория видит, как папа берется указательным и большим пальцами за маленькую письку, а другой рукой аккуратно протирает красновато-сиреневатые детали.

Эта картина ей знакома: папа с ребенком, а мама в той же комнате, спиной к ним.

Внезапно миска оказывается настолько тяжелой, что выскальзывает у нее из рук. Помидоры, огурцы, лук и листья салата разлетаются по полу. Мартин начинает плакать. Мама откладывает вязанье и вскакивает с кресла-качалки.

Виктория пятится к двери.

Прихожую она пересекает, уже переходя на бег.

Мчится вниз с крыльца, спотыкается и неловко падает на гравий, но сразу вскакивает и бежит дальше. Она выскакивает из калитки, что есть мочи несется по дороге в сторону дома и влетает к себе во двор. С плачем распахивает дверь и бросается на кровать.

Внутри у нее все клокочет. Она понимает, что Мартина испортят, он вырастет, станет мужчиной и будет таким же, как все остальные. Ей хотелось защитить его, пожертвовать собой ради его спасения. Но она понимает, что опоздала.

Всему прекрасному пришел конец, и вина лежит на ней.

Тут раздается осторожный стук в дверь. Виктория слышит снаружи голос папы Мартина. Она подползает к двери и запирает ее. – Виктория, что-нибудь случилось? Почему ты так разволновалась?

Она пытается подняться, но скрип половиц так и норовит выдать, что она здесь, всего в нескольких жалких сантиметрах от двери.

– Виктория, дорогая, может быть, ты нас все-таки впустишь? Мы ведь слышим, что ты там.

Ей ясно, что сейчас отпирать дверь нельзя. Это было бы слишком неловко.

Она крадется в спальню, открывает выходящее на заднюю сторону дома окно и вылезает наружу. Потом делает большой крюк, огибает сарай и выходит на гравиевую дорожку. Услышав ее шаги, они оборачиваются и устремляются ей навстречу.

– Вот ты где, а мы думали, ты внутри. Куда ты убежала?

Она чувствует, что сейчас рассмеется.

Мама и папа с закутанным в полотенце ребенком на руках.

Вид у них глупый. Перепуганный.

– Мне очень захотелось какать, – лжет она, не понимая, откуда берутся слова, но звучат они хорошо.

Они подхватывают ее смех, обнимают ее.

Мама несет ее обратно к их дому, и Виктория не видит в этом ничего странного.

Ее руки как раз такие надежные, какими обычно бывают руки, когда снова все хорошо.

Тогда бояться нечего.

Ноги Виктории ударяют маму по бедрам при каждом ее шаге, но ее это, похоже, совсем не волнует. Она решительно идет дальше.

Как будто Виктории самое место у них дома.

– Вы приедете опять следующим летом? – спрашивает она, чувствуя, как щека мамы касается ее щеки.

– Да, конечно, – шепчет мама. – Мы будем каждое лето возвращаться к тебе.

Тем летом Мартину оставалось жить шесть лет.

Больница в Худдинге

Против Карла Лундстрёма выдвигалось обвинение в изготовлении и распространении детской порнографии, а также в понуждении дочери Линнеи к действиям сексуального характера. Сворачивая к больнице, София Цеттерлунд обдумывала, что ей известно о его прошлом.

Карлу Лундстрёму сорок четыре года, и он занимает высокую должность в компании “Сканска”, отвечает за несколько крупных строительных проектов на территории Швеции. Его жене Аннет сорок один год, а их дочери Линнее четырнадцать. За последние десять лет семья переезжала раз шесть, от Умео на севере до Мальмё на юге, и в настоящее время проживала в большой вилле, постройки рубежа веков, возле залива Эдсвикен в пригородном районе Дандерюд. Полиция сейчас усиленно занималась выявлением вероятного круга педофилов, в который Лундстрём, возможно, входил.

Постоянные переезды, думала София, въезжая на парковку. Типично для педофилов. Переезжают, чтобы избежать разоблачения и отделаться от подозрений в нарушении норм семейной жизни.

Жена Аннет Лундстрём и дочь Линнея обе не хотели признавать случившегося. Мать пребывала в отчаянии и все отрицала, а дочь впала в апатическое состояние и хранила полное молчание.

София припарковала машину перед главным входом и зашла в больницу. По пути наверх она решила еще раз просмотреть материалы.

Из протоколов полицейских допросов и документов начальной стадии судебно-психиатрической экспертизы следовало, что Карл Лундстрём чрезвычайно противоречив.

Записи допросов велись дословно, и он, в частности, рассказал, как взаимодействовал с другими мужчинами, входящими в вероятный круг педофилов.

По словам Лундстрёма, такие мужчины находили друг друга повсюду, подмечая друг у друга знакомое по собственному опыту особое отношение к детям. Он говорил о физической тяге к детям, которую редко улавливают другие, а педофилы чисто инстинктивно фиксируют друг у друга. Иногда, если все сходится, им не требуется слов, они способны подтвердить наклонности друг друга одними взглядами и жестами.

На первый взгляд он хорошо вписывался в определенный тип мужчин с педофилическими или эфеболическими личностными отклонениями, с которым Софии неоднократно доводилось сталкиваться.

Их главным оружием являлась способность подчинять, манипулировать, устанавливать доверительные отношения и вселять в свои жертвы чувство долга и покорности. В конечном итоге речь шла попросту о некой взаимозависимости между жертвой и преступником.

Их объединял не только интерес к детям, но и общий взгляд на женщин. Жены им полностью повиновались, они понимали, что происходит, но никогда не вмешивались.

София засунула документы в сумку.

– Ну тогда лучше покончим с этим побыстрее. Вы должны оценить мою психическую вменяемость. Что вас интересует?

София смотрела на сидящего перед ней мужчину.

Волосы светлые, тонкие, уже чуть тронутые сединой. Глаза усталые, немного опухшие, а взгляд, как ей показалось, излучает какую-то печальную серьезность.

– Я хотела бы поговорить о ваших отношениях с дочерью, – сказала она. Лучше сразу перейти прямо к делу.

Он провел рукой по щетине.

– Я люблю Линнею, но она меня не любит. Я посягал на нее и признался в этом, чтобы облегчить ситуацию всем нам, то есть в семье. Я люблю свою семью.

Его голос звучал устало и безразлично, а апатичный тон придавал его словам фальшивую ноту.

Его арестовали после долгой слежки, и обнаруженный у него в компьютере порнографический материал содержал несколько фотографий и видеосъемок его дочери. Что же ему оставалось, кроме как признаться?

– Каким образом, вы полагаете, это облегчит их ситуацию?

– Их необходимо защитить. От меня и от других.

Это заявление показалось ей настолько странным, что явно подводило к уточняющему вопросу.

– Защитить от других? Кого вы имеете в виду?

– Тех, от кого защитить их могу только я.

Он повел рукой, и она почувствовала, что от него пахнет потом. Вероятно, не мылся несколько дней.

– Поскольку я рассказал полиции, как обстоит дело, Аннет и Линнея могут рассчитывать на конфиденциальность. Они просто слишком много знают. Существуют люди, которые могут представлять для них опасность. Человеческая жизнь для них ничто. Поверьте, я знаю. Этих людей рука Господня не касалась, они не его дети.

София поняла, что Карл Лундстрём имеет в виду торговцев детским сексом. На допросах в полиции он подробно объяснял, что Организация – русская мафия – неоднократно угрожала ему и что он опасается за жизнь своей семьи. София поговорила с Ларсом Миккельсеном, и тот утверждал, что Карл Лундстрём лжет. Русская мафия не работает таким образом, как он описывает, да и в его сведениях полно противоречий. Кроме того, он смог представить полиции лишь одно вещественное доказательство, подтверждающее угрозы в его адрес.

Миккельсен считал, что Карл Лундстрём добивается засекречивания личных данных членов своей семьи лишь для того, чтобы избавить их от стыда.

София подозревала, что дело, возможно, в том, что Карл Лундстрём пытается создать себе смягчающие обстоятельства. Предстать в некой героической роли, контрастирующей с тем, что произошло в действительности.

– Вы раскаиваетесь в содеянном? – Этот вопрос ей все равно рано или поздно задать пришлось бы.

Он, казалось, ее не слышал.

– Раскаиваюсь? – произнес он, немного помолчав. – Это сложно… Простите, как вас зовут? София?

– София Цеттерлунд.

– Да, конечно. София означает “мудрость”. Хорошее имя для психолога… Простите. Дело обстоит так… – Он набрал воздуха. – Мы… то есть я и остальные, мы свободно менялись друг с другом женами и детьми. Думаю, под конец это происходило с молчаливого согласия Аннет. И остальных жен… Таким же образом, как мы – мужчины, инстинктивно находим друг друга, мы подбирали себе и женщин. Мы встречались в доме теней, если вы понимаете, что я имею в виду?

“Дом теней?” – подумала София. Это выражение было ей знакомо по материалам предварительного обследования.

– У Аннет как бы отключен мозг, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Она не глупа, но предпочитает не видеть того, что ей не нравится. Это ее самозащита.

София знала, что этот феномен достаточно обычен. Пассивность ближайшего окружения часто предопределяет возможность продолжения насильственных действий.

Однако Карл Лундстрём ушел в сторону. Она ведь спросила, раскаивается ли он.

– Вам никогда не казалось, что вы поступаете, мягко говоря, неправильно? – попыталась она поставить вопрос иначе.

Немного помолчав, он снова вздохнул и наклонился над столом. – Если хотите, чтобы я понял, что вы имеете в виду, вам придется определить слово “неправильно”. Неправильно в каком плане? В культурном, в социальном или еще в каком-то?

Он явно очнулся. Во взгляде появилась решимость, осанка стала увереннее.

– Карл, попытайтесь объяснить, что такое “неправильно” своими словами, не чьими-то чужими.

– Я вовсе не утверждал, что поступал неправильно. Я лишь поддавался инстинкту, который на самом деле присутствует у всех мужчин, но подавляется.

София поняла, что началась защитная речь.

– Разве вы не читаете книг? – продолжал он. – Существует красная нить, идущая от Античности до наших дней. Почитайте Архилоха…[23] “Своей прекрасной розе с веткой миртовой она так радовалась… Тенью волосы на плечи ниспадали ей и на спину. Старик влюбился бы в ту грудь, в те миррой пахнущие волосы…”[24] Об этом писали греки. Хоровая лирика Алкмана[25] воспевает чувственность ребенка. “Детей лишенный жизнь ведет одинокую и горестно по ним тоскует. И от тоски своей изведшись, вступает он в дом теней…” В двадцатом веке о том же писали, например, Набоков и Пазолини. Правда, Пазолини писал о мальчиках.

София узнала еще некоторые формулировки из допросов. – Что вы имели в виду, говоря, что вы могли встречаться в доме теней? – спросила она.

Он улыбнулся ей:

– Это всего лишь образ. Метафора для тайного, запретного места. Если хочешь почувствовать, что тебя понимают, можешь бесконечно черпать утешение в поэзии, психологии, этнологии и философии. Ведь я не одинок, но складывается впечатление, будто в своем времени я один. Ну почему же то, чего я жажду, неправильно?

София поняла, что это – вопрос, с которым он борется уже давно. Она знала, что педофилические отклонения практически неизлечимы. Речь скорее идет о том, чтобы заставить педофила понять, что его извращение неприемлемо и наносит вред другим. Однако прерывать его она не стала, поскольку хотела подробнее изучить ход его мыслей.

– Это не является неправильным по сути, не является таковым для меня и даже, думаю, для Линнеи. Это лишь искусственно созданное представление о неправильности, в социальном или культурном плане. Ergo[26]: здесь нельзя говорить о неправильности в прямом смысле слова. Два тысячелетия назад существовали те же мысли и чувства, что и сейчас, но правильное, в культурном отношении, стало теперь неправильным. Нас просто приучили к тому, что это неправильно.

София сочла его рассуждение вызывающе иррациональным. – Значит, по-вашему, произвести переоценку старого представления невозможно?

– Да, если она противоречит природе, – ответил он с неколебимым видом.

Карл Лундстрём скрестил руки на груди, внезапно приобретя враждебный вид.

– Бог – это природа… – пробормотал он.

София молчала, ожидая продолжения, но поскольку его не последовало, она решила перевести разговор в другое русло. Вернуться к стыду.

– Вы говорите о том, что хотите защитить семью от каких-то людей. Я ознакомилась с полицейскими допросами и прочла, что вы утверждаете, будто вам угрожает русская мафия.

Он кивнул.

– Существуют ли другие причины, по которым вы хотите, чтобы личные данные Аннет и Линнеи засекретили?

– Нет, – коротко ответил он.

Его уверенная осанка ее не убедила. Нежелание рассуждать выдавало, вопреки его намерению, наличие сомнений. Этому мужчине не чуждо чувство стыда, хоть оно и скрыто глубоко внутри. – Вы признаете, что современное общество осуждает ваши действия? – предприняла она новую попытку.

Он сердито кивнул.

– Как вы считаете, ваша семья может стыдиться того, что вы сделали?

Он вздохнул, но не ответил.

– Вы также сказали, что сознаете, что причинили дочери вред, поскольку в современном правовом государстве ваши действия не признаются…

– Я содержал их, – перебил он. – Они никогда ни в чем не нуждались, и как отцу и главе семьи мне нечего стыдиться.

Он опять подался вперед. Его взгляд вновь стал пристальным, и она отпрянула, почувствовав идущий от него запах.

И не только пота. Его дыхание пахло ацетоном.

– У вас хватает наглости спрашивать меня о стыде? – продолжил он. – Я расскажу вам кое-что, чего не говорил полицейским…

Его быстрые смены настроения начали беспокоить Софию. Запах ацетона мог быть признаком недостатка калорий и питания, того, что он не ест. Может, он живет на лекарствах?

– Нас окружают мужчины, самые обыкновенные мужчины, это может быть кто-нибудь из ваших коллег или родственников, не знаю. Я никогда не покупал ребенка, а эти мужчины покупали…

Зрачки у него казались нормальными, но знание действия психофармакологических препаратов подсказывало ей: что-то не так.

– Что вы имеете в виду?

Он снова откинулся на спинку стула и, похоже, немного расслабился.

– Полиция нашла у меня в компьютере компрометирующие материалы, но если они хотят найти действительно серьезные вещи, им надо искать гораздо дальше на севере, в домике в местечке Онге. Там есть человек по имени Андерс Викстрём. Полиции следует проверить его погреб.

Взгляд Лундстрёма блуждал по комнате, и София засомневалась в правдивости его слов.

– Андерс Викстрём покупал детей у Организации. Они называют себя как-то вроде “Третьей бригады” или “Солнцевской братвы”. Там в одном шкафчике есть два видеофильма. На первой пленке мальчик четырех лет и мужчина, педиатр из Южной Швеции. Лица мужчины нигде не видно, но на бедре у него имеется родимое пятно, похожее на лист клевера, по которому его легко вычислить. На второй пленке семилетняя девочка с Андерсом, еще двое мужчин и девушка из Таиланда. Второй фильм снят прошлым летом, и он более жуткий, чем первый.

Карл Лундстрём дышал носом, и когда он говорил, кадык у него ходил вверх и вниз. Его вид вызывал у Софии физическое отвращение. Ей не очень-то хотелось слушать дальше, она чувствовала, что ей трудно воспринимать его рассказ профессионально.

Впрочем, что бы она ни думала, слушать его и пытаться понять являлось ее обязанностью. – Это происходило прошлым летом?

– Да… Андерс Викстрём – это жирный мужик в фильме. Двое других участников не захотели назвать себя, но видно, что тайская девушка находится там не по собственной воле. Она пила много спиртного, а однажды, когда она не выполнила распоряжение Андерса, тот влепил ей пощечину.

София не знала, что и думать.

– Ясно, что вы видели эти фильмы, – закинула она удочку. – Но откуда вам известны детали съемок?

– Я был там, когда их снимали.

София знала, что ей придется сообщить полиции о том, что он ей сейчас рассказал.

– Вам доводилось присутствовать при других подобных случаях насилия?

– Я объясню вам, как это происходит, – начал Карл Лундстрём с печальным видом. – В настоящий момент примерно пятьсот тысяч человек сидят в интернете и обмениваются детской порнографией в форме снимков или фильмов. Получение доступа к материалу предполагает “ответную услугу” в виде собственного вклада. Если имеешь нужные контакты, это несложно. Тогда ты можешь даже заказать себе по интернету ребенка. За сто пятьдесят тысяч тебе предоставят латиноамериканского мальчика, которого ты заберешь в надежном месте. Официально мальчика не существует, и, стало быть, он твой. Следовательно, ты можешь использовать его как угодно, и чаще всего дело, естественно, кончается его исчезновением. За это тебе тоже придется заплатить, если у тебя не хватит мужества лишить его жизни самому, но на такое почти никто не решается. Стоит это, как правило, больше уже заплаченных тобою ста пятидесяти тысяч, возможно, вдвое, и торговаться с людьми такого рода не имеет смысла.

Ничего нового София не услышала. Эти сведения имелись в протоколах допросов. Тем не менее она почувствовала приступ тошноты – желудок сдавило, в горле пересохло.

– Значит, вы сами покупали ребенка?

– Нет, – ответил Карл Лундстрём с усмешкой. – Но, как я уже говорил, я знаю людей, которые покупали. Андерс Викстрём купил детей, заснятых в фильмах, про которые я только что рассказывал.

София сглотнула. В горле жгло, руки дрожали.

– Какие у вас возникали ощущения от подобного зрелища?

– Я возбуждался. – Он снова усмехнулся. – А вы как думали?

– Вы сами участвовали?

Он засмеялся.

– Нет, я только смотрел… Бог свидетель.

София наблюдала за ним. Ртом он по-прежнему улыбался, но глаза казались печально пустыми.

– Вы часто возвращаетесь к Богу. Расскажите поподробнее о вашей вере.

Он пожал плечами и вопросительно поднял брови:

– О моей вере?

– Да.

Снова вздох. Когда он продолжил, голос его звучал подавленно. – Я верю в божественную истину. В Бога, который существует за пределами нашего понимания. В Бога, который был близок человеку в доисторические времена, но чей голос за прошедшие столетия стал стихать в нас. Чем больше вокруг Бога возникало человеческих изобретений, таких как церковь и священники, тем меньше оставалось от изначального.

– А что является изначальным?

– Гнозис[27]. Чистота и мудрость. Когда Линнея была маленькой, я думал, что Бог присутствует в ней, и… думал, что обрел его. Но не знаю, вероятно, я ошибался. Сегодня ребенок менее чист при рождении. Уже в утробе матери его отравляет гул окружающего мира. Примитивный гул земной фальши и мелочности, бессмысленных слов и мыслей о материальных, бренных вещах…

Они немного посидели молча. София обдумывала услышанное.

Ее интересовало, могут ли религиозные суждения Карла Лундстрёма объяснить, почему он посягнул на собственную дочь, и она почувствовала, что вынуждена приблизиться к центральной теме беседы.

– Когда вы впервые покусились на половую неприкосновенность Линнеи?

– Когда? Ну… ей было три, – с ходу ответил он. – Мне следовало бы еще с годик подождать, но так уж вышло… Можно сказать, случайно.

– Опишите, что вы почувствовали в тот раз. И скажите, как вы смотрите на этот случай сегодня.

– Ну… не знаю. Это трудно.

Лундстрём заерзал на стуле, несколько раз попытался начать рассказ. Его рот открывался и снова закрывался, а адамово яблоко шевелилось, когда он сглатывал.

– Это вышло… как я сказал, более или менее случайно, – выговорил он наконец. – Ситуация была вообще-то неподходящей, поскольку мы тогда жили на вилле в центре Кристианстада. Прямо посреди города, любой мог увидеть, что происходит.

Он остановился и, похоже, задумался.

– Я купал ее у нас на участке. У нее был надувной бассейн, и я спросил, можно ли мне тоже искупаться, она согласилась. Вода показалась мне холодноватой, и я прихватил с собой шланг, чтобы добавить теплой. На конце у него была такая старая металлическая насадка с шариком сверху. Шланг весь день пролежал на солнце, и насадка была теплая, приятная на ощупь. Тогда она сказала, что это писька…

Он, казалось, смутился. София кивком показала ему продолжать.

– Я понял, что она думает о моей, или даже не знаю… – Как вы себя при этом почувствовали?

– У меня прямо в голове помутилось… Во рту появился привкус железа, немного похожий на кровь. Может, это исходит от сердца?

Ведь вся кровь оттуда.

Он умолк.

– Значит, вы засунули в нее насадку от шланга и не считаете, что поступили неправильно? – Софию подташнивало, она из последних сил скрывала отвращение.

Карл Лундстрём сидел с усталым видом и не отвечал.

Она решила двигаться дальше.

– Вы говорили, что думали, будто обнаружили в Линнее Бога. Это как-то связано с тем, что произошло в Кристианстаде? С вашими мыслями о том, что правильно, а что нет?

– Вы не понимаете… – Он медленно покачал головой.

Теперь он смотрел Софии прямо в глаза и, не торопясь, развивал свое рассуждение:

– Наше общество строится на сконструированной морали… Почему человек не идеален, если он создан по образу и подобию Бога?

Он развел руками и ответил на вопрос сам:

– Потому что Библию написал не Бог, а люди… Истинный Бог находится вне ощущений правильного и неправильного, вне Библии…

София поняла, что сейчас он пойдет по кругу в своих разглагольствованиях о правильном и неправильном.

Может, она с самого начала задала не тот вопрос?

– В Ветхом Завете Бог непредсказуем и завистлив, поскольку он на самом деле человек. Существует изначальная истина о человеческой сущности, которая библейскому Богу неизвестна.

Взглянув на часы, она увидела, что их время на исходе, и не стала его прерывать.

– Гнозис. Истина и мудрость. Вам бы следовало это знать, поскольку вас зовут София. Имя греческое и означает мудрость. В гностической мысли София олицетворяет женское начало, которое является причиной падения.

Когда Лундстрёма забрали и увезли обратно в следственный изолятор, София продолжала сидеть, погрузившись в размышления. У нее не выходила из головы дочь Лундстрёма, Линнея. Едва достигнув подросткового возраста, девочка уже ранена настолько глубоко, что это наложит отпечаток на всю ее дальнейшую жизнь. Что с ней будет? Станет ли Линнея преступницей так же, как Тюра Мякеля? Сколько может выдержать человек, прежде чем окажется совершенно сломленным и превратится в чудовище?

София принялась просматривать свои бумаги в поисках фактов о дочери Лундстрёма. Однако там имелись лишь скудные сведения о ее учебе в школе. Первый год в интернате в Сигтуне. Хорошие оценки. Прежде всего талантливая спортсменка. Чемпионка школы в беге на 800 метров.

Девочка, способная убежать от большинства, подумала София.

прошлое

Мужик просто первый встречный, прежде она его никогда не видела. Тем не менее он явно считает себя вправе комментировать ее одежду. Сама Девочка-ворона находит, что бушлат у него вполне нормальный, а значит, только справедливо будет в ответ плюнуть ему в лицо.

На западном холме Сигтуны располагаются десять ученических общежитий, принадлежащих интернату. Школа, где когда-то учились король Карл XVI Густав, Улоф Пальме и двоюродные братья Петер и Маркус Валленберги[28], буквально пропитана традициями.

Желтое помпезное главное здание школы по той же причине всегда тщательно оберегали от скандалов.

Первое, что пришлось усвоить Виктории Бергман, – все происходящее в этих стенах не выносится за их пределы. Впрочем, подобный порядок ей уже и так слишком хорошо знаком.

В атмосфере изолированности и немого страха она провела все детство. Это запомнилось отчетливее всего, отчетливее любого отдельного события.

Однако ситуация в Сигтуне не идет ни в какое сравнение.

Лишь только выйдя из машины, Виктория чувствует свободу, какой не испытывала с тех пор, как жила одна в Дала-Флуда. Она незамедлительно ощущает способность дышать. Осознает, что ей больше не придется прислушиваться к шагам за дверью спальни.

Возле стойки администратора ее знакомят с двумя девочками, с которыми ей предстоит в ближайшем семестре жить в одной комнате.

Их зовут Ханна и Йессика. Они тоже из Стокгольма и кажутся ей тихими и старательными, чтобы не сказать занудами. Им не терпится рассказать ей, что их родители занимают высокие должности в стокгольмских судебных органах, и они намекают, что их будущее уже предопределено: они пойдут по стопам родителей и станут юристами.

Всматриваясь в их наивные голубые глаза, Виктория понимает, что они не представляют для нее никакой опасности.

Они слишком слабые.

Она воспринимает их как безвольных кукол, всегда предоставляющих другим думать и планировать за себя. Они словно тени личностей. Почти ничем не интересуются. Почти не поддаются определению.

В первую же неделю Виктория улавливает, что несколько девочек из выпускного класса что-то замышляют. Она видит, как сидящие в столовой за соседними столами весело переглядываются, подмечает их преувеличенную вежливость и стремление постоянно находиться поблизости от нее и других новичков. Все это вызывает у нее подозрение.

И, как окажется, небезосновательное.

Внимательно понаблюдав за взглядами и движениями, Виктория быстро вычисляет, что неформальным лидером группы является высокая темноволосая девушка по имени Фредрика Грюневальд. Виктории кажется, что продолговатое лицо Фредрики в сочетании с крупными передними зубами делает ее похожей на лошадь.

Во время обеденного перерыва Виктория использует представившийся случай.

Она видит, как Фредрика направляется в туалет, и идет следом за ней.

– Мне известно, как вы собираетесь проучить новичков, – лжет она в лицо удивленной Фредрике. – Даже не надейтесь, что я подставлюсь. – Она скрещивает руки на груди и с вызовом вскидывает голову. – То есть без драки.

Фредрике явно понравились дерзкая прямота Виктории и ее самоуверенная манера держаться. Заговорщически беседуя, они втихаря выкуривают по сигарете, и Виктория излагает план, который, по ее утверждению, задаст планку для всех дальнейших обрядов посвящения.

Ясное дело, разразится скандал, и Фредрику Грюневальд особенно вдохновляет нарисованная Викторией драматическая картина с заголовками вечерних газет: СКАНДАЛ В КОРОЛЕВСКОЙ ШКОЛЕ! ЮНЫЕ ДЕВУШКИ УНИЖЕНЫ ВО ВРЕМЯ РИТУАЛА!

За неделю Виктория еще больше сближается с соседками по комнате – Ханной и Йессикой. Она вызывает их на доверительные разговоры, и за короткое время ей удается с ними подружиться.

В пятницу вечером, когда они собираются у себя в комнате, Виктория с гордой и таинственной улыбкой открывает рюкзак:

– Гляньте-ка, что у меня есть.

Ханна и Йессика, вытаращив глаза, смотрят на три бутылки вина, которые Виктории удалось протащить с собой.

– Хочет ли кто-нибудь присоединиться?

Ханна и Йессика, робко хихикая, косятся друг на друга, затем с готовностью кивают в ответ.

Виктория наливает девочкам по большому стакану, в полной уверенности, что те представления не имеют, сколько они способны выпить.

Они пьют быстро, с любопытством, громко болтая.

Вскоре хихиканье переходит в невнятное бормотание и усталость. К двум часам бутылки пустеют. Ханна отключается прямо на полу, а Йессика с большим трудом добирается до кровати, где сразу тоже засыпает.

Сама же Виктория, выпившая не более пары глотков, укладывается в постель, сгорая от нетерпения.

Она лежит, не смыкая глаз, и ждет.

В соответствии с договоренностью в четыре часа утра появляются старшие девочки. Когда Ханну и Йессику несут по коридору, вниз по лестнице и дальше – через двор к сараю возле жилья завхоза, они просыпаются, но соображают настолько плохо, что совершенно не в силах оказывать сопротивление.

В сарае старшие девочки переодеваются, набрасывают розовые накидки с капюшонами и надевают поросячьи маски. Маски они сделали из пластиковых стаканчиков и розовой ткани, в которой прорезали дырки для глаз. Нарисовали черным фломастером улыбающиеся рты, а отверстия для рыльца пометили двумя черными точками.

Стаканчики заполнены настриженной алюминиевой фольгой, к голове маски прикрепляются при помощи резинок. Когда все переоделись, одна из девочек достает видеокамеру, а другая начинает говорить. Звук, идущий из торчащего рыльца, больше напоминает дрожащее металлическое шипение, нежели настоящие слова.

Виктория видит, как одна из старших девочек покидает сарай.

– Свяжите их, – шипит другая.

Девочки в масках набрасываются на Ханну, Йессику и Викторию, усаживают их на стулья, связывают им руки сзади плотным серебристым скотчем и надевают повязки на глаза.

Довольная Виктория сидит, откинувшись назад, и слышит, как в сарай возвращается уходившая девочка.

Викторию поражает сопровождающая девочку вонь.

Позже утром Виктория пытается отчистить кожу от зловония, но оно, похоже, впиталось намертво.

Все вышло хуже, чем она могла предположить.

В лучах рассвета она открывает отмычкой дверь комнаты Фредрики, и когда та просыпается, Виктория сидит на ней верхом. – Давай сюда видеокассету, – тихо шипит она, чтобы не разбудить соседок пытающейся высвободиться Фредрики.

Виктория крепко держит ее за руки.

– Иди ты к черту, – говорит Фредрика, но Виктория слышит, как она напугана.

– Ты, похоже, забыла, что я знаю ваши имена. Только мне известно, кто скрывался за масками. Тебе хочется, чтобы твой папочка узнал о том, что вы с нами сделали?

Фредрика понимает, что выбора у нее нет.

Виктория поднимается по лестнице в студию и делает две копии кассеты. Первую пленку она опустит в почтовый ящик на автобусном кольце, во франкированном конверте, адресованном ей самой в их дом на Вермдё, а вторую прибережет, чтобы отправить в газеты, если они еще раз попробуют ей что-нибудь сделать.

Х2000

[29]

Во второй раз меньше чем за две недели Иво Андричу приходилось участвовать в расследовании убийства мальчика. На этот раз он сидел с чашкой кофе в вагоне-ресторане поезда Х2000, прибывавшего на Центральный вокзал Стокгольма в 13:40. Управление стокгольмской полиции связалось с ним рано утром, и он, по согласованию с начальством, прервал отпуск и выехал первым же поездом.

Он открыл папку с присланными ему фотографиями. Шесть четырехцветных снимков со множеством деталей. Иво огляделся, желая убедиться, что никто посторонний не сможет увидеть того, что он собирается рассматривать.

Первая фотография представляла собой общий план и показывала лежащее на пристани искалеченное тело. Жертвой, как и в прошлый раз, был мальчик, и Иво сообщили, что тело на острове Свартшёландет обнаружила вышедшая рано утром на прогулку пожилая пара. Второй снимок показывал крупным планом спину мальчика, и Иво отметил, что и в этом случае имели место чрезвычайно жестокие насильственные действия.

Остальные снимки, показывавшие крупным планом отдельные детали, не дали ему никакой новой информации по сравнению с предыдущими.

В отличие от мальчика, найденного на Турильдсплан, здесь с большой долей вероятности утверждалось, что жертва идентифицирована.

Мальчика на пристани звали Юрий Крылов – белорус, об исчезновении которого было заявлено в начале марта, когда он сбежал из лагеря для беженцев в Уппланде. По сведениям Государственного иммиграционного управления, никаких родственников, ни в Швеции, ни в Белоруссии, у него не было.

Иво Андрич встал и пошел налить себе еще кофе, но передумал и купил бокал вина. Ведь ему сейчас полагалось бы находиться в отпуске, поэтому он посчитал, что может позволить себе небольшую роскошь. Остаток пути он посвятил чтению первого отчета с карандашом в руках и сравнению двух случаев.

Почти сразу Иво пришел к заключению: велика вероятность, что это дело рук одного и того же преступника и полиции предстоит разбираться с двойным убийством. Скольким еще мальчикам суждено исчезнуть и погибнуть, прежде чем с этим будет покончено?

Свартшёландет

Утром ей позвонил Хуртиг, и Жанетт Чильберг сразу выехала на остров Свартшёландет, чтобы возглавить работу с белорусским мальчиком. Единственными ценными находками оказались два отпечатка обуви – один от большого ботинка, второй от маленького, почти детского, – а также следы колес машины. Криминалисты сделали несколько слепков, которые смогут пригодиться, только когда будет с чем их сравнивать.

Олунд заметил, что в сотне метров от места обнаружения трупа то же транспортное средство зацепило дерево. Следовательно, если это была машина преступника, теперь известно, что она синяя.

Днем прокурор фон Квист принял решение о проведении по делу Юрия Крылова расширенного судебно-медицинского исследования – самой тщательной процедуры вскрытия в Швеции, которая всегда проводится, если дело касается преступлений такого рода.

Жанетт надеялась, что обследованием тела будет заниматься Иво Андрич.

Невзирая на создавшуюся ситуацию, чувствовала она себя довольно хорошо, хоть и испытывала давление со стороны прокурора, желавшего как можно скорее увидеть результаты расследования дел двух убитых мальчиков.

На объявление в розыск Джимми Фюрюгорда он по-прежнему не соглашался.

Проклятый халтурщик, думала Жанетт. Если бы он делал свою работу как следует, мы могли бы либо окончательно забыть о Фюрюгорде, либо заняться им вплотную.

Кто-то похищает детей, которых никто не разыскивает, и избивает их с такой жестокостью, что они умирают. Несмотря на то что во всех крупных газетах напечатали обращение к населению с просьбой о помощи в установлении личности мальчика с Турильдсплан, контактные телефоны молчали.

Зато после сюжета, показанного в программе “Разыскивается”, несколько человек с психическими отклонениями взяли ответственность за злодеяние на себя. Часто подобные сюжеты способны помочь зашедшему в тупик расследованию, но в данном случае это лишь отнимало у них драгоценное время. Даже заранее сознавая, что след опять заведет в тупик, им приходилось все же разговаривать со звонившими людьми.

Звонили им исключительно мужчины, которые, если бы не кое-какие политические решения, сидели бы в уничтоженной больнице для душевнобольных в Лонгбру и получали бы соответствующую помощь. Теперь же они обитали на стокгольмских улицах, усмиряя своих демонов с помощью наркотиков и водки.

Государство всеобщего благоденствия, черт бы его побрал, в ярости думала Жанетт.

Патологоанатомическое отделение

Иво Андрич расстегнул молнию и открыл серый пластикатовый мешок с трупом. В нос ударил отвратительный запах. От долгого лежания в воде телесный жир превратился в отдающую тухлятиной, напоминающую замазку массу. Тело пролежало в тростнике возле острова Свартшёландет не менее трех недель и претерпело серьезные повреждения.

Наружный слой кожи на руках и ногах мальчика впитал столько воды, что отслоился, подобно перчаткам или носкам. Правда, папиллярные линии и узоры остались нетронутыми, и отпечатки пальцев снять удалось.

Лежащие в воде тела принимают характерное положение: голова, руки и ноги опущены, туловище приподнято спиной вверх, ноги согнуты в тазобедренных суставах. В результате разложение начинается с головы, поскольку кровь скапливается в сосудах головного мозга.

В легких мальчика не имелось достаточного количества жидкости, чтобы предположить, что он утонул, следовательно, когда его поместили в воду, он, скорее всего, был уже мертв.

Всего через несколько часов после попадания в воду тело атаковали мухи – Иво Андрич отметил желтые и рыжеватые крупинки в уголках глаз, вокруг носа и рта. Он знал, что это яички мух, которые уже через несколько дней разовьются в личинки или в так называемых трупных червей, отличающихся большой подвижностью и способностью проникать глубоко в мягкие ткани тела, добывая там себе пропитание. Несколько недель спустя они окукливаются и превращаются в новое поколение мух. Иво Андричу доводилось однажды видеть тело, целиком покрытое толстым ползающим слоем бело-желтых личинок.

Нередко на разложившихся в воде телах обнаруживались признаки нападения рыб. Так было и в этом случае.

Глаза мальчика были частично съедены. На лице наблюдались большие гематомы на углах челюстей и кончике подбородка.

У этого мальчика тоже отсутствовали гениталии, и Иво Андрич отметил, что отсечены они с той же аккуратностью, что и в предыдущем случае.

Он взялся за тело и попытался перевернуть его, чтобы осмотреть спину. Ему пришлось проявить максимум осторожности, чтобы не нанести мягкому и хлипкому туловищу лишних повреждений.

По всей спине он увидел длинные полосы подкожных кровоизлияний, свидетельствующие о том, что этого мальчика тоже били плетью.

Иво Андрича не удивило бы, если бы и здесь оказалось, что в теле обнаружится высокое содержание ксилокаина адреналина, и он надеялся, что в лаборатории быстро проанализируют взятые пробы.

Квартал Крунуберг

– Забудь о Фюрюгорде! – резко приказал фон Квист.

– Что? Что вы имеете в виду? – Жанетт Чильберг встала и подошла к окну. – Парень ведь в высшей степени… Я уже ничего не понимаю.

– У Фюрюгорда есть алиби, и он не имеет к этому никакого отношения. Я совершил большую ошибку, послушав тебя.

Жанетт слышала, насколько прокурор взволнован, и видела перед собой его побагровевшее лицо.

– Фюрюгорд чист, – продолжал он. – У него есть алиби.

– Вот оно что, и какое же?

– То, что я сейчас скажу, засекречено и должно остаться между нами, – немного помолчав, произнес фон Квист. – Я сообщу только один факт. Ясно?

– Да-да, конечно.

– Шведский вооруженный контингент в Судане, большего я сказать не могу.

– И?..

– Фюрюгорда завербовали в Афганистане и на всю весну отправили в Судан. Он невиновен.

Жанетт не знала, что говорить.

– В Судан? – только и смогла переспросить она, почувствовав свое полное бессилие.

Все вернулось на круги своя. Полное отсутствие подозреваемых, есть только имя одной из жертв.

Мальчик с острова Свартшёландет действительно оказался Юрием Крыловым. Сирота из города Молодечно, в часе езды к северо-западу от Минска. Как и почему он приехал в Швецию, оставалось только догадываться, а белорусское посольство особой готовности помочь не проявляло.

Мумифицированный мальчик из кустов возле станции метро Турильдсплан по-прежнему оставался неопознанным, и Жанетт даже связывалась с Европолом в Гааге в надежде на прояснение ситуации. Результата это, естественно, не принесло. Европа кишела нелегальными беженцами-детьми, не вступавшими в контакт с властями. Повсюду имелись дети, которые появлялись и исчезали, и никто не знал, куда они деваются. А даже если это становилось известно, никто никаких мер не принимал.

Ведь речь шла всего лишь о детях.

Иво Андрич сообщил ей из Сольны о том, что Юрия Крылова, по всей видимости, кастрировали живым.

Она задумалась над тем, что это может означать. Невероятная жестокость и действия сродни пыткам, судя по опыту, указывали на то, что преступник – мужчина.

Однако во всем этом ощущалось нечто ритуальное, а значит, нельзя исключить того, что злодеяние совершил не один человек, а несколько. Может, тут замешаны торговцы людьми?

В любом случае сейчас необходимо сконцентрироваться на наиболее вероятной версии: действующий в одиночку агрессивный мужчина, который, скорее всего, уже значится в их регистре. Трудность поисков, исходя из таких критериев, заключалась в том, что подобных мужчин очень много.

Жанетт уставилась на кипы бумаг на письменном столе.

Тысячи листов досье на сотни потенциальных преступников.

Она решила еще раз просмотреть кипы судебных решений и записей допросов.

По прошествии трех часов ей удалось обнаружить кое-что интересное. Жанетт встала, вышла в коридор и постучала по косяку двери в кабинет Йенса Хуртига:

– У тебя найдется минутка?

Он обернулся к ней, и она ответила улыбкой на его вопросительный взгляд.

– Пойдем ко мне, – сказала она.

Они уселись с двух сторон от ее письменного стола, и Жанетт протянула Хуртигу папку.

Открыв ее, Хуртиг посмотрел на Жанетт с удивлением: – Карл Лундстрём? Так ведь это его мы накрыли с детской порнографией в компьютере. Зачем он нам понадобился?

– Сейчас объясню. Карла Лундстрёма уже допросили в управлении, и в протоколах, которые перед тобой, он подробно описывает, как надо действовать, если хочешь купить ребенка.

– Купить ребенка? – с явным интересом переспросил Хуртиг.

– Да. И Лундстрёму известны все детали. Он называет точные суммы, утверждая, что сам участия в таких делах не принимал, но знает нескольких людей, которые покупали детей.

Хуртиг откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул:

– Черт возьми, любопытно. Какие-нибудь имена есть?

– Нет. Но материал по Лундстрёму еще не полон. Параллельно с допросами проводится судебно-психиатрическая экспертиза. Возможно, психологи, которые как раз сейчас с ним беседуют, сумеют рассказать нам больше.

– Что-нибудь еще? – спросил Хуртиг, просматривая кипы бумаг. – Да, еще несколько моментов. Карл Лундстрём ратует за кастрацию педофилов и насильников. Однако между строк читается, что он считает это недостаточным. Кастрировать следует всех мужчин.

– Не слишком ли это притянуто за уши? – Хуртиг закатил глаза. – Ведь в наших случаях речь идет о маленьких мальчиках. – Возможно, но есть еще кое-что, почему мне хочется его проверить, – продолжила Жанетт. – Имеется закрытое дело об изнасиловании ребенка, избиении и лишении свободы. Семь лет назад. Заявившей на него девочке было четырнадцать лет, ее зовут Ульрика Вендин. Угадай, кто закрыл дело?

– Полагаю, прокурор Кеннет фон Квист, – ухмыльнулся Хуртиг. Жанетт кивнула:

– Ульрика Вендин числится проживающей в Хаммарбюхёйден[30], и я предлагаю как можно скорее поехать туда.

– О’кей… Что еще?

Он смотрел на нее с откровенным нетерпением, и она поддалась искушению помедлить с ответом.

– Жена Карла Лундстрёма работает зубным врачом.

– Зубным врачом? – явно не понимая, переспросил он.

– Ну, жена Лундстрёма зубной врач, иными словами, он мог иметь доступ к лекарствам. Нам известно, что по крайней мере одну из жертв отравили обезболивающим препаратом, используемым зубными врачами. Ксилокаином адреналином. Один к одному. Не удивлюсь, если анализы покажут, что кровь Крылова тоже содержит его следы. Короче говоря, все это вполне может быть взаимосвязано.

Хуртиг отложил папку и встал:

– Ладно, убедила. Лундстрём представляет для нас интерес. – Я позвоню Биллингу, и будем надеяться, что он сможет убедить прокурора организовать допрос.

Хуртиг остановился в дверях и обернулся:

– Неужели действительно необходимо вовлекать фон Квиста? Мы же пока просто побеседуем для начала, прозондируем почву. – Увы, – ответила Жанетт, – поскольку он уже возбудил судебное преследование, его надо хотя бы проинформировать.

Хуртиг вздохнул и ушел.

Она позвонила начальнику отделения Деннису Биллингу, тот оказался на удивление сговорчив и пообещал сделать все возможное, чтобы убедить прокурора. Потом она позвонила следователю из Государственного полицейского управления Ларсу Миккельсену.

Жанетт изложила свое дело, но когда она назвала имя Карла Лундстрёма, Миккельсен засмеялся.

– Нет, тут что-то не сходится. Он не убийца. Мне доводилось иметь дело со многими убийцами, я их чую. Этот человек болен.

Но он не убийца.

– Вполне возможно, – сказала Жанетт. – Но мне надо узнать побольше о его контактах по части торговли детьми.

– Лундстрём изображает, будто знает многое о том, как это происходит, но я не уверен, что ты сможешь добиться от него чего-нибудь путного. Эта деятельность носит международный характер, и даже если ты обратишься в Интерпол, тебе едва ли стоит надеяться на их помощь. Поверь мне, я занимаюсь этим дерьмом уже двадцать лет, и дальше попыток у нас дело не идет.

– Откуда у вас такая уверенность, что Лундстрём не убийца? – спросила она.

Он откашлялся.

– Конечно, все возможно, но если бы ты с ним встретилась, ты бы поняла. Тебе стоит поговорить с психологами из отдела судебной психиатрии. Они обратились за консультацией к некой Софии Цеттерлунд. Но обследование едва успело начаться, так что тебе лучше денек-другой повременить, прежде чем связываться с Худдинге.

Они попрощались.

Терять Жанетт было нечего – возможно, психолог и сумеет что-нибудь добавить, пусть даже мелкую деталь. Такое уже случалось. Похоже, действительно стоит позвонить этой Софии Цеттерлунд.

Однако рабочий день уже давно закончился, и Жанетт решила подождать с телефонным разговором. Пора ехать домой.

Гамла Эншеде

Из машины она позвонила Оке и спросила, есть ли дома еда. Выяснилось, что мальчики поели пиццы, а морозилка пуста, поэтому Жанетт остановилась на бензоколонке возле Глобена[31] и съела две сосиски гриль.

Воздух был теплым, она опустила стекло и впустила свежий ветер, ласково обдувавший ей лицо. Припарковавшись перед домом, она пошла через сад, чувствуя запах свежескошенной травы, а когда завернула за угол, увидела Оке, сидящего на террасе с бутылкой пива. После работы на неровной и каменистой почве он был весь потный и грязный. Жанетт подошла и поцеловала его в небритую щеку.

– Привет, красавчик, – сказала она по старой привычке. – Как ты чудесно все сделал. Это было действительно необходимо! Я видела, как они пялятся из-за забора. – Она кивнула на соседский дом, изобразив, будто ее тошнит. Оке со смехом закивал головой.

– Где Юхан?

– Пошел с приятелями поиграть в футбол.

Он посмотрел на нее, склонил голову набок и улыбнулся:

– У тебя усталый вид, но ты все равно красивая.

Он взял ее за талию и усадил к себе на колени. Она провела рукой по его коротко стриженной голове, высвободилась, встала и направилась к двери террасы, ведущей на кухню. – У нас дома есть вино? Мне сейчас просто необходим бокал. – На скамейке стоит еще не открытая коробка, а в холодильнике осталось несколько кусков пиццы. Но поскольку мы еще час будем одни, может, зайдем ненадолго в дом?

Они не занимались любовью несколько недель, и она знала, что он частенько помогает себе сам в туалете, но сегодня она слишком устала, и ей хотелось только сесть с бокалом вина и насладиться чудесным летним вечером. Жанетт обернулась и увидела, что он уже направляется следом за ней.

– О’кей, – согласилась она без малейшего энтузиазма.

Она слышала, как это прозвучало, но была совершенно не в силах притворяться.

– Раз ты говоришь таким тоном, то фиг с ним.

Она обернулась и увидела, что он пошел обратно к садовому креслу и открыл еще одну бутылку пива.

– Прости, – извинилась она. – Но я так чертовски устала, что хочется только переодеться во что-нибудь полегче и спокойно посидеть, пока не появится Юхан. Мы ведь можем заняться этим перед сном?

– Конечно, конечно. Вполне сойдет. – Он отвел взгляд и помрачнел.

Она глубоко вздохнула, одолеваемая чувством собственной неполноценности.

Потом решительным шагом подошла к Оке и встала перед ним, широко расставив ноги.

– Нет, черт побери, не сойдет! Я хочу, чтобы ты заткнулся, зашел со мной в дом и как следует трахнул меня! Без всякой идиотской болтовни или прелюдий! – Она схватила его за руку и выдернула из кресла. – Пол кухни подойдет идеально!

– Черт, тебе обязательно надо все время провоцировать! – Оке высвободился и пошел к стене дома. – Возьму велосипед и съезжу за Юханом.

О, все эти мужики, думала она, считающие себя вправе предъявлять требования и возлагать вину на нее. Шефы, Оке и еще мерзавцы, поимке которых она посвящает долгие рабочие дни.

Мужчины, так или иначе влияющие на ее жизнь, которая в стольких случаях была бы без них намного легче.

Больница в Худдинге

Когда отец Линнеи Лундстрём, педофил Карл Лундстрём, покинул комнату, София почувствовала себя совершенно обессиленной. Хоть он и отрицал это, она понимала, что ему очень даже стыдно. Стыд прятался у него в глазах, когда он рассказывал об эпизоде в Кристианстаде, крылся за его религиозными суждениями и историями о покупке детей для секса.

Разговорами о Боге и преступниках он явно вытеснял стыд.

Вина лежит не на нем, а на совести всего человечества или русской мафии.

Может, его истории – подсознательные выдумки?

София решила сообщить Ларсу Миккельсену всплывшие в процессе разговора сведения, хоть и не думала, что полиции удастся отыскать в Норрланде некоего Андерса Викстрёма, равно как и видеокассеты в шкафчике под лестницей у него в погребе.

Она набрала номер полиции и, когда ее соединили с Миккельсеном, кратко доложила о рассказанном Карлом Лундстрёмом. – Неужели в одной из крупнейших больниц Швеции нельзя прекратить давать транквилизаторы? – задала она в заключение риторический вопрос. – Лундстрём был не в себе?

– Да, а при моей работе необходимо, чтобы тот, с кем я разговариваю, был чист.

Уходя из отделения 112 больницы в Худдинге, София размышляла о том, как ей следует относиться к своей работе.

С каким типом пациентов ей действительно хочется работать? Как и когда она приносит больше всего пользы? До какого предела допустимо расплачиваться за это бессонницей и проблемами с желудком?

Ей хотелось работать с такими людьми, как Самуэль Баи и Виктория Бергман, но там уже ясно, что ее усилий недостаточно.

В случае Виктории Бергман она попросту проявила излишнюю заинтересованность и утратила способность судить здраво.

А в остальном?

Она вышла на парковку, достала ключи от машины и окинула беглым взглядом больничный комплекс.

С одной стороны, работа здесь, с мужчинами вроде Карла Лундстрёма. Решение она принимала не в одиночку. Давала заключение при обследованиях, и в лучшем случае оно превращалось в рекомендацию, которая потом передавалась в суд.

Это напоминало ей игру в испорченный телефон.

Она шептала свое мнение кому-то на ухо, тот шепотом передавал его другому лицу и так далее, пока шепот не достигал судьи, который сообщал окончательное решение диаметрально противоположного содержания, возможно, под давлением какого-то влиятельного судебного заседателя.

Она открыла дверцу машины и опустилась на сиденье.

С другой стороны, работа на приеме, с пациентами вроде Каролины Гланц, где она получала почасовую оплату.

Предопределенные рамки, думала она, заводя машину. Существует готовый контракт с определенными условиями.

Использовать и давать использовать себя другим.

Клиент платит за оговоренное время, рассчитывает на стопроцентную концентрацию на себе и использует терапевта, который за плату позволяет клиенту себя использовать.

Грустная тавтология, констатировала она, выезжая с парковки.

Я прямо как проститутка.

Мыльный дворец

Боксерский клуб “Линнея” в течение многих лет помещался в том же здании на Сант-Паульсгатан, что и приемная Софии Цеттерлунд. Название клуба вызывало споры. Согласно одной истории основатели клуба обычно тренировались на лужайке перед виллой, называвшейся “Линнея”, согласно другой открытие боксерского клуба пришлось на день именин Линнеи. Третья версия строилась на теории, что боксеры были большими поклонниками Эверта Тоба[32] и окончательное решение комиссии по выбору названия якобы основывалось на личном мнении подвыпившего трубадура о том, какое имя является прекраснейшим на свете, милейшим на земле. Линнея.

Вернувшись в приемную, София чувствовала себя совершенно опустошенной. Оставался час до следующего клиента – женщины средних лет, с которой они уже дважды встречались и чьей главной проблемой было то, что у нее имелись проблемы.

Предстоял разговор, посвященный попыткам разобраться в проблеме, которая изначально таковой не являлась, но становилась проблемой, более или менее незаметно превращаясь в нее в процессе беседы.

София ощущала полную беспомощность. О чем пойдет речь на этот раз? О картине, которая висит дома у женщины криво, потому что муж, уходя на работу, слишком сильно хлопнул дверью? Съехав в сторону, картина символизировала потерпевший неудачу брак и нарушала прямые линии интерьера. В плохом самочувствии женщины виноват муж, хотя в течение двадцати лет она только и делала, что ела шоколадные пастилки, а у детей тем временем ничего не получается, за что бы они ни брались.

София включила компьютер, просмотрела имевшиеся у нее записи и сразу поняла, что ни к одному из разговоров готовиться не надо.

После женщины должен прийти Самуэль Баи.

Проблемы настоящих людей, подумала она. Час.

Виктория Бергман.

София подключила наушники.

Голос Виктории звучал весело.

Ведь это было так просто, что можно было обхохотаться, глядя на их серьезные физиономии, когда я покупала тянучку за десять эре, предварительно набив куртку сладостями, которые затем могла продавать всем участвовавшим в соревновании “Кто осмелится тронуть меня за грудь или между ног?” и потом смеяться, когда, разозлившись, капала в замок клея, чтобы они опаздывали, а тот бородач ударял меня по башке сводом законов так, что зубы стучали, и заставлял выплевывать жвачку, которая все равно уже утратила вкус и которую я потом прилепляла к мухе…

София поражалась тому, как меняется голос в зависимости от ассоциаций. Будто воспоминания принадлежали нескольким людям, говорившим через медиума. Посреди предложения голос Виктории переходил в печальную тональность.

…к тому же у меня имелся резерв жвачек, и я могла потихоньку сунуть в рот новую, пока он сидел и читал, поглядывая, не подсматриваю ли я слова на ладони, где все слипалось от пота, а писала с ошибками я только от волнения, не потому, что была дурочкой, как другие бедолаги, умевшие тысячу раз подкинуть мяч, но ничего не знавшие о столицах или войнах, а знать бы им следовало, поскольку они были из тех, кто все время начинал войны, не понимая, когда уже хватит, а просто бросался на того, кто немного выделялся, имел брюки не той марки или плохую прическу или был слишком жирным…

Голос ожесточился. София помнила, что Виктория злилась.

…как та большая, толстая девочка, которая все время разъезжала на трехколесном велике, со странным лицом и вечно текущими слюнями, и однажды они велели ей снять одежду, но она поняла их, только когда они стали помогать ей стягивать трусы. Они всегда думали, что она просто крупный ребенок, и удивились, увидев, что низ живота у нее как у взрослой, а еще тебя могли избить только за то, что ты не плакала, когда тебя лупили кулаками в живот, а, наоборот, смеялась и просто продолжала жить дальше, не ябедничая и не жалуясь, была твердой и решительной…

Голос умолк. София слышала собственное дыхание. Почему она не попросила Викторию продолжить?

Она прокрутила пленку вперед. Почти трехминутная тишина. Четыре, пять, шесть минут. Зачем она это записала? Слышались только дыхание и шелест бумаги.

Через семь минут София услышала звук: это она точила карандаш. Потом Виктория прервала молчание.

Я никогда не била Мартина. Никогда!

Виктория почти кричала, и Софии пришлось убавить громкость.

Никогда. Я не предаю. Я ела из-за них дерьмо. Собачье дерьмо. Я, черт меня возьми, привыкла к дерьму! Проклятые сигтунские снобы! Я ела дерьмо ради них!

София сняла наушники.

Она знала, что Виктория путается в своих воспоминаниях и часто забывает, что говорила несколько минут назад.

Но являются ли эти пробелы обычными провалами в памяти?

Перед встречей с Самуэлем она нервничала. Нельзя, чтобы разговор зашел в тупик, а в его последние визиты дело шло именно к этому.

Она должна достучаться до него, пока не поздно, пока он полностью не выскользнул у нее из рук. София знала: для этого разговора ей потребуется вся имеющаяся у нее энергия.

Как обычно, Самуэль Баи появился точно ко времени, в сопровождении социального работника из Хессельбю.

– В половине третьего?

– Думаю, в этот раз мы поговорим подольше, – ответила София. – Вы сможете забрать его в три часа.

Социальный работник удалился в сторону лифта. София посмотрела на Самуэля Баи. Тот присвистнул.

– Nice meeting you, ma’am[33], – сказал он, одарив ее широкой улыбкой.

Поняв, какая из личностей Самуэля перед ней, София испытала облегчение.

Это был Фрэнкли Самуэль, как она называла его в журнальных записях, откровенный, общительный и приятный Самуэль, начинавший каждое второе предложение с Frankly ma’am, I have to tell’ya…[34] Говорил он всегда на каком-то доморощенном английском, который София находила немного забавным.

В последний раз Самуэль превратился в “откровенного” сразу, как только исчез социальный работник и они поздоровались за руку.

Любопытно, что, встречаясь со мной, он избирает “откровенного”, подумала она, приглашая его в кабинет.

Откровенность Фрэнкли Самуэля делала его наиболее интересным из разных Самуэлей, которых София наблюдала в ходе бесед. “Обычный” Самуэль, которого она называла Самуэль Коммен, его основная личность, был закрытым, корректным и не особенно искренним.

Фрэнкли Самуэль представлял ту часть личности, которая рассказывала о кошмарных поступках, совершенных им в детстве. Наблюдения за ним вызывали смешанные чувства. Он мог с не сходящей с лица улыбкой обаятельно расточать Софии комплименты по поводу ее красивых глаз и прекрасной формы бюста, а потом закончить фразу рассказом о том, как сидел в темном сарае на пляже Ламли-Бич, неподалеку от Фритауна, и аккуратненько отрезал уши маленькой девочке. И тут же разражался заразительным смехом, напоминавшим ей смех футболиста Златана Ибрагимовича. Издавал веселое, гортанное “хе-хе”, как бы на вдохе, и все лицо у него сияло.

Впрочем, несколько раз у него вспыхивали глаза, и ей думалось, что где-то внутри существует еще один Самуэль, который пока не проявился.

Задача Софии заключалась в том, чтобы собрать эти разные личности в единого человека. Но она знала, что торопиться в таких случаях нельзя. Надо дать пациенту возможность научиться справляться с материалом, который тот носит в душе.

С Викторией Бергман все происходило само собой.

В своих попытках смыть зло с помощью монотонных монологов Виктория напоминала некое человеческое очистное сооружение.

А с Самуэлем дело обстояло иначе.

С ним следовало действовать осторожно, но все-таки добиваясь эффекта.

Рассказывая о пережитом кошмаре, Фрэнкли Самуэль сильных аффективных расстройств не демонстрировал, но у нее складывалось все более стойкое впечатление, что он таит в себе бомбу.

Она попросила его сесть, и Фрэнкли Самуэль скользнул на стул подобно змее. Такой эластичный, извивающийся язык жестов был свойственен данной личности.

София посмотрела на него и осторожно улыбнулась:

– So… how do you do, Samuel?[35]

Он постучал большим серебряным кольцом по краю стола, всматриваясь в нее веселыми глазами. Затем сделал такое движение, будто у него внутри, от плеча к плечу, прокатилась волна.

– Ma’am, dat has never been better… And frankly, I must tell’ya…[36]

Беседовать Фрэнкли Самуэль любил. Он проявлял искренний интерес и к самой Софии, задавал ей личные вопросы и расспрашивал о ее взглядах на разные вещи. Ее это устраивало, поскольку тогда у нее появлялась возможность направить разговор на то, что она считала важным для прорыва в лечении.

Разговор продолжался уже около получаса, когда Самуэль, к разочарованию Софии, внезапно сменил личность на Самуэля Коммен. Какой же она совершила промах?

Они говорили о сегрегации – теме, интересовавшей Фрэнкли Самуэля, и он спросил, где она живет и на какой станции метро надо выходить, если хочешь ее навестить. Когда она назвала район Сёдермальм и станции “Сканстулль” или “Медборгарплатсен”, улыбка на лице “откровенного” погасла, и он стал более сдержанным.

– У Монументы, вот, че-ерт… – проговорил он на ломаном шведском. – Самуэль?

– Шо ето? Он плевать мое лицо… пауки на руках. Тату…

София знала, о каком происшествии он вспоминает. В социальной службе Хессельбю ей сообщили, что его избили в подворотне на Эландсгатан. Под “Монументой” он имеет в виду квартал Монумент возле выхода из метро “Сканстулль”.

Поблизости от квартиры Микаэля, подумала она.

– Смотри мою тату тоже, О означает united[37], Р – революция, Ф – фронт. Вот, смотри!

Он стянул футболку, и на груди обнажилась татуировка.

ОРФ неровными буквами – этот говорящий символ был ей более чем хорошо знаком.

Неужели возвращение к Самуэлю Коммен вызвано воспоминанием о нападении?

Она ненадолго задумалась над этим вопросом, а он сидел молча, уставившись в стол.

Возможно, Фрэнкли Самуэль не смог справиться с испытанным при нападении унижением и перекинул все это Самуэлю Коммен, занимавшемуся, так сказать, более формальными контактами с полицией и социальной службой. Поэтому Фрэнкли Самуэль и исчез, когда речь зашла о квартале Монумент.

Должно быть, так и есть, подумала она. Язык – психологический носитель символа.

Она сразу же поняла, как ей вернуть Фрэнкли Самуэля.

– Самуэль, ты извинишь, если я на минутку отлучусь?

– Чего?

– Я хочу тебе кое-что показать, – улыбнувшись ему, сказала она. – Подожди здесь. Я сейчас вернусь.

Выйдя из кабинета, она направилась прямиком в приемную дантиста Юханссона, расположенную справа по коридору.

В кабинет дантиста она вошла, даже не постучавшись. Извинилась перед изумленным Юханссоном, который как раз споласкивал рот пожилой даме, и попросила разрешения ненадолго взять стоявшую позади него на полке старую модель мотоцикла. – Она нужна мне только на час. Я знаю, что вы ее очень бережете, но обещаю обращаться с ней осторожно.

София льстиво улыбнулась шестидесятилетнему дантисту. Она знала, что он к ней неравнодушен. Любит заглядываться на молоденьких, отметила она про себя.

– Ох уж эти психологи… – усмехнулся он под маской. Потом встал и снял с полки маленький металлический мотоцикл.

Это была модель старого, покрытого красным лаком “Харли-Дэвидсона”, очень хорошо выполненная и, по словам Юханссона, произведенная в Штатах в 1959 году из переплавленного металла и резины от настоящего ХД.

Подойдет идеально, подумала София.

Юханссон протянул ей модель, напомнив о ее ценности. Минимум две тысячи на Традере[38], может, больше, если продать японцу или янки.

Весит, наверное, не меньше килограмма, думала София, пока шла от дантиста обратно к себе в кабинет. Она вновь извинилась перед Самуэлем и поставила мотоцикл на подоконник, слева от стола.

– Господи Иисусе, мэм! – воскликнул он.

Она не предполагала, что превращение произойдет так быстро.

Глаза Фрэнкли Самуэля горели от нетерпения. Он бросился к окну, и София с радостью наблюдала за ним, пока он очень осторожно поворачивал мотоцикл в разные стороны, что-то нашептывая и повизгивая от восторга.

– Jeesus, beautiful…[39]

Во время предыдущих бесед София отметила страсть Фрэнкли Самуэля. Он регулярно рассказывал ей о мотоциклетном клубе Фритауна, где частенько торчал, восхищаясь длинными рядами мотоциклов. Когда ему было четырнадцать, искушение взяло верх, и он украл ХД, на котором потом гонял по протяженным пляжам.

Самуэль уселся на стул, держа мотоцикл на руках и поглаживая его, будто маленькую собачку. Глаза сияли, через все лицо растянулась широкая улыбка.

– Freedom, ma’am. Dat is freedom… Dem bikes for me like momma-boobies are for dem little children[40].

Он начал рассказывать о своем интересе. Обладание мотоциклом означало для него не только свободу, это производило впечатление на девочек и помогало обзаводиться друзьями.

– Опиши их подробнее. Your friends.

– Which friends? Da cool sick or da cool fresh? Myself prefer da cool freshies! Frankly, I have lots’off dem in Freetown… start with da cool fresh Collin…[41]

София потихоньку улыбнулась и предоставила ему рассказывать о Коллине и остальных друзьях, один круче другого. Через десять – пятнадцать минут она обнаружила, что он готов просидеть все оставшееся время, рассказывая разные веселые истории и то с восхищением, то хвастливо описывая своих друзей впечатляюще подробным образом.

Она чувствовала, что должна быть начеку. Бурный поток слов и непрерывная жестикуляция Фрэнкли Самуэля нарушали ее концентрацию.

Необходимо перевести разговор на что-нибудь другое.

Тут случилось то, над чем она, правда, уже размышляла, но никак не ожидала, что это произойдет именно в данный момент.

Перед ней предстал еще один Самуэль.

прошлое

Лагерь Красного Креста в Лакке состоит из трех больших палаток, переполненных больными или ранеными, и маленького каменного домика, используемого в качестве склада медикаментов и разного оборудования.

Каменный домик охраняется двумя хорошо вооруженными солдатами, поскольку лекарства пользуются у повстанцев большим спросом.

Оказалось, что у нее вывихнуто колено, и ей его перевязывают. Когда врачи вправляют колено, становится ужасно больно, но она относится к боли спокойно и отказывается от предложенной ей ампулы морфина.

Считает, что не заслужила.

Когда она просит разрешения посидеть на табуретке, вместо того чтобы лежать на лавке, врач качает головой и говорит, что мученичество в Сьерра-Леоне не принято.

Несмотря на боль в ноге, она сразу засыпает.

Когда она вновь открывает глаза, вокруг темно, светятся только несколько висящих у входа фонарей и стоящая в центре больничной палатки железная печка.

– Ты не спишь? – будит ее хриплый мужской голос. – Меня зовут Маркус, я детский врач ЮНИСЕФ. Завтра я отвезу тебя в аэропорт.

Он протягивает ей стакан воды и смотрит на часы.

– Похоже, здесь тебе больше делать нечего. Пора ехать домой.

Перед тем как уйти из палатки, он наклоняется и гасит лампу.

Меньше чем через неделю Маркус будет мертв.

Убит теми самыми детьми, помогать которым было его призванием.

Маленькие люди с оружием и властью убивать. Дети-солдаты.

Дорога к расположенному к северу от Фритауна аэропорту временами пролегает через джунгли и очень труднопроходима.

Маркус ведет машину, а она лежит на заднем сиденье джипа с поднятой вверх перевязанной ногой.

На подъезде к Лунги они застревают, поскольку сильный дождь превратил лесную дорогу в глиняную кашу, и становится ясно, что без помощи им с места не сдвинуться.

В тот миг, когда они решают бросить машину и пробираться дальше пешком, они видят свет фар и слышат крики и грохочущую музыку.

Через ветровое стекло ей видно, что машины останавливаются, но из-за сильного дождя и темноты оценить размер группы повстанцев трудно.

Ей слышно, как Маркус пытается объяснить, что они здесь для оказания помощи, а сейчас направляются в аэропорт Лунги.

Она осторожно высовывается из окна, чтобы лучше видеть.

Она знает, что их имущество включает ценные товары. Доллары, бензин, два автоматических пистолета, фотоаппараты и кое-какое врачебное снаряжение, в частности большая бутылка дезинфицирующего девяностошестипроцентного спирта. Однако она так же знает, что самый вожделенный товар – они сами.

Предводителю можно дать на вид лет двадцать, остальным по двенадцать, а некоторым даже не более шести или семи. Мальчики явно чем-то сильно накачаны, возможно, амфетамином в сочетании с какой-то формой галлюциногена, и ведут себя так, будто пребывают в коллективном трансе.

Юный лидер смеется и без всякого предупреждения ударяет Маркуса прикладом прямо в лицо. Ее вытаскивают из машины.

От боли она лишается чувств.

Предводитель сильно дергает ее за волосы и разрывает на ней рубашку так, что пуговицы отлетают.

– Wanna touch her?[42] – обращается он к маленьким мальчикам.

Он смеется, наклоняется над ней и крепко сжимает одну грудь. Она видит его улыбающееся лицо, будто в тумане. Перед глазами огонь и вспышки, но никаких звуков вокруг нет. Слух у нее пропал.

Она словно бы наблюдает себя со стороны, как будто покинула тело. Кроме боли в ноге, она ничего не чувствует, и если концентрируется на ней, то все воспринимается легче.

Дети мстят, думает она.

Кто-то разрезает на ней брюки. Голову отклоняют назад, и чья-то рука заставляет ее широко открыть рот. Она ощущает тошнотворный вкус пальмового вина.

Когда слух возвращается, она слышит барабанную дробь ударов по нефтяной бочке и плач мальчика. Она возвращается обратно в тело, и мозг снова начинает работать.

Мальчик стоит перед ней, расстегивая брюки, а остальные хохочут. Один из старших толкает мальчика в спину, и тот, падая на землю, переворачивается. Она видит у себя на бедрах кровоподтеки, окрасившие брючины в красный цвет. Она думает, что кричит, но не уверена.

Она вновь открывает глаза только десять минут спустя. Рядом с ней, скрючившись, лежит израненный Маркус. Он почти без сознания, а ей щиплет глаза соль от слез.

Она поднимает голову и видит склонившегося над ней предводителя. Он расстегивает ремень и молнию на брюках.

– Piss on ya’bitch…[43]

От горячей струи странно разит чем-то сладким, и пока струя не попадает ей в глаза, она успевает отметить красноватый оттенок.

Мир вокруг перестал быть трехмерным. Стал плоским, как картина.

“Он писает кровью?” – думает она.

Закончив, он крепко хватает ее руками за шею и поднимает, будто куклу, и она чувствует голым животом его мокрый член.

Парень засовывает язык ей в рот, облизывает ей нос и веки.

Во рту ощущается странный привкус красной жидкости.

Наверное, он ел свеклу, думает она, теряя сознание и погружаясь в темноту.

Она запрокидывает голову и видит прямо над собой слабый источник света. Лампочка?

Свет струится сквозь грязную ткань, которая колышется на ветру.

Нет, ей просто видна луна, и когда глаза привыкают к слабому свету, она различает земляные стены и пытается мыслить здраво.

Их с Маркусом сбросили в яму, прикрыв отверстие грубой тканью. Их собираются похоронить заживо?

Она понимает, что надо собраться, озирается, и ситуация начинает проясняться.

Мягкая земляная стена идет немного под уклон, возможно, достаточно, чтобы выползти наверх. До края всего два-три метра.

Она предпринимает попытку, но боль опрокидывает ее обратно.

Свет лампочки сквозь ткань. Нет, луна.

В лежачем положении она подползает к ткани. Осторожно приподнимает ее сантиметров на двадцать, чтобы выглянуть наружу.

Снаружи моросит дождь, и в свете луны она видит открытое пространство, где лежит и спит один из детей. Вдруг она слышит, как кто-то громко взывает: “Mambaa manyani… Mamani manyimi…” – и поспешно опускает голову обратно.

Жертвы становятся преступниками, думает она.

Взрослые отняли у них детство, и теперь они мстят им. Жертвы сливаются с преступниками. Так, вероятно, и должно быть.

Она выбирается из ямы, находит брошенный на камень плед и заворачивается в него. При помощи локтей она ползет по земле и, только достигнув кустов, где начинаются джунгли, отваживается подняться. Опираясь на ветку дерева, она хромает вниз по склону, но вскоре боль и измождение заставляют ее вновь покинуть тело.

Она смотрит на него со стороны. Видит, как ее ноги двигаются вперед, но не чувствует их.

Ночь близится к концу, она не знает, где находится, едва виднеющаяся за деревьями луна, похоже, бредет куда-то своим путем по черному небу.

Она слышит звук текущей воды и засыпает возле какого-то ручейка.

Сколько проходит дней?

Она не знает.

Когда все останется позади, ей будут вспоминаться только голоса и тени незнакомцев.

Первым раздается звук женских голосов, от которого она просыпается.

Потом возникает голос мужчины, сообщающий, что он из правительственной милиции. Ее везут сквозь тени деревьев – куда, она не знает. Еще голоса. Силуэты снаружи палатки.

Она лежит в постели, и какой-то голос рядом с кроватью говорит, что голову Маркуса обнаружили в коробке на лестнице перед ратушей Фритауна.

Над ней склоняется тень и рассказывает, что волосы на макушке были сбриты и наискосок процарапаны три буквы. ОРФ.

Гостиная

освещалась мерцающим светом телевизионного экрана. Канал “Дискавери” проработал всю ночь, и в половине шестого она проснулась на диване от монотонного голоса ведущего: – “Пла кат” по-тайски означает “плагиат”, но это также название крупной, агрессивной аквариумной бойцовой рыбки[44], которая используется в Таиланде в турнирных боях. Двух самцов помещают в небольшой аквариум, где в силу природного инстинкта, требующего бороться за личное пространство, они сразу нападают друг на друга. Жестокая, кровавая битва заканчивается лишь тогда, когда в живых остается только одна из рыбок.

Она улыбнулась, села, а затем пошла на кухню, чтобы включить кофеварку.

В ожидании, пока сварится кофе, она встала возле кухонного окна и принялась рассматривать улицу внизу.

парк

и пышные кроны деревьев, припаркованные машины и “ожившие” люди. Стокгольм.

Район Сёдермальм. До́ма?

Нет, до́ма – это нечто совсем другое.

Это состояние. Ощущение, которого ей не дано пережить. Никогда.

Потихоньку, шаг за шагом, у нее стала созревать идея.

Допив кофе, она убрала со стола и вернулась в гостиную.

Отодвинула торшер, откинула крючок и открыла дверь за стеллажом.

Мальчик крепко спал.

стол

в гостиной был завален газетами с прошлой недели. Она ожидала найти там, по крайней мере, маленькую заметку о пропавшем ребенке, хотя вообще-то предполагала, что сообщение появится на плакатах с рекламой газет.

Исчезнувший ребенок – чем не важная новость?

Новость, способная минимум на неделю увеличить вечерним газетам продажи отдельных номеров.

Обычно так и бывало.

Однако ей не удалось обнаружить никаких указаний на то, что мальчика разыскивают. По радио, в объявлениях о розыске, о нем не упоминали, и она начала понимать, что он является даже более идеальным вариантом, чем можно было надеяться.

Раз его никто не разыскивает, значит, он будет держаться за нее до тех пор, пока она удовлетворяет его самые элементарные потребности, а уж на это-то она способна.

Она будет покрывать их с лихвой.

Преобразит его желания так, чтобы они совпадали с ее собственными, и два человека превратятся в одного. Она станет мозгом нового существа, а мальчик – его мускулами.

Сейчас, пока он лежит на матрасе в полубессознательном состоянии, он всего лишь эмбрион. Но когда он научится думать, как она, у них будет только одна, общая правда.

Когда она научит его ощущать себя одновременно жертвой и преступником, он все поймет.

Он сделается животным, а она – тем, кто решает, поддаваться животному своим инстинктам или нет. Вместе они образуют идеального человека, в котором свободная воля управляется одним сознанием, а физические инстинкты другим.

Ее инстинкты смогут находить выход через него, и это будет доставлять ему наслаждение.

Никого из них нельзя будет считать ответственным за поступки другого.

тело

окажется состоящим из двух существ: животного и человека.

Жертва и преступник. Преступник и жертва.

Свободная воля в сочетании с физическим инстинктом. Два антипода в одном теле.

комната

оставалась почти совсем темной, и она зажгла лампочку на потолке. Мальчик очнулся, и она дала ему попить, обтерла его потный лоб.

Потом наполнила в маленьком туалете таз теплой водой и вернулась обратно. Маленьким полотенчиком обмыла мальчика водой с мылом и тщательно вытерла.

Перед тем как уйти обратно в квартиру, она сделала ему новый укол снотворного и подождала, пока он снова вернется в бессознательное состояние.

Он уснул, положив голову ей на грудь.

Harvest Home

[45]

Посетители, как всегда, представляли собой смесь местных художников, не слишком известных музыкантов или артистов и случайных туристов, пожелавших познакомиться с якобы богемным районом Сёдермальм.

На самом же деле эти кварталы были самыми мещанскими и этнически гомогенными во всей стране, и в этой части города жило больше журналистов, чем в любой другой точке Швеции.

Этот район также принадлежал к рекордсменам по количеству преступлений, но в СМИ его всегда представляли как популярный и интеллектуальный, а не как криминогенный и опасный.

Слабость, подумала Виктория Бергман, презрительно фыркнув. Уже полгода она проходит терапию у Софии Цеттерлунд, а чего они достигли?

Поначалу ей казалось, что беседы ей что-то дают, она могла делиться своими чувствами и мыслями, и София Цеттерлунд ее терпеливо выслушивала. Поначалу.

Потом ей стало казаться, что она ничего не получает взамен. София Цеттерлунд просто сидела с таким видом, будто спит. Когда Виктория действительно откровенничала, София холодно кивала, что-то записывала, перебирала бумаги и с отсутствующим видом теребила маленький магнитофон.

Она достала из сумки пачку сигарет, положила ее перед собой и стала нервно постукивать пальцами по столу. Недовольство сдавило грудь.

Оно накапливалось там давно.

Несколько дней, месяцев. Лет.

Слишком долго для того, чтобы хватало сил с ним справляться.

Виктория сидела в уличном кафе ресторана, на Бундегатан. Переехав в Сёдермальм, она часто ходила сюда выпить бокал вина, а иногда даже два.

С первого же раза Виктория почувствовала себя здесь уютно. Персонал был приятным, без излишнего панибратства. Она терпеть не могла назойливых барменов, которые после нескольких посещений начинают называть тебя по имени. От этого она чувствовала себя человеком, наведывающимся в заведение слишком часто, чего не допускало ее представление о собственном “я”.

Виктория Бергман видела перед собой вяло-сонное, незаинтересованное лицо Софии Цеттерлунд, и внезапно ей в голову пришла мысль. Она достала из кармана пиджака ручку и выложила на стол три сигареты.

На одной она написала “СОФИЯ”, на другой – “СЛАБАЯ”, на третьей – “СОННАЯ”.

Затем написала через всю пачку “СОФИЯ ЦЦЦЦ-ЦЦЦЦЦЦ…” Закурила сигарету с надписью “СОФИЯ”.

Все едино, думала она. С визитами покончено. Чего ради ей идти туда снова? София Цеттерлунд называет себя психотерапевтом, но она слабый человек.

На улицу вышел повар, закурил сигариллу. Кивнул Виктории, как старой знакомой, и она улыбнулась в ответ.

Несмотря на вечер пятницы, ресторанчик был заполнен только наполовину. Вероятно, всему виной погода – пасмурно и прохладно. Или не самый интересный день финальных игр чемпионата Европы по футболу.

Владевшая заведением голландско-шведская пара показывала матчи по телевизору, и несколько дней назад Виктория оказалась здесь, когда Голландия встречалась с Францией. Ресторан был до отказа забит живущими в Стокгольме голландцами.

По стенам висели оранжевые флажки с черным голландским львом, тесно переплетаясь с флагами и гирляндами в шведских цветах.

Декорация еще оставалась на месте и, вероятно, провисит до тех пор, пока одна из команд не окажется настолько слабой, что вылетит.

Виктория думала о Гао. Они с Гао не слабые.

События последнего времени так и стояли у нее перед глазами, вызывая в теле почти эйфорию. Однако, несмотря на возбуждение, которое она по-прежнему испытывала, внутри ощущался какой-то зуд неудовлетворенности, недовольства. Будто ей требовалось больше.

Она понимала, что надо подвергнуть Гао испытанию, с которым тот не справится. Тогда ей, возможно, удастся почувствовать то, что она чувствовала вначале. Она сознавала, что хочет увидеть взгляд Гао, а не чей-нибудь другой. Его глаза в тот момент, когда до него дойдет, что она его предала.

Она знала, что подпитывается предательством, как наркотиком, и прибегает ко лжи ради того, чтобы хорошо себя чувствовать, чтобы иметь в своей власти двух человек и самой решать, кого ласкать, а кого бить. Если проявлять непостоянство и произвольно менять жертвы местами, то оба непременно начнут ненавидеть друг друга и каждый окажется готов на все, чтобы только добиться признания.

Когда они достаточно утратят уверенность, нужно сделать так, чтобы они захотели убить друг друга.

Гао – ее дитя, ее ответственность, ее все.

До него существовал только один – Мартин.

Виктория пригубила вина и задалась вопросом, виновата ли она в том, что он исчез. Нет, подумала она. Это не ее вина, ведь она тогда была всего лишь ребенком.

Виноват ее собственный отец. Он разрушил ее доверие к взрослым, и папа Мартина стал для нее носителем коллективной вины всех мужчин.

Он просто хорошо ко мне относился, а я неверно истолковывала его прикосновения, думала Виктория.

Она была сбитым с толку ребенком.

Выпив большой глоток вина, Виктория немного полистала меню, хотя знала, что ничего есть не собирается.

Бундегатан

София Цеттерлунд заглянула в магазин шведской моды “Чалламалла” на Бундегатан в надежде найти что-нибудь красивое для пополнения гардероба, но вышла оттуда с маленькой картиной, изображавшей “Вельвет Андеграунд”, старую группу Лу Рида, которой заслушивалась в школьные годы.

Ее удивило, что в магазине продавали также произведения искусства, раньше их там не было. Посчитав картину находкой, она ни секунды не колебалась.

София села за столик уличной веранды при ресторанчике Harvest Home, расположенном в нескольких шагах от магазина, и поставила картину на соседний стул.

Шопинг не успокоил ее волнения. Возможно, вино поможет лучше.

Она заказала полграфина белого вина. Официантка узнала ее и улыбнулась, София улыбнулась в ответ, закуривая сигарету.

Она пыталась бросить курить, но все больше убеждалась в том, что ничего не выйдет. Никотин помогал ей думать, и иногда она выкуривала десять или пятнадцать сигарет подряд.

У нее не выходил из головы Самуэль Баи и завершившийся несколько часов назад терапевтический сеанс. При мысли о том, что именно она выпустила наружу и как отреагировала сама, она содрогалась.

Когда он злился, он становился непредсказуемым, приобретал совершенно непроницаемый вид и полностью отключался от всего рационального. София вспомнила, как попыталась внедриться в вопиющее, хаотичное сознание, закрепиться там и сотворить что-нибудь, за что мальчик смог бы ухватиться. Но потерпела неудачу.

Она ослабила шарфик и пощупала ноющую шею. Ей повезло, что она выжила.

Как же она теперь сможет продолжать его лечить?

Все шло хорошо до того мгновения, как проявился новый Самуэль.

Он сидел с принадлежащей дантисту моделью мотоцикла в руках, проникновенно рассказывая об одном из друзей детства, и тут она стала свидетелем устрашающего превращения.

Она знала, что люди с диссоциативными расстройствами способны очень быстро менять личность. Достаточно было одного слова или жеста, чтобы Самуэль преобразился.

В предложении, касавшемся, собственно говоря, друга детства, Самуэль упомянул что-то, именовавшееся Pademba Road Prison[46].

Уже на третьем слове его голос изменился, оно было произнесено с приглушенным шипением: Prissson…

Он разразился громким смехом, до смерти ее перепугавшим. Широкая улыбка осталась на месте, но сделалась совершенно пустой, а взгляд – абсолютно черным.

София стряхнула с сигареты пепел. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

Возьми себя в руки. Ты сильнее, чем кажешься.

Воспоминания о том, что произошло потом, были смутными.

Правда, она помнила, как Самуэль встал со стула, толкнув стол так, что банка с карандашами опрокинулась и скатилась ей на колени.

Помнила она и то, что он прошипел ей.

Сперва на крио:

I redi, an a de foyu. If yup le wit faya yugo soori!

Я готов, я здесь, чтобы взять тебя. Если будешь играть с огнем, то пожалеешь.

Потом на языке менде:

Mambaa manyani… Mamani manyimi…

Это прозвучало как детский язык, и грамматика была странной, но содержание слов сомнений не вызывало. Ей уже доводилось слышать это раньше.

Потом он поднял ее, крепко ухватив за горло, будто она была куклой. У нее потемнело в глазах.

С дрожью подняв бокал и поднеся его ко рту, София обнаружила, что плачет. Она вытерла глаза рукавом блузки и поняла, что должна навести порядок в воспоминаниях.

Социальный работник увел его, подумала она.

София помнила, что передала Самуэля его контактному лицу в социальной службе, улыбаясь. Будто ничего необычного не произошло. А что же было до этого?

Самое удивительное, что запомнился ей только уже знакомый аромат духов.

Ими обычно пользовалась Виктория Бергман.

Шок, подумала София, и, пожалуй, недостаток кислорода оттого, что он пытался меня задушить. Вероятно, так.

Впрочем, она знала, что это не вся правда.

Она долила в бокал вина.

Я не в силах отделить своих клиентов друг от друга, цинично констатировала она, отпивая вина. Вот настоящая причина того, почему мне с этим не справиться.

Самуэль Баи и Виктория Бергман.

Та же резкая смена личностей.

Вследствие шока и недостатка кислорода она утратила способность к трезвой оценке, поэтому от происшествия с Самуэлем у нее в памяти осталась только Виктория Бергман.

Мне с этим не справиться, тихо повторила она про себя. Недостаточно отменить только ближайшую встречу с ним, надо отменить все. Сейчас я не могу ему помочь.

Так и сделаем, подумала она, сразу испытав огромное облегчение от принятого решения.

Иногда необходимо позволить себе слабость.

Ее размышления прервал звонок телефона. Номер был незнакомый.

– Да, здравствуйте? – с сомнением произнесла она.

– Меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции.

Я разговариваю с Софией Цеттерлунд?

София сообразила, что ответила на звонок непрофессионально. – Извините, я сижу на совещании и забыла отключить телефон, – проклиная себя, солгала она.

– Хорошо. Перезвонить вам позднее?

– Нет, извините, минуточку…

София встала и зашла в ресторан. Там почти никого не было, но она на всякий случай проскользнула в туалет и заперла дверь, чтобы звуки из бара или с кухни не выдали, что она вовсе не сидит на совещании.

– Ну вот, теперь я могу разговаривать спокойно.

– Позднее совещание в пятницу?

– Да… Оно носит… скажем так, административный характер. – Иногда ложь просто лилась сама собой, и София восхитилась собственной находчивости.

– Я звоню по поводу одного из ваших пациентов, Карла Лундстрёма. У нас есть основания полагать, что он может быть замешан в деле, которое я расследую, и Ларс Миккельсен посоветовал мне поговорить с вами, поскольку вы беседовали с Лундстрёмом. Меня интересует, не рассказал ли вам Карл Лундстрём чего-нибудь, что могло бы нам помочь.

– Вопрос, естественно, в том, о чем именно идет речь. Как вам наверняка известно, я обязана соблюдать конфиденциальность, и, если не ошибаюсь, для того чтобы иметь право высказываться о проходящем обследовании, мне требуется санкция прокурора.

– Санкция уже запрошена.

София уселась на стульчак и принялась рассматривать каракули на кафельной стенке.

– Я расследую дела двух мальчиков, которых, перед тем как убить, подвергали пыткам. Полагаю, вы читаете газеты или смотрите новости и едва ли могли это пропустить. Я была бы очень признательна, если бы вы сообщили что-нибудь о Лундстрёме, каким бы незначительным это ни казалось.

Тон женщины Софии не понравился – заискивающий и снисходительный одновременно. Казалось, женщина пытается на свой страх и риск выманить у нее информацию, выдавать которую она не имеет права.

София почувствовала себя оскорбленной. За кого они ее принимают?

– Как я уже говорила, я не могу высказываться, пока вы не предъявите мне постановление прокурора, и к тому же в данный момент у меня нет под рукой материалов о Карле Лундстрёме.

Она услышала в голосе женщины разочарование:

– Понимаю, но если вы передумаете, пожалуйста, позвоните.

Я буду признательна за любую информацию.

В дверь туалета постучали, и София сказала, что должна заканчивать разговор.

Монумент

Вечером София с Микаэлем непринужденно беседовали перед телевизором. Микаэль, как обычно, углубился в рассказы о своих успехах на работе. София знала, что он эгоцентричен, и чаще всего не без удовольствия просто слушала его голос. Но в этот вечер она испытывала потребность обсудить с ним то, что ей довелось пережить. Она поправила шарфик, дабы убедиться, что Микаэлю не видны следы удушения.

– Меня сегодня побил пациент.

– Что? – Микаэль посмотрел на нее с удивлением.

– Ничего серьезного, просто пощечина, но… я собираюсь от него отказаться.

София рассказала, как неверно оценила ментальное состояние Самуэля, что раньше никогда не боялась во время их бесед, чувствовала себя с ним уверенно. А на этот раз испугалась. По-настоящему.

Она сказала, что огорчена необходимостью прервать терапию, поскольку питала надежды на успех, да и работать с этим парнем было интересно.

– Но ведь подобное приключается регулярно? – произнес Микаэль, поглаживая ее по руке. – Конечно, нельзя продолжать работу с пациентом, который тебе угрожает. София попросила обнять ее.

Позже, лежа на плече Микаэля, она в полумраке спальни различала рядом тень от его профиля.

– Несколько недель назад ты спрашивал, не хочу ли я поехать с тобой в Нью-Йорк. Помнишь? – Она погладила его по щеке, и он повернулся к ней.

– Разумеется. Но ты сказала, что не хочешь. Ты передумала? Если хочешь, я прямо завтра раздобуду билеты.

Она слышала, как он оживился, и на мгновение пожалела о своих словах. С другой стороны, возможно, пришло время рассказать ему.

– Мы с Лассе были там в прошлом году и…

– О’кей, понятно. Но мы можем поехать куда-нибудь в другое место. В Лондон или почему бы не в Рим? Я никогда…

– Дорогой, не перебивай меня, – осторожно попросила она. Почему он не понимает, как ей трудно?

– Прости, я просто очень обрадовался. Что ты хотела мне рассказать?

– Ну, в той поездке мы с Лассе всерьез сблизились. Не знаю, как сказать, но казалось, будто мы впервые по-настоящему увидели друг друга. А потом меня кое-что очень напугало. Не то, что произошло тогда, а то, что произошло потом.

– Ты уверена, что мне это будет интересно?

– Не знаю. Но для меня случившееся очень важно. Я хотела иметь от него ребенка, и…

– Вот в чем дело… И это должно меня интересовать? – Микаэль вздохнул.

София рассердилась, скатилась с его плеча и потянулась к прикроватной лампе. Зажгла свет и села, а Микаэль, скорчив гримасу, прикрыл лицо рукой.

– Очень слепит, ты не можешь погасить?

Она обиделась на его безразличие, но погасила лампу и заползла ему за спину.

– А ты хочешь ребенка, Микаэль? – спросила она чуть позже.

Он взял ее руку и положил себе на грудь.

– Мм… пожалуй, только не сейчас.

Ей вспомнились слова Лассе. В течение десяти лет он всегда говорил: “Только не сейчас”. А в Нью-Йорке вдруг решился.

В серьезности его намерений на тот момент она не сомневалась, несмотря на то что по возвращении домой все изменилось.

О произошедшем потом ей думать не хотелось. Как люди меняются, и иногда кажется, будто в каждом человеке присутствует несколько версий той же личности. Лассе был ей близок, он сам ее выбрал. Вместе с тем существовал другой Лассе, оттолкнувший ее от себя. Фундаментальная психология в чистом виде, думала она.

Однако ее это все равно пугало.

– Микаэль, есть ли что-нибудь, чего ты боишься? – тихо спросила она. – Что-нибудь, что тебя особенно пугает?

Он не ответил, и она поняла, что он уснул.

Она немного полежала, размышляя о Микаэле.

Что она в нем нашла? Красивый.

Похож на Лассе.

Он заинтересовал ее, несмотря на то что производил впечатление человека заурядного. Или как раз благодаря этому.

Классическая мещанская среда. Вырос в Сальтшёбадене[47], в окружении папы, мамы и младшей сестры. Надежно и уютно. Никаких проблем с деньгами. Школа и футбол, а затем вперед, по папиным стопам. Сказано – сделано.

Незадолго до того, как они встретились, папа покончил с собой, и Микаэль ни за что не хотел говорить на эту тему. Каждый раз, когда она пыталась завести об этом речь, он выходил из комнаты.

Смерть папы оставалась открытой раной. Они явно были очень близки. С мамой и сестрой она встречалась лишь однажды. Она уснула у него за спиной.

В половине четвертого утра она проснулась, обливаясь потом. Третью ночь подряд ей снилась Сьерра-Леоне, и снова заснуть после этого было невозможно. Микаэль спал рядом крепким сном, и она осторожно встала, стараясь его не разбудить.

Он не любил, когда она курила в квартире, но она включила на кухне вытяжку, села и зажгла сигарету.

Думая о Сьерра-Леоне, она взвешивала, правильно ли поступила, отказавшись проверять факты для издательства.

Это могло бы стать более умным и осторожным шагом на пути к преодолению пережитого, чем встреча с глазу на глаз с ребенком-солдатом, таким как Самуэль Баи.

Сьерра-Леоне стала для нее разочарованием во многих отношениях. Она так и не сумела сблизиться с детьми, которым предполагала помочь начать лучшую жизнь. Ей запомнились их пустые лица и отвращение к сотрудникам миссий. Она быстро осознала, что являлась для них одной из “других”. Взрослая белая чужестранка, которая, вероятно, больше пугала, чем помогала. Дети кидали ей вслед камни. Они полностью утратили доверие к взрослым. Никогда еще она не чувствовала себя настолько бессильной.

А теперь она потерпела неудачу с Самуэлем Баи.

Разочарование, подумала она. Если Сьерра-Леоне стала для нее разочарованием, то ее жизнь в данный момент, семь лет спустя, представлялась ей не менее крупным разочарованием.

Она сделала несколько бутербродов и, запивая их соком, размышляла о Лассе и Микаэле.

Лассе ее предал.

А Микаэль, он тоже стал разочарованием? Ведь у них все начиналось так хорошо.

Неужели их разносит в разные стороны еще до того, как они успели сблизиться по-настоящему?

По сути дела, нет никакой разницы между ее работой и личной жизнью. Лица стали сливаться. Лассе. Самуэль Баи. Микаэль. Тюра Мякеля, Карл Лундстрём.

Все вокруг нее чужаки.

Ускользают от нее, выходят из-под контроля.

Она опять подсела к плите и закурила новую сигарету, глядя, как дым исчезает в вытяжке. Маленький магнитофон лежал на столе, и она потянулась за ним.

Час был уже очень поздний, и следовало бы попробовать поспать, но она не смогла устоять перед искушением и включила магнитофон.

…всегда боялся высоты, но ему так хотелось прокатиться на колесе обозрения. Если бы не он, ничего бы не случилось, а он к тому времени уже говорил на сконском диалекте, повзрослел и научился хорошо зашнуровывать ботинки. Черт, как трудно вспоминать. Но он был чертовски избалован, ему вечно требовалось добиваться своего.

София почувствовала, что расслабляется.

Когда начинаешь засыпать, мысли обретают полную свободу.

Дверь

открылась, и к нему вошла светлая женщина. Она была тоже голой, и он впервые увидел женщину без одежды. Даже мать не показывалась ему в таком виде.

Он прикрыл глаза.

Она скользнула к нему и молча лежала рядом, нюхая его волосы и бережно гладя по груди. Настоящей матерью она ему не приходилась, но она его выбрала. Просто посмотрела на него и, улыбнувшись, взяла за руку.

Прежде его никто так не ласкал, и прежде он никогда не чувствовал себя так уверенно.

Остальные всегда сомневались. Не прикасались, а щупали его.

Проверяли, годится ли он.

А светлая женщина не сомневалась.

Он снова прикрыл глаза, предоставив ей делать с ним все что угодно.

матрас

после их упражнений намок. Несколько дней они не занимались ничем другим, только лежали в постели, упражнялись и спали попеременно.

Когда он не совсем понимал, чего именно она от него хочет, она заботливо показывала ему, что имела в виду. Хоть все для него было в новинку, он оказался легкообучаемым адептом, и со временем у него получалось все более ловко.

Труднее всего ему было научиться управляться с предметом, напоминающим коготь.

Часто он тянул слишком слабо, и тогда ей приходилось показывать ему, как следует ее царапать, чтобы раны начинали кровоточить.

Если он тянул слишком сильно, она стонала, но не предпринимала попыток его наказать, и он решил, что чем сильнее тянуть, тем лучше, хотя толком не понимал почему.

Возможно, потому, что она ангел и не способна чувствовать боль.

потолок

и стены, пол и матрас, скрипящий пластик под ногами и маленькая комнатка с душем и туалетом – все это принадлежало ему.

Дни заполнялись поднятием тяжестей, мучительными упражнениями для живота и бесконечным кручением педалей на велотренажере, который она установила в углу комнаты.

В туалете имелся маленький шкафчик. Там стояло множество масел и кремов, которыми она каждый вечер его натирала. Некоторые из них сильно пахли, но они снимали боль в мышцах после тренировок. Другие пахли чудесно, и от них его кожа становилась гладкой и эластичной.

Глядя на себя в зеркало, он напрягал мышцы и улыбался.

комната

походила на страну, из которой он приехал. Тихая, надежная и чистая.

Он помнил, что говорил великий китайский философ о способности человека обретать знания.

Я слышу и забываю, я вижу и запоминаю, я делаю и понимаю.

Слова излишни.

Надо только смотреть на нее и запоминать, каких действий она от него хочет. Потом он будет делать и понимать.

Комната была тихой.

Каждый раз, когда он собирался что-нибудь сказать, женщина прикладывала ему ко рту руку и шикала, а сама общалась с ним, что-то глухо буркая в нужный момент или используя язык глухонемых. Вскоре он уже не произносил ни единого слова.

Он видел по ее глазам, как она им довольна. Когда он клал голову ей на колени и она гладила его по коротеньким волосам, он ощущал спокойствие, кратким хмыканьем показывая ей, как ему приятно.

Комната была надежной.

Он наблюдал за женщиной и учился, задалбливал, чего именно она от него ждет, и со временем, перестав мыслить словами и предложениями, стал соотносить приобретенный опыт с собственным телом. Счастье выражалось теплом в животе, беспокойство – напряжением мускулов затылка.

Комната была чистой.

Он только делал и понимал. Чистые ощущения.

Он не произносил ни слова. Думал образами.

Ему предстояло стать телом, и только.

Слова бессмысленны. Они не должны присутствовать в мыслях.

Однако они оттуда не уходили, и он ничего не мог с этим поделать.

Гао, думал он. Меня зовут Гао Лянь.

Квартал Крунуберг

Закончив разговор с Софией Цеттерлунд, Жанетт Чильберг пребывала в подавленном настроении. Она знала, что получить санкцию прокурора будет нелегко. Фон Квист обязательно упрется – в этом она не сомневалась.

И еще эта София Цеттерлунд.

Ее холодность Жанетт не понравилась. Слишком рациональна и бессердечна. Ведь речь идет о двух убитых молодых людях, и раз у нее есть возможность помочь, почему же она не хочет? Неужели все дело в профессиональной гордости и обязанности соблюдать конфиденциальность?

Жанетт чувствовала, что все застопорилось.

Утром они с Хуртигом тщетно пытались связаться с Ульрикой Вендин – девушкой, которая семь лет назад заявила на Карла Лундстрёма, обвинив его в побоях и изнасиловании. Полученный в справочной номер телефона больше не функционировал, а когда они поехали по ее адресу в Хаммарбюхёйден, им никто не открыл. Жанетт надеялась, что, увидев оставленную в почтовом ящике записку, девушка позвонит им, как только придет домой. Но пока телефон молчал.

Не расследование, а мучительное преодоление препятствий.

Она чувствовала, что ей необходимы перемены. Новые задачи.

Если ей хочется продвинуться в полицейской иерархии, это будет означать сидение в офисе и административные обязанности.

Но разве этого ей хочется?

Пока она изучала служебную записку с информацией о трехнедельных курсах повышения квалификации в допросах детей, в дверь постучали.

Вошел Хуртиг в сопровождении Олунда.

– Мы собираемся выпить пива. Пойдешь с нами?

Она посмотрела на часы. Половина пятого. Оке готовит ужин. Тушеные макароны с фрикадельками перед телевизором. Молчание, отдающее тем, что общей у них теперь осталась только скука.

Перемены, подумала Жанетт.

Скомкав служебную записку, она бросила ее в корзину для бумаг. Три недели за партой.

– Нет, не могу. Как-нибудь в другой раз, – ответила она, вспомнив, что обещала себе согласиться.

– Конечно, увидимся завтра, – с улыбкой кивнул Хуртиг. – Смотри не уработайся вконец. – Он закрыл за собой дверь.

Перед тем как собрать вещи, чтобы идти домой, Жанетт приняла решение.

Первым делом она наскоро пообщалась с Юханом, и они договорились, что тот узнает, нельзя ли ему переночевать у Давида, затем позвонила в кинотеатр и забронировала два билета на ранний сеанс. Перемена, конечно, не кардинальная, но все-таки маленькая попытка встряхнуть их серые будни. Сперва кино, потом ужин. Возможно, бокал пива.

Оке ответил на звонок раздраженно.

– Чем ты занимаешься? – спросила она.

– Тем, чем обычно занимаюсь в это время. А что делаешь ты? – Собираюсь домой, но мне подумалось, что мы могли бы вместо этого встретиться в городе. – Вот как, есть важный повод?

– Нет, просто я подумала, что мы с тобой давно не делали ничего приятного.

– Юхан идет домой, и я стою…

– Юхан переночует у Давида, – перебила она.

– Ну тогда ладно. Где встретимся?

– Перед “Сёдерхалларна”[48]. В четверть седьмого.

Закончив разговор, Жанетт сунула телефон в карман куртки. Она надеялась, что муж обрадуется, но он откликнулся скорее холодно. С другой стороны, это ведь только поход в кино. Впрочем, он мог бы проявить хоть немного энтузиазма, думала она, выключая компьютер.

Пройдя мимо памятника Анне Линд[49], Жанетт увидела Оке. Он стоял с мрачным видом, она остановилась и стала его разглядывать. Двадцать лет вместе. Два десятилетия.

Она подошла к нему.

– Примерно семь тысяч, – улыбаясь, сказала она.

– Что? – удивился Оке.

– Вероятно, немного дольше. У меня ведь неважно с математикой.

– Ты о чем?

– Мы провели вместе около семи тысяч дней. Представляешь?

Двадцать лет.

– Мм…

“Индира”

“Уникальное исследование человеческого унижения” – первый в мире полнометражный фильм, снятый мобильным телефоном, был, возможно, не лучшим из виденных Жанетт фильмов, но уж точно не таким плохим, как считал Оке.

– Лучше бы ты послушалась меня, – прошептал Оке ей на ухо, – и мы сходили бы на “Индиану Джонса”. А так просто выбросили двести крон.

Жанетт отстранилась и встала с кресла.

Они молча вышли из кинотеатра и через площадь Медборгарплатсен двинулись к Гётгатан.

– Ты голоден? – спросила Жанетт, повернувшись к Оке. – Или просто зайдем куда-нибудь выпить пива?

– Пожалуй, немного голоден, – ответил Оке, глядя прямо перед собой. – Чего тебе хочется?

Жанетт чувствовала, что начинает раздражаться.

Она приглашает его в кино, предлагает пиво или где-нибудь перекусить, а он только все отвергает и не проявляет никакого интереса.

– Не знаю. Может, лучше поехать домой, ты ведь наверняка вымотан после тяжелого дня, – язвительно сказала она.

– Да, так и есть, – отозвался он. – Я действительно безумно устал.

Жанетт остановилась и взяла его за куртку.

– Прекрати. Я просто пошутила. Конечно, пойдем есть. Давай дойдем до “Индиры” на Бундегатан.

– Ладно, ладно. – Он посмотрел на нее. – Небольшой перекус, конечно, не повредит.

Жанетт показалось, что это прозвучало так, словно он приносит жертву. Будто необходимость провести в ее обществе еще пару часов вынуждала его делать над собой усилие.

Индийский ресторан был переполнен, и им пришлось десять минут подождать, пока освободится столик, что, похоже, еще больше рассердило Оке. Когда они наконец уселись за доставшийся им столик в глубине подвального этажа, Оке заметно помрачнел.

Жанетт попыталась вспомнить, когда они в последний раз ели индийскую еду. Пять лет назад? А вообще ходили в ресторан? Пожалуй, года два назад. В годы до рождения Юхана, в середине девяностых, когда в центре города один за другим открывались индийские рестораны, они с Оке какое-то время посещали их минимум раз в неделю.

Они заказали каждый по бокалу “Кингфишера”, и вскоре им подали еду. Жанетт не мудрствуя взяла палак панир, а Оке выбрал блюдо из цыпленка, сильно приправленное перцем чили. Быстрое обслуживание, похоже, подняло ему настроение. Или так подействовало пиво. Он уже приступил ко второму бокалу. – Вкусно, – проглотив очередную порцию шпината, заметила Жанетт. – Правда, я трусиха…

– Да, ты вечно выбираешь то же самое.

Вечно то же самое? Жанетт знала, что он не менее предсказуем. Всегда выбирает самые острые блюда, объясняя ей, почему следует есть острую пищу, а к концу трапезы ему делается плохо, и он требует немедленно ехать домой.

– Ты и раньше всегда ела это же, – продолжил он. – Почему ты не пробуешь ничего нового?

– Наверное, я трусиха. А как тебе твое блюдо?

– Острое, – ухмыльнулся Оке. – Хочешь попробовать?

– С удовольствием.

Жанетт взяла пол-ложки, и этого оказалось более чем достаточно. Ей пришлось заливать съеденное не только пивом, но и водой.

– Как ты можешь это есть? – засмеялась она. – Кроме остроты, ничего не чувствуется. – Из глаз у нее потекли слезы, и ей пришлось вытираться салфеткой.

Его последующие слова вызвали у нее ощущение дежавю.

– Во-первых, это полезно. Острота убивает желудочные бактерии и вызывает потоотделение. Включается охладительная система тела. Поэтому в жарких странах всегда едят острое. Во-вторых, от этого ловишь чертовский кайф. В мозгу начинают носиться эндорфины, и ты просто балдеешь.

– А в-третьих, это чертовски круто, – добавила она, зная, что он ухмыльнется и согласится.

– Полезно и круто, – улыбнулся он.

Она посмотрела на тарелку. Он уже почти доел. Скоро ему станет плохо. Он называл это “комой чили”.

Они заказали еще по бокалу пива, и она заметила, что он начинает пьянеть. От острой еды у него раскраснелось лицо и выступил пот. Но он не успокоится, пока тарелка не опустеет.

Оке позаботился о том, чтобы довести до сведения персонала, что блюдо ему понравилось, но он предпочел бы, чтобы оно было еще острее. Потом повторил им то, что уже говорил жене по поводу острой пищи. Официант согласно кивал.

Жанетт почувствовала, что муж ей надоел. Она попыталась сменить тему, но он не проявил никакого интереса, и она поняла, что, вероятно, тоже ему надоела.

Через час Жанетт констатировала, что разговаривали они только о еде, причем это было не более чем повтором разговора, который они вели уже раз десять, пятнадцать лет тому назад.

Застой, подумала она, глядя на Оке.

Перед ним уже стоял новый бокал пива, и последние пятнадцать минут он был поглощен мобильным телефоном. Каждую вторую минуту он отпивал несколько больших глотков, а каждую пятую смотрел на часы. Его телефон периодически вибрировал. – Кому ты пишешь?

– Ну… тут есть один новый художественный проект. Новый контакт.

Жанетт заинтересовалась. Неужели дело наконец сдвинулось с мертвой точки? – Что? Расскажи.

– Подожди… – Он отпил еще глоток пива. – Я только отправлю сообщение.

Снова молчание. Она заметила, что Оке бледнеет на глазах. Он отложил телефон на стол, прикрыл рот рукой и рыгнул. Глаза у него блестели. – У тебя нет самарина?[50] – Изжога?

– Ну, после чили требуется что-нибудь оснóвное. – Он попробовал улыбнуться, но у него не получилось.

– К сожалению, нет, – сказала Жанетт. – Но можно спросить у персонала. В крайнем случае тебе, наверное, могут принести ложку соды.

Она намеревалась пошутить, но он явно этого не уловил. – Наплевать, я пойду в туалет. Ты пока расплатись, чтобы мы смогли сразу уйти.

Он встал и скрылся в туалете. Жанетт знала, что он просидит там довольно долго, а потом предложит ехать домой на такси. Она заплатила за еду и стала ждать.

Новый художественный проект, думала она. Интересно, что за контакт у него появился?

Минут через двадцать он вернулся к столику, с покрасневшими от слез глазами и с жалким выражением лица. Взял со стула куртку, даже не присев.

– Ты расплатилась?

– Конечно. Как ты себя чувствуешь?

Он, не отвечая, стал натягивать куртку.

– Ты вызвала такси?

– Нет, я подумала, что мы могли бы поехать на метро.

– Забудь. Мне надо домой, как можно скорее. У меня что-то с животом.

“Кома чили” поставила на вечере точку.

Выйдя из ресторана, Жанетт снова спросила о художественном проекте. Оке ответил уклончиво, пробормотав, что из этого, наверное, ничего не получится.

– Ты говорил, что очень устал сегодня. – Жанетт остановила такси, и оно подъехало к тротуару. – Ты рисовал?

Он вздохнул. Казалось, его сейчас стошнит. Четыре больших бокала пива за час, подумала Жанетт. И еще эта еда. Не хватает только, чтобы его вырвало в такси.

– Нет, – в конце концов ответил он. – Я откопал кое-какие старые вещицы и собираюсь довести их до ума.

Шофер такси деликатно погудел, напоминая им, что таксометр включен.

– Ну что ж, хорошо… – Жанетт помнила случаи, когда Оке собирался довести старые картины до ума. Это всегда кончалось тем, что он решал, будто они стали хуже, или просто уничтожал их. – Гамла Эншеде. Сколько вы возьмете? – спросил Оке, открывая дверцу машины.

– Я работаю по таксометру, – ответил шофер. – Выйдет две-три сотни.

Жанетт села на переднее сиденье. Она понимала, что вечер выльется ей в кругленькую сумму. “И чего ради?” – подумала она, когда Оке плюхнулся на заднее сиденье.

– Вы ведь знаете дорогу? Когда будем подъезжать, я покажу, куда дальше, – обратилась она к шоферу.

Он посмотрел на нее, наморщив лоб:

– Мне кажется, мы где-то встречались.

Жанетт обладала хорошей памятью на лица и через несколько секунд сообразила, откуда его знает. Лицо принадлежало ее однокласснику. Глаза почти не изменились, рот в целом сохранил очертания, но губы уже не такие пухлые. Казалось, будто перед ней лицо ребенка, спрятанное под многочисленными слоями жира и обвислой кожи, и она не смогла сдержать смеха.

– Господи… Магнус? Это ты?

Он рассмеялся в ответ и провел рукой по почти лысой голове, словно желая скрыть следы возраста. Жанетт помнила, что у него были длинные вьющиеся волосы, причем рыжевато-каштановые. Теперь же то немногое, что от них осталось, было в лучшем случае мышиного цвета.

– Неттан?

Она кивнула. Давненько ее никто так не называл.

– Ради старой дружбы возьму сто пятьдесят, – сказал он, выключая таксометр. Потом улыбнулся ей и выехал на улицу.

Ради старой дружбы, подумала она. Он считался у них в классе главным хулиганом и однажды побил ее. На уроке физкультуры, в седьмом классе. Он был из тех, кого вообще-то следовало избегать, а Жанетт не стала.

Посмотрев на него, она поняла, что он думает о том же самом. – Ну… – заговорил он, когда они вывернули на Кольцевую дорогу, – что ты поделываешь?

– Работаю в полиции.

– Вот черт, может, лучше снова включить эту штуку? – засмеялся он, постучав по таксометру.

– Не волнуйся.

Они остановились перед светофором. Магнус протянул руку назад и поздоровался с Оке, которому, казалось, стало уже совсем плохо.

– Вы женаты? – Вопрос был адресован им обоим, но Оке отвернулся и скрючился на заднем сиденье.

– Да, – ответила Жанетт. Зажегся зеленый, и машина двинулась дальше. – А ты?

– Холостяк. Вожу такси… – Он повернул на мост. – Должен сказать, меня не удивляет, что ты стала полицейским.

– Это почему же?

– Это совершенно естественно. – Он посмотрел на нее многозначительно. – Ты уже тогда была полицейским нашего класса. С собственным мнением по любому поводу. Оглядываясь сейчас назад, я считаю, что ты была довольно крутой.

Крутой? Жанетт даже не могла сосчитать, сколько раз плакала в детстве. Школа, в которую они ходили, приютила многих любителей поиздеваться, он был одним из них, и хоть сама она разбиралась с ними довольно успешно, мысль о том, что пришлось пережить некоторым другим, причиняла боль.

– Я хочу сказать, – продолжил он, – кое-кто из нас ведь поступал довольно гадко. Помнишь того парня с очками? И молчаливую девчонку?

– Конечно. Фредрик и Анн-Кристин.

Она помнила их более чем хорошо.

– Именно. Мы делали им всякие пакости, а ты нам чертовски мешала. Все время нас доставала… Еще б ты не стала полицейским! Твой папаша ведь тоже служил в полиции? – Он снова рассмеялся.

– Ты едешь слишком быстро, – заметила Жанетт с непроницаемым видом.

Он сбавил скорость, и улыбка сошла с его лица.

– Извините. Я немного отвлекся.

Жанетт подумала обо всех тех эпизодах, когда ей приходилось вмешиваться. Тогда они только потешались над ней, говорили гадости.

Теперь же он сразу подчинился.

Остаток вечера Оке провел, бегая между постелью и туалетом. Около полуночи он, похоже, уснул. Жанетт сидела в кресле, в гостиной, и смотрела плохой фильм про американских полицейских, охотившихся за террористами. Ей стало очень скучно, и она открыла бутылку вина.

Как предсказуемо, думала она, отчасти имея в виду фильм, а отчасти их с Оке отношения.

Неужели она тоже предсказуема? Вероятно.

Палак панир.

Главный коп класса уже в средней школе.

прошлое

Она – единственная девчонка в компании, устроившейся летом на эту работу. Пятнадцать подстрекающих друг друга парней, а лаборатория совсем небольшая, особенно когда все время идет дождь и у них нет возможности сидеть на улице. Они обычно дуются в карты на то, кто отправится с Девочкой-вороной в другую комнату.

В середине августа в Упсалу на неделю приехал передвижной луна-парк. Большая зеленая равнина позади старой казармы заполнена каруселями, аттракционами и торговыми палатками.

Ей предстоит показать все это Мартину, пока его родители будут ужинать в центре города.

Мартин – само обаяние, и она замечает, что он особенно рад тому, что остался с ней вдвоем. После проведенных вместе нескольких летних каникул она стала его лучшим другом, и, если надо поговорить о чем-то важном, он всегда приходит к ней. Если ему грустно или хочется сделать что-нибудь интересное, но запрещенное.

Весной она так скучала по нему, что по нескольку раз в неделю ездила на автобусе к ним на виллу, в пригородный район, чтобы навестить его.

Ей не хватало их совместных летних игр, их тайн. При родителях получалось совсем не то, поскольку они все время норовили вмешиваться и командовать, не обладая то ли знаниями, то ли достаточной сообразительностью, чтобы понять, чего на самом деле хочется и не хватает Мартину.

Она предполагает, что это последнее лето, которое они проведут вместе, поскольку папе Мартина предложили новую, хорошо оплачиваемую работу в Сконе, на юге страны. Семья должна переехать туда в начале сентября, и мама Мартина говорила, что они уже якобы подыскали аккуратную и ответственную няню.

Виктория пообещала его родителям встретиться с ними в восемь часов возле колеса обозрения, где Мартин сможет закончить вечер прекрасным видом на Упсальскую равнину. Оттуда наверняка можно даже разглядеть их дом.

Мартин весь вечер с большим энтузиазмом ждал катания в вышине. В каком бы месте луна-парка они ни находились, отовсюду было видно колесо обозрения с гондолами, летящими над землей на высоте почти тридцать метров.

Сама она никакой радости по поводу предстоящего катания не испытывала, поскольку оно должно было не только стать завершением вечера, но, возможно, вообще поставить точку на их общении.

Больше ничего уже не будет.

Ей не хотелось, чтобы при этом присутствовали взрослые. Поэтому она предложила проехаться на колесе прямо сейчас, чтобы потом, когда придут папа с мамой, прокатиться еще раз. Тогда он сможет показывать им разные места еще до того, как они успеют обнаружить их сами.

Мартину идея очень понравилась, и прежде чем пойти и встать в очередь, они купили по бутылочке лимонада. Когда они оказываются прямо под колесом и смотрят вверх, у них начинает кружиться голова. Ужасно высоко! Она кладет руку ему на плечо и спрашивает, не страшно ли ему.

– Чуть-чуть, – отвечает он, но она видит, что он лукавит.

Она взъерошивает ему волосы и смотрит прямо в глаза. – Не бойся, Мартин, – говорит она как можно убедительнее. – Ведь я с тобой, а значит, ничего страшного случиться не может.

Когда они занимают места в одной из гондол, он улыбается ей, судорожно сжимая ее руку. По мере того как рассаживаются новые пассажиры, а они постепенно поднимаются выше и выше, Мартин все крепче держит ее под руку. Когда гондола накреняется и, пока внизу заполняется последняя кабинка, они ненадолго повисают почти на самом верху, он говорит, что больше не хочет кататься.

– Я хочу спуститься вниз.

– Но, Мартин, – возражает она, – раз уж мы забрались так высоко, мы можем увидеть всю дорогу до твоего дома, тебе ведь интересно на нее посмотреть? – Она показывает ему окружающий ландшафт, указывая пальцем на разные места, как в свое время указывала в лесу. – Посмотри туда, – говорит она, – вон купальные мостки, а там фабрика.

Но Мартин отказывается смотреть.

– Ну пожалуйста… давай поедем обратно вниз, – просит он с отчаянием в голосе.

Она не понимает. Ему ведь понравилась ее идея, и он совсем замучил ее этим колесом. А теперь вдруг не хочет.

У нее возникает желание взять и как следует встряхнуть его, но, увидев выступившие слезы, она сдерживается.

Когда колесо вновь приходит в движение, он смотрит на нее и вытирает слезы рукавом футболки. На третьем обороте его страх, похоже, как ветром сдуло, и у него просыпается любопытство к открывающимся перед ними видам.

– Ты лучше всех на свете, – шепчет она ему на ухо, и они со смехом обнимаются.

С колеса обозрения они видят много знакомых мест. Видят игровую площадку и холмы, где часто катались зимой на санках. Правда, дом Мартина им рассмотреть не удается, поскольку его заслоняет лес. Позади зданий казармы виднеются река Фюрисон, мост Кунгсэнгсбрун и очистные сооружения.

Вдоль реки за деревьями мелькают плавучие домики. Возле одного из мостков купаются ребятишки, и их смех долетает даже до гондолы.

– Я тоже хочу купаться, – заявляет Мартин.

До встречи с его родителями остается почти сорок пять минут, а до речки совсем недалеко. Однако уже похолодало, и у них нет купальных принадлежностей. К тому же она знает, как там неприятно пахнет, если ветер дует не с той стороны, принося с собой с расположенных поодаль очистных сооружений сладковатый, удушающий запах грязи и испражнений.

Но он уперся. Хочет только купаться. И поскольку этот вечер для них особый, она уступает, не слишком сильно протестуя.

Ее снова охватывает ощущение, что вечер не получается таким идеальным, как ей хотелось.

Когда катание на колесе обозрения заканчивается, он сразу же рвется на речку.

Они выбираются из толпы на территории луна-парка, огибают здания казармы и устремляются по тропинке, ведущей по напоминающему ущелье спуску к Фюрисон.

Мостки, возле которых совсем недавно купались дети, пусты, только на одном из столбов осталась забытая купальная простыня. На черной речной воде покачиваются темные, пустые плавучие домики.

Она решительно выходит на мостки, наклоняется и щупает воду.

Позже ей так и не удастся понять, как она могла потерять его.

Он просто вдруг взял и пропал.

Она зовет его. Отчаянно ищет в кустах и прибрежном тростнике. Падает и ранится до крови об острый камень. Но Мартина нигде нет.

Она выбегает обратно на мостки, но видит, что вода совершенно спокойная. Ничего.

Ни единого движения.

Такое ощущение, будто она находится в мутном пузыре, отсекающем все внешние звуки и впечатления.

Поняв, что ей его не найти, она бежит на подкашивающихся ногах обратно к луна-парку и бесцельно блуждает среди торгующих пивом палаток и каруселей, пока наконец не оседает посреди одной из оживленных дорожек.

Ноги идущих мимо людей и удушающий запах попкорна. Мигающие разноцветные огни.

Она чувствует, что кто-то причинил Мартину вред. И тут прорываются слезы.

Когда ее находят родители Мартина, общаться с ней невозможно. Она безутешно рыдает и уже успела описаться.

– Мартин пропал, – повторяет она.

Она слышит, как где-то на заднем плане папа Мартина вызывает санитара, и чувствует, как ее закутывают в плед. Кто-то берет ее за плечи и укладывает в устойчивое безопасное положение.

Поначалу они не слишком волнуются за Мартина, поскольку территория невелика и здесь достаточно народу, способного позаботиться об одиноком ребенке.

Однако после получасовых поисков беспокойство начинает закрадываться. На территории парка Мартина нет, и еще через полчаса папа звонит в полицию. Начинают более систематично обыскивать прилегающую к парку местность.

Но в тот вечер Мартина не находят. Только на следующий день, начав обследовать дно реки, обнаруживают его тело.

Судя по травмам, он утонул, возможно, ударившись головой о камень. Примечательно, однако, что тело, по всей видимости, вечером или ночью получило сильные повреждения. Эксперты пришли к заключению, что их нанес винт моторной лодки.

Викторию на несколько дней кладут в Академическую больницу для наблюдения. В первые сутки она не произносит ни слова, и врачи определяют, что она находится в глубоком шоке.

Только на второй день ее разрешают допросить, и с ней случается истерика, продолжающаяся не менее двадцати минут.

Ведущему допрос полицейскому она объясняет, что Мартин исчез после катания на колесе обозрения и что, не сумев его отыскать, она впала в панику.

На третьи сутки пребывания в больнице Виктория просыпается посреди ночи. Она чувствует, что за ней наблюдают и что в комнате воняет. Когда глаза привыкают к темноте, она видит, что вокруг никого нет, но не может отделаться от ощущения, будто на нее кто-то смотрит. И еще этот удушающий запах, точно от испражнений.

Она осторожно выбирается из постели и выходит в коридор. Там горит свет, но тихо.

Виктория озирается в поисках источника своего беспокойства. И видит его – мигающую красную лампочку. Осознание жестокости ударяет ей под дых.

– Выключите! – кричит она. – Черт возьми, вы не имеете права меня снимать!

Слышатся быстро приближающиеся со всех сторон шаги. Она так и думала. Они сидели и караулили ее, проследили и задокументировали каждое ее движение, тщательно записали каждое сказанное ею слово.

Возможно, за всю жизнь.

Как она могла быть такой дурой, что не заподозрила этого раньше?

Одновременно возникают трое ночных дежурных.

– В чем дело? – спрашивает один, а двое других хватают ее за руки.

– Идите к черту! – кричит она. – Отпустите меня и прекратите свои записи! Я ничего не сделала!

Санитары не отпускают, а когда она оказывает сопротивление, только крепче обхватывают ее.

– Ну-ну, угомонись! – пытается успокоить один.

Ей слышно, как они разговаривают у нее за спиной и о чем-то сговариваются. Заговор столь очевиден, что это просто смешно.

– Кончайте разговаривать своими чертовыми кодами и прекратите шептаться! – ожесточенно требует она. – Объясните, что происходит. И не пытайтесь, я ничего не сделала, это не я размазала какашки по окну.

– Да, мы знаем, что не ты, – говорит один.

Они пытаются ее успокоить. Лгут ей прямо в лицо, а ей некого позвать, никто ей не поможет. Она в их власти.

– Прекратите! – кричит она, увидев, что один из них готовит шприц. – Отпустите мои руки!

Затем она погружается в глубокий сон. Отдых.

Утром к ней приходит психиатр. Он спрашивает, как она себя чувствует.

– Что вы имеете в виду? – удивляется она. – Со мной все в порядке.

Психиатр объясняет Виктории, что чувство вины за смерть Мартина спровоцировало у нее галлюцинации. Психоз, паранойю, посттравматический стресс.

Виктория молча и спокойно выслушивает его, но внутри у нее поднимается немое и решительное сопротивление, точно надвигающаяся буря.

Кухня

была обставлена как примитивная лаборатория для вскрытия. На полках в кладовке вместо обычных консервных банок и продуктов питания теперь стояли бутылочки с глицерином, ацетатом калия и множеством других химикалий.

На стерильном столе возле мойки лежали различные обыкновенные инструменты: топор, пила, плоскогубцы, кусачки и большие клещи.

На полотенце лежали инструменты поменьше: скальпель, пинцет, иголки и нитки, а также продолговатый инструмент с крючком на одном конце.

Закончив работу, она завернула тело в чистую белую простыню. Банку с отрезанными гениталиями она поставила в кухонный шкаф вместе с другими сосудами.

Немного припудрила ему лицо, аккуратно подвела карандашом глаза и покрасила губы светлой помадой.

В завершение она сбрила весь имеющийся на теле легкий пушок, поскольку обнаружила, что под воздействием формалина тело немного сжимается, а кожа разбухает. А теперь волоски втянутся вовнутрь, и кожа будет более гладкой.

Когда все было закончено, мальчик выглядел почти как живой.

Будто он спит.

Данвикстулль – Данвикская таможня

[51]

Третьего мальчика обнаружили возле площадки для игры в петанк, неподалеку от Данвикской таможни, и, по мнению знатоков, он являл собой хороший пример удачного бальзамирования.

Жанетт Чильберг пребывала в отвратительном настроении. Не только потому, что они проиграли матч против команды “Грёндаль”, но и поскольку она, вместо того чтобы поехать домой и принять душ, направлялась осматривать еще одно место убийства.

Прибыла она туда потной и по-прежнему в спортивном костюме. Поздоровалась со Шварцем и Олундом, а затем направилась к курившему возле заграждения Хуртигу. – Как прошел матч? – поинтересовался Олунд.

– Продули, два – три. Неправильный штрафной, автогол и порванная крестообразная связка у нашего вратаря.

– Ну-ну. Я всегда говорю, что девушкам не надо играть в футбол, – с ухмылкой вставил Шварц. – У вас вечно возникают проблемы с коленками. Вы просто-напросто не созданы для этого.

Жанетт разозлилась, но у нее не было сил снова ввязываться в спор. Как только речь заходила о ее игре в футбол, коллеги неизменно отпускали тот же комментарий. Правда, ей казалось странным, что у такого молодого парня, как Шварц, такие замшелые, устаревшие взгляды.

– Это я уже знаю. А как дела тут? Уже известно, кто он? – Пока нет, – ответил Хуртиг. – Но меня беспокоит, что это уж больно напоминает наши предыдущие случаи. Парень забальзамирован и выглядит совершенно живым, только чуть бледноватым. Кто-то положил его на плед, так что создавалось впечатление, будто он лежит и загорает.

Олунд указал на рощу рядом с площадкой для петанка.

– Что-нибудь еще?

– По мнению Андрича, тело теоретически могло пролежать здесь пару дней, – сообщил Хуртиг. – Самому мне это представляется невероятным. Ведь он все-таки лежит на открытом месте. Лично мне показалось бы довольно странным, если бы я увидел, что кто-то лежит на пледе среди ночи.

– Возможно, прошлой ночью тут никто не проходил.

– Да, конечно, но все-таки…

Жанетт Чильберг проделала все, что от нее ожидалось, и затем попросила Иво Андрича позвонить, как только он подготовит отчет. Ей хотелось обсудить с ним все детали устно, поэтому она разрешила ему звонить в любое время суток.

Олунд и Шварц получили приказ остаться и дождаться первого отчета криминалистов.

Через два часа после прибытия на место преступления Жанетт снова села в машину, чтобы ехать домой, и только тут почувствовала боль в мышцах после футбола.

Миновав транспортную развязку в Сикле, она позвонила Деннису Биллингу.

– Здравствуйте, это Жанетт. Вы заняты?

– Направляюсь домой, – ответил начальник запыхавшимся голосом. – Какую картину ты там обнаружила?

Она свернула к мосту, ведущему в Хаммарбюхёйден. – Ну, еще один мертвый мальчик. Как продвигается дело с Лундстрёмом и фон Квистом?

– Фон Квист, к сожалению, против того, чтобы выпускать Лундстрёма для допроса. В данный момент я ничего поделать не могу. – Мда, но почему он так чертовски сопротивляется? Он что, играет с Лундстрёмом в гольф?

– Осторожно, Жанетт. Мы оба знаем, что фон Квист талантливый…

– Ерунда!

– Во всяком случае, дело обстоит именно так. Я должен заканчивать. Поговорим завтра.

Деннис Биллинг положил трубку.

Когда она свернула направо, на Эншедевэген, и остановилась перед светофором после круглой развязки, у нее зазвонил телефон.

– Жанетт Чильберг.

– Да… здравствуйте, меня зовут Ульрика. Вы меня искали.

Голос звучал робко. Жанетт поняла, что это Ульрика Вендин.

– Ульрика? Как хорошо, что ты позвонила.

– А-а, что вас интересует?

– Карл Лундстрём.

В трубке замолчали.

– О’кей, – произнесла девушка немного погодя. – Зачем? – Мне бы хотелось поговорить о том, как он с тобой обошелся, и я надеюсь, что ты сможешь мне помочь.

– Черт… – вздохнула Ульрика. – Не знаю, в силах ли я снова к этому возвращаться.

– Я понимаю, что тебе трудно. Но это ради благого дела. Ты можешь помочь другим, рассказав все, что знаешь. Если его посадят за то, в чем его сейчас обвиняют, ты сможешь добиться справедливости.

– В чем его обвиняют?

– Если у тебя завтра есть возможность встретиться со мной, я тебе все расскажу. Не возражаешь, если я подъеду к тебе домой?

В трубке опять замолчали, и Жанетт несколько секунд слушала тяжелое дыхание девушки.

– Ну хорошо… Когда вы приедете?

Патологоанатомическое отделение

Было уже за полночь, когда тело доставили в помещение для вскрытия, и Иво Андрич решил, что ему потребуется помощь. Уже по тому, что он отметил на месте преступления, он понял, что это дело рук специалиста.

По случайному совпадению оказалось, что один из ночных уборщиков – украинец, учившийся на врача в Харьковском университете. Едва увидев труп, уборщик сразу сказал, что это напоминает Ленина. Иво Андрич попросил его развить свою мысль, и уборщик припомнил, как читал о том, что бальзамирование Ленина в двадцатых годах было поручено некоему профессору Воробьеву.

Иво Андрич прошел в отведенный ему кабинет, подключил ноутбук к сети и нашел требуемую информацию.

Через неделю после смерти Ленина на его теле появились признаки разложения. Кожа стала желтеть и темнеть, возникли пятна и грибковые образования. Попытаться сохранить тело действительно поручили Воробьеву, профессору кафедры анатомии Харьковского университета.

Иво Андрич с восхищением читал, как они действовали. Сперва удалили внутренние органы, промыли тело уксусной кислотой и затем шприцами ввели в мягкие ткани раствор формальдегида. После нескольких дней интенсивной работы Ленина положили в стеклянную ванну и залили тело смесью воды с различными химикалиями, в частности с глицерином и ацетатом калия.

Иво Андрич вернулся в операционную и почти сразу понял, что бальзамировавший мальчика человек вполне мог воспользоваться записями Воробьева. Предположив, что бальзамирование осуществлял специалист, он, пожалуй, поторопился.

Теперь достаточно иметь доступ к интернету.

А поскольку речь, скорее всего, шла о том же преступнике, что и в предыдущих случаях, и данное лицо имело в своем распоряжении множество обезболивающих препаратов, ему, вероятно, не составило труда раздобыть и химикалии для бальзамирования.

Мальчику было от двенадцати до пятнадцати лет. Повреждения оказались идентичны обнаруженным у двух других мальчиков: сотни синяков, следы от уколов иглой и раны на спине. Как и ожидал Иво, у этого мальчика тоже отсутствовали гениталии. Их отсекли таким же острым ножом и с той же тщательностью.

Иво Андрич решил сделать гипсовый слепок зубов мальчика, которые, к его удивлению, оказались нетронутыми, и отправить для идентификации к судебным одонтологам.

Было уже полтретьего, и он сомневался, стоит ли звонить Жанетт Чильберг, чтобы рассказать о своих выводах. Но ведь она настоятельно просила. Кто-то уже совершил три убийства и, вероятно, этим не удовлетворится.

Набирая ее номер, он чувствовал, что его знобит.

Гамла Эншеде

После разговора с Иво Андричем Жанетт Чильберг никак не могла снова заснуть. Храп Оке ситуацию не облегчал, но с ним она справляться научилась. Она потолкала мужа, и тот, бормоча, перевернулся на бок.

В половине пятого Жанетт почувствовала, что больше не в силах вертеться с боку на бок, тихо прошла на кухню и включила кофеварку.

Пока кофеварка пыхтела, Жанетт спустилась в подвал и загрузила стиральную машину. Сделав несколько бутербродов и взяв чашку кофе, она вышла в сад.

Перед тем как усесться, она прошла по гравиевой дорожке к почтовому ящику и забрала газету.

Главной новостью, естественно, был мальчик возле Данвикской таможни, и у Жанетт возникло ощущение, будто ее преследуют.

На другой стороне улицы, возле почтового ящика соседей, стояла брошенная детская коляска.

Сквозь кусты Жанетт слепило утреннее солнце, и, защищаясь от него, она приставила ко лбу руку, чтобы посмотреть, что там происходит.

Какое-то шевеление у кустов. На улицу выскочил молодой человек, на ходу застегивая брюки, и она поняла, что парень только что мочился в ее живую изгородь.

Он подошел к коляске, взял газету и сунул в почтовый ящик соседей. Затем направился к следующему дому.

Детская коляска, подумала она, и ей в голову пришла идея.

Квартал Крунуберг

Придя на работу, Жанетт Чильберг первым делом позвонила в службу доставки газет.

– Здравствуйте, меня зовут Жанетт Чильберг, я звоню из стокгольмской полиции. Мне нужны от вас сведения о том, кто работал в районе Педагогического института утром девятого мая.

Телефонистка явно занервничала.

– Да… это, пожалуй, можно устроить. А в связи с чем?

– С убийством.

Ожидая, пока ей перезвонят из службы доставки, Жанетт вызвала к себе Хуртига.

– Ты знаешь, что некоторые разносчики газет вместо велосипеда с тележкой используют детские коляски? – спросила она, когда Хуртиг пришел и уселся напротив нее.

– Нет, не знал. Что ты хочешь этим сказать? – Он смотрел на нее с удивлением.

– Помнишь, на Турильдсплан обнаружили следы детской коляски?

– Да, конечно.

– А кто перемещается по улицам рано утром?

– Разносчики газет… – с улыбкой кивнул Хуртиг.

– Скоро позвонит телефон. Если хочешь, можешь взять трубку.

Не успели они просидеть молча и минуты, как телефон зазвонил, и Жанетт включила громкую связь.

– Йенс Хуртиг, стокгольмская полиция.

Девушка из службы доставки газет представилась.

– Я только что разговаривала с женщиной-полицейским, которая хотела узнать, кто работал в западной части Кунгсхольмена девятого мая?

– Да, верно.

Жанетт видела, что Хуртиг уже уловил ее мысль.

– Его зовут Мартин Телин, но он у нас больше не работает.

– У вас есть телефон, по которому мы могли бы с ним связаться?

– Да, есть номер мобильного телефона.

Хуртиг записал телефон и спросил телефонистку, нет ли у нее еще какой-нибудь информации о разносчике газет.

– Да, есть его личные данные. Они вам нужны?

– Да, спасибо.

Хуртиг записал персональный идентификационный номер Мартина Телина и закончил разговор.

– Ну и что ты думаешь? – спросила Жанетт. – Подозреваемый? – Либо так, либо свидетель. Ведь перевезти труп в детской коляске вполне реально?

– Или же Мартин Телин обнаружил труп на Турильдсплан, когда разносил газеты. И позвонил 112.

Она позвонила Олунду и, снабдив его номером телефона, попросила разыскать Телина.

– Теперь надо действовать быстро, – продолжила она потом. – Скажи, кто тебе кажется важнее?

– Карл Лундстрём, – не колеблясь, ответил Хуртиг.

– Вот как, почему же?

Ситуация, похоже, забавляла Хуртига.

– Педофил. Знает, как покупают детей из третьего мира. Считает кастрацию полезной. Имеет через жену-дантиста доступ к обезболивающим препаратам.

– Согласна. Значит, бросаем все силы на него. Я получила утром материалы предварительного следствия по делу Ульрики Вендин, поэтому предлагаю ознакомиться с ними, прежде чем ехать к ней.

Хаммарбюхёйден

Дверь им открыла маленькая, худенькая девушка, которой на вид было никак не больше восемнадцати лет.

– Здравствуй, я Жанетт Чильберг, а это мой коллега Йенс Хуртиг.

Девушка отвела взгляд, кивнула и провела их в маленькую кухню.

– Хотите кофе? – спросила она, садясь за кухонный стол. Жанетт отметила, что девушка нервничает.

– Нет, спасибо. Это очень любезно с твоей стороны, но мы ненадолго.

Жанетт села напротив девушки, а Хуртиг остался стоять в дверях.

– На дверях значится другое имя, – сказала Жанетт.

– Да, я снимаю квартиру через третьи или четвертые руки. – Да, я знаю, каково это. Стокгольм безнадежен. Найти нормальное жилье совершенно невозможно, если ты, конечно, не миллионер, – улыбнулась Жанетт.

Девушка, похоже, перестала бояться и даже позволила себе криво усмехнуться в ответ.

– Ульрика, я перейду прямо к делу, чтобы избавить тебя от нашего присутствия как можно скорее.

Ульрика Вендин кивнула, нервно теребя пальцами скатерть.

Жанетт кратко рассказала, в чем обвиняется Карл Лундстрём, и девушка, казалось, немного расслабилась, поняв, что доказательства против педофила настолько веские, что ему, скорее всего, вынесут обвинительный приговор.

– Семь лет назад ты выдвигала против него обвинение в изнасиловании. Твое дело можно рассмотреть заново, и думаю, у тебя хорошие шансы выиграть.

– Выиграть? – Ульрика Вендин пожала плечами. – Я не хочу снова начинать это…

– Ты можешь рассказать, что произошло?

Девушка молчала, уставившись в скатерть, а Жанетт тем временем изучала ее лицо.

Она видела на нем только страх и растерянность.

– Не знаю, с чего начать…

– Начни сначала, – предложила Жанетт.

– Мы… – попыталась Ульрика. – Мы с подругой ответили на объявление в сети… – Она замолчала и бросила взгляд на Хуртига.

Жанетт сообразила, что его присутствие смущает Ульрику, и жестом дала коллеге понять, что ему лучше покинуть комнату. – Поначалу мы просто развлекались, – продолжила девушка, когда Хуртиг удалился в прихожую. – Но вскоре мы поняли, что можем подзаработать. Человек, вывесивший объявление, хотел переспать с двумя девушками сразу. Нам пообещали пять тысяч…

Жанетт заметила, как ей трудно рассказывать.

– Ладно. Что произошло потом?

– Я была в то время довольно бесшабашной… – Ульрика Вендин по-прежнему не отрывала глаз от стола. – Мы напились и назначили ему встречу, он заехал за нами на машине.

– Карл Лундстрём?

– Да.

– О’кей. Продолжай.

– Мы поехали в какой-то ресторан. Он предложил нам выпить, и моя подруга сбежала. Он сперва рассердился, но я пообещала поехать с ним за полцены…

Жанетт видела, что девушке стыдно.

– Я не знаю, почему так вышло… – Голос стал тоньше. – У меня все поплыло перед глазами, и он отвел меня обратно в машину. Потом полный провал в памяти. В следующий раз я очнулась уже в гостиничном номере.

Жанетт поняла, что девушку накачали наркотиками.

– И ты не знаешь, в какой гостинице?

Тут Ульрика Вендин впервые посмотрела ей в глаза:

– Нет.

Поначалу девушка робела и перескакивала с одного на другое, а теперь заговорила более откровенно и по-деловому. Она рассказала, что ее принуждали к сексу с тремя мужчинами, а Карл Лундстрём стоял рядом и снимал на камеру. Под конец он сам тоже изнасиловал ее.

– Откуда ты знаешь, что это был Карл Лундстрём?

– Я не знала, кто он, пока случайно не увидела его фотографию в газете.

– И тогда ты заявила на него?

– Да.

– И ты смогла указать на него во время процедуры опознания? – Да, – ответила Ульрика Вендин с усталым видом. – Но у него имелось алиби.

– А ошибиться ты не могла?

В глазах девушки сверкнуло презрение.

– Да вы с ума сошли! Это был он.

Ульрика Вендин вздохнула и с отсутствующим видом уставилась в стол.

– Я тебе верю, – кивнула Жанетт.

Черрторп

[52]

Когда Жанетт с Хуртигом, покинув квартиру, шли по парковке, Хуртиг впервые со времени их приезда открыл рот.

– Ну, что ты думаешь? – спросил он.

Жанетт открыла пультом машину и распахнула дверцу. – Что фон Квисту придется снова открыть ее дело. Любое другое решение было бы служебным преступлением.

– А применительно к нашему делу?

– Пожалуй, немного сомнительно.

Они уселись, и Жанетт выехала с парковки.

– Сомнительно? – засмеялся Хуртиг.

– Черт, Йенс, прошло семь лет. – Она покачала головой. – Девчонку напоили и накачали наркотиками. Да и общего с тем, что мы сейчас расследуем, не слишком много.

Как раз когда она притормозила перед перекрестком, у нее зазвонил мобильный телефон. “Кого, черт возьми, принесло?” – подумала она.

Это оказался Олунд.

– Вы где? – спросил он.

– В Хаммарбюхёйдене, направляемся в город, – ответила Жанетт.

– Тогда поворачивайте обратно. Разносчик газет Мартин Телин живет в Черрторпе.

Бывший разносчик газет Мартин Телин открыл им дверь в черных тренировочных штанах и расстегнутой рубашке. Он, похоже, пребывал в состоянии похмелья: небритый, волосы дыбом, а его дыхание вполне могло сразить слона.

– В чем, собственно, дело? – спросил Мартин Телин, откашливаясь, и Жанетт, опасаясь, что его сейчас стошнит, отступила на шаг назад.

– Можно нам войти? – Хуртиг, предъявив полицейское удостоверение, указал вглубь квартиры.

– Да, конечно, но у меня немного неприбрано. – Мартин Телин пожал плечами и впустил их.

Жанетт поразило, что он ведет себя так, будто их присутствие его совершенно не волнует, но она предположила, что он понимал: рано или поздно они его все равно найдут.

В квартире воняло пролитым пивом и старыми помоями, и Жанетт старалась дышать только ртом. Телин провел их в гостиную, уселся в кресло и жестом показал, что они могут сесть на диван.

– Можно я открою окно? – Жанетт огляделась и, когда мучающийся тяжелым похмельем мужчина утвердительно кивнул, подошла к окну и распахнула его, а потом села рядом с Хуртигом.

– Расскажите, что произошло на Турильдсплан, – попросила Жанетт, доставая блокнот. – Да, нам известно, что вы там были.

– Не торопитесь, – уточнил Хуртиг. – Нам бы хотелось, чтобы вы рассказывали как можно подробнее.

Мартин Телин раскачивался взад и вперед, и Жанетт поняла, что он копается в своей пропитой, фрагментарной памяти. – Значит, так, в то утро я был не совсем трезв, – начал он, потянулся к пачке сигарет и вытряхнул оттуда одну штуку. – Накануне я пил весь вечер и даже несколько позже…

– Но на работу вы тем не менее вышли? – спросила Жанетт, делая пометы в блокноте.

– Точно. А когда все закончил, остановился возле метро, чтобы отлить, и тут увидел пластикатовый мешок.

Несмотря на нетрезвое состояние, рассказывал он подробно, без провалов в памяти. Он зашел в кусты, слева от спуска в метро, пописал, а затем обнаружил черный мешок для мусора. А когда открыл, оторопел от увиденного.

В полном смятении он попятился обратно на дорожку, схватил коляску, в которой перевозил газеты, и быстро рванул через парк в сторону улицы Роламбсвэген.

От небоскреба “Дагенс нюхетер” он позвонил в 112.

Вот и все.

Больше он ничего не видел.

– Вообще-то, мы можем забрать вас, поскольку вы не связались с нами, – сказал Хуртиг, пристально разглядывая мужчину. – Но если вы приедете в отделение и сдадите на анализ слюну, мы посмотрим на это сквозь пальцы.

– Это еще зачем?

– Ну, чтобы исключить вашу ДНК с места преступления, – пояснила Жанетт. – Ведь на пластикатовом мешке присутствует ваша моча.

Пластикат

скрипел, когда другой мальчик переворачивался во сне. Спал он долго. Гао насчитал почти двенадцать часов, поскольку усвоил, что доносящиеся издалека слабые удары колокола звучат один раз в час.

Тут колокол как раз снова пробил, и Гао заинтересовало, принадлежит ли он церкви.

Думал он, сам того не желая, словами.

Мария, подумал он. Петр, Яков, Магдалина.

Гао Лянь. Из города Ухань.

Он услышал, что второй мальчик проснулся.

темнота

усиливала звуки, доносившиеся от второго мальчика. Плач, скрежет – когда тот дергал за цепь, – стоны и жалобные незнакомые слова.

У Гао цепей не было. Он мог делать со вторым мальчиком все что угодно. А вдруг, если он с ним что-нибудь сделает, она вернется? Гао тосковал по ней и не понимал, почему она не приходит.

Он заметил, что второй мальчик все время шарит вокруг, будто что-то ищет. А иногда еще выкрикивает на странном языке какое-то слово вроде “что, что, что?”.

Ему хотелось, чтобы мальчик исчез. Он его ненавидел, и его присутствие в комнате вызывало у Гао чувство одиночества.

Наконец она пришла.

Он так долго пробыл в темноте, что от ворвавшегося в комнату света заболели глаза. Второй мальчик принялся кричать, плакать и пинать все вокруг. Увидев Гао на свету, он успокоился и уставился на него с ненавистью. Может, мальчик просто завидовал тому, что Гао обходится без цепей?

Светлая женщина вошла в комнату и направилась прямо к Гао с миской в руках. Она поставила дымящийся суп на пол, поцеловала Гао в лоб и провела рукой по его волосам. Он тут же вспомнил, как ему нравятся ее прикосновения.

Вскоре она вернулась с еще одной миской и дала ее другому мальчику. Тот начал жадно есть, а Гао выжидал, пока она закроет дверь и в комнате вновь станет темно. Ему не хотелось, чтобы женщина видела, насколько он голоден.

Уже через час она опять вошла в комнату с сумкой через плечо и каким-то черным предметом, напоминавшим большого жука, в руке.

потолок

осветился яркими молниями, когда второй мальчик умер. Гао больше не чувствовал себя одиноким, он мог свободно передвигаться по комнате, не прячась от второго мальчика. Женщина теперь приходила к нему чаще, и это тоже было хорошо.

Не нравилось ему только одно.

У него начали болеть ноги. Ногти сильно отросли, загнулись вниз и внутрь, и ему стало трудно ходить, не причиняя себе боли.

Однажды ночью, когда он спал, она вошла к нему так, что он не заметил. А когда проснулся, то не смог вынуть рук из-за спины и обнаружил, что ноги у него связаны. Женщина сидела на нем верхом, и ему была видна тень от ее спины.

Он сразу понял, что она собирается делать. Прежде такое с ним проделывал только один человек – в детском доме под Уханем, где он вырос. Там за ним несколько раз гонялся по коридорам старик со шрамом. Он всегда попадался, и тогда старик доставал нож. Он так крепко держал Гао за ноги, что тот начинал плакать, а старик, достав нож из маленького деревянного футляра, принимался хохотать, обнажая беззубый рот.

Ведь он ее очень любит, как же она может так поступать с ним – это нехорошо.

Потом она ослабила веревки и принесла ему поесть и попить. Он отказался прикасаться к еде, и когда она, устав гладить его по лбу, ушла из комнаты, он долго лежал с открытыми глазами, думая о том, что она совершила.

В тот момент он ненавидел ее и не хотел больше оставаться у нее. Почему она причинила ему боль, когда он так ясно показывал ей, что не хочет этого? Прежде она никогда так не поступала, и ему это не понравилось.

Но чуть позже, когда она опять пришла к нему и он заметил, что она плакала, он почувствовал, что ноги больше не болят и не кровоточат, как всегда кровоточили, когда их резал старик.

Тут он впервые заговорил с ней.

– Гао, – сказал он. – Гао Лянь…

Гамла Эншеде

Солнце уже несколько часов как взошло и успело высушить утреннюю росу на газоне.

Жанетт Чильберг посмотрела в окно кухни и поняла, что день будет жарким. Безветрие и тепловые волны на черепичных крышах по другую сторону дороги.

Разносчик газет с детской коляской проследовал мимо около семи часов.

Мартин Телин, подумала она. Как и в случае с Джимми Фюрюгордом, алиби Телина трудно поставить под сомнение. В то время когда Фюрюгорд выполнял секретное задание в Судане, разносчик газет находился на лечении – шесть месяцев в Хельсингланде[53]. Хуртиг дважды проверил даты, когда его ненадолго отпускали из лечебницы. Мартин Телин явно не замешан.

Часы показывали половину восьмого, и Жанетт завтракала на кухне в полном одиночестве.

Юхан все еще валялся в постели, а где находится Оке, она не знала. Накануне он провел вечер в ресторане с каким-то приятелем. Ночевать домой не явился и не ответил, когда она звонила ему полчаса назад.

“Как, черт возьми, он может шляться по ресторанам, когда у нас нет денег?” – думала она.

Из полученных от отца пяти тысяч две она дала Оке. Кореша угощают, сказал он, уходя. Конечно. Она прекрасно знала, как он ведет себя после нескольких рюмок. Аттракцион невиданной щедрости: угощаю всех! Щедрый кореш Оке. Их деньги. Нет, ее деньги, которые она заняла у отца и которых должно хватить на Юхана тоже.

Они с Оке почти не виделись несколько дней, и ей вспомнился неудавшийся вечер с посещением кинотеатра и ресторана.

Какими они стали разными.

Перемена произошла не за один день, а подкрадывалась медленно, и назвать точную дату невозможно. Пять лет назад, два года назад, полгода назад? Теперь и не скажешь.

Она знала лишь, что ей не хватает их прежнего общения. Несмотря на разные взгляды по целому ряду вопросов, они разговаривали, спорили, проявляли любопытство, удивляли друг друга. Постепенно диалог превратился в два молчаливых монолога. Главными темами разговоров стали работа и материальное положение, но даже тут им не удавалось вести диалог, хоть это, казалось бы, просто.

Общение сошло на нет.

Она чувствовала себя сварливой, он раздражался и отвечал полным безразличием.

Жанетт допила кофе и убрала со стола. Потом пошла в ванную, почистила зубы и встала под душ.

Общение, думала она. Где же оно у нее есть?

С девчонками из футбольной команды – безу словно. Не всегда, но достаточно часто для того, чтобы она скучала по ним, если перерывы между матчами и тренировками оказывались слишком долгими.

С ними она могла общаться. И не только вербально, но и физически. Игра, взаимодействие на поле, когда, чтобы понять друг друга, достаточно взгляда или жеста. Инстинктивное общение благодаря коллективным, физическим движениям.

Когда это срабатывало, получалось потрясающе. Все выходило так легко. Вербальность отпадала сама собой.

Десять – пятнадцать разных индивидуальностей, с разными взглядами, предпочтениями и исходными данными образуют единство. Естественно, не обходится без разногласий, но можно открыто разговаривать друг с другом почти обо всем. Смеяться, шутить или ссориться – не имеет значения.

Два игрока, хорошо взаимодействующие на поле, могли стать друзьями, невзирая на то, что они совершенно разные по характеру.

Тем не менее за пределами стадиона она ни с кем из них не общается. Они знакомы уже несколько лет, встречаются на праздниках, иногда ходят в рестораны или просто выпить пива.

Но домой она никогда никого из них не приглашала.

Она знала, с чем это связано. У нее просто не хватало энергии. Энергия требовалась ей для работы, и она понимала, что пока занимается тем, чем занимается, это суровая необходимость.

Жанетт вылезла из-под душа, вытерлась и начала одеваться. Взглянув на часы, она сообразила, что рискует опоздать.

Она вышла из ванной, приоткрыла дверь в комнату Юхана и увидела, что тот по-прежнему крепко спит. Потом зашла на кухню и написала ему коротенькую записку: “Доброе утро. Буду поздно. Ужин в морозилке. Только разогреть. Хорошего тебе дня. Целую. Мама”.

На солнце было около тридцати градусов, и она предпочла бы сейчас лежать где-нибудь на пляже вместе с Юханом. Но ясно, что об отпуске речь пойдет еще очень не скоро.

Однако окажется, что отнюдь не так не скоро, как ей думалось.

Квартал Крунуберг

Полчаса спустя Жанетт уже сидела на работе и проводила краткое, безотрадное совещание с Хуртигом, Шварцем и Олундом.

Чуть позже она узнала, что ей разрешают продолжать расследование лишь потому, что было бы некрасиво закрыть дело так быстро.

Говоря открытым текстом, эти три мальчика никого не волновали. Между строк ясно читалось, что в настоящий момент единственной целью ее работы является сбор информации, которая сможет пригодиться в случае, если вдруг обнаружится мертвый мальчик, о пропаже которого кто-нибудь заявит.

Истерзанный, мертвый шведский мальчик, имеющий родственников, которые смогут обратиться в прессу и обвинить полицию в недостаточной активности.

Жанетт не думала, что это станет актуальным, поскольку была убеждена в том, что преступник выбирает жертвы целенаправленно.

Жестокость и методы настолько совпадали, что речь явно шла об одном и том же преступнике. Хотя полной уверенности у нее не было. Иногда к делу примешиваются случайности, затемняющие общую картину.

Она отбросила обычные убийства, когда ревнивый муж душит жену или когда убийством заканчивается пьяная драка и тому подобное. Они интереса не представляют. Обычные мужчины, которые сгоряча лишают кого-то жизни, в психологический портрет преступника не вписывались. Здесь речь шла о пытках и изощренно растянутом истязании, причем преступник обладал доступом к обезболивающим препаратам и навыками их использования. Жертвами являются мальчики, которым к тому же удаляют гениталии. Если и существуют нормальные убийства, то это – нечто противоположное.

В дверь робко постучали, и вошел Хуртиг. Он с расстроенным видом уселся на стул для посетителей.

– Ну? Что будем делать? – спросил он.

– Честно говоря, не знаю, – ответила она, чувствуя, что его апатия передается и ей.

– Сколько нам дали времени? Полагаю, наше дело едва ли считается приоритетным.

– Несколько недель, точный срок не указан, но если мы вскоре ничего не найдем, нам придется отложить это в сторону.

– Ладно. Я предлагаю еще раз связаться с Интерполом, а потом снова проверить лагеря для беженцев. Если это ничего не даст, надо опять съездить к Центральному мосту. Я отказываюсь верить, что дети могут исчезать просто так, без того, чтобы кто-нибудь их хватился.

– Согласна, но ведь у нас, по сути дела, ситуация прямо противоположная, – сказала Жанетт, глядя Хуртигу в глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, эти дети ведь скорее появились, а не исчезли.

В половине третьего позвонил Оке. Поначалу она не понимала, что он говорит, так сильно он был возбужден, но когда ему удалось немного успокоиться, она сумела уяснить, что, собственно, произошло.

– Понимаешь? У меня будет выставка. Она уже продала три моих картины, да и галерея просто классная.

“Кто она?” – подумала Жанетт.

– Самый центр, Эстермальм![54] Черт, прямо не верится, что это правда.

– Оке, угомонись. Почему ты мне ничего не рассказывал?

Правда, за ужином после кино он намекал, что у него что-то наклевывается, но в то же время она думала о том, как он почти двадцать лет сидел дома, как она содержала и всячески поддерживала его самого и его искусство. А теперь он отнес картины в галерею, ни слова ей не сказав.

В трубке слышалось его дыхание, но он молчал.

– Оке?

Еще через несколько секунд он очнулся.

– Ну… не знаю. Просто поддался импульсу. Прочел статью в журнале “Перспективы искусства” и решил сходить туда, поговорить с ней. Все вроде бы оказалось именно так, как она писала в статье. Поначалу я боялся, но, пожалуй, все время понимал, что действую правильно. Просто-напросто пришло время.

Значит, вот почему он не вернулся домой вчера вечером, подумала Жанетт.

Он объяснил, что женщина, представляющая одну из крупнейших художественных галерей Стокгольма, пришла в полный восторг от его работ. Благодаря ее контактам он еще до открытия выставки продал несколько картин почти за сорок пять тысяч.

Хозяйка галереи рассчитывает, что сумма увеличится как минимум в четыре раза, и уже пообещала ему еще одну выставку, в своем копенгагенском филиале.

– Почти в “Луизиане”[55], – засмеялся Оке. – Хотя это всего лишь маленькая галерея в центре города.

У Жанетт потеплело на душе, но, радуясь тому, что у него дело наконец сдвинулось с мертвой точки, она нутром чувствовала: что-то не так.

Разве его искусство принадлежит только ему?

Сколько ночей они просидели, обсуждая его картины. Кончалось это чаще всего тем, что он плакал оттого, что у него ничего не получается, и ей приходилось утешать его и уговаривать продолжать идти проторенным путем. Она верила в него.

Она знала, что он талантлив, хоть и не была авторитетом в данной области.

– Оке, ты меня все время удивляешь. Но это просто из ряда вон.

Жанетт не смогла сдержать смеха, хотя на самом деле ей хотелось спросить его, почему он предпринял этот шаг втайне, без нее. Они ведь так долго об этом говорили.

– Наверное, я боялся, что у меня ничего не выйдет, – сказал он под конец. – Ты же всегда поддерживала меня. Черт, ты ведь платила за меня, чтобы я мог продолжать. Как меценат. Я очень ценю все, что ты для меня сделала.

Жанетт не знала, что и сказать. Меценат? Значит, вот как он ее рассматривает? Как личный банкомат?

– И знаешь что? Знаешь, кто будет выставляться в Копенгагене одновременно со мной? В том же месте! Д-и-з-е-л-ь-Ф-р-а-н-к, – громко смеясь, произнес он по буквам. – Адам Дизель-Франк! Ну, я должен заканчивать. Встречаюсь с Александрой, чтобы обсудить некоторые детали. Увидимся вечером!

Значит, ее зовут Александра.

Они положили трубки. Жанетт так и осталась молча сидеть за письменным столом. В течение двадцати лет он ничего не предпринимал для того, чтобы продать хоть что-то. А сейчас вдруг продает все сразу. Господи, ведь он неоднократно отказывался, когда она находила ему контакты. К ним должен был приехать галерист из Гётеборга. Оке отменил приглашение, потому что “был не в силах”. В другой раз он “плохо себя чувствовал”, в третий – это не имело смысла, поскольку он такой “никудышный”.

Гамла Эншеде

Когда Жанетт свернула к дому, ей пришлось резко затормозить, чтобы не въехать в припаркованную возле гаража чужую машину. Регистрационный номер красной спортивной машины указывал, кто ее владелец. “Ковальска” – так называлась галерея, в которую обратился Оке, и Жанетт вычислила, что владельцем машины, должно быть, является Александра Ковальска.

Она открыла дверь и вошла в дом.

– Ау!

Никто не отозвался, и она поднялась на второй этаж. Услышав голоса и смех, доносившиеся из ателье Оке, она постучалась.

Внутри все стихло, и Жанетт открыла дверь. На полу лежало несколько картин Оке, а за столом сидел он сам и поразительно красивая светловолосая женщина лет сорока в черном облегающем платье и с легким макияжем. Очевидно, это и есть Александра, подумала Жанетт.

– Хочешь отметить вместе с нами? – спросил Оке, указывая на стоящую на столе бутылку вина. – Только тебе придется принести еще один бокал, – добавил он, заметив, что у них нет для нее бокала.

“Черт возьми, что тут происходит?” – подумала Жанетт, глядя на выставленные на стол хлеб, сыр и оливки.

Александра засмеялась и посмотрела на нее. Смех женщины Жанетт не понравился. Показался наигранным.

– Может, мы познакомимся? – Александра многозначительно подняла брови и встала. Она оказалась высокой, чуть выше Жанетт. Она подошла к Жанетт и протянула руку.

– Алекс Ковальска, – представилась она, и Жанетт поняла по акценту, что она не из Швеции. – Жанетт… Сейчас принесу бокал.

Александра, или Алекс, как она предпочитала чтобы ее называли, просидела у них почти до полуночи, а потом вызвала такси. Оке уснул на диване в гостиной, а Жанетт осталась в одиночестве сидеть на кухне со стаканом виски.

Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы догадаться, что Алекс Ковальска человек коварный. Речь тут, похоже, шла не только о картинах Оке. Алекс весь вечер прямо у нее на глазах беззастенчиво бросала на него долгие взгляды и отпускала ему комплименты.

Несколько раз Жанетт намекала Алекс, не выходя за рамки приличий, что той пора бы отправляться домой. Но она, улыбаясь, продолжала сидеть и просила Оке принести еще бутылку дорогого вина, которое привезла с собой.

В течение вечера Алекс пообещала Оке еще одну выставку – в Кракове. Она была оттуда родом, и у нее там имелись влиятельные знакомые. Очень многое в ее разговорах о грядущем шумном успехе Жанетт сочла откровенно провокационным. Преувеличенное восхищение искусством Оке и потрясающие перспективы – еще куда ни шло. Но комплименты! Алекс описывала Оке как уникально компанейского человека, а как художника она считала его безумно талантливым и интересным. Его глаза назывались искренними, проницательными, мудрыми и так далее. Александра даже сказала, что у него красивые запястья, а когда Оке, улыбаясь, принялся их разглядывать, провела пальцем по венам на тыльной стороне ладони, назвав их линиями художника. Жанетт сочла большую часть сказанного Александрой за вечер откровенной патетикой, но Оке явно пребывал в восторге от такого множества комплиментов.

Эта женщина – змея, думала Жанетт, уже предчувствуя разочарование, которое испытает Оке, когда его надежды оправдаются не полностью.

Погасив на кухне свет, она пошла в гостиную, чтобы разбудить храпевшего Оке. Но привести его в чувство оказалось невозможно, и ей пришлось улечься в постель в одиночестве.

Спала Жанетт плохо, ее мучили кошмары, и, проснувшись, она чувствовала себя подавленной. Одеяло намокло от пота, и вставать совершенно не хотелось, но остаться в постели было нельзя.

Хорошо бы иметь нормальную работу, думала она. Работу, куда можно позвонить и, сославшись на нездоровье, спокойно взять выходной. Рабочее место, где тебя могут заменить, и дела, с которыми за день или два ничего не произойдет.

Она потянулась, вздрогнула и откинула одеяло в сторону. Сама не зная, как это произошло, она вдруг оказалась на ногах. Тело рефлекторно приняло решение за нее. Бери ответственность на себя, сказало оно. Выполняй свой долг и не сдавайся.

Приняв душ, она оделась и спустилась на кухню, где как раз завтракал Юхан. Ощущение недовольства жизнью отступило, и она почувствовала себя готовой к новому рабочему дню. – Ты уже встал? Ведь только восемь часов. – Она заправила кофеварку.

– Да, мне не спалось. У нас сегодня вечером матч, – ответил он, перелистывая утреннюю газету, и, отыскав спортивный раздел, начал читать.

– Важный матч? – Жанетт достала чашку и тарелку, поставила их на стол, открыла холодильник и вынула молоко и простоквашу. Юхан не ответил.

Жанетт принесла кофе, налила себе и, сев напротив сына, повторила вопрос.

– Матч на кубок, – пробормотал он, не отрывая глаз от газеты.

Жанетт опять ощутила бессилие от того, что ничего не знает. Не имеет представления о том, как выглядит обычный день собственного ребенка. Она припомнила, что за весь семестр даже ни разу не была у него в школе, да, только на празднике по случаю окончания учебного года.

– С кем вы встречаетесь и что за кубок?

– Перестань! – Он сложил газету и встал. – Тебя ведь это все равно не интересует.

– Юхан, ты неправ, конечно интересует, но ты же знаешь, что я должна много работать и… – Она сбилась с мысли и задумалась. Неужели ей нечего сказать, кроме жалких оправданий? Ей стало стыдно.

– Мы встречаемся с “Юргорденом”. – Он взял свою тарелку и отнес ее в мойку. – Сегодня финал, и папа вроде собирался прийти посмотреть. – Он вышел в прихожую.

– Тогда мы победим! – крикнула она ему вслед. – “Юргорден” вам и в подметки не годится.

Он не ответил, прошел к себе в комнату и закрыл дверь.

Уже собираясь уходить, Жанетт услышала, что Оке шевелится на диване, и заглянула в гостиную. Еще не до конца проснувшийся муж сидел, потирая лицо. Волосы дыбом, глаза воспаленные.

– Я ухожу, – сказала она. – Когда приду домой, не знаю. Возможно, поздно.

– Да, да. – Он посмотрел на нее, и по его усталому взгляду Жанетт поняла, что в данный момент его совершенно не волнует, придет она домой или нет.

– Не забудь, у Юхана вечером матч. Он хочет, чтобы ты пришел.

– Посмотрим. – Он встал. – Схожу, если успею, но не уверен. Я должен встретиться с Алекс и составить каталог выставки, а это требует времени. Но тогда ведь можешь пойти ты? – Он иронически усмехнулся.

– Прекрати. Ты же знаешь, что не могу. – Она развернулась и прошла через прихожую к входной двери. Туфли и сапоги вперемешку с гравием и большими клочками пыли.

Неполноценна, подумала она. Бесполезна и эгоцентрична.

– Я потом позвоню и узнаю результат.

Прежде чем он успел ответить, она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

Квартал Крунуберг

В сторону города транспорт, как обычно, двигался еле-еле, но после площади Гулльмарсплан дело пошло лучше, и когда Жанетт парковала машину, часы показывали начало десятого. Рабочий день она решила начать с длинной прогулки вокруг острова Кунгсхольмен, чтобы вытряхнуть из головы личные размышления и освободить место для профессиональных.

Когда Жанетт вошла к себе в кабинет, за ее столом сидел Хуртиг и ждал ее.

– Начальство задерживается, – ухмыльнулся он.

– Почему ты сидишь здесь? – Она подошла и жестом изгнала его на стул для посетителей.

– Жанетт, поправь меня, если я ошибаюсь, – начал он. – Но в данный момент наши дела совсем плохи, так?

– К чему ты клонишь? – кивнув, спросила Жанетт.

– Я взял на себя смелость немного покопаться в старых делах, где встречается особо жестокое насилие…

– Ясно, и?.. – Она вдруг оживилась, поскольку знала, что Хуртиг не стал бы ее беспокоить, не будь у него веских аргументов.

– По чистой случайности я обнаружил вот это. – Он бросил на стол коричневую бумажную папку. На обложке значилось: “Бенгт Бергман. Расследование закончено”.

Открыв папку, Жанетт увидела, что там содержится около двадцати машинописных листов.

– Лучше расскажи, что тебе о нем известно, и если это покажется интересным, я потом все прочту, – сказала она, закрывая папку. – Насчет интереса – это как посмотреть. Бенгт Бергман за прошедшие годы побывал здесь на допросах семь раз, в последний раз в прошлый понедельник.

– В прошлый понедельник? В какой связи?

– Некая Татьяна Ахатова обвинила его в изнасиловании. Она проститутка и… – Хуртиг запнулся. – Плевать на нее, меня насторожил не сам факт, а жестокость. И когда я сравнил с другими заявлениями, то обнаружил там то же самое.

– Избиение?

– Да. Девушек жестоко избивали, некоторых ремнем, и всех насиловали анально при помощи какого-то предмета, вероятно бутылки.

– Полагаю, осужден он ни разу не был, поскольку не значится в регистре.

– Именно. Доказательства оказались слишком слабыми, а большинство жертв были проститутками. Получалось слово против слова, и если я правильно прочел, то алиби ему во всех случаях составляла жена.

– Значит, ты считаешь, что нам стоит его допросить?

Хуртиг улыбнулся, и Жанетт поняла, что главное он приберег под конец.

– Два заявления касаются полового принуждения несовершеннолетних, девочки и мальчика. Брата и сестры, родом из Эритреи. Там тоже не обошлось без избиения…

Жанетт сразу схватила папку и принялась листать материалы. – Черт, Хуртиг, я рада, что работаю с тобой. Сейчас посмотрим… вот оно!

Она достала небольшой документ и пробежала его глазами.

– Июнь 1999 года. Девочке было двенадцать, мальчику десять. Жестокое избиение, следы ударов плетью, половое принуждение, дети иностранного происхождения. Дело закрыто по причине того… Что тут написано? Показания детей сочли недостоверными, поскольку их свидетельства не совпадали. Здесь тоже алиби предоставила жена. Привязать его к нашим делам будет трудно. Нам нужно что-то еще.

Хуртиг уже об этом подумал.

– Можно попытаться, – сказал он. – В бумагах Бергмана я нашел имя его дочери. Мы, например, могли бы позвонить ей. – Я что-то не понимаю? Чем, ты думаешь, она сможет нам помочь? – Как знать, а вдруг она, в отличие от жены, не выразит готовности составить отцу алиби. Конечно, это всего лишь попытка, но подобное иногда срабатывает. Что скажешь?

– Ладно, но звонить будешь ты. – Жанетт протянула ему телефон. – Ее номер у тебя есть?

– Разумеется, – ответил Хуртиг, залихватским жестом открывая блокнот и набирая номер. – Мобильный номер, адреса, к сожалению, нет.

Значит, ты знал, что я соглашусь? – засмеялась Жанетт.

Хуртиг молча улыбнулся ей, ожидая ответа.

– Да, здравствуйте… Мне нужна Виктория Бергман. Я правильно позвонил? – У Хуртига сделался удивленный вид. – Алло? – Он наморщил лоб. – Она положила трубку.

Они посмотрели друг на друга.

– Давай немного подождем, а потом попробую я. – Жанетт встала. – Может, разговаривать с женщиной ей понравится больше. Мне все равно необходима чашка кофе.

Они вышли в коридор и направились к кофейному автомату.

В тот момент, когда Жанетт вынимала из автомата горячую пластиковую чашку, к ним подбежал Шварц, за которым по пятам следовал Олунд.

– Вы слышали? – Шварц поправил кобуру.

– Слышали что? – Жанетт покачала головой.

– Об ограблении фургона с ценным грузом на Фольккунгагатан.

Жанетт показалось, что Шварц улыбнулся.

– Биллинг хочет, чтобы мы поехали туда и немного помогли. Там явно маловато народу.

– Да-да. Раз он так сказал, лучше отправляйтесь. – Жанетт пожала плечами.

Двое коллег, кивнув, умчались по коридору.

– Пиф и Паф, – улыбнулся Хуртиг. – Честно говоря, по-моему, Шварцу больше нравится ловить грабителей, чем сидеть тут и читать старые рапорты.

– А кому нет?

Десятью минутами позже Хуртиг еще раз набрал номер и передал трубку Жанетт, которая бросила взгляд на часы. “10:22, – записала она, – звонок ДОЧЕРИ БЕНГТА БЕРГМАНА”.

После трех сигналов в трубке послышался женский голос.

– Бергман. – Голос был низким, почти мужским.

– Виктория Бергман? Дочь Бенгта Бергмана?

– Да, все верно.

– Здравствуйте, меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции.

– Вот как, и чем я могу быть вам полезна?

– Ну… Ваш телефон дал мне адвокат вашего отца, который интересуется, не согласитесь ли вы выступить в предстоящем судебном заседании в качестве свидетеля и охарактеризовать моральный облик отца.

Хуртиг кивнул и одобрительно улыбнулся ее лжи.

– Ловко, – прошептал он.

– Вот как, и поэтому вы мне звоните, – немного помолчав, ответила женщина.

– Я понимаю, если вам это кажется неприятным, но мне сказали, что вы можете рассказать вещи, которые будут свидетельствовать в его пользу. Вам ведь известно, в чем он обвиняется?

– Ты с ума сошла! – покачал головой Хуртиг.

Жанетт отмахнулась от него и услышала, как женщина вздохнула.

– Нет, сожалею, но я уже более десяти лет ни с ним, ни с матерью не общаюсь, и, откровенно говоря, меня удивляет, что он думает, будто я вообще захочу иметь с ним дело.

Ответ женщины заставил Жанетт задуматься, не прав ли был Хуртиг.

– Надо же, это не вполне соответствует тому, что я слышала, – продолжила она лгать.

– Да, ничего не поделаешь. Зато, если это вас интересует, я могу с полной уверенностью утверждать, что он виновен. Особенно если речь идет о том, что болтается у него между ног. То, что там висит, он навязывал мне с тех пор, как мне было три или четыре года.

Прямота в ответе женщины лишила Жанетт дара речи, и ей пришлось откашляться.

– Если то, что вы говорите, правда, то меня интересует, почему вы на него никогда не заявляли.

“Черт возьми, это еще что такое?” – подумала она, а Хуртиг с торжествующей улыбкой поднял вверх большой палец. – Я сохраню это при себе. Вы не имеете никакого права звонить сюда и спрашивать о нем. Он для меня умер.

– Да, понимаю. Я вас больше не побеспокою.

Раздался щелчок, и Жанетт положила трубку.

Что это такое?

Чего бы она ни ожидала, звоня дочери Бенгта Бергмана, она оказалась совершенно не готова к тому, что услышала.

Хуртиг сидел молча и ждал, пока она что-нибудь скажет.

– Мы вызовем его, – в конце концов проговорила она.

Йес! – Хуртиг встал. – Хочешь допросить его сама? Или предоставишь мне?

– Я возьму его на себя, но если хочешь, можешь присутствовать.

Когда Хуртиг закрыл за собой дверь, зазвонил телефон, и Жанетт увидела, что это ее начальник.

– Где тебя, черт возьми, носит? – возмущенно спросил Биллинг.

– Я у себя в кабинете, а что?

– Мы ждем тебя уже почти пятнадцать минут. Ты что, проморгала, что у нас сейчас совещание руководителей групп?

Жанетт хлопнула себя по лбу.

– Нет, отнюдь. Сейчас буду.

Положив трубку, она бросилась со всех ног по коридору и по пути в конференц-зал поняла, что день будет долгим.

Гамла Эншеде

На следующий день, когда Жанетт за завтраком открыла газету и увидела фотографию, ей во второй раз за короткое время стало стыдно.

На спортивной странице утренней газеты была фотография команды Юхана.

Команда “Хаммарбю” победила в финале “Юргорден” со счетом 4:1, и два гола забил Юхан.

Жанетт устыдилась, как нашкодившая собачонка, из-за того, что накануне вечером забыла позвонить и узнать, как прошел матч, хоть сын и говорил, что это финал и все такое.

Из-за обстоятельности Биллинга совещание руководителей групп очень затянулось, а потом остаток дня ушел на поиски Бенгта Бергмана и расспросы заявившей на него проститутки. Девушка отвечала очень кратко, лишь повторяя сказанное при подаче заявления. Здание полиции Жанетт покинула только в восемь часов вечера. Она уснула перед телевизором еще до возвращения домой Оке и Юхана, а когда проснулась после полуночи, они уже легли спать.

Сейчас расспрашивать уже поздно. Промах совершен, и исправить его невозможно.

Жанетт сознавала, что уделяет мертвым мальчикам больше внимания, чем собственному живому сыну, но не могла ничего с этим поделать. Пусть он сегодня недоволен и справедливо считает, что она пренебрегает им, хочется надеяться, что в один прекрасный день он поймет, осознает, что ему жилось довольно-таки хорошо. Крыша над головой, еда на столе и родители, которые, несмотря на собственную занятость, любят его больше всего на свете.

А что, если он, став взрослым, не будет воспринимать это так, а запомнит лишь то, что казалось ему плохим?

Она услышала, что Юхан вышел из своей комнаты и направился в ванную, а по лестнице спускается Оке. Жанетт встала и принесла на стол еще две тарелки и две кружки.

Доброе утро, – сказал Оке, вынул из холодильника сок и выпил несколько глотков прямо из пакета. – Ты с ним уже разговаривала?

Он выдвинул стул, сел и посмотрел в окно. Солнце сияло, на небе ни облачка. Над газоном пронеслось несколько ласточек, и Жанетт решила предложить позавтракать всем вместе в саду.

– Нет, он только что проснулся и принимает душ.

– Он очень разочарован в нас.

– В нас? – Жанетт попыталась перехватить взгляд мужа, но тот продолжал неотрывно смотреть в окно. – Я думала, он разозлился только на меня.

– Нет. – Оке обернулся.

– Что же ты сделал такого, что он на тебя злится?

Оке поставил кружку с кофе, хлопнув ею о стол, отодвинул стул и резко вскочил.

– Злится? – Он наклонился над столом. – Так ты что, думаешь, Юхан на нас злится?

От его внезапного выпада Жанетт оторопела.

– Но…

– Он не злится и не возмущается. Он огорчен и разо чарован. Считает, что мы плюем на него, да еще все время ругаемся.

– Разве ты не был вчера на матче?

– Нет, я не успел.

– Что значит “не успел”?

Жанетт сознавала, что собирается возложить вину за собственные промахи на Оке. Вместе с тем она считала, что следить за нормальной жизнью дома – его обязанность. Она работает на износ, а когда этого оказывается недостаточно, звонить родителям и просить у них деньги опять-таки приходится ей. От него требуется лишь убирать грязную посуду, иногда стирать и следить за тем, чтобы Юхан готовил уроки.

– Да, я не успел! Только и всего.

Жанетт видела, что он не на шутку разошелся.

– У меня тоже есть жизнь за пределами этих стен, – продолжил он, разведя над столом руками. – Черт, я больше не могу здесь дышать. Мне кажется, я задыхаюсь.

Жанетт почувствовала, что тоже начинает выходить из себя. – Так сделай что-нибудь! – крикнула она. – Найди себе настоящую работу, вместо того чтобы слоняться по дому без дела.

– Из-за чего вы ругаетесь? – донесся из дверей голос Юхана. Он был уже одет, но волосы еще не высохли. Жанетт видела, что он расстроен.

– Мы не ругаемся. – Оке встал и пошел к кофеварке. – Мы с мамой просто разговариваем.

– Что-то непохоже. – Юхан развернулся, собираясь уйти обратно к себе в комнату.

– Юхан, пойди сюда, сядь. – Жанетт тяжело вздохнула и покосилась на наручные часы.

– Мы с папой очень огорчены, что пропустили вчерашний матч. Я вижу, что вы выиграли. Поздравляю. – Жанетт подняла газету, указывая на фотографию.

– Эх, – вздохнул Юхан, усаживаясь за стол.

– Ты же знаешь, – попыталась объясниться Жанетт, – мы с папой оба сейчас очень заняты, на работе и… – Она принялась намазывать бутерброд, тщетно пытаясь подыскать слова. Они обманули его ожидания, и какие тут могут быть оправдания?

Она положила бутерброд перед Юханом, но тот посмотрел на него с отвращением.

– Но все остальные родители там были, а у них ведь тоже есть работа.

Жанетт посмотрела на Оке в поисках поддержки, но он по-прежнему стоял уставившись в окно.

Безоглядная любовь, подумала она. Ее носителем должна была быть она, а она, сама того не заметив, переложила эту задачу на плечи сына.

– Но ты же знаешь, – умоляюще глядя на Юхана, проговорила она, – мама ловит преступников, чтобы ты, твои приятели и их родители могли по ночам спать спокойно.

Юхан посмотрел на нее в упор, и в его глазах сверкнула злоба, какой Жанетт никогда прежде не видела.

– Ты говоришь мне это с тех пор, как мне было пять лет! – крикнул он, вставая из-за стола. – Я уже больше не какой-нибудь проклятый сосунок!

Дверь в комнату Юхана с шумом захлопнулась.

Жанетт осталась сидеть с чашкой кофе в руках.

Чашка была теплой.

Кроме нее, в этот миг больше ничего теплого не существовало.

– Как же мы дошли до такого?

Оке обернулся и задумчиво посмотрел на нее.

– Не могу припомнить, чтобы было иначе, – произнес он. – Пойду загружу стиральную машину.

Он развернулся и вышел.

Жанетт закрыла лицо руками. Слезы жгли под веками. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног. Все, что она принимала как данность, пошатнулось в своей основе. Кто она без них такая?

Она взяла себя в руки, вышла в прихожую, перекинула куртку через руку и ушла, не попрощавшись. Она им тут не нужна.

Жанетт села в машину и отправилась туда, где по-прежнему оставалась ее жизнь.

Квартал Крунуберг

В ожидании, пока фон Квист окажется доступен, Жанетт читала все, что ей попадалось, об обезболивающих препаратах вообще и о ксилокаине в частности.

В половине одиннадцатого ей наконец удалось дозвониться до прокурора.

– Почему ты так упорствуешь? – начал он. – Насколько мне известно, ты не имеешь к этому делу никакого отношения. Им занимается Миккельсен. Или я ошибаюсь?

Жанетт рассердил его начальственный тон.

– Да, это так, но есть кое-какие моменты, в которые мне хотелось бы внести ясность. Меня интересует кое-что из сказанного им на допросах.

– Вот как, и что же именно?

– Прежде всего его утверждение, будто он знает, как можно купить ребенка. Ребенка, которого никто не станет разыскивать и которого за плату можно устранить. Потом я хотела бы выяснить у него еще пару вещей.

– И что конкретно?

– Убитых мальчиков кастрировали, и их тела содержат болеутоляющий препарат, используемый дантистами. Карл Лундстрём имеет довольно радикальные взгляды по поводу кастрации, и вам наверняка известно, что его жена зубной врач. Короче говоря, он представляет интерес для моего расследования.

– Извини, конечно… – Фон Квист откашлялся. – Но, на мой взгляд, это звучит очень туманно. Ничего конкретного. Кроме того, тебе неизвестно одно обстоятельство. – Он умолк.

– Вот как, и чего же я не знаю?

– Что он во время допросов находился под воздействием сильных препаратов.

– Да, но это ведь не оправдывает…

– Милочка, – перебил ее прокурор, – ты же не знаешь, о каких препаратах идет речь.

От его снисходительного тона Жанетт буквально закипела от ярости, но поняла, что необходимо сдержаться.

– Да, верно. О каких же препаратах идет речь?

– Тебе что-нибудь говорит название “ксанор”?

Жанетт задумалась:

– Нет, пожалуй, я не могу…

– Я это понял. Иначе ты не стала бы принимать высказывания Лундстрёма всерьез.

– Что вы имеете в виду?

– Ксанор – это препарат, который заставил Томаса Квика[56] признаться почти во всех когда-либо совершенных и нераскрытых убийствах. Если бы его спросили, он, вероятно, взял бы на себя также убийства Улофа Пальме и Джона Кеннеди. Или даже геноцид в Руанде. – Фон Квист захихикал над собственной шуткой.

– Значит, вы полагаете, что…

– Что тебе нет смысла продолжать в этом копаться, – перебил он. – Вернее, я запрещаю тебе продолжать копаться.

– У вас есть на это право?

– Безусловно, и я уже поговорил с Биллингом.

Жанетт трясло от злости. Если бы не надменный тон прокурора, она, возможно, смирилась бы с его решением, но теперь его тон лишь укрепил ее решимость действовать вопреки. Пусть Лундстрём был накачан какими угодно препаратами, сказанное им слишком интересно, чтобы это отбрасывать.

Она не сдастся.

Мыльный дворец

Мрачный грозовой дождь барабанил по медной крыше “Мюнхенской пивоварни”[57], и яркие молнии периодически освещали залив Риддарфьерден.

Во время обеда София Цеттерлунд решила, что лучший способ очистить мысли – прогулка по кварталам вокруг площади Мариаторгет. Кроме того, у нее начинала болеть голова.

Воздух был теплым, и после утреннего ливня над залитой солнцем площадью поднимался пар.

Слева от бронзовой статуи рыбачащего бога Тора несколько пожилых мужчин собрались сыграть партию в петанк, а на газоне кое-где лежали люди на пледах. Выхлопные газы от машин с улицы Хурнсгатан смешивались с пылью гравиевых дорожек, отчего дышать было трудно.

Она свернула за угол и поднялась к церкви Мариачюркан.

Двадцать минут спустя она вернулась к себе в приемную.

Головная боль усилилась, и София пошла в туалет, сполоснула лицо и приняла две таблетки тройчатки, надеясь, что этого хватит, чтобы вновь обрести силы.

Она отперла сейф под письменным столом, достала документы о Карле Лундстрёме и принялась их перечитывать, чтобы освежить память.

Из ее заключения следовало, что во время бесед в целом не проявилось ничего такого, что могло бы обусловить необходимость принудительного психиатрического лечения. Свою позицию она мотивировала тем, что высказывания Карла Лундстрёма основываются на идеологических убеждениях, и поэтому рекомендовала для него тюремное заключение.

Однако к ней едва ли прислушаются.

Все указывало на то, что суд первой инстанции постановит поместить Карла Лундстрёма в лечебницу. Считалось, что, поскольку во время допросов и обследования в Худдинге он находился под воздействием ксанора, ее заключение не может быть положено в основу судебного решения.

Иными словами, ее беседу с ним признали недействительной.

Суд видел в нем только жалкого, растерянного человека, а София пришла к выводу, что сказанное Карлом Лундстрёмом не было выдумано под воздействием препаратов.

Позиция Лундстрёма заключалась в том, что истина известна только ему. Он был убежден в праве сильного – и, соответственно, в собственной привилегии – совершать насильственные действия в отношении более слабого индивида. Он высоко почитал свои качества, гордился ими.

Она помнила, что он говорил.

Его высказывания представляли собой единую долгую защитительную речь.

“Я не считаю, что поступал неправильно, – говорил он. – Всему виной современное общество. Мораль осквернена. Влечение существовало испокон веков. В словах Господа не содержится запретов против инцеста. У всех мужчин присутствует то же желание, что у меня, извечное желание, связанное с их полом. Об этом говорили еще пентаметром. Я создан Богом и действую по его поручению”.

Морально-философские и квазирелигиозные отговорки.

Она могла лишь констатировать, что убежденность Карла Лундстрёма в собственном величии делает его очень опасным человеком.

Человек, считающий себя высокоинтеллектуальным.

Демонстрирует сильный дефицит эмпатии.

Способность Карла Лундстрёма к манипулированию, скорее всего, приведет к тому, что после некоторого времени пребывания в одном из лечебных заведений ему предоставят краткосрочный отпуск, а каждая проведенная им на воле секунда будет означать опасность для других людей.

Она решила позвонить комиссару криминальной полиции Жанетт Чильберг.

В сложившейся ситуации она чувствовала, что ее долг – наплевать на юридические нормы.

Жанетт Чильберг явно, мягко говоря, удивилась, когда София представилась и попросила записать ее на прием, чтобы она смогла рассказать, что ей известно о Карле Лундстрёме.

– Почему вы изменили свое решение?

– Я не знаю, имеет ли это отношение к вашему делу, но думаю, что Лундстрём может быть замешан в чем-то крупном. Миккельсен проверил историю Лундстрёма об Андерсе Викстрёме и видеофильмах?

– Насколько я понимаю, они как раз этим занимаются. Но Миккельсен полагает, что Андерс Викстрём является плодом фантазии Лундстрёма и что они ничего не найдут. Я знаю, что вы его обследовали. Он, похоже, совершенно ненормальный.

– Да, но не настолько, чтобы избежать ответственности за свои деяния.

– Да? Но ведь существуют некая градация болезненного состояния?

– Да, градация наказаний.

– И это означает, что человек с пагубными взглядами может понести за них наказание? – вставила Жанетт.

– Именно. Правда, наказание должно соответствовать преступнику, и в данном случае я рекомендовала тюремное заключение. Я убеждена, что психиатрическое лечение Лундстрёму не поможет.

– Согласна, – поддержала Жанетт. – А что вы скажете насчет того, что он находился под воздействием препаратов?

– Судя по тому, что я прочла, – улыбнулась София, – дозы были недостаточно велики, чтобы иметь решающее значение. Речь идет об очень небольших дозах ксанора.

– Того же препарата, что получал Томас Квик.

– Да-да. Но Квику его давали в совершенно других количествах.

– Значит, вы считаете, что я могу не обращать на это внимания? – Именно. Я считаю, что стоит допросить Лундстрёма по поводу убитых мальчиков. Дуновение из одной открытой двери ведь может приоткрыть другую.

Жанетт засмеялась.

– Дуновение из открытой двери?

– Да, если его утверждения относительно покупки ребенка содержат хоть крупицу правды, не исключено, что вам удастся добиться от него большего.

– Понимаю. Спасибо, что позвонили.

– Не за что. Когда с вами можно встретиться?

– Я позвоню вам завтра утром, и мы вместе пообедаем. Подходит?

– Договорились.

Они положили трубки, и София посмотрела в окно.

На улице светило солнце.

Монумент

Вечером пошел дождь, и все вдруг стало казаться каким-то грязным. София Цеттерлунд собрала вещи и вышла с работы.

Если погода не оправдала ее ожиданий, то с ужином получилось не лучше. София приложила максимум усилий, поскольку это был их последний ужин перед продолжительной разлукой. Микаэля попросили поработать в главном офисе в Германии, и он уезжал месяца на два. Но после вялой беседы он уснул на диване, едва доев десерт, с которым София возилась почти полтора часа, – морковную запеканку со свежим сыром и изюмом. Стоя возле раковины и отмывая бокалы под аккомпанемент доносящегося из гостиной храпа, София чувствовала себя скверно.

На работе не клеилось. Она сердилась на всех, кто имел отношение к обследованию Лундстрёма, – на социальных кураторов, психологов и судебных психиатров. Сердилась на собственных пациентов. От Каролины Гланц она, правда, на некоторое время освободилась, та отменила последние встречи, и благодаря вечерним газетам София знала, что она теперь зарабатывает, снимаясь в эротических фильмах.

Виктория Бергман тоже больше не приходила, к сожалению. Дни заполнялись инструктажем разных начальников по проблемам руководства подчиненными и чтением лекций. В большинстве случаев все шло автоматически, не требовало почти никакой подготовки и в конечном итоге так ей наскучило, что она уже взвешивала, стоит ли игра свеч.

Она решила наплевать на оставшуюся посуду, взяла чашку кофе, пошла в кабинет и включила компьютер. Достала из сумочки маленький магнитофон и положила на стол.

Виктория Бергман боролась с маленькой девочкой – судя по всему, с самой собой в детстве.

Может, решающим был какой-то отдельный момент?

Виктория постоянно возвращалась к какому-то событию в первый год обучения в гимназии, но о чем именно шла речь, София не знала, поскольку, рассказывая, Виктория неслась вперед со страшной скоростью.

Возможно, дело в чем-то большем, чем отдельный случай. В продолжавшейся длительное время беззащитности, скажем, все детство и юность.

В ощущении, что ты пария, слабая?

София склонялась к мысли, что Виктория действительно ненавидит слабость.

Она долистала блокнот до чистой страницы и решила, слушая записи бесед, впредь держать его перед собой.

Взглянув на футляр кассеты, она увидела, что беседа происходила чуть меньше месяца назад.

Сухой голос Виктории:

…а потом однажды оказаться со связанными за спиной руками, предоставляя рукам других полную свободу делать все, что им заблагорассудится, хоть у меня и не было никакого желания. Плакать не хотелось, поскольку они не плакали, иначе это выглядело бы очень неловко, особенно коль скоро они проделывали такой длинный путь, чтобы спать со мной, а не с женами. Тем явно очень нравилось уклоняться от расплаты за возможность сидеть дома и целыми днями заниматься ерундой, вместо того чтобы вкалывать, зарабатывая раны на руках и ногах…

София потянулась к чашке с кофе и услышала, что Микаэль проснулся и прибирает в гостиной.

Она чувствовала себя растерянной, усталой и всем недовольной.

Лопотание телевизора.

Физическая усталость, как от тренировки.

И этот немилосердно монотонный голос.

Стук дождя в окно. Микаэль.

Может, перестать слушать?

…мужикам ведь нравилось уходить утром и возвращаться домой к еде, всегда полезной, питательной и сытной, хоть она и отдавала половыми органами, а не специями…

София услышала, как Виктория заплакала, и удивилась тому, что не помнит этого момента.

Когда никто не видел, можно было поплевать в кастрюлю, добавив туда кое-чего, что следовало бы спустить в туалет. А потом я осталась жить у бабушки с дедушкой. Это было здорово, поскольку я тем самым избавилась от ссор с отцом, и без него стало легче засыпать без вина или таблеток, которые всегда удавалось стащить, если хотелось приятного ощущения в голове. Лишь бы заглушить голос, пристававший снова и снова и спрашивавший, решусь ли я сегодня…

В половине первого София проснулась перед компьютером с неприятными ощущениями во всем теле.

Она закрыла документ и направилась на кухню, чтобы взять стакан воды, но передумала, прошла в прихожую и вынула из кармана пальто пачку сигарет.

Покуривая под кухонной вытяжкой, она размышляла над рассказами Виктории.

Все вроде бы складывалось, и хотя поначалу казалось бессвязным, какие-либо пробелы отсутствовали. Одно долгое событие. Час, растянувшийся на целую жизнь, точно резиновая лента.

“Насколько же ее можно растянуть, чтобы она не порвалась?” – думала София, опуская дымящуюся сигарету в пепельницу.

Она вернулась в кабинет и посмотрела свои записи. Там значилось: БАНЯ, ПТЕНЦЫ, ТРЯПИЧНАЯ СОБАЧКА, БАБУШКА, ЩЕЛЬ, СКОТЧ, ГОЛОС, КОПЕНГАГЕН. Слова были написаны ее почерком, хоть и более неровным и неряшливым, чем обычно.

Интересно, подумала София и, прихватив магнитофончик с собой, вернулась на кухню. Там она пододвинула к плите стул.

Прокручивая пленку назад, она взяла из пепельницы сигарету. Потом остановила пленку на середине и нажала на пуск. Первым делом раздался ее собственный голос:

“Куда вы ездили, когда уехали так далеко?”

Ей живо вспомнилось, как Виктория поменяла позу и поправила поднявшуюся на бедрах юбку.

“Ну, мне тогда было не так уж много лет, но думаю, мы ездили в Доротею и Вильгельмину[58], в Южную Лапландию. А может быть, еще дальше. Мне впервые разрешили сесть на переднее сиденье, и я чувствовала себя взрослой. Он рассказывал массу разных вещей, а потом допрашивал меня, чтобы проверить, все ли я запомнила. Однажды он положил на руль справочник и гонял меня по столицам мира. В справочнике столицей Филиппин значился город Кесон-Сити, но я принялась утверждать, что столицей там является Манила. Он рассердился, и мы заключили пари на новые слаломные ботинки. Когда оказалось, что я права, он на блошином рынке купил мне ношеные кожаные ботинки, которыми я никогда не пользовалась”.

“Сколько времени вы отсутствовали? И ездила ли с вами мама?”

Слушая сейчас их беседу, София подумала, что слишком форсировала. Она прикурила от окурка новую сигарету и загасила его в пепельнице.

Услышала, как Виктория засмеялась.

“Не-ет, что ты, она никогда с нами не ездила”.

Они с минуту помолчали, а потом София услышала, как вновь возвращается к тому, что Виктория говорила что-то о голосе. “Что это за голос? Ты слышишь какие-то голоса?” София рассердилась на себя за повторы.

“Да, в детстве такое случалось, – ответила Виктория. – Но поначалу это больше походило на интенсивный звук, который постепенно увеличивал громкость и менял тональность. Будто нарастающее хмыканье”.

“Ты по-прежнему это слышишь?”

“Нет, это было давно. Но когда мне исполнилось шестнадцать или семнадцать, монотонный звук перешел в настоящий голос”.

“И что этот голос говорил?”

“В основном интересовался, отважусь ли я сегодня. Решишься? Решишься? Может, решишься сегодня? Да, временами он здорово утомлял”.

“Что, по-твоему, голос имел в виду, спрашивая, отважишся ли ты?”

“Покончить с собой, только и всего! Черт, если б ты только знала, как я с этим голосом боролась. А когда я это сделала, он сразу прекратил”.

“Хочешь сказать, ты попробовала совершить самоубийство?”

“Да, мне тогда было семнадцать, и мы с подругами отправились путешествовать. Мы потеряли друг друга, думаю, где-то во Франции, и когда я добралась до Копенгагена, я была совершенно сломлена и пыталась повеситься в гостиничном номере”.

“Ты пыталась повеситься?”

Когда София услышала собственный голос, ей показалось, что он звучит неуверенно.

“Да… Я очнулась на полу в туалете с ремнем вокруг шеи. Крюк на потолке вырвался, и я ударилась ртом и носом о кафель. Повсюду была кровь, и у меня откололся кусок переднего зуба”.

Она открыла рот и продемонстрировала Софии заплатку на правом переднем зубе, немного отличавшуюся по цвету от левого.

“Значит, тогда голос умолк?”

“Да, похоже на то. Я доказала, что могу осмелиться, а значит, больше не было смысла приставать”. Виктория засмеялась.

София слышала, как они молча сидят и дышат, минимум две минуты. Потом звук, когда Виктория отодвинула стул, взяла пальто и вышла из комнаты.

София загасила третью сигарету, выключила вытяжку и пошла спать. Было уже почти три часа ночи, и дождь прекратился.

Что она сделала такого, что заставило Викторию прервать курс терапии? Ведь они уже вместе что-то нащупали.

Она поняла, что ей не хватает бесед с Викторией Бергман.

Дорога

извивавшаяся по острову Свартшёландет, долго пустовала, но под конец она нашла мальчика.

Один на краю канавы со сломанным велосипедом.

Нуждался в попутке.

Доверял всем.

Еще не научился распознавать людей, испытавших предательство.

комната

освещалась лампочкой под потолком, и она наблюдала за представлением со стула в углу.

В стену напротив потайной двери в гостиную она вмонтировала железную петлю, предназначенную для швартовки лодок.

Они раздели мальчика, нацепили ему на шею удавку и крепко пристегнули его к петле двухметровой цепью.

Мальчик имел возможность перемещаться на четырех квадратных метрах, но до ее стула достать не мог.

На полу рядом с ней лежал электрический шнур, а на коленях – электрический пистолет, из которого при необходимости можно было выпустить два стальных патрона. Когда стрелы вонзятся в тело, через мальчика в течение пяти секунд пойдет напряжение в пять тысяч вольт. Мышцы сведет судорога, и он будет полностью обезврежен.

Она подала Гао знак, означавший, что представление может начинаться.

Утро он посвятил очищению и, медитируя, час за часом медленно сводил мыслительную деятельность к минимуму. Задача заключалась в том, чтобы полностью избавиться от логики, способной отвлечь его от того, на что он был натренирован.

В последние секунды перед началом представления ему следовало уничтожить самые последние остатки мыслей.

Он должен стать телом, имеющим лишь четыре необходимые для поддержания жизни потребности. Кислород. Вода. Еда. Сон.

Больше ничего.

Он – машина, думала она.

пластик

на полу заскрипел, когда посаженный на цепь мальчик зашевелился. Он был по-прежнему растерян, еще не пришел в себя после бессознательного состояния и неуверенно озирался. Неловко подергал за цепь на шее, но, осознав невозможность высвободиться, осторожно отполз назад, поднялся на ноги и встал спиной к стене.

Гао двигался взад и вперед перед голым беспомощным мальчиком.

Ударом ногой под дых он вынудил мальчика опуститься, задыхаясь, на колени. Затем он сильно ударил мальчика ногой в ухо, и тот, жалобно скуля, рухнул на пол.

Что-то лопнуло, и у мальчика пошла носом кровь.

Она тотчас сообразила, что борьба слишком неравная, и ослабила цепи плачущего мальчика.

лампочка

на потолке слегка покачивалась, и по спине ползающего мальчика бегали тени. Гао был подготовлен и незамедлительно уловил, что от него требуется. А второй мальчик думал, что мольбы и ползание в ногах спасут его, и поэтому так и не осознал серьезности ситуации.

Лежа на полу, он сучил ногами, как покорный щенок.

Она задумалась, не связано ли это с тем, что он впервые ощущает физическую боль и поэтому у него не срабатывают необходимые для выживания инстинкты. Может, его приучили верить в природную доброту человека? Это заблуждение не позволяет ему дать себе честный шанс защититься.

Гао обрушил на него удары и пинки.

В конце концов она попыталась уровнять шансы, дав мальчику нож, но тот испуганно завыл и отбросил нож в сторону.

Она встала со стула и дала Гао бутылку воды с амфетамином. Он вспотел, мышцы верхней части туловища напряглись от глубокого дыхания.

Она и он станут чем-то совершенным и целостным.

Их тени составляют одно целое.

Просто отверстия и затычки.

Кровь и боль. Электрические импульсы.

Она медленно начала стегать мальчика по спине электрическим шнуром, ускоряя такт и усиливая удары.

Спина мальчика сильно кровоточила.

Она взяла один из шприцев, но, когда собиралась ввести ему в шею обезболивающее, заметила, что он уже мертв. Кончено.

Квартал Крунуберг

Единственным интересным именем в списке подозреваемых на настоящий момент было имя Карла Лундстрёма. Звонок Софии Цеттерлунд удивил Жанетт, но вместе с тем вызвал чувство благодарности. Может, их встреча добавит расследованию что-нибудь новое?

Хорошо бы, а то они зашли в полный тупик.

Телин и Фюрюгорд давно отпали, а допрос подозреваемого насильника Бенгта Бергмана ничего не дал.

Жанетт сочла Бергмана человеком откровенно неприятным – эмоционально непредсказуемым, но вместе с тем хладнокровно расчетливым. Он неоднократно говорил о своем незаурядном умении сопереживать, демонстрируя примеры обратного.

Она не могла не отметить много общего с тем, что прочла о Карле Лундстрёме.

Во всех случаях, когда Бергман подозревался в каком-то преступлении, алиби ему предоставляла жена, на что Жанетт сердито указывала фон Квисту, предлагая снова побеседовать с ней. Указывала она и на сходство с Карлом Лундстрёмом и его женой Аннет, принимавшей его сторону, даже когда речь шла о посягательствах на их общую дочь.

Прокурор, как обычно, был непреклонен, и Жанетт призналась себе, что, попытавшись поговорить с Бенгтом Бергманом, она действовала на свой страх и риск.

Попытка, из которой ничего не вышло.

Правда, во время короткого телефонного разговора с его дочерью Жанетт поняла, что совесть Бенгта Бергмана далеко не чиста.

Без причины люди не отказываются знаться со своими родителями.

Жанетт лаконично констатировала, что прокурор, вероятнее всего, закроет дело о жестоком изнасиловании проститутки Татьяны Ахатовой.

Что может проститутка средних лет с несколькими судимостями за распространение наркотиков противопоставить высокопоставленному чиновнику такой организации, как СИДА? Слово против слова. Любой может просчитать, кому поверит прокурор фон Квист.

Нет, у Татьяны Ахатовой нет никаких шансов, думала Жанетт, откладывая в сторону папку с материалами о Бенгте Бергмане.

Она вновь ощутила усталость, и ей больше всего захотелось в отпуск, чтобы наслаждаться летом и теплом. Но Оке уехал с Александрой Ковальской в Краков, а Юхан отправился к приятелям в Даларна. Возьми она сейчас отпуск, она бы только чувствовала себя одинокой.

– К тебе посетитель, – заходя в кабинет, сказал Хуртиг. – В вестибюле сидит Ульрика Вендин. Подниматься наверх отказывается, но говорит, что хочет встретиться с тобой.

Молодая женщина стояла на улице перед зданием и курила. Несмотря на жару, она была в черной толстовке, черных джинсах и грубых ботинках армейского типа. Из-под натянутого на голову капюшона торчали большие черные солнцезащитные очки. Жанетт подошла к ней.

– Я хочу, чтобы мое дело снова открыли, – сказала Ульрика и загасила сигарету.

– О’кей… Пойдем куда-нибудь, поговорим. Я могу угостить тебя кофе.

– Конечно. Но у меня сейчас нет денег.

– Я же сказала, угощаю. Идем.

Они молча двинулись по Хантверкаргатан, и, пока дошли до кафе, Ульрика успела выкурить еще одну сигарету. Заказав по чашке кофе и бутерброду, они сели за столик на улице.

Ульрика сняла большие солнцезащитные очки, и Жанетт поняла, почему она в них ходит. Ее правый глаз заплыл и был темно-лиловым. Синяк размером с кулак и, судя по расцветке, получен не больше двух дней назад.

– Что это, черт возьми, такое? – воскликнула Жанетт. – Кто это тебя так?

– Ничего страшного. Один знакомый тип. Вообще-то он клевый. То есть когда не пьет. – Она стыдливо улыбнулась. – Я сама выставила водку, а потом мы поругались, когда я захотела убавить громкость проигрывателя.

– Господи, Ульрика. Это же, черт возьми, не твоя вина. С кем ты общаешься? Парень, который бьет тебя за то, что ты не хочешь заводить музыку так громко, чтобы соседи пожаловались?

Ульрика Вендин пожала плечами, и Жанетт поняла, что продолжать не следует.

– Итак, – сменила она тему, – если ты хочешь добиться пересмотра дела против Лундстрёма, с юридической стороной я тебе помогу. – Она предполагала, что фон Квист вряд ли возьмет инициативу на себя. – Что заставило тебя решиться?

– Ну, после разговора у меня дома, – начала Ульрика, – я поняла, что не покончила с этим. Я хочу рассказать все. – Все?

– Да, тогда было так трудно. Я стыдилась…

Жанетт внимательно посмотрела на молодую женщину, и ее поразило, насколько хрупкой та кажется.

– Стыдилась? Почему же?

Ульрика заерзала на стуле.

– Они ведь не только насиловали меня.

Жанетт не хотела прерывать ее, но молчание Ульрики показывало, что та ждет следующего вопроса.

– О чем же ты умолчала?

– Это было так унизительно, – в конце концов проговорила Ульрика. – Они сделали что-то, от чего я потеряла чувствительность, примерно от талии вниз, и когда они насиловали меня, то… – Она снова замолчала.

Жанетт содрогнулась.

– То – что?

Ульрика загасила сигарету и закурила новую.

– Из меня просто текло. Испражнения… Как из какого-то проклятого младенца.

Жанетт видела, что Ульрика вот-вот расплачется. Глаза заблестели, голос дрожал.

– Это был какой-то ритуал. Они наслаждались. Это было так чертовски унизительно, и я ничего не рассказала полиции.

Ульрика вытерла рукавом глаза, и Жанетт охватила нежность к девушке.

– Ты хочешь сказать, что тебя накачали каким-то обезболивающим препаратом?

– Да, вроде того.

Она посмотрела на Ульрикин синяк. От правого глаза к уху расходились почти черные кровоизлияния.

Только что избита так называемым бойфрендом.

Семь лет назад изнасилована и унижена четырьмя мужчинами, одного из которых звали Карл Лундстрём.

– Давай поднимемся ко мне, и дашь полные показания.

Ульрика Вендин кивнула.

“Обезболивающее?” – подумала Жанетт. Сведения о том, что тела убитых мальчиков содержали обезболивающие препараты, сугубо конфиденциальные. Это не может быть простым совпадением.

Жанетт почувствовала, как у нее учащается пульс.

Мыльный дворец

Когда зазвонил телефон, София Цеттерлунд была глубоко погружена в размышления и от резкого звука чуть не пролила кофе.

Думала она о Лассе.

Подняв трубку и услышав извинения Анн-Бритт, она продолжала думать о нем, сознавая, что, невзирая на то, как он с ней обошелся, она по нему скучает.

– На линии некая Жанетт Чильберг из полиции, – сообщила Анн-Бритт.

– Хорошо, соедините.

Раздался щелчок.

– София Цеттерлунд.

– Это Жанетт Чильберг. Вы можете уйти на обед пораньше, чтобы у нас было побольше времени? Я прихвачу по дороге китайской еды, и мы встретимся на стадионе “Цинкенсдамм”. Кстати, вам нравится китайская еда?

Два вопроса и потенциальное решение на одном дыхании. Жанетт Чильберг слов понапрасну не тратила.

– Да, ведь Олимпиада в этом году будет в Пекине, и я уже натренировалась, – пошутила София.

Жанетт засмеялась.

Они попрощались, и София положила трубку.

Она пребывала в рассеянном состоянии. Ее мысли по-прежнему занимал Лассе.

Открыв ящик стола, София достала фотографию.

Высокий, темноволосый, с ярко-голубыми глазами. Однако отчетливее всего ей помнились его руки. Хотя он работал в офисе, казалось, сама природа снабдила его грубыми, мозолистыми руками ремесленника.

Вместе с тем она благодарила Бога за то, что сумела вытеснить тоску, заменив ее равнодушием. Тоски он не заслуживал.

Она помнила, что сказала ему во время поездки в Нью-Йорк, в гостиничном номере в Верхнем Вест-Сайде, перед тем как все рухнуло.

Я вверяю себя тебе, Лассе. Целиком и полностью, без остатка, и полагаюсь на то, что ты обо мне позаботишься.

Какой наивной она была! Больше такого не повторится. Так близко она никого к себе не подпустит.

София взяла пиджак и вышла.

Стадион “Цинкенсдамм”

– Ну вот, голос наконец-то обрел лицо, – сказала Жанетт Чильберг, протягивая руку.

Улыбнись.

– Именно, – с улыбкой ответила София Цеттерлунд. Женщине было лет сорок, и она оказалась значительно ниже, чем представляла себе София.

Жанетт развернулась и твердым и уверенным шагом пошла вперед, София двинулась следом. Они уселись на большой, только что построенной трибуне стадиона и посмотрели на искусственный газон.

– Несколько необычное место для обеда, – заметила София. – “Цинкен” – это классика, – улыбнулась в ответ Жанетт. – Приятнее места не сыщешь. Разве что “Канальплан”.

– “Канальплан”?

– Да, там когда-то играла “Накка”. А теперь играет женская команда “Байен”. Простите мое лирическое отступление, лучше давайте перейдем к делу. Вы, наверное, ограничены временем? – Ничего страшного. Если потребуется, мы можем просидеть тут весь день.

Жанетт сосредоточилась на крылышке цыпленка.

– Отлично, кое-какое время нам наверняка понадобится. Разобраться в Лундстрёме не так-то просто. Кроме того, имеются некоторые неясности, связанные с открывшимися фактами.

София отложила пакет на соседнее сиденье.

– Вы нашли этого Андерса Викстрёма, друга Лундстрёма из Онге? – Нет, я утром разговаривала с Миккельсеном. В Онге действительно существует Андерс Викстрём. Или, вернее, Андерс Эфраим Викстрём. Но ему за восемьдесят, и он уже почти пять лет живет в доме престарелых под Тимро. Ни о каком Карле Лундстрёме он никогда не слышал и едва ли имеет к этому отношение.

Услышанное Софию не удивило. Это совпадало с тем, что она все время думала сама. Андерс Викстрём является плодом фантазии Карла Лундстрёма.

– О’кей. Вам удалось узнать что-нибудь еще?

Жанетт запихнула остатки еды в пакет.

– У Лундстрёма на совести есть еще кое-что. Вчера вечером одна девушка дала показания, которые могут иметь значение для моего дела. Сейчас я больше сказать не могу, но там налицо связь с убийствами, которые я расследую.

Жанетт закурила и закашлялась.

– Черт, мне надо бросать… Кстати, хотите?

– С удовольствием…

Жанетт протянула ей зажигалку.

– Вы спрашивали его жену, знает ли она о фильмах?

– Когда Миккельсен спросил ее об этом, она лишь путалась в объяснениях, – немного помолчав, ответила Жанетт. – Она не знает, не помнит, уезжала и тому подобное. В общем, лжет, чтобы его защитить. Что до рассказов Карла Лундстрёма, мне трудно свести их воедино. Эту болтовню об Андерсе Викстрёме и русской мафии. Миккельсен считает, что он откровенно врет.

– Я не уверена, что Карл Лундстрём только лжет, – сказала София, глубоко затягиваясь. – Поэтому, в частности, я вам и позвонила.

– Что вы имеете в виду?

– Мне думается, тут дело обстоит сложнее.

– Вот как? В каком смысле?

– Я считаю, нельзя исключить того, что иногда он говорит правду, а потом его захлестывают фантазии. Или, точнее, вымысел, самообман. Он совершил нечто запретное: посягнул на собственную дочь.

– И поэтому вы считаете, что ему требуется найти способ справиться со своей виной?

– Да. Он начинает настолько презирать себя, что чувствует себя виновным в ряде других насильственных действий, которые на самом деле не совершал.

София выпустила несколько колец дыма.

– Во время нашей беседы он несколько раз возвращался к проблеме “правильного и неправильного” применительно к влечению мужчин к маленьким девочкам, и совершенно очевидно, что он считает это влечение более или менее естественным. Чтобы окончательно убедить себя, он выдумывает такие из ряда вон выходящие поступки, чтобы от них было невозможно отмахнуться.

София загасила сигарету.

– А как дела с Линнеей?

– Помимо обнаруженного в компьютере у Лундстрёма, в подвале нашли еще несколько старых видеокассет, – проговорила Жанетт с задумчивым видом. – То есть у них дома?

– Да, и на кассетах, кроме отпечатков пальцев Лундстрёма, обнаружены отпечатки пальцев Линнеи.

– Значит, она смотрела фильмы вместе с ним? – с дрожью в голосе спросила София.

– Да, мы предполагаем, что так. Анализ показал, что фильмы представляют собой то, что называется, прошу прощения, классической детской порнографией. Сняты они, по нашим сведениям, в Бразилии, в конце восьмидесятых годов. Они долго циркулировали в кругах педофилов и считаются у коллекционеров, опять-таки прошу прощения, легендарными… – Значит, с русской мафией они никак не связаны?

– Нет, русская мафия, равно как и выдуманный Лундстрёмом Андерс Викстрём, в этом случае совершенно невиновны. Зато содержание фильмов совпадает с тем, что он рассказывал вам во время беседы, с той существенной разницей, что они, как я сказала, сняты в Бразилии двадцать лет назад.

– Звучит вполне логично. Значит, на ложь об Андерсе Викстрёме его вдохновили реально существующие порнофильмы. Это объясняет, почему он лгал с таким количеством подробностей.

– В ящике письменного стола Лундстрёма обнаружили локон и трусы, принадлежащие дочери. Вы можете объяснить мне, о чем это говорит?

– Да, такое поведение мне знакомо. Он собирает трофеи, – ответила София. – Целью является обретение власти над жертвой. С помощью этих предметов он может в фантазиях возвращаться к насильственным действиям и вновь переживать их.

Они немного помолчали. Возможно, потому что все это было столь ужасно.

София думала о Линнее Лундстрём и о том, что той довелось пережить. Ее мысли вернулись к Виктории Бергман. Интересно, как справляется со своим опытом Линнея. Виктория научилась выплескивать впечатления. А как обстоит дело с Линнеей?

– Как девочка чувствует себя сейчас?

Жанетт в нерешительности развела руками.

– Миккельсен говорит, что ее реакция знакома ему по другим детям. Они озлоблены, чувствуют, что их жестоко предали. Никому не доверяют. Когда она не плачет, то кричит, что ненавидит отца, но в то же время, несомненно, по нему тоскует.

София опять подумала о Виктории Бергман. Взрослая женщина, по-прежнему остающаяся ребенком.

– Понимаю, – сказала она.

Жанетт посмотрела на искусственный газон.

– У вас есть дети? – спросила она, закуривая новую сигарету. Вопрос удивил Софию.

– Нет… Как-то пока не сложилось. А у вас?

– Да, парень. – София отметила, что у Жанетт сделался задумчивый вид. – Он… – Жанетт посерьезнела. – Он ровесник Линнеи. В этом возрасте они чертовски ранимы, если вы меня понимаете… – Я знаю.

– Да, по словам Миккельсена, вы как раз на этом специализируетесь. Травмированные дети… – Жанетт развела руками и добавила: – Честно говоря, мне трудно понять таких преступников.

Что, черт возьми, ими движет?

Вопрос был прямым, и София чувствовала, что от нее ожидается столь же прямой ответ, но поначалу не знала, что сказать. Энергия Жанетт и само ее присутствие вызывали у Софии интерес, но и мешали ей.

– Ответить иногда бывает сложно, – немного помолчав, проговорила она. – Кстати, кое-что у Лундстрёма показалось мне несколько необычным.

– Что же?

– Не знаю, имеет ли это значение, но он часто возвращался к кастрациям. Один раз он спросил меня, известно ли мне, как кастрируют самца оленя, и рассказал, что яички у них просто отгрызают. В другой раз он зашел так далеко, что утверждал, будто всех мужчин следует лишать половых органов сразу после рождения.

Жанетт несколько секунд молчала.

– Все, о чем мы тут говорим, должно остаться между нами. Но ваши слова, безусловно, подтверждают мои подозрения. Дело в том, что все три мальчика, которых мы нашли мертвыми, были кастрированы.

– Вот…

Жанетт посмотрела на Софию с укоризной:

– Жаль, что вы не сказали мне об этом при нашем первом разговоре.

– Когда вы в первый раз позвонили мне, я не видела причин отходить от соблюдения профессиональной тайны. Мне было трудно уловить прямую связь с вашим делом.

Жанетт извиняющимся жестом развела руки.

София поняла, что Жанетт обладает горячим темпераментом, и, к своему удивлению, обнаружила, что ей это нравится.

Лицо Жанетт Чильберг чувств не скрывало, и София видела, как обвиняющий взгляд потух и перешел в грусть.

– Ладно. Что теперь говорить. У вас есть еще что-нибудь полезное?

– Ксилокаин и адреналин, – сказала София.

Жанетт поперхнулась дымом и закашлялась.

Софию такая бурная реакция поразила, и она поначалу не знала, как продолжить, но Жанетт, кашляя, опередила ее.

– Что вы, черт возьми, хотите сказать?

– Ну… Карл Лундстрём говорил, что Андерс Викстрём имел обыкновение вводить жертвам ксилокаин адреналин. Правда, именно этот препарат мне незнаком. Я не знаю, можно ли с его помощью добиться наркотического опьянения.

Жанетт покачала головой и глубоко вздохнула.

– Наркоманы его не используют, – подавленно проговорила она. – Это обезболивающее средство. Тот же обезболивающий препарат, что мы обнаружили в трупах мальчиков. Ксилокаин адреналин используют дантисты, а Аннет Лундстрём как раз зубной врач. Надо ли продолжать?

Снова воцарилось молчание.

– Ой, должна сказать, это усугубляет дело, – немного погодя заметила София.

Их прервал звонок мобильного телефона Жанетт, она извинилась и ответила.

София не могла слышать того, что говорили на другом конце, но, судя по всему, Жанетт это очень взволновало.

– Дьявол. Ага… и дальше?

Жанетт встала и принялась расхаживать между рядами трибуны.

– Да, понимаю. Но как, черт возьми, это могло произойти?

Она снова села.

– О’кей. Я сейчас туда приеду… – Потом она сложила мобильный телефон и подавленно вздохнула. – Проклятье.

– Что случилось?

– Мы тут сидим и разговариваем о нем… – Что вы хотите сказать?

Жанетт Чильберг откинулась на спинку и тихо ругалась между затяжками. Ее лицо читалось как открытая книга. Разочарование.

Злость. Отчаяние.

София не знала, что говорить.

– Побеседовать с Лундстрёмом больше не удастся, – пробормотала Жанетт Чильберг. – Он повесился в следственном изоляторе.

Что вы на это скажете?

прошлое

Из-за сильной метели на восточном побережье Америки рейс 459² вместо аэропорта Джона Кеннеди отправляют на посадку в аэропорт Торонто. В качестве компенсации за опоздание их размещают в четырехзвездочном отеле и предлагают лететь дальше следующим утром.

Смыв с себя дорожную пыль, они решают остаться в номере и распить бутылку шампанского.

– Черт возьми, как приятно! Наконец в отпуске.

Лассе откидывается назад и вытягивается на кровати. София, которая стоит в одном нижнем белье и красится перед зеркалом возле кровати, берет мокрое полотенце и набрасывает его на Лассе.

– Иди сюда, давай сделаем ребенка, – внезапно говорит он по-прежнему с полотенцем на лице. – Я хочу иметь от тебя ребенка, – повторяет он, и София цепенеет.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что хочу, чтобы у нас был ребенок.

София сомневается, не шутит ли он.

– Ты это серьезно?

Иногда он способен говорить подобные вещи только для того, чтобы секундой позже взять свои слова обратно. Но что-то в его голосе звучит по-иному.

– Да, черт возьми! Тебе недалеко до сорока, а значит, скоро будет поздно. Не для меня, для тебя. А я чувствую, что у нас, может быть, получится больше, чем… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. – Он снимает полотенце, и она видит, что он совершенно серьезен.

– Любимый! Ты хоть понимаешь, какая это для меня радость?

Возможно, сказывается алкоголь или долгий тяжелый перелет, но она начинает плакать. Вероятно, повлияло все вместе. – Но, дорогая, ты плачешь? – Он встает с кровати и подходит к ней. – Что-то не так?

– Нет, нет и нет. Я просто безумно обрадовалась. Разумеется, я хочу от тебя ребенка. Ты же знаешь, я всегда хотела. – Она смотрит в глаза его зеркальному отражению.

– Ну тогда давай займемся делом! Сейчас или никогда.

Она подходит к кровати. Он обнимает ее, целует в затылок и начинает расстегивать на ней бюстгальтер.

Его глаза горят, как прежде, и ее охватывает волнение.

Потом они идут в ночной клуб на Нассау-стрит – в одно из немногих заведений на этой улице, где очередь не слишком длинная.

В клубе царит полумрак, и он состоит из нескольких комнат, отделенных друг от друга красными бархатными занавесками. В самой большой комнате имеется маленькая сцена, которая, когда они заходят, пустует.

Народу не особенно много, они усаживаются в баре и заказывают по коктейлю. Проходит пара часов, и, по мере того как она все больше пьянеет, публика прибывает, и музыка со сцены звучит все громче.

Рядом с ними садятся мужчина и женщина.

Их имен ей задним числом будет не вспомнить, но произошедшее потом она не забудет никогда.

Поначалу они обмениваются только взглядами и улыбками. Женщина делает Софии комплимент по поводу какой-то детали ее одежды.

Количество коктейлей увеличивается, и вскоре вся четверка удаляется на диван в более спокойной части клуба.

Большая комната.

Свет приглушен, музыка тоже. Диван имеет форму сердца.

Тут она понимает, в какого рода заведение ее привел Лассе.

Ведь это он предложил сходить в клуб. Не было ли у нее впечатления, что он вел ее на Нассау-стрит весьма решительным шагом?

Она чувствует себя немного глупо оттого, что так долго не понимала, где они находятся.

Дальше все получается очень быстро и легко.

И связано это не только с алкоголем, а с тем, что между ней и Лассе в присутствии этих двух посторонних людей что-то происходит.

Он представляет ее как спутницу жизни. Его жесты подчеркивают их близкие отношения, и она понимает, что этим он хочет придать ей уверенности.

В какой-то момент она покидает столик, чтобы посетить туалет, и когда возвращается, женщина сидит рядом с Лассе, а место рядом с мужчиной свободно. Она сразу ощущает нарастающее возбуждение, в висках пульсирует кровь, и она садится.

Смотрит на Лассе и чувствует, что он понял: она осознает происходящее и ничего не имеет против.

Конечно, почему бы не разделить его с другой? Ведь она здесь и знает, что он никогда ничего не сделает без ее согласия.

Тайн больше не существует. Что бы ни случилось, они будут так же сильно любить друг друга. У них будет общий ребенок.

Следующим утром София просыпается со страшной головной болью. Стоит зевнуть, и в глазах темнеет.

– София, просыпайся… У нас через час самолет.

Она бросает взгляд на часы на прикроватном столике:

– Черт, без четверти шесть… Сколько я проспала?

– Ну, около получаса, – смеется Лассе. – Ты бы видела себя вчера.

– Вчера?

Она улыбается ему, хотя из-за головной боли улыбка дается ей с трудом.

– Ты хочешь сказать, только что? Иди сюда!

Обнаженная, она скидывает одеяло, ложится на живот и подбирает под себя одну ногу.

– Давай!

– Черт, ты так хороша, когда лежишь вот так… – снова смеется Лассе. – Но ты не забыла, что у нас гости?

Она слышит, как в ванной комнате льется вода из душа. Обернувшись, чтобы поцеловать его, она видит через приоткрытую дверь обнаженные тела.

– Разве это помеха?

Правильно ли они поступили? Во всяком случае, ей это доставляет удовольствие, и он тоже вроде бы счастлив.

– Тогда давай по-быстрому, – шепчет он. – Самолеты психов не ждут.

Головная боль кажется теперь лишь приятным головокружением.

Гостиницу они покидают на такси, в страшной спешке, чтобы успеть на самолет. Мужчина и женщина со смехом машут им на прощание руками, адресами или телефонами они не обмениваются.

Во время полета ей удается задремать, во многом благодаря трем маленьким бутылочкам водки, которые они распили на завтрак.

Просыпается она от того, что он осторожно пихает ее в бок. – София? Ты должна на это посмотреть. Картина почти футуристическая…

Она уснула у него на плече и с трудом распрямляется, чтобы посмотреть в окно. Там оказывается белый от снега Нью-Йорк по обеим сторонам реки Гудзон, черной линией наискосок рассекающей картину под ними. Улицы Бронкса и Бергена кажутся узенькими полосками на белой бумаге. Тени от небоскребов напоминают диаграммы.

Рядом с Лассе она чувствует себя уверенно.

Когда они приезжают в гостиницу, расположенную в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене, в безоблачном голубом небе сияет солнце. София не впервые в Нью-Йорке, но в последний раз была там почти десять лет назад и забыла, как он красив.

Они с Лассе стоят обнявшись у окна гостиничного номера, и с пятнадцатого этажа им открывается потрясающий вид на Центральный парк, укутанный выпавшим за ночь снежным покрывалом.

– Ты не жалеешь о вчерашнем? – спрашивает он, смахивая ей со лба волосы.

Она оборачивается и целует его в губы.

– Лассе… я давно не чувствовала… Мы так сблизились.

– Хочешь с ними снова встретиться?

– С кем? – спрашивает она, глядя на него с наигранным удивлением.

Они смеются, и она в шутку щелкает его указательным пальцем по носу. Потом она становится серьезной.

– Лассе, это не имеет значения, то была всего лишь одна ночь и… она была особенной. Она заставила меня почувствовать то, что я чувствовала, когда мы только встретились.

Она делает паузу и гладит его по щеке.

– Но они тут ни при чем. Что-то произошло между тобой и мной. Все было как прежде… только лучше. Я ощутила в тебе нечто новое. Теперь я полагаюсь на тебя… ну, я не хочу сказать, что не полагалась раньше, но теперь я чувствую… – Она не находит подходящих слов.

– Что? – спрашивает он с заинтересованным, но чуть погрустневшим видом.

– Я чувствую, что отдаюсь тебе, Лассе. Целиком и полностью, без остатка, и верю, что ты позаботишься обо мне.

Она смотрит ему прямо в глаза, и ей кажется, что он опечален. – Я… – Он замолкает и крепко прижимает ее к себе. У нее возникает ощущение, что он собирается ей что-то рассказать.

– Я тоже люблю тебя, – говорит он чуть погодя, но ей думается, что изначально он собирался сказать что-то другое.

В висящем в комнате зеркале ей видно окно, лицом к которому он стоит. Его лицо отражается в стекле, и ей кажется, будто он плачет. Она думает о собственных чувствах всего несколько недель назад. Словно другой мир. Теперь он хочет общего ребенка, и все будет по-другому.

Он выпускает ее из объятий и снова смотрит на нее. Да, он действительно плакал. А сейчас улыбается во весь рот.

– Знаешь, что я предлагаю сегодня сделать?

– Нет… Чем мы займемся? Ты же был здесь сотню раз и должен бы знать, – говорит она, тоже смеясь.

– Первым делом мы пораньше пообедаем в гостиничном ресторане. Еда здесь исключительная, по крайней мере была такой в прошлом году, когда я тут останавливался. Потом несколько часиков отдохнем, а затем я тебя кое-куда отвезу. В очень специфическое место в такое время года.

– В такое время года?

– Да, это не секс-клуб. Там интересно по другим причинам. Вот увидишь. Это будет сюрприз.

Они переодеваются и спускаются на лифте в ресторан.

Пока они добираются до десерта, ей удается убедить его отменить сиесту и сразу перейти к сюрпризу. В глазах у него появляется нечто лукавое, он извиняется и исчезает из ресторана. Через десять минут он возвращается, но идет не к их столику, а к бару, наклоняется через прилавок и что-то протягивает мужчине по другую сторону. Они тихо переговариваются, и затем он с улыбкой подходит к ней.

Внезапно из усилителей доносятся звуки гитары и барабанная дробь. Ресторан почти пуст, и София сразу понимает, что музыка адресована ей. Она незамедлительно узнает песню, но поначалу не может сообразить, где ее слышала.

Она откладывает ложку и смотрит на Лассе, тот молча улыбается.

– Черт, Лассе! Это ведь моя любимая… откуда ты узнал?

И тут она вспоминает, где слышала эту мелодию раньше.

Примерно год назад. Она ходила в кино смотреть азиатский фильм, тайский или вьетнамский, и там звучала эта песня. Фильм ей вообще-то не понравился, был слишком странным, но она не могла забыть мелодию, которая повторялась вновь и вновь, когда пара в фильме, потягиваясь, пробуждалась, курила сигареты на утреннем солнце или занималась любовью.

Придя домой из кинотеатра, название фильма она уже успела забыть, но помнит, что сказала Лассе, что там была песня, которая ей очень понравилась. Когда она попыталась напеть ему мелодию, он ее высмеял, но, очевидно, понял, что она имела в виду.

Но почему он ничего не сказал об этом раньше?

Он по-прежнему молчит, и у Софии кончается терпение. – Кто это поет? Это же из того фильма… но ты ведь его даже не видел?

– Да, но я слышал, как ты пела эту песню. Давай выпьем, и я тебе расскажу.

– Девушка в песне родом из того места, куда мы собираемся, – продолжает он, наполнив бокалы. – А пластинка, чтоб ты знала, простояла в шкафчике под проигрывателем верных десять лет, но в те редкие разы, когда ты позволяла мне ее ставить, ты никогда не дослушивала ее до конца, обычно говоря, что она стариковская. Эта песня там идет последней.

Они пьют, но Лассе больше ничего не говорит. Она набирается терпения, задумывается и вслушивается в текст. И вскоре все понимает.

And the straightest dude I ever knew was standing right for me all the time… Oh, my Coney Island baby now. I’m a Coney Island baby, now.

Она вздыхает и, улыбаясь, откидывается на спинку стула.

– Кони-Айленд? Мы поедем на Кони-Айленд? Посреди зимы? В ее представлении Кони-Айленд – полуостров, расположенный за Манхэттеном, в выходящей к океану части Бруклина, – это песчаные пляжи и запущенные парки аттракционов двадцатых годов. Летом туда еще можно съездить, но не в конце ноября.

– Лассе, ты сумасшедший.

– Поверь мне, там потрясающе, – говорит он с серьезным видом. – Тебе очень понравится.

– Пляжи, карусели, снежная слякоть, ветер и полная пустота? Наркоманы и бесхозные собаки? – Она гладит его по тыльной стороне ладони. – Неужели мне это понравится? И что за идиот поет эту песню?

Они долго целуются, и он объясняет, что поет Лу Рид[59]. – Лу Рид? У нас ведь вроде нет пластинки Лу Рида… – удивляется она.

– Разве ты не помнишь обложку? – улыбается он. – Лу Рид в костюме с бабочкой, лицо наполовину скрыто черной шляпой.

– Лассе, ты надо мной издеваешься, – смеется она. – Я говорю, что такой пластинки у нас дома нет. Я периодически прибираю в шкафчике, в отличие от некоторых других.

У него делается растерянный вид.

– Ну конечно у нас есть эта пластинка, или я ошибаюсь?

Его сомнения забавляют ее.

– Я совершенно уверена, что у нас ее нет и ты никогда мне ее не заводил. Но какая разница. То, что ты сейчас проделал, компенсирует твою забывчивость.

– То, что я проделал?

– Да, поставил эту песню, дурачок. – Она опять смеется. – Ты вспомнил, что она мне нравилась.

Он явно испытывает облегчение, и неуверенность исчезает с его лица.

– Тогда ладно… Давай допьем!

Они снова поднимают бокалы, и она думает о том, как сильно его любит.

Когда она после кино пела ему эту песню, он притворился, будто не знает ее. А на самом деле он упорно ждал подходящего случая, чтобы ей ее проиграть.

Приберегал ее на этот случай целый год, ждал и помнил.

Это всего лишь деталь, но деталь, которой она придает большое значение. Он думает о ней, хотя не говорит этого прямо, выражает по-своему.

Последний день они посвящают покупкам и отдыху в гостинице.

Кони-Айленд оказался великолепен, в точности как он говорил.

Луна-парк возле Бруклина был закрыт на зиму, но они до поздней ночи ходили по уютным барам.

Людей на побережье не было, и когда они после полуночи гуляли по полуострову, компанию им составляли только морские птицы.

В самолете по пути домой София думает о том, как давно им не представлялось возможности так спокойно пообщаться. Она чувствует, что вновь обрела того Лассе, о существовании которого она все время помнила, но которого не видела уже несколько лет.

И вот внезапно он опять вернулся, тот Лассе, в которого она когда-то влюбилась.

По возвращении в Стокгольм все, однако, поблекло. Проведя всего несколько недель дома, София понимает, что, как бы ей ни хотелось обратного, он всегда будет выбивать у нее почву из-под ног.

Он исчезает с той же внезапностью, с какой вернулся к ней.

Они сидят за завтраком и читают газету.

– Лассе?

– Мм… – Он поглощен тем, что читает.

– Тест на беременность…

Он даже не отрывает глаз от газеты.

– Оказался отрицательным.

Тут он смотрит на нее с удивлением.

– Что такое?

– Лассе, я не беременна.

Несколько секунд он сидит молча.

– Извини, я забыл… – Он стыдливо улыбается и возвращается к газете.

Забывчивость ему больше не идет.

– Забыл? Ты забыл, о чем мы говорили в Нью-Йорке?

– Нет, конечно, – откликается он с усталым видом. – Просто много всего навалилось на работе. Я едва помню, какой сегодня день.

Шуршание газеты.

Он неотрывно смотрит в нее, но София видит, что он не читает. Глаза неподвижны, взгляд не сфокусирован. Он вздыхает и кажется еще более усталым.

Дни в Нью-Йорке начинают превращаться в туманные воспоминания о мечте. Его близость, доверительность между ними, день, проведенный на Кони-Айленде, – все исчезло.

Мечта сменилась серыми, предсказуемыми буднями, в которых они с Лассе только ходят мимо друг друга, словно тени.

Она думает о том, насколько откровенно он воспринимает ее как данность. Он даже забыл о том, что они собираются завести ребенка. Ей этого не понять.

Она чувствует, что скоро взорвется.

– Да, София, я хотел тебе кое-что сказать, – произносит он, наконец откладывая газету. – Нам звонили из Гамбурга и сообщили, что у них возникли большие проблемы. Им необходима моя помощь, и отказаться было нельзя.

Он тянется за соком, нерешительно поглядывая на нее, и наливает сперва ей, потом себе.

– Ты же знаешь, немцы никогда не отдыхают. Даже на Рождество и Новый год.

Тут она не выдерживает.

– Черт возьми, и тебе, конечно, опять придется подставиться! – кричит она, кидая в него газетой. – На празднике середины лета ты отсутствовал. На день Люсии тоже. А теперь еще Рождество и Новый год! Так больше продолжаться не может. Ты же, черт подери, шеф и должен уметь передавать свою работу в праздники другим!

– София, дорогая, успокойся.

Он разводит руками и качает головой.

Ей кажется, что он ухмыляется. Не принимает ее всерьез, даже когда она выходит из себя.

– Это не так легко, как ты думаешь. Если я повернусь к ним спиной, позади меня все рухнет. Немцы, конечно, толковые, но не особенно самостоятельные. Ты же знаешь, они любят закон и порядок и маршировать ровными шеренгами.

Он усмехается и пытается с улыбкой приблизиться к ней. Но она по-прежнему вне себя от ярости.

– Возможно, во время твоего отсутствия кое-что рушится за твоей спиной не только в Германии.

– Что такое? Что ты имеешь в виду?

У него вдруг делается испуганный вид.

– Что ты имеешь в виду, говоря “рушится”? Что-нибудь случилось?

Он реагирует не так, как она ожидает, и ее злость сходит на нет. – Нет, я не знаю, что имела в виду, я просто безумно рассердилась и огорчилась оттого, что снова придется справлять праздники в одиночестве.

– Понимаю, но ничего не могу поделать, – говорит он, встает, поворачивается к ней спиной и начинает убирать продукты в холодильник. Внезапно возникает ощущение, что он бесконечно далек от нее.

Позже, когда он принимает душ, она делает то, чего никогда не делала за десять лет, что они вместе.

Она идет в прихожую и вынимает из кармана его пиджака рабочий телефон. Тот, в котором, находясь дома и в отпуске, он всегда отключает звуковой сигнал. Она снимает блокировку и добирается до исходящих звонков.

Первые четыре – немецкие номера, но пятый оказывается номером в стокгольмском регионе.

Еще несколько немецких номеров и опять тот же стокгольмский номер.

Она прокручивает дальше: регулярно встречается тот же номер. По датам ей видно, что он звонит кому-то в Стокгольме по нескольку раз в день.

Судя по звукам в ванной, Лассе закончил принимать душ, и она сует телефон обратно в пиджак.

Он что-то скрывает.

Она чувствует, как возвращается злость.

Из прихожей ей слышно, как он открывает кран в раковине, собираясь бриться. Обычно это занимает у него около пяти минут.

Она снова достает телефон, находит тот незнакомый номер и нажимает на вызов, косясь на дверь ванной комнаты.

Ей отвечает мягкий женский голос:

– Привет, дорогой! Ты же говорил, что будешь занят…

София холодеет.

– Алло… Ты здесь? – Голос звучит радостно.

Она нажимает “отбой”.

Садится за кухонный стол.

“За моей спиной? – думает она. – За моей спиной все рушится”.

Лассе выходит с полотенцем вокруг талии и, улыбнувшись ей, идет в спальню одеваться. Она знает, что, закончив туалет, он обязательно поставит кофе.

Открыв холодильник, она достает пакет с молоком и выливает содержимое в раковину. Потом запихивает пустую упаковку в мусорное ведро.

Он приходит на кухню.

– Если хочешь кофе, тебе придется пойти и купить молока. Оно закончилось.

– Как это закончилось? Ведь я вчера купил новый пакет.

– Откуда мне знать, я молоко не пью. В любом случае его нет.

Он со вздохом открывает холодильник, чтобы убедиться, что она говорит правду.

– Если я пойду за молоком, тебе придется пока поставить кофе.

Услышав, что дверь захлопнулась, она выходит в прихожую и видит, что он просто надел свитер. Пиджак остался висеть на месте.

Она достает телефон и видит два пропущенных звонка.

Вероятно, звонила незнакомая женщина, но посмотреть она не решается, поскольку тогда звонки исчезнут с дисплея.

Она доходит до папки с сообщениями и открывает принятые эс-эм-эс.

Прочтя около тридцати сообщений, которыми обменялись за несколько месяцев Лассе и неизвестная женщина, она чувствует, что силы покидают ее.

Квартал Крунуберг

Подземный туннель, именуемый “коридором вздохов”, соединяет здание Управления стокгольмской полиции со зданием суда и является для арестованных промежуточным этапом перед судебным разбирательством. Он имеет под землей множество ответвлений и, как говорят, не раз становился местом самоубийства.

Карл Лундстрём пытался повеситься в камере следственного изолятора и теперь лежал в коме.

Жанетт Чильберг знала: это означает, что расследование его преступлений, вероятно, никогда не удастся довести до конца.

В тот же вечер, когда произошла попытка самоубийства, о ней сообщили в телевизионных новостях, и несколько профессиональных болтунов уже посетовали на отсутствие должной безопасности в пенитенциарной системе. Досталось даже психологам, поскольку те дали ошибочное заключение, что Лундстрём не склонен к самоубийству.

Жанетт откинулась на спинку потертого офисного кресла и посмотрела в окно.

Во всяком случае, она сделала все, что могла.

Ей пришлось позвонить Ульрике Вендин и рассказать об изменении обстоятельств.

Девушка, похоже, не удивилась, когда Жанетт сообщила ей о случившемся и объяснила, что, пока Карл Лундстрём лежит в коме, речь о новом процессе, естественно, идти не может.

Олунд и Шварц получили задание узнать, не мог ли синий автомобиль “вольво” Карла Лундстрёма быть той машиной, которая задела дерево на острове Свартшёландет, но предварительный анализ положительного результата не дал.

Не соответствовал цвет лака. Разные оттенки синего.

Карл Лундстрём, думала она.

За окном припекало вечернее солнце.

Зазвонивший телефон принес сообщение о новом трупе.

Приблизительно в то же время, когда Карл Лундстрём в следственном изоляторе завязал вокруг шеи простыню, на чердаке в районе Сёдермальм обнаружили мертвого мальчика.

Монумент

Изначально Иво Андрич не должен был заниматься четвертым убитым мальчиком. Но получилось так, что судмедэксперту Рюдену, которому предстояло обследовать тело, потребовался ассистент, поскольку его обычный помощник находился в отпуске, и когда обратились к Иво, он согласился помочь.

По сути дела, за то, что мальчик, обнаруженный на чердаке в квартале Монумент, побывал в руках того же преступника, что и предыдущие жертвы, говорило не многое, если бы не одно обстоятельство: лицо мальчика было полностью уничтожено.

Две пустые дыры указывали, где именно прежде находились глаза, а о том, что когда-то представляло собой нос и рот, оставалось лишь догадываться. Все лицо было покрыто большими, наполненными жидкостью пузырями, а от волос сохранились только отдельные клочья.

Тяжелая железная дверь на чердак открылась, и вошла комиссар криминальной полиции Жанетт Чильберг.

– Привет, Рюден. Надеюсь, все под контролем? – сказала она, а затем повернулась к Иво Андричу: – А-а, ты тоже сюда угодил. – В основном по чистой случайности. Кто-то в отпуске, и пришлось приехать мне. – Иво Андрич почесал голову.

На первый взгляд непрофессионалу могло показаться, что это похоже на ожог, но поскольку тело осталось неповрежденным и на одежде отсутствовали следы золы или сажи, естественно, напрашивался другой вывод.

– Похоже на кислоту, – предположил Иво Андрич, и Рюден согласно кивнул.

Пол под мальчиком, а также стены были чем-то забрызганы, и Рюден, взяв обмотанную ваткой палочку, обмакнул ее в одну из желтых лужиц. Потом с озадаченным видом понюхал палочку. – Так, с ходу, думается, что это соляная кислота, причем, похоже, концентрированная, принимая во внимание то, какое она произвела воздействие, попав ему на лицо. Интересно, понимал ли совершивший это, насколько он рискует? Вероятность того, что он мог пострадать сам, достаточно велика.

– Эта стенка выглядит новой. – Иво Андрич, потерев шею, указал на левую стену. – Каменщики обычно используют какой-то вид кислоты. Кажется, они обмывают старые кирпичи, чтобы схватывался раствор.

– Звучит разумно, – согласился Рюден.

– Уже известно, кто он? – обратилась к ним Жанетт.

– Я полагал, что выяснять подобные вещи твоя работа, – ответил Рюден. – Мы с Иво должны только определить как. А не кто и уж точно не почему. Но на парне было чертовски редкое ожерелье. Мы сфотографировали его и удалили. Я, конечно, не большой знаток этнологии, но ожерелье явно африканское.

– Кто его обнаружил? – спросила Жанетт.

– Проживающий в этом доме наркоман, он сказал, что поднялся сюда, чтобы забрать коробку с пластинками, которые собирался кому-то загнать. Однако, учитывая, что несколько кладовок дальше по коридору взломано, легко предположить, что он занимался именно этим, когда увидел висящего под потолком парня. Зрелище наверняка было не из приятных, если хочешь знать мое мнение.

Жанетт Чильберг подошла к Шварцу и Олунду, беседовавшим в другом конце чердака.

– Значит, Пиф и Паф уже на месте? – ухмыльнулась она.

Олунд засмеялся и подтвердил, что обнаружившего мальчика мужчину уже везут для допроса в полицию. Ничто не указывает на его причастность к преступлению, но исключить этого нельзя.

В течение ближайших часов место преступления изучили, множество предметов поместили в пакеты и пометили цифрами. Петля представляла собой обычную веревку для белья и была завязана бабьим узлом. На шее у мальчика имелся типичный след от веревки, напоминавший перевернутую латинскую букву V, верхушка которой находилась возле узла, который почти на сантиметр вонзился в кожу. Красновато-бурый след уже успел зарубцеваться. Возле края раны Иво Андрич приметил мелкие, едва различимые кровоизлияния.

На полу, в том месте, над которым висело тело, разлилась лужа мочи и испражнений.

– Что он не лишил себя жизни сам, сомнений, вероятно, ни у кого не вызывает. – Рюден указал на то, что когда-то было лицом мальчика.

– Разве только он сперва прикрепил веревку к потолку, накинул на шею петлю и под конец плеснул себе в лицо ведро соляной кислоты, что представляется мне чересчур нереалистичным. Далее, если психически неуравновешенный юноша решает покончить с собой, то, каким бы диким это ни казалось, нет никаких оснований подозревать, что совершено преступление, если только самоубийство, как в данном случае, не оказывается невозможным физически.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Жанетт.

– Веревка, на которой висел мальчик, слишком коротка, по меньшей мере на десять сантиметров.

– Слишком коротка?

– Именно. Веревка недостаточно длинная для того, чтобы он мог, стоя на этих кóзлах, прикрепить ее к потолку. Элементарно, дорогой Ватсон. – Рюден указал на потолок.

– Кроме того, его повесили живьем. Он опорожнил кишечник, и если мы поищем повнимательнее, то, весьма вероятно, обнаружим, что у него еще произошло семяизвержение.

– Ты хочешь сказать, что, испуская дух, он кончил? – спросил Рюдена Шварц, и Жанетт показалось, что он сейчас рассмеется. – Да. Обычно именно так и бывает. Но продолжим. Кто-то подвесил его к потолку, наверное, с помощью вон той стремянки. – Рюден указал на стремянку, прислоненную к стене чуть поодаль. – Потом подставили козлы, чтобы выглядело так, будто он стоял на них, и в заключение плеснули ему в лицо кислотой, но зачем?

– Хороший вопрос…

– Первое, что приходит мне в голову: чтобы скрыть его личность. – Иво обернулся к Жанетт. – Но выяснять это не наша работа. И наконец, маленькая специфическая деталь, что веревка слишком короткая. По крайней мере, какая-то зацепка.

– Любопытно, но я вижу такое уже во второй раз за относительно недолгое время, – заметил Рюден с необъяснимо довольным видом.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, не кислоту, а то, что веревка слишком короткая.

– То есть как? – заинтересовалась Жанетт.

– Да, тогда было то же самое. Покойником был мужчина средних лет, который обманывал свою сожительницу, живя с двумя семьями одновременно. Нас озадачила только деталь с короткой веревкой, а так все указывало на самоубийство.

– И у вас не возникло никаких сомнений?

– Нет, сожительница рассказала, что нашла его, вернувшись из поездки. Она же вызвала полицию. Под стулом лежала пачка телефонных каталогов.

– Значит, вы подумали, что он положил телефонные каталоги на стул и взобрался на них, чтобы достать до петли?

– Да, мы пришли именно к такому выводу. Сожительница рассказала, что, будучи в шоковом состоянии, скинула каталоги, когда снимала его, и у нас не было оснований подвергать ее слова сомнению. Там, кстати, не имелось никаких следов присутствия других лиц, а у нее, насколько мне помнится, было алиби. Ее рассказ подтвердили охранник с парковки и проводник поезда.

– Вы брали у него кровь на анализ?

Жанетт не покидало ощущение, будто она не видит чего-то, что находится у нее перед глазами, какую-то связь, которую ей никак не уловить.

– Насколько мне известно, нет. До этого не дошло. Дело прекратили, посчитав самоубийством.

– Значит, ты не усматриваешь никакой связи вот с этим? – Ты просто надумываешь, Жанетт, – сказал Рюден. – Это два совершенно разных случая.

– Ладно, вполне возможно. Но отвезите парня в Сольну, и пусть химики проверят, нет ли там остатков обезболивающих препаратов.

У Рюдена сделался озадаченный вид. Иво Андрич, сразу уловивший мысль Жанетт, пояснил коллеге:

– У нас в лаборатории уже есть три трупа. Да, убитые мальчишки, которые, как мы полагаем, угодили в руки одному и тому же преступнику. Правда, этого парня многое от них отличает. Те трое были жестоко избиты и к тому же кастрированы. Кроме того, им вводили обезболивающее, и мы обнаружили у них в крови следы наркотиков. Если проверим этого парня, то… – Он жестом передал слово Жанетт.

– Ну, даже не знаю. Это просто на уровне ощущения. – Она благодарно улыбнулась Иво.

Патологоанатомическое отделение

У мальчика во внутреннем кармане нашли вызов в социальную службу Хессельбю. Внезапно они обрели его имя. Шварц и Олунд сразу съездили и привезли его родителей в Сольну для опознания.

Украшение, висевшее у мальчика на шее, оказалось семейной реликвией, которая из поколения в поколение переходила по наследству.

Уничтоженное лицо, конечно, не позволяло точно установить его личность, но, увидев татуировку мальчика, родители уже не сомневались в том, что это их сын. Процарапанные на груди буквы ОРФ были не самым обычным украшением для Стокгольма, и в одиннадцать двадцать родители подписали бумагу, вернувшую мертвому мальчику его лицо.

В отношении кислоты Рюден оказался прав: девяностопятипроцентная соляная кислота.

Анализы крови показали, что перед повешением мальчик получил сильную дозу амфетамина.

Получил ли он также ксилокаин адреналин, пока еще не установили.

Обнаженный мальчик лежал на столе для вскрытия разрезанным от шеи до пениса, и Иво Андрич заметил на его левой груди несколько маленьких пятнышек. Следов инъекций не наблюдалось – видимо, препараты ему давали с едой или питьем.

Через три часа, закончив отчет, Иво позвонил Жанетт Чильберг и кратко рассказал о своих выводах.

– Многое напоминает остальных мальчиков, – начал он. – Пока мы обнаружили только следы амфетамина, но в этом случае инъекции не делались.

– Нет?

– Нет, он получил препарат каким-то иным образом. Зато я нашел у него на груди два маленьких пятнышка.

– Что еще за пятнышки?

– Похоже на следы электрического пистолета, но я не совсем уверен.

– А ты совершенно уверен, что на других мальчиках нет подобных отметин?

– Нет, поскольку они довольно сильно истерзаны. Но, пожалуй, придется снова достать их и еще раз обследовать. Я позвоню.

Они закончили разговор.

Электрический пистолет, думала Жанетт Чильберг.

На этот раз кто-то себе изменил.

Квартал Крунуберг

Мальчика, найденного повешенным на чердаке в квартале Монумент, звали Самуэль Баи. Ему было шестнадцать лет, он сбежал из дома, и имелось заявление о его исчезновении. Социальная служба Хессельбю приложила сведения о злоупотреблении наркотиками, кражах и драках.

Родители бежали от войны в Сьерра-Леоне и неоднократно оказывались под следствием. Главной проблемой семьи являлся старший сын Самуэль, который демонстрировал явные симптомы психической травмы, полученной во время войны, и периодически проходил курсы лечения в детской психиатрической клинике, а также у частного психотерапевта по имени София Цеттерлунд.

Жанетт содрогнулась. Снова София. Сперва Лундстрём, а теперь Самуэль Баи. Если мир тесен, то Стокгольм еще теснее.

Странно, что эта женщина все время оказывается замешанной, думала Жанетт. А может, и нет. Экспертизу преступлений против половой неприкосновенности детей в Швеции проводят в общей сложности пять полицейских. Сколько же психологов специализируется на детях, получивших психическую травму?

Вероятно, два или три человека.

Она подняла трубку и набрала номер Софии Цеттерлунд. – Здравствуйте, София. Это опять Жанетт Чильберг, на этот раз по поводу Самуэля Баи из Сьерра-Леоне. Он проходил у вас лечение. Мы нашли его мертвым.

– Мертвым?

– Да. Убитым. Мы могли бы встретиться во второй половине дня? – Приезжайте прямо сейчас. Я собиралась уходить домой, но могу подождать.

– О’кей, так и договоримся. Я буду у вас через пятнадцать минут.

Мыльный дворец

Жанетт пришлось дважды объехать прилегающие к Мариаторгет кварталы, прежде чем она нашла свободное место для парковки.

Когда она поднялась на лифте, в фойе ее встретила женщина – секретарь Софии, представившаяся как Анн-Бритт.

Жанетт объяснила ей свое дело и, когда женщина удалилась за Софией, стала рассматривать помещение. Изысканный интерьер, с подлинниками произведений искусства и несомненно дорогой мебелью, вызвал у нее ощущение, что, если хочешь делать большие деньги, работать надо именно здесь, а не вкалывать, как она, на Кунгсхольмене.

Секретарь вернулась вместе с Софией, сразу спросившей, не хочет ли Жанетт кофе или чаю.

– Нет, спасибо. Я не хочу понапрасну отнимать у вас время, думаю, нам лучше сразу приступить к делу.

– Ничего страшного, – отозвалась София, – я только рада, если могу помочь. Всегда приятно, если можешь оказаться кому-то полезной.

Жанетт посмотрела на Софию и инстинктивно почувствовала, что та ей нравится. Во время их прошлого разговора между ними сохранялась дистанция, а сейчас, буквально через минуту, Жанетт уловила во взгляде Софии искреннее дружелюбие.

– Постараюсь избежать фрейдистских оговорок, – пошутила Жанетт.

– Как мило с вашей стороны, – улыбнулась в ответ София.

Жанетт не поняла, что произошло, откуда взялся этот интимный тон, но он, несомненно, чувствовался. Она приняла его, даже немного понаслаждалась им.

Они расположились с двух сторон от письменного стола, с любопытством присматриваясь друг к другу. – Что вы хотите узнать? – спросила София.

– Это касается Самуэля Баи и, ну… он мертв. Его обнаружили повешенным на чердаке.

– Самоубийство? – уточнила София.

– Нет, отнюдь. Его убили и…

– Но вы ведь сказали…

– Да. Но повесил его кто-то другой. Возможно, неудачная попытка представить это как самоубийство, хотя… нет, это даже нельзя назвать попыткой скрыть факт убийства.

– Я уже ничего не понимаю. Либо это самоубийство, либо нет. – София в недоумении покачала головой и закурила.

– Думаю, детали мы опустим. Самуэля убили, и все. Возможно, нам еще представится случай поговорить об этом подробнее, а сейчас мне необходимо побольше узнать о нем. Меня интересует любая информация, которая позволила бы мне составить о нем представление.

– Хорошо. Но более конкретно, что именно вы хотите узнать?

Она слышала в голосе Софии разочарование, но на объяснение всех деталей не было времени.

– Для начала почему вы с ним встречались?

– Вообще-то я не являюсь специалистом по детской психологии, но я работала в Сьерра-Леоне, и поэтому мы сделали исключение. – Ой, звучит сурово, – посочувствовала Жанетт. – Вы сказали “мы”? Решение принималось не только вами?

– Да, ко мне обратились из социальной службы Хессельбю с вопросом, не возьмусь ли я за лечение Самуэля. Он ведь из Сьерра-Леоне, но это вам, вероятно, уже известно?

– Да, конечно. – Прежде чем продолжить, Жанетт ненадолго задумалась. – Что вы знаете о его жизни в…

– Во Фритауне, – подсказала София. – Он рассказывал, в частности, что общался с криминальной компанией и зарабатывал на жизнь разбоем и ограблениями домов. Кроме того, какой-то местный мафиозный босс периодически поручал ему запугивать людей. – София тяжело вздохнула. – Не знаю, понятно ли вам, но в Сьерра-Леоне царит хаос. Военизированные группировки используют детей для совершения поступков, на которые не способны взрослые. Детьми легко манипулировать, и…

Жанетт заметила, что Софии тяжело говорить на эту тему. Но что поделаешь? Как бы ни хотелось пощадить Софию, ей необходимо знать больше.

– Сколько Самуэлю тогда было лет?

– Он сказал, что впервые убил человека в семь лет. К десяти годам он уже потерял счет совершенным убийствам и изнасилованиям. Всегда под воздействием гашиша или алкоголя.

– Черт возьми, какая мерзость. Чем у нас занимается человечество?

– Не человечество. Только мужчины… остальных можете вычеркнуть.

Они помолчали, и Жанетт задумалась над тем, что, вероятно, довелось пережить самой Софии во время пребывания в Африке.

Трудно было представить ее там. Эти туфельки, волосы.

Она такая чистенькая.

– Можно я возьму штучку? – Жанетт указала на лежащую возле телефона пачку сигарет.

София, неотрывно глядя Жанетт в глаза, медленным движением пододвинула пачку. Пепельницу она поставила между ними. – Для Самуэля переход к шведскому обществу оказался невероятно труден, у него с первого дня возникли колоссальные проблемы с адаптацией.

– Да, у кого бы они не возникли? – Жанетт подумала о Юхане, у которого был период трудностей с концентрацией. Хотя его ситуация даже близко не лежала к тому, что довелось пережить Самуэлю.

– Именно, – кивнула София. – В школе ему было трудно усидеть на месте. Он громко высказывался, мешая одноклассникам. Несколько раз, почувствовав себя униженным или неправильно понятым, он злился и становился агрессивным.

– Что вы знаете о его свободном времени? То есть вне школы или дома? Не возникло ли у вас ощущения, что он кого-то боялся? – Неугомонность Самуэля в сочетании с его огромным опытом применения насилия приводила к тому, что он часто вступал в конфликт с полицией и властями. Не далее как весной его самого сильно избили и ограбили. – София потянулась к пепельнице.

– Как вы думаете, почему он сбежал из дома?

– Перед самым его исчезновением они с семьей узнали, что осенью его собираются поместить в воспитательный дом для молодежи, и, думаю, скорее всего, поэтому он и предпочел сбежать. – София встала. – Мне, во всяком случае, необходима чашка кофе. Принести вам тоже?

– Да, пожалуйста.

София пошла в приемную, и оттуда послышалось жужжание кофейной машины.

Жанетт думала о том, какая странная сложилась ситуация.

Две совершенно нормальные, умные взрослые женщины сидят и обсуждают убийство агрессивного, неадекватного молодого человека.

Они не имеют абсолютно ничего общего с миром этого мальчика и тем не менее сидят тут.

Что же от них ожидается? Что они отыщут несуществующую правду? Поймут что-то, не поддающееся пониманию?

София вернулась с двумя дымящимися чашками черного кофе и поставила их на стол.

– Я сожалею, что мало чем могу помочь, но если вы дадите мне несколько дней, чтобы полистать мои бумаги, мы могли бы, возможно, снова встретиться?

Удивительная женщина, подумала Жанетт. Казалось, будто она способна читать ее мысли. Это восхищало и – хотя Жанетт толком не могла понять почему – пугало.

– У вас есть желание? Я была бы страшно признательна. – Она улыбнулась, чувствуя, что все больше и больше проникается к Софии доверием. – Если не возражаете, мы могли бы соединить приятное с полезным и вместе поужинать.

Жанетт с удивлением слушала собственный голос. Откуда она взяла ужин? Такая открытость ей совсем не свойственна. Она ведь не приглашала домой даже девчонок из футбольной команды, хоть и знала их очень давно.

Вместо отказа София наклонилась вперед и посмотрела ей в глаза.

– Мне кажется, это замечательная идея. Я давным-давно не ужинала ни с кем, кроме самой себя. – Перед тем как продолжить, София сделала паузу, по-прежнему не спуская глаз с Жанетт. – Вообще-то я сейчас ремонтирую кухню, но если вас удовлетворит покупная еда, то я с удовольствием пригласила бы вас к себе. Жанетт кивнула.

– Тогда, может, договоримся на пятницу?

Мыльный дворец

Проводив Жанетт Чильберг до лифта, София вернулась к себе в кабинет. Она пребывала в приподнятом настроении, чувствуя себя почти счастливой, и думала о том, что взяла и пригласила Жанетт домой на ужин. Так ли это на самом деле умно?

Ведь если она почувствовала что-то к Жанетт, это еще не означает, что ее чувства нашли отклик. Как бы то ни было, им теперь предстоит встретиться в домашней обстановке, и что из этого может получиться, покажет время.

Она достала кассеты с Викторией Бергман, сунула одну из них в магнитофон и нажала на пуск. Услышав голос Виктории, она взяла блокнот, положила его на колени, откинулась на спинку и закрыла глаза.

…конечно, она всегда знала, трусливая корова, хотя притворялась, будто нет ничего странного в том, что она просыпается в одиночестве и находит его у меня, а на полу валяются его трусы с желтыми вонючими пятнами.

София пыталась отделаться от навязчивых картин, которые нес с собой голос Виктории. Я должна быть профессионалом, думала она, нельзя принимать все близко к сердцу. Но тем не менее в сознании возникал образ отца, который крадется в комнату дочери.

Ложится рядом с ней.

София представила себе запах плоти, ей стало трудно дышать, ее начало подташнивать.

Повсюду тошнотворное, такое, от чего не отмоешься.

…а ругаться-то я не могла, поскольку тогда получала подзатыльник и начинала плакать под радиопрограмму “Концерт по заявкам”. Огурец на печеночном паштете был достаточно соленым и без моих слез, по– этому я предпочитала молчать, подпевать и отвечать на вопросы. Здорово, что мы сюда приехали, да, я хочу навестить кузину, которая живет в Эстерсунде, Боргхольме или где угодно. Отец говорил, что существует так много дураков, что хватило бы и половины, и я всегда соглашалась. Я продолжала напевать, сидя с покрывшимся пенкой какао, а его рука снова оказывалась там, как только мать отворачивалась…

София чувствовала, что больше не в силах слушать, но что-то не давало ей выключить магнитофон.

…и можно было бежать еще дальше и быстрее, но этого всегда оказывалось недостаточно для получения приза, который могли бы поставить на книжную полку рядом с фотографией мальчика, не захотевшего плыть после того, как посмотрел на вид…

Голос делался интенсивнее, выше, но сохранял прежнюю монотонность.

Диапазон и тембр менялись.

Вначале бас.

…а хотел только обниматься, но он уже нашел себе новую, которая могла сопровождать в отпуск… Затем альт.

…и возиться с ним, раз ее возьмут с собой аж в Падьеланту…[60] Меццо-сопрано, сопрано, тоньше и тоньше.

…и бродить по двадцать километров в день, и нюхать золотой корень – единственное, что казалось интересным, поскольку под ним было нечто не противное…

По-прежнему не открывая глаз, она пошарила по столу, нащупала магнитофон и спихнула его на пол. Тишина.

София открыла глаза и посмотрела в блокнот. Три слова.

ПАДЬЕЛАНТА, ЗОЛОТОЙ КОРЕНЬ.

О чем же Виктория рассказывала?

О чувстве бесправия, когда тебя без всякого предупреждения выдергивают из привычной жизни?

О поисках защиты в неприкосновенности, когда ты недостижима?

София ощущала полную растерянность. Ей хотелось понять, но казалось, будто Виктория полностью растворяется. Куда бы Виктория ни посмотрела, она оказывалась лицом к лицу с самой собой, а пытаясь найти себя, она находила лишь незнакомого человека.

София закрыла блокнот и приготовилась идти домой. Посмотрела на часы – без двадцати десять, значит, она проспала почти пять часов.

Тогда понятно, почему у нее разболелась голова.

Гамла Эншеде

После встречи с Софией Цеттерлунд Жанетт было трудно сосредоточиться на работе. Встреча взволновала ее, но чем именно, она объяснить не могла. Ей хотелось снова увидеться с Софией. Да, она просто с нетерпением ждала пятницы.

Сворачивая с Нюнесвэген, она чуть не столкнулась с выехавшей слева маленькой красной спортивной машиной, которая, в соответствии с правилом помехи справа, обязана была ее пропустить. Сердито нажав на гудок, Жанетт увидела, что это Александра Ковальска.

Проклятая дура, подумала она, но радостно помахала рукой. Александра помахала в ответ и, извиняясь, покачала головой.

Припарковав машину у дома и войдя в дверь, она обнаружила, что Оке жарит на кухне фрикадельки и прямо светится от радости. Жанетт села за накрытый стол.

– Представляешь? – сразу же начал он. – Заезжала Алекс и рассказала, что выставка в Копенгагене развешана и я уже продал две картины. Вот, смотри! – Он вытащил из кармана какую-то бумагу и бросил на стол. Жанетт увидела, что это чек на восемь тысяч шведских крон.

– Это только начало, – засмеялся он, помешивая в сковородке, а потом подошел к холодильнику и достал две бутылки пива.

Жанетт сидела молча и размышляла. Значит, вот как бывает, когда все меняется кардинальным образом. Утром она волновалась, хватит ли им денег до конца месяца, а сейчас, несколько часов спустя, она сидит с чеком на больше чем два месячных оклада.

– Ну что опять не так? – Оке стоял перед ней, протягивая откупоренную бутылку пива. – Тебя не радует, что я наконец стал немного зарабатывать на том, что ты все годы считала моим хобби?

Она услышала в его голосе разочарование.

– Оке, ну почему ты так говоришь? Ты же знаешь, что я всегда в тебя верила. – Она собиралась погладить его по руке, но он уклонился и отошел обратно к плите.

– Да, так ты говоришь теперь. Но всего пару недель назад ты ныла, утверждая, что я безответственный.

Он обернулся и улыбнулся ей. Но не своей обычной улыбкой, а скорее надменной.

Видя его самодовольство, она почувствовала, что начинает злиться. Разве они не вместе проделали этот путь? Неужели он закрывает глаза на то, что в течение всех лет их совместной жизни наличие еды на столе и красок на его палитре обеспечивала она? Оке подошел к ней и обнял.

– Извини меня. Я наговорил глупостей, – сказал он, но ей показалось, что его слова прозвучали неискренне. – Алекс говорит, что в воскресенье “Дагенс нюхетер” опубликует рецензию, а потом они еще хотят взять у меня интервью для субботнего приложения.

Черт, я действительно это заслужил!

Он вскинул руки так, словно забил гол.

Белые горы

– Трудно было найти? – спросила София, открыв дверь. – Вовсе нет, – ответила Жанетт. – Моя карьера копа началась много раньше, чем изобрели GPS.

София фыркнула и пригласила Жанетт войти.

– В кухне, как я говорила, сейчас обстановка нежилая, поэтому нам придется обосноваться в гостиной.

Жанетт вошла и почувствовала раздражающий обоняние незнакомый запах. Если дома в атмосфере доминировали терпентин и старая спортивная форма, то здесь атмосферу отличал запах почти стерильной чистоты, смешанный со слабым цветочным ароматом и духами Софии. Жанетт это понравилось, или же она просто оценила разницу.

Она давно не ходила ни к кому в гости и впервые за очень долгое время чувствовала, что ей рады.

– Некоторые живут на широкую ногу, – сказала Жанетт, оглядевшись в просторной, не перегруженной мебелью гостиной. – Я имею в виду в центре города, да еще в одиночестве.

София попросила ее сесть на диван, а сама повесила ее плащ.

Жанетт уселась, издав глубокий, облегченный вздох.

– Иногда я готова отдать все что угодно, лишь бы прийти домой и просто посидеть. – Она откинула голову на спинку дивана и посмотрела на Софию. – Никаких нетерпеливых взглядов, никаких крадущихся шагов, планирований ужина, вымученных разговоров перед телевизором – мечта!

– Возможно, – многозначительно улыбаясь, проговорила вошедшая в комнату София, – правда, бывает и довольно одиноко. Иногда мне хочется просто продать квартиру и переехать. – Она достала из горки два бокала, наполнила их вином и села рядом с Жанетт.

– Вы очень хотите есть или можем немного подождать? Я купила разной итальянской еды.

– Я спокойно могу подождать.

Они посмотрели друг на друга. София подняла бокал и предложила перейти на “ты”. Жанетт с удовольствием присоединилась к тосту.

– А куда бы тебе хотелось переехать? – возобновила тему Жанетт.

– Ну, если бы я знала, то продала бы квартиру прямо завтра, но я не имею понятия. Возможно, за границу.

– Звучит увлекательно, но вряд ли излечит от одиночества.

– Наверное, я поверила мифу о замкнутости шведов, – засмеялась София, – и полагаю, что, стоит переселиться в континентальную Европу, как все вокруг сразу станет душевным и приятным.

Жанетт рассмеялась в ответ, но уловила в этом утверждении серьезность. Холод. Можно подумать, она сама его не ощущает. – Меня скорее привлекает мысль о возможности не понимать того, что говорят люди.

Улыбка сошла с лица Софии.

– Серьезно? Ты действительно так думаешь?

– Вообще-то нет, но иногда приятно было бы оправдывать языковым барьером то, что ты не понимаешь чьих-то слов…

Жанетт почувствовала, что, возможно, слишком открылась. Однако что-то в Софии располагало ее к тому, чтобы не цензурировать, как обычно, свои мысли, прежде чем облечь их в слова и высказать.

– А если бы у тебя появилась возможность выбрать любое место в мире, куда бы ты переехала? – спросила она, чтобы сгладить сказанное.

София задумалась:

– Меня всегда привлекал Амстердам, но, если честно, понятия не имею. Возможно, это немного отдает клише, но мне хочется уехать к чему-то, а не от чего-то, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Что все, о чем мечтаешь, на поверку оказывается клише? – задиристо уточнила Жанетт, и София рассмеялась.

– Мне знакомо это чувство, и если сказать откровенно, а ведь говорить надо именно так, то…

Жанетт выдержала паузу и начала заново:

– Ну, мы с тобой пока еще не очень хорошо друг друга знаем. – Она внимательно посмотрела Софии в глаза и пригубила вина. – Ты умеешь хранить тайну?

Она незамедлительно пожалела о том, что, выразившись таким образом, придала разговору драматизм. Будто они подростки, совместными усилиями познающие мир, будто слова являются единственной гарантией, которая требуется для того, чтобы чувствовать себя защищенным.

С таким же успехом она могла спросить: хочешь быть моей лучшей подругой? То же наивное желание пытаться контролировать хаотическую действительность словами, вместо того чтобы предоставить реальным обстоятельствам решать, что следует говорить, а что нет.

Слова прежде действия.

Слова вместо защищенности.

– Это зависит от того, не идет ли речь о чем-то преступном. Впрочем, тебе же известно, что я обязана соблюдать профессиональную тайну. – София улыбнулась.

Жанетт испытала благодарность за то, как София обошлась с ее пубертальным вопросом.

София смотрела на нее так, будто хотела увидеть. Слушала так, будто хотела понять.

– Будь ты христианским демократом, ты, вероятно, сочла бы это преступным.

София расхохоталась, запрокинув голову. Шея у нее была длинной и жилистой, будто бы хрупкой и сильной одновременно.

Жанетт тоже захихикала, придвинулась чуть ближе и подтянула на диван колени. Она чувствовала себя как дома и задумалась: неужели все именно так просто, как ей казалось, и друзей с годами стало меньше только из-за того, что она всегда ставила на первое место работу?

Здесь же явно нечто иное.

Нечто само собой разумеющееся.

– Я замужем за Оке уже двадцать лет, и все начинает казаться знакомым. – Она повернулась так, чтобы снова сидеть лицом к лицу с Софией. – Иногда мне чертовски надоедает заранее знать, что он скажет и как отреагирует.

– Некоторые назвали бы это надежностью, – произнесла София, профессионально придавая своим словам оттенок сомнения. – В принципе оно так. Но самое печальное, что ему это как раз очень нравится. “Какое единодушие, Жанетт”, – говорит он, когда нам случается одновременно сказать то же самое. И я отвечаю: “Думаю, да. Единодушие”. Эти постоянные попытки найти объяснение тому, что мы живем вместе. Он видит сходство там, где его на самом деле нет, и возводит его в нечто, имеющее значение. Так, по крайней мере, было раньше, сейчас я даже не знаю. Иногда я задаюсь вопросом, не наскучило ли ему это тоже.

София молчала, и Жанетт видела, что она погружена в серьезные размышления.

– Конечно, иметь кого-то в непосредственной близости надежно, но в то же время… Это как жить с собственным братом. Ох, я не знаю, что такое близость… Ведь это же не может быть чисто географический вопрос. Черт, я чувствую себя такой занудой.

Жанетт в отчаянии всплеснула руками, хоть и понимала, что София не станет ее осуждать.

– Все в порядке. – София осторожно улыбнулась, и Жанетт улыбнулась в ответ. – Я с удовольствием послушаю, только если тебе хочется, чтобы я выслушала тебя как друг.

– Разумеется. У меня бы не хватило денег нанять такого специалиста, как ты. Я же нищий полицейский. Ты, наверное, берешь по тысяче в час?

– Да, и это еще без НДС.

Они засмеялись, и София наполнила пустые бокалы.

– Ну, я, конечно, люблю Оке, но не уверена, что хочу с ним жить. Или нет, я знаю, что не хочу. Меня удерживает только Юхан, сын. Ему тринадцать. Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит.

– А Оке знает, что у тебя такой настрой?

– Думаю, подозревает, что я больше не на все сто верю в наши отношения.

– Но вы никогда об этом не говорили?

– Нет, прямо, пожалуй, нет. Это скорее висит в воздухе. Я занимаюсь своими делами, он своими. Или своими… – Жанетт провела пальцем по краю бокала. – Вообще-то я толком не знаю, чем он занимается. У него нет времени на стирку, нет времени на уборку, а теперь, похоже, больше нет времени даже на Юхана. – Постоянно присутствует, но постоянно отсутствует? – саркастически произнесла София.

– Кроме того, я думаю, что у него связь с хозяйкой галереи, – услышала Жанетт собственные слова.

Неужели рассказывать об этом оказалось так легко, потому что София психолог?

– Чтобы ощущать надежность, вероятно, необходимо также, чтобы тебя видели? – София отпила глоток вина. – Между тем это основной недостаток в большинстве человеческих взаимоотношений. Люди перестают видеть друг друга, ценить то, что делает другой, поскольку единственным достойным внимания путем является собственный путь. На первом плане всегда оказываются собственные интересы. Это отнюдь не странно, хоть и печально. Я виню в этом индивидуализм. Он превратился в некую религию. На самом деле чертовски странно, что в мире, полном войн и страданий, люди пренебрегают надежностью и верностью. Надо быть сильным, но непременно в одиночку, иначе ты по определению слабак. Колоссальный идиотский парадокс!

Жанетт видела, что в Софии произошла какая-то перемена – ее голос стал ниже и тверже, и не совсем понимала причину такого внезапного изменения настроения. – Извини, я не хотела тебя разволновать.

– Ничего страшного, просто я на собственном опыте испытала, каково это, когда тебя принимают как данность. – София встала. – Ладно, как ты смотришь на то, чтобы немного поесть?

– С удовольствием, иначе вино может ударить в голову.

Жанетт с беспокойством проводила Софию взглядом, когда та поднялась и пошла на кухню. Обратно она вернулась с подносом в руках и поставила его на стол.

– Прошу прощения, – извинилась она. – Говорить ведь собиралась ты, я только хочу сказать, что иногда мне очень надоедают люди, не понимающие, какую причиняют друг другу боль лишь тем, что сближаются с кем-то другим.

Жанетт еще отчетливее уловила, насколько более глубоким и менее мелодичным стал голос Софии. Она поняла, что разбередила глубокую рану.

– Я считаю, – поспешно продолжила София, – раз тебе хочется кайфа, если нужны сильные ощущения и адреналин, поезжай в Африку и сделай что-нибудь полезное. Так нет, вместо этого они прыгают с парашютом, или лезут на гору, или обманывают жену, или предают ту, которой обещали поддержку, и смеются, когда она падает, лишившись опоры.

София расставила тарелки и села. Они принялись накладывать себе еду.

Жанетт чувствовала, что причинила боль, и хотела смягчить последствия, но поняла, что забыла, как это делается, если вообще когда-нибудь знала. Она сунула в рот немного салата-пасты. – Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду, – осторожно начала она чуть позже, – но ты действительно считаешь, что все дело в примитивной погоне за сильными ощущениями? В самой по себе перемене ведь нет ничего плохого, иногда пуститься в свободное плавание бывает невредно.

– Безусловно, но человек должен играть в открытую и стараться не ранить больше необходимого.

София вновь обрела нормальный голос и тоже взялась за еду.

Некоторое время они ели молча. Жанетт заметила, что София успокоилась.

– Конечно, все не так просто, – сказала она немного погодя, пытаясь подстроиться к рассуждениям Софии. – Оке хороший муж. Он добр ко мне и боготворит Юхана. Правда, он неисправимый романтик, думающий хорошо обо всех и вся, а с полицейскими дело в этом отношении обстоит строго наоборот. Я всегда проявляю подозрительность. В финансовом отношении он ходячая катастрофа, и я не могу перестать рассматривать это как проявление если не злого умысла, то, по крайней мере, полного отсутствия сочувствия.

София наполнила бокалы.

– Ты рассказывала ему о своем восприятии ситуации? Финансовый стресс является одной из самых обычных причин супружеских ссор.

– Разумеется, стычки у нас случаются, правда… не знаю, но иногда мне кажется, будто он не в силах представить себе, что я испытываю, когда не могу оплатить счета и вынуждена звонить родителям, чтобы занять у них денег. Как будто это только моя ответственность.

София посмотрела на нее серьезно.

– Для меня это звучит так, словно ему никогда не требовалось брать ответственность на себя. У него, похоже, всегда имелся кто-то, готовый обо всем для него позаботиться.

Жанетт молча кивнула. Казалось, все встало на свои места.

– Ладно, давай оставим это, – произнесла она, положив руку Софии на плечо. – Мы ведь собирались встретиться для разговора о Самуэле, не так ли?

– Это от нас не уйдет, даже если сегодня и не получится. – Знаешь, – прошептала Жанетт. – Я страшно рада, что встретилась с тобой. Ты мне нравишься.

София пододвинулась поближе и положила руку на колено Жанетт. Когда та посмотрела Софии в глаза, у нее зашумело в голове.

Промелькнула мысль: в этих глазах она, пожалуй, сможет найти все, что когда-либо искала.

Жанетт наклонилась вперед и увидела, что София откликнулась на ее движение. Их губы встретились, нежно и сердечно.

В тот же миг она услышала, как кто-то из соседей вешает картину.

Кто-то вбивал гвоздь.

прошлое

Оглядываясь назад, можно иногда определить точку отсчета нового времени, хотя в тот момент и казалось, будто один день, как обычно, сменяет другой.

Для Софии Цеттерлунд оно началось после поездки в Нью-Йорк. Потом она взяла больничный и пролежала две недели в постели, размышляя о ситуации как с работой, так и с личной жизнью. С наступлением рождественских праздников мысли о личной жизни стали занимать в ее сознании все больше места.

В первый день после праздников она решает позвонить в налоговое управление, чтобы получить подробные сведения о мужчине, о котором полагала, что знает все.

Для того чтобы выслать ей домой все имеющееся у них о Ларсе Магнусе Петтерссоне, налоговому управлению достаточно персонального идентификационного номера.

Конечно, ей придется несколько дней подождать, но какая, собственно, разница? Ведь факты все время находились у нее перед носом.

Почему она ждала?

Не хотела посмотреть правде в глаза?

Неужели она ничего не понимала?

Когда она спрашивает о Ларсе Петтерссоне в фармакологической фирме, там поначалу не понимают, о ком она говорит, но после настоятельных просьб все-таки соединяют ее с отделом продаж.

Секретарша оказывается очень любезной и делает все, чтобы помочь Софии. После обстоятельных поисков она находит некого Магнуса Петтерссона, но тот уволился более восьми лет назад, проработав очень недолгое время в их немецком офисе в Гамбурге.

Согласно последнему указанному им адресу, он проживает в пригороде Сальтшёбаден.

Улица Польнесвэген.

София кладет трубку, даже не попрощавшись, и достает бумажку, где записала обнаруженный у Лассе в телефоне незнакомый номер. Согласно домашней страничке справочного бюро “Эниро”, абонентом является некая Мия Петтерссон, проживающая в Сальтшёбадене на Польнесвэген. Под ее адресом значится еще один номер – телефон магазина “Цветы Петтерссонов” в пригороде Фисксэтра, и хотя София начинает понимать, что делит своего мужчину с другой, ей хочется верить, что все это не что иное, как колоссальное недоразумение. Только не Лассе.

Ей кажется, будто она стоит в коридоре, где перед ней одна за другой открываются двери. За долю секунды все двери оказываются открытыми, и она видит, что коридор длиной в бесконечность, а в самом конце просматривается истина.

В тот же миг она все видит, понимает, и все становится предельно ясным. Понимает, почему стоит там, где стоит. Почему Лассе находится там, где находится. Все становится таким отчетливым, и вместе с тем ее охватывает настолько сильное ощущение невероятности, что ей делается трудно дышать.

Значит, Лассе все время имел две полноценных семьи. Одну в Сальтшёбадене, а вторую – с ней, в стокгольмской квартире.

Конечно, ей следовало догадаться намного раньше.

Его мозолистые руки, свидетельствовавшие о физическом труде, хотя он утверждал, что работает в офисе. Большая вилла, вероятно, требует тяжелого труда, и, очевидно, поэтому ему нравилось каждую вторую неделю просто сидеть на диване и смотреть телевизор. Неделя с женой, неделя с ней – должно быть, идеальный расклад.

Она мучается от неуверенности и ревности, замечая, что утратила способность мыслить логически. Неужели только она не понимала, как обстоит дело?

Ей вспоминается их разговор на кухне сразу после возвращения из Нью-Йорка, когда он вдруг, казалось, так перепугался. Может, подумал, что она о чем-то догадалась?

Сразу все становится ясным.

Ему требуется помощь, думает она. Но не от нее.

Она не в силах спасти такого, как он, если спасение вообще возможно.

София встает, идет в кабинет и начинает искать в ящиках письменного стола – в его ящиках. Не потому, что знает, что именно надеется найти, но ведь должно же там быть что-то, способное пролить дополнительный свет на то, кем на самом деле является мужчина, с которым она жила?

Если все так, как она подозревает, то с годами он, вероятно, стал менее осторожен. Ведь обычно так и бывает? Даже существуют личности, которые хотят, чтобы их разоблачили и поэтому сознательно настолько расширяют рамки допустимого, что в конце концов полностью выдают себя.

Под несколькими брошюрами с логотипом фармакологической фирмы она находит конверт из больницы, извлекает из него лист и читает.

Датированное десятью годами раньше направление, из которого следует, что Ларс Магнус Петтерссон получил номерок к урологу для вазэктомии.

Сперва она ничего не понимает, но затем осознает, что Лассе прошел стерилизацию. Десять лет назад.

Значит, все эти годы он не мог дать ей ребенка, о котором она так мечтала. Его слова в Нью-Йорке о том, что он хочет ребенка, были не просто ложью, он знал, что это невозможно.

Слой счищается за слоем, и вскоре не остается уже почти ничего, кроме того, в чем она может быть совершенно уверена. Что же это?

Что ее зовут София, да, это она знает.

А дальше?

Может ли она полагаться на свои воспоминания? Автоматически – нет. Воспоминания способны с годами меняться и идеализировать или драматизировать события. Она ведь, черт подери, психолог.

У нее такое чувство, будто кто-то стягивает ей грудную клетку веревкой, медленно сжимая все сильнее, и, похоже, она вот-вот потеряет сознание. Опыт общения с пациентами, страдающими паническим неврозом, подсказывает ей, что именно в таком состоянии она сейчас и находится.

Но как бы рационально она на себя ни смотрела, она не в силах отделаться от страха.

Последняя ее мысль, перед тем как в глазах темнеет: я сейчас умру?

В пятницу двадцать восьмого числа она едет в Фисксэтру. Идет дождь со снегом, и термометр на здании по дороге показывает чуть выше нуля.

Она оставляет машину возле лодочной станции и идет в центр пешком. Там она сразу видит маленький цветочный магазин, но сомневается, хватит ли у нее решимости войти. Не потому что думает, будто ей стоит там чего-то опасаться, просто не уверена, как поведет себя, оказавшись лицом к лицу с женщиной, с которой в течение десяти лет делила мужа.

Если та, другая женщина не знает о двойной жизни Лассе, то обвинять ее или призывать к ответу нельзя. Тогда что она, черт возьми, здесь делает?

Что хочет узнать такого, чего бы еще не знала?

Вероятно, ей просто-напросто хочется, чтобы незнакомая женщина обрела конкретное лицо.

Впрочем, стоя в одиночестве на площади, она уже больше ни в чем не уверена. Она колеблется, но понимает, что если вернется домой, не закончив дело, то будет только продолжать терзаться.

Она решительно входит в магазин, но с разочарованием обнаруживает, что за кассой стоит девушка лет двадцати – двадцати пяти.

– Здравствуйте, приятного вам продолжения праздников. – Девушка выходит из-за прилавка и подходит к Софии. – У вас есть какие-то особые пожелания?

София колеблется и уже разворачивается, чтобы уйти, но в этот момент открывается дверь складского помещения, и в магазин выходит красивая темноволосая женщина лет пятидесяти. На груди у нее с левой стороны приколот бейдж с именем “Мия”.

Женщина почти одного роста с Софией, и у нее большие темные глаза. София не может оторвать взгляда от этих двух поразительно похожих женщин.

Мать и дочь.

В молодой женщине ей отчетливо видны черты Лассе. Его чуть скошенный нос.

Овальное лицо.

– Извините, вас интересует что-нибудь особенное? – нарушает странную тишину молодая женщина, и София поворачивается к ней.

– Букет для моего… – София сглатывает. – Для моих родителей.

Да, они сегодня отмечают день свадьбы.

Женщина подходит к витрине со срезанными цветами. – Тогда думаю, вам подойдет букет вот таких.

Пятью минутами позже София заходит в магазинчик по соседству с “Цветами Петтерссонов” и покупает большой стакан кофе и булочку с корицей. Она садится на скамейку, с которой хорошо просматривается площадь, и медленно пьет кофе.

Все вышло совсем не так, как она себе представляла.

Молодая женщина принялась собирать букет, а Мия тем временем вернулась обратно в складское помещение. И на том все. София предполагает, что расплатилась, но не уверена. Вероятно, да, поскольку за ней никто не выбежал. Она помнит звук маленького колокольчика на двери и шорох снега. Кто-то посыпал площадь мелким гравием.

Стакан с кофе обжигает руку, и София приходит в себя. Людей на улице почти не видно, несмотря на то, что это второй будний день после Рождества, и она предполагает, что те, кто не сидит дома, наслаждаясь рождественскими каникулами, отправились в Сити на предновогоднюю распродажу[61].

Букет она кладет на скамейку рядом с собой. В нем красные, розовые и оранжевые розы плотно связаны с лилиями и орхидеями.

Она смотрит на бумажку, которую судорожно сжимает в руке.

Чек. Да, она все-таки расплатилась.

Она думает о Лассе, и чем больше думает о нем, тем более нереальным он ей кажется.

София мнет букет и засовывает его в урну рядом со скамейкой. Кофе отправляется туда же – он все равно безвкусный и даже не согревает.

Подступают проклятые слезы, и ей с трудом удается их сдерживать. Она закрывает лицо руками, пытаясь думать о чем-нибудь другом, кроме Лассе и Мии. Но ничего не получается.

Ведь Мия все это время занималась с ним любовью. А девушка – вероятно, дочь Лассе? Его ребенок. От нее же он ребенка не хотел. Всего того, что Лассе имел вместе с Мией, он не хотел иметь с ней – с другой. Она видит собственное мрачное, измученное лицо рядом с улыбающимся лицом Мии.

Ей вспоминается пластинка с Лу Ридом, которую он поставил для нее в гостиничном баре в Нью-Йорке. До нее доходит, что эта пластинка, естественно, имеется в его собрании в Сальтшёбадене и что слушал он ее вместе с Мией.

Она тут же припоминает еще несколько подобных ситуаций. Неуверенность, казавшаяся ей очаровательной чертой его характера, на самом деле является результатом ведения двойной жизни.

София чувствует, что от холодной деревянной скамейки у нее начинает мерзнуть спина. Она запрокидывает голову, словно в попытке не дать слезам вытечь на щеки.

Ей ясно, что с Лассе необходимо порвать. И точка. Никаких мыслей, тягостных раздумий, ничего. Пусть разбирается со своими делами как угодно, для нее он должен умереть. Главное – решиться, иначе будет только труднее и труднее.

Она не станет устраивать скандалов или кричать, даже пробовать добиваться справедливости. Некоторые вещи необходимо просто вырезать из своей жизни – если хочешь выжить сам. Она уже через это проходила.

Но прежде надо сделать одну вещь, какую бы боль это ни причинило.

Ей необходимо увидеть их вместе – Лассе, Мию и их дочь.

Она знает, что должна это увидеть, иначе никогда не сможет перестать о них думать. Картина счастливой семьи в сборе будет, вне всякого сомнения, преследовать ее. Надо с ней столкнуться.

В оставшиеся до Нового года дни София Цеттерлунд почти ничего не делает. С Лассе она разговаривает лишь однажды, и разговор продолжается не более полуминуты, в течение которых она, изображая стресс и отчаяние, рассказывает о сложном положении на работе.

Под Новый год, в одиннадцать часов вечера, София садится в машину и едет в Сальтшёбаден. Найти улицу Польнесвэген оказывается очень легко.

Она паркует машину метрах в ста от большого дома и возвращается к подъездной дороге пешком. Перед ней желтая двухэтажная вилла с белыми фронтонными планками и большим ухоженным садом. Слева каменная лестница ведет к выходящей на другую сторону террасе.

Перед навесом стоит машина Лассе.

София огибает гараж и подходит к дому сзади. Под защитой нескольких деревьев она получает прекрасный обзор через большое панорамное окно. Желтый свет распространяет тепло и уют.

Она видит, как Лассе входит в гостиную с бутылкой шампанского, что-то крича вглубь дома.

Из кухни появляется темноволосая красивая женщина из цветочного магазина, в руках у нее поднос с бокалами для шампанского. Из соседней комнаты выходит дочка вместе с парнем, похожим на Лассе.

У него есть еще и сын? Двое детей? Правда, уже взрослых.

Они усаживаются на большой диван, Лассе наливает им шампанского, и они, улыбаясь, поднимают бокалы.

В течение тридцати минут София стоит как парализованная, наблюдая за этим смехотворным спектаклем.

Реальным и в то же время таким фальшивым.

Она вспоминает, как ей однажды показывали Китайский театр[62]. Названия спектакля она не запомнила, но вид декораций сзади ее совершенно обескуражил.

Со стороны зрительного зала это был бар или ресторан, а за окном – море и солнечный закат. Потертая мебель и звуковые эффекты – крики чаек и плеск волн, все выглядело подлинным.

Когда же она потом зашла за кулисы, все стало таким жалким. Интерьер оказался построенным из ДСП и держался на месте при помощи серебристого скотча и зажимов. Повсюду валялись мотки проводов от создававших иллюзию заката ламп и усилителей со звуковыми эффектами.

Контраст с теплой комнатой, которую она видела из зала, был так велик, что она почувствовала себя почти обманутой.

Сейчас она наблюдала такую же сцену. Привлекательную внешне, но фальшивую изнутри.

Перед двенадцатым ударом часов, увидев, как счастливая компания поднимается, чтобы снова поднять бокалы, София вынимает мобильный телефон и набирает его номер. Она видит, как он вздрагивает, и понимает, что телефон у него переключен на режим вибрации.

Он что-то говорит и идет на второй этаж. Ей видно, как в окне зажигается свет, и через несколько секунд у нее звонит телефон. – Привет, дорогая! С Новым годом! Чем ты занимаешься? – Она слышит, как он напрягается, чтобы создать впечатление страшной занятости. Он же все-таки в офисе, в Германии, и вынужден работать, несмотря на Новый год.

Прежде чем она успевает что-нибудь сказать, ей приходится отодвинуть трубку в сторону и наклониться – ее тошнит прямо в куст.

– Алло, что ты делаешь? Я тебя очень плохо слышу. Можно я перезвоню попозже? Вокруг меня сейчас небольшая суматоха.

Ей слышно, как он открывает кран в раковине, чтобы семья на нижнем этаже не могла разобрать его слов.

Плотина дает трещину, и наружу вырывается поток отвратительного предательства. София не намерена мириться с ролью “второй”.

Она прерывает разговор и идет обратно к машине.

Всю дорогу до дома она плачет, и бьющий по ветровому стеклу дождь со снегом словно бы вторит ее слезам. Она ощущает во рту горький вкус туши для ресниц.

Сведения из налогового управления лишь подтвердят то, что ей уже известно.

Заполнят несколько пробелов. Польнесвэген. Детали.

Его отсутствие и его холодность.

Цветы, которые не покупались в аэропорту, а брались в магазине “Цветы Петтерссонов”, в Фисксэтре.

Жена и двое взрослых детей.

В течение десяти лет она играла в мяч сама с собой, а когда думала, что он тоже участвует и сделает ответный пас, он просто стоял, вытянув руки по швам.

“Как ты думаешь, Лассе, не позволить ли нам себе летом четырехнедельный отпуск и не снять ли домик в Италии?”

“Послушай, Лассе, что бы ты сказал, если бы я перестала принимать противозачаточные таблетки?”

“Не пришло ли нам время переехать за город?”

“Я подумала…”

“Мне бы хотелось…”

Десять лет предложений и идей, когда она раскрывала свои чувства и мечты. Столько же лет колебаний и отговорок.

“Даже не знаю…”

“Сейчас на работе так много дел…”

“Мне необходимо уехать…”

“В данный момент нет, но скоро…”

Ее желание иметь ребенка было только ее желанием. Не его. У него ведь уже есть двое, и больше ему не надо. Ее желание обзавестись домом было только ее желанием. Не его. У него ведь один дом уже есть, и больше ему не требуется.

Одним неторопливым махом он лишает ее всего.

Она ощущает полную апатию. Часами бесцельно ездит на машине и возвращается к действительности, только когда зажигается лампочка, сигнализирующая о том, что у нее заканчивается бензин. Она останавливается и заглушает мотор.

Все, что еще несколько дней назад было правдой и реальностью, оказалось иллюзией, наваждением.

Что же ей делать? Пассивно наблюдать, как разваливают ее жизнь?

Мимо с гудением проносится грузовик, всего сантиметрах в десяти, и она включает аварийный сигнал. Если уж умирать, то пусть это хотя бы произойдет красиво, а не в сточной канаве промышленного района Вестберга.

Виктория Бергман, ее новая пациентка, никогда бы не допустила, чтобы с ней обошлись как с чем-то, чем можно попользоваться и выбросить, когда наскучит, думает она.

Хотя они пока встречались не так много раз, София поняла, что Виктория обладает силой, о какой она сама может только мечтать. Виктория, несмотря ни на что, выжила и научилась использовать свой опыт.

Поддавшись внезапному порыву, София решает позвонить Виктории. В телефоне она видит пропущенное сообщение от Лассе: “Дорогая. Я вылетаю домой. Нам надо поговорить”. Она закрывает сообщение, набирает номер Виктории и ждет сигналов соединения. К ее разочарованию, телефон занят. Сообразив, что собиралась сделать, София смеется. Виктория Бергман? Ведь это Виктория является ее пациенткой, а не наоборот.

Она думает о сообщении Лассе. Домой? Что он считает домом?

И потом, самолет? Ведь он просто приедет на машине из Сальтшёбадена, и ничего больше. Возможно, он догадывается, что она все знает. Что-то же должно было заставить его вот так, очертя голову, покинуть свою настоящую семью. Ведь все-таки новогодняя ночь.

Без всякого предупреждения вновь подступает тошнота, и София едва успевает распахнуть дверцу машины, чтобы ее вырвало в серое снежное месиво.

Она заводит машину, включает на полную мощность подогрев и едет в сторону Ошты, спускается в туннель и продолжает путь к Хаммарбю Шёстад.

На бензоколонке “Статойл” она останавливается, чтобы заправиться, и, покончив с этим, заходит в магазинчик. Она бродит между полками, размышляя, куда бы ей податься, и проклинает себя за то, что позволила до такой степени себя изолировать, что сейчас она до смешного одинока.

Оказавшись перед кассой, она смотрит в корзинку и обнаруживает, что взяла дворники, автомобильный ароматизатор и шесть пачек печенья “Балерина”.

Она расплачивается и направляется к выходу, но возле дверей останавливается перед стойкой с дешевыми очками для чтения. Машинально примеряет несколько штук с наименьшим количеством диоптрий. Под конец она находит очки с черной оправой, от которых ее лицо выглядит более узким, строгим и чуть постарше. Увидев, что продавец стоит к ней спиной, София быстро сует очки в карман. Что происходит? Она раньше никогда не воровала.

Когда она снова садится в машину, то достает мобильный телефон, находит последнее сообщение от Лассе и нажимает на “Ответить”.

“О’кей. До встречи дома. Если меня не будет, подожди”.

Потом она едет в Сити, оставляет машину на подземной стоянке на улице Улофа Пальме и с помощью кредитной карты оплачивает парковку в течение суток.

Этого будет вполне достаточно.

Чек она, однако, не кладет на приборный щиток, а засовывает в бумажник.

Уже наступило новогоднее утро, часы показывают половину шестого. Дойдя до Центрального вокзала, она заходит в зал отправления и останавливается перед большим табло с расписанием поездов. Вестерос, Гётеборг, Сундсвалль, Упсала и так далее. Она идет к билетным автоматам, снова достает банковскую карточку и покупает билет до Гётеборга и обратно на поезд, отправляющийся в восемь часов.

Она покупает в киоске две пачки сигарет, а потом в ожидании поезда садится в кафе.

“Гётеборг?” – думает она.

Внезапно до нее доходит, что она собирается сделать.

Гамла Эншеде

Воскресное утро выдалось великолепным, и Жанетт проснулась рано. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей.

Выходные не слишком сильно ее напрягли. К ним в гости приехали родители Оке, но все прошло на удивление безболезненно, хотя его мама и высказала, что свиное филе получилось чуть суховатым, а картофельный салат не следует покупать в дешевом супермаркете.

В целом они провели время приятно. Смотрели телевизор и играли в игры.

Свекор со свекровью намеревались уехать около полудня, и остаток дня она сможет провести по собственному усмотрению. Жанетт лежала в кровати и планировала, как использует свободное время.

Никакой работы.

Разобраться с мелкими домашними делами, немного почитать и, возможно, совершить долгую прогулку.

Она услышала, что Оке просыпается. Он тяжело задышал и заворочался.

– Все уже встали? – усталым голосом спросил он, натягивая одеяло на голову.

– Думаю, нет. Только половина восьмого, так что можно еще немного полежать. Когда твоя мама начнет возиться на кухне, мы услышим.

Оке встал с постели и начал одеваться.

Ну и ступай, все равно ничего уже не осталось, подумала она, видя перед собой светлое лицо Софии.

– Когда у них поезд?

– Без нескольких минут двенадцать. Хочешь, чтобы я их отвезла? – пытаясь говорить равнодушным тоном, отозвалась Жанетт.

– Мы ведь можем поехать вместе, – ответил он, явно стараясь, чтобы это прозвучало дружелюбно.

Через полчаса Жанетт спустилась на кухню и села завтракать вместе с остальными. Когда все поели и убрали со стола, она взяла кружку с кофе и вышла в сад.

Настроение у нее, несмотря ни на что, было приподнятым.

Встреча с Софией вопреки ее ожиданиям вылилась в нечто совершенно иное, и она надеялась, что София чувствует то же самое. Они целовались, и она впервые испытала к женщине чувства, которые раньше испытывала только к мужчинам.

“Может, сексуальность не обязательно привязана к полу человека?” – думала она в растерянности. Возможно, все куда банальнее и главным является конкретная личность. А мужчина это или женщина, не имеет значения.

Так просто и вместе с тем так сложно.

Она допила кофе и вернулась в дом.

Оке с отцом сидели перед телевизором и смотрели какую-то передачу о природе, а Юхан помогал бабушке на кухне мыть посуду.

Когда настало время ехать на вокзал, Жанетт вынесла дорожные сумки к машине, не желая путаться под ногами, пока свекор со свекровью упаковывают последние вещи и сентиментально прощаются с Юханом.

Жанетт подъехала к вокзалу и припарковалась между двумя такси. Они совместными усилиями вытащили сумки из машины и после еще одного слезливого прощания на перроне наконец расстались, и Жанетт сразу почувствовала, что ей стало легче дышать. Она взяла Оке за руку и медленно двинулась обратно к машине.

Тягостные мысли, мучившие ее утром, как ветром сдуло. Невзирая ни на что, она тесно связана с Оке, а он с ней.

Что может София дать ей такого, чего она не может получить от Оке? – думала она.

Трепет и любопытство – это еще не все.

Надо просто стиснуть зубы.

На обратном пути они остановились у киоска и купили газету “Дагенс нюхетер”. Там ожидалась рецензия на выставку Оке. Он предпочел бы купить газету до завтрака, но поскольку ему не хотелось, чтобы родители прочитали о его возможном провале, он решил повременить.

Вернувшись домой, они вместе уселись за кухонный стол и раскрыли газету. Жанетт видела, что он волнуется, как никогда.

Он смеялся и преувеличенно изображал равнодушие.

– Вот она, – сказал он, согнул газету пополам и положил ее между ними.

Они читали молча, каждый про себя. Когда Жанетт осознала, что описывают не кого-нибудь, а ее Оке, у нее голова пошла кругом.

Рецензент-мужчина писал в исключительно лирических тонах. По его словам, живопись Оке Чильберга явилась важнейшим событием в шведском искусстве за последнее десятилетие, и Оке предсказывалось блестящее будущее. Ему, без сомнения, предстояло стать следующим представителем шведской культуры международного масштаба, и по сравнению с ним его коллеги-художники Эрнст Билльгрен и Макс Бук[63] представали просто банальными эпигонами.

– Я должен позвонить Алекс. – Оке встал и пошел в прихожую за телефоном. – А потом мне надо обратно в город. Ты сможешь меня подбросить?

Жанетт сидела на месте, не зная, какие чувства должна испытывать.

Это было как сон.

– Да, конечно, – ответила она, сознавая, что с этого момента все изменится.

Она даже не представляла себе, насколько права, хотя все изменится совсем не так, как ей думалось.

Улица Всех Святых

Шум транспорта на Дальсландсгатан тонул в знакомых звуках гармони. Из открытого окна гремела “Баллада о бриге “Синяя птица” из Халла”[64]. София Цеттерлунд остановилась и послушала, прежде чем двинуться дальше, к Мариаторгет.

Некоторые прохожие улыбались, кивая, а одна женщина начала подпевать грустному тексту о юнге, которого привязали к мачте и потом забыли, когда корабль затонул.

Музыка неожиданно нарушала привычный ритм и играла роль вербального катализатора в стране, где никто ни с кем не разговаривает без повода. Эверта Тоба знают все, поскольку впитали его с селедкой и материнским молоком.

После вечера с Жанетт София пребывала в растерянности. То, что первоначально задумывалось как встреча, связанная с ее работой, вылилось в нечто очень личное. Жанетт воздействовала на нее эмоционально, и физически София ощутила трепет, какого прежде не испытывала. Жанетт заставила ее почувствовать себя привлекательной таким образом, каким этого не удавалось даже Лассе.

В то же время ее пугало, что какой-то человек способен настолько явно влиять на ее самочувствие и тем самым обрести над ней контроль. Когда они были вместе с Микаэлем, ему никогда не удавалось проникнуть в нее так глубоко, как сумела Жанетт, и ей это понравилось.

Наслаждаясь этим, она полностью отдалась ей.

Но сейчас она уже не была больше так уверена в правильности своих действий.

Связь с Жанетт может все очень сильно усложнить.

Выйдя на улицу Всех Святых, она остановилась, достала из сумочки маленький диктофон и надела наушники. На футляре кассеты она прочла, что запись сделана четыре месяца назад.

София нажала на пуск и пошла дальше.

…и я поехала на пароме в Данию с Ханной и Йессикой – лицемерными девицами, с которыми познакомилась в Сигтуне, а им приспичило отправиться на фестиваль в Роскилле и бросить меня в палатке одну с четырьмя омерзительными немецкими парнями, которые всю ночь ковырялись, лапали, прижимались и стонали, а я слушала доносившееся издали пение Sonic Youth и Игги Попа и не могла пошевелиться, поскольку они поочередно держали меня…

Полностью отключившись, София брела точно во сне, не слыша и не замечая людей вокруг.

…знала, что мои так называемые подруги стояли возле самой сцены и им было глубоко наплевать на то, что я вырубилась от их сладкого десертного вина, и меня насиловали, и что потом я не захотела рассказывать, отчего расстроена, и рвалась только уехать оттуда…

Магнус-Ладулосгатан. Все шло само собой. Тиммермансгатан. Слова превращались в картины, ею прежде не виденные, но тем не менее хорошо знакомые.

…и добраться до Берлина, где я полностью выпотрошила их рюкзаки, соврав, что нас обокрали, пока я спала, а они ходили купить еще вина, как будто мы уже и так не выпили слишком много. Но они пользовались отсутствием своих благородных родителей, оставшихся дома, в Дандерюде, и зарабатывавших деньги, которые присылались нам в Германию, чтобы мы могли двигаться дальше…

Тут она понимает, о чем Виктория будет рассказывать, и вспоминает, что уже неоднократно прослушивала эту кассету. Она, наверное, раз десять слушала рассказ Виктории о путешествии по Европе.

…в Грецию и застрять на таможне, чтобы наши вещи обыскивали собаки, и нас подвергали личному досмотру похотливые мужики в форме, которые пялились на грудь так, будто никогда прежде груди не видели, и считали уместным использовать пластиковые перчатки, когда совали в тебя пальцы. Потом все плохое закончилось, когда мы начали пить водку, и у нас образовался провал в памяти почти на всю Италию и Францию, и мы очнулись где-то в Голландии. Тут обе эти предательницы посчитали, что с них, черт возьми, довольно, и заявили, что едут домой, тогда я оставила их на парижском Северном вокзале и отправилась в Амстердам к одному типу, который тоже стал давать волю рукам и поэтому получил цветочным горшком по голове. Было по меньшей мере справедливо стащить у него бумажник, и денег с лихвой хватило на гостиничный номер в Копенгагене, где все должно было закончиться, я собиралась навсегда заткнуть этот голос и показать, что могу решиться.

Но ремень оборвался, и я оказалась на полу, лишившись зуба, и… Вдруг она чувствует, как кто-то берет ее под руку, и вздрагивает.

Шатается, делает шаг в сторону.

Кто-то срывает с нее наушники, и на секунду воцаряется полная тишина.

Она перестает существовать, и приходит спокойствие.

Будто всплываешь на поверхность после того, как слишком глубоко нырнул, и наконец получаешь возможность наполнить легкие свежим воздухом.

Затем она слышит машины и крики и растерянно озирается.

– С вами все в порядке?

Она оборачивается, видит стену людей на тротуаре и обнаруживает, что сама стоит посреди улицы Хурнсгатан.

Устремленные на нее глаза критически ее рассматривают. Рядом с ней машина. Водитель яростно сигналит, грозит ей кулаком и срывается с места.

– Вам нужна помощь?

Голос она слышит, но не может определить, кому из людской массы он принадлежит.

Сконцентрироваться трудно.

Она поспешно идет обратно на тротуар и направляется к Мариаторгет.

Берется за диктофон, чтобы вынуть пленку и положить обратно в футляр. Нажимает на “извлечь”.

С удивлением смотрит на пустое отделение для кассеты.

Раньше, Боргместаргатан

Mambaa manyani… Mamani manyimi…

София Цеттерлунд просыпается с дикой головной болью.

Ей приснилось, что она гуляет в горах с каким-то пожилым мужчиной. Они что-то искали, но она не может вспомнить, что именно. Мужчина показал ей маленький невзрачный цветок и велел выкопать его. Земля была каменистой, руки болели. Когда ей удалось вытащить цветок целиком, мужчина велел ей понюхать корень.

Он благоухал, как целый букет роз.

Золотой корень, думает она, направляясь на кухню.

В последнее время голова у нее периодически болела, но примерно через час проходила, теперь же София чувствует, что головная боль стала перманентной.

Ее неотъемлемой частью.

Пока кофе заваривается, София перелистывает блокнот с записями из бесед с Викторией Бергман.

Она читает: БАНЯ, ПТЕНЦЫ, ТРЯПИЧНАЯ СОБАЧКА, БАБУШКА, ЩЕЛЬ, СКОТЧ, ГОЛОС, КОПЕНГАГЕН, ПАДЬЕЛАНТА, ЗОЛОТОЙ КОРЕНЬ.

Почему она записала именно эти слова?

Вероятно, потому что они отражали детали, показавшиеся ей важными для Виктории.

Она закуривает сигарету и листает дальше. Видит на предпоследней странице несколько новых заметок, правда, они записаны вверх ногами, как будто она начала писать с другой стороны блокнота: СЖЕЧЬ, ПОРОТЬ, ИСКАТЬ ДОБРОТЫ В ПЛОТИ…

Поначалу она не узнает почерк – неровный, детский и почти нечитабельный. Она достает из сумочки ручку и пробует написать слова другой рукой.

Понимает, что записала слова в блокнот сама, только левой рукой.

Сжечь? Пороть? Искать доброты?

София чувствует себя не в своей тарелке и сквозь головную боль слышит в голове слабое хмыканье. Она обдумывает, не пойти ли ей прогуляться. Возможно, свежий воздух поможет мыслям проясниться.

Хмыканье усиливается, и ей трудно сконцентрироваться.

С улицы сквозь оконные стекла пробиваются детские крики, и ей в нос ударяет едкий запах – запах ее собственного пота.

Она встает, чтобы включить кофеварку, но, увидев, что та уже включена, приносит из шкафа кружку, наполняет ее и возвращается к кухонному столу.

На столе уже стоят четыре чашки.

Одна из них пуста, а остальные три наполнены до краев.

София чувствует, что у нее возникают проблемы с памятью.

Она словно бы повторяет свои действия, зациклившись на одном и том же движении. Сколько же времени она уже не спит?

А вообще спать ложилась?

Она пытается собраться, подумать, но ее память как будто раздваивается.

Сперва прошлое и то, что связано с Лассе и их поездкой в Нью-Йорк. А что произошло после их возвращения домой?

Воспоминания из Сьерра-Леоне столь же отчетливы, как беседы с Самуэлем, но что происходило потом?

С улицы доносится шум, и София начинает нервно расхаживать по кухне взад и вперед.

Вторая часть памяти больше напоминает застывшие картины или ощущения. Места, которые она посещала. Люди, с которыми встречалась.

Но никаких видов или лиц. Одни беглые эпизоды. Луна, похожая на лампочку, или наоборот?

София выходит в прихожую, надевает плащ и смотрится в зеркало. Синяки от рук Самуэля начали бледнеть. Она лишний раз обматывает шарф вокруг шеи, чтобы скрыть оставшиеся следы.

Время приближается к десяти, а на улице уже настоящая летняя жара, но София будто не замечает этого. Ее взгляд устремлен в себя, она пытается понять, что с ней происходит.

Одна за другой возникают незнакомые ей мысли.

Слова Виктории Бергман об ощущениях, когда твое тело насилуют. Ее мысли о том, кто решает, когда фантазии, влечение и похоть отдельного человека достигают предела социально допустимого и становятся деструктивными.

Разговоры Виктории о добре и зле, где зло, в точности как раковая опухоль, живет и разрастается в здоровом на вид организме. Или это говорил Карл Лундстрём?

Дойдя до парка, она садится на скамейку. Хмыканье становится оглушительным, и она не знает, сможет ли добраться до дома.

И вновь монотонный голос Виктории.

Ты решишься? Ты решишься? Может, решишься сегодня, трусливая мерзавка?

Нет, надо идти домой и лечь в постель. Принять таблетку и немного поспать. Наверное, она просто переработала, ей хочется уединиться в темноте у себя в квартире.

Когда она в последний раз ела? Она не помнит.

Вероятно, все дело в недостатке питания. Несмотря на полное отсутствие аппетита, надо заставить себя поесть, а потом сделать все, чтобы не стошнило.

В тот момент, когда она встает, мимо проносится несколько полицейских машин с включенными сиренами. Следом за ними появляются три больших внедорожника с черными тонированными стеклами и синими проблесковыми маячками. София понимает: явно что-то произошло.

В “Макдональдсе” на Медборгарплатсен она поку пает два пакета еды и из взволнованных разговоров других посетителей узнает, что на Фолькунгагатан произошло ограбление фургона с ценным грузом. Кто-то говорит о выстрелах, кто-то о нескольких пострадавших.

София забирает еду и уходит.

Выйдя на улицу и двинувшись в сторону дома, она не замечает Самуэля Баи.

Но он ее видит и идет следом.

Она проходит мимо полицейского ограждения, сворачивает направо на Эстгётагатан, минует Клоксгатан и, повернув налево, продолжает путь по Осёгатан.

Возле маленького парка Самуэль догоняет ее и хлопает по спине.

Она вздрагивает и оборачивается.

Он быстро обходит вокруг нее, и, чтобы увидеть, кто это, ей приходится прокрутиться полный оборот.

– Hi! Long time no seen, ma’am! – Улыбаясь своей ослепительно белозубой улыбкой, Самуэль отступает на шаг назад. – Hav’em burgers enuff’or me? Saw’ya goin’donall for two[65].

Ей кажется, что у нее перехватывает дыхание.

Спокойствие, думает она. Спокойствие.

Рука инстинктивно нащупывает горло. Спокойствие.

Она узнает английский Фрэнкли Самуэля и понимает, что он некоторое время наблюдал за ней. Улыбнись.

Она улыбается, говорит, что еды на него хватит, и предлагает поесть вместе у нее дома.

Он улыбается в ответ.

Странно, но страх исчезает так же внезапно, как возник.

Внезапно она понимает, что следует делать.

Самуэль берет у нее пакет, и они вместе идут вперед, а затем сворачивают на Боргместаргатан.

Она кладет пакет с гамбургерами на стол в гостиной. Самуэль спрашивает, нельзя ли ему воспользоваться душем, чтобы немного ополоснуться перед едой, и она достает ему чистое полотенце.

Он закрывает за собой дверь.

Что же происходит?

Баня, птенцы, щель, скотч, голос, Копенгаген, Падьеланта, золотой корень, сжечь, пороть.

В трубах шумит вода.

– София, София, спокойствие, София, – шепчет она себе, пытаясь дышать спокойно и глубоко.

Птенцы, щель, скотч.

Немного подождав, она возвращается в гостиную. От гамбургеров пахнет затхлым, подгорелым мясом.

Сжечь, пороть.

Ее начинает подташнивать, она тяжело опускается на диван и закрывает руками лицо. Баня.

В душе льется вода, а у нее в голове гудит голос Виктории. Он словно бы въедается в Софию, вгрызается в кору головного мозга.

Голос, который она слушает всю жизнь, но так и не свыклась с ним.

Ты решишься, а сегодня решишься?

Она встает и на ватных ногах идет на кухню, чтобы взять стакан воды. Соберись, думает она, ты должна успокоиться.

В прихожей она наталкивается на свое отражение в зеркале и констатирует, что у нее усталый вид. До мозга костей усталый.

На кухне она открывает кран, но вода словно бы не желает становиться достаточно холодной, и каким-то внутренним взором София видит, как вода забирается из первичной породы, глубоко под ней, оттуда, где жарко, как в аду.

Она обжигается о струю, будто та состоит из магмы и горит прямо перед глазами.

Дети перед лагерным костром.

Mambaa manyani… Mamani manyimi…

Софию трясет при воспоминании о той детской песенке.

Она выходит в прихожую и роется в сумочке в поисках таблеток пароксетина.

Пытается набрать слюны, чтобы проглотить таблетку. Внутри все высохло, но она все-таки сует лекарство в рот. Возникает ощущение страшной горечи, а когда София пытается проглотить эту малюсенькую таблетку, та застревает у нее в горле. Она снова и снова сглатывает, чувствуя, как таблетка постепенно спускается вниз.

Может, решишься сегодня? Ты решишься?

– Нет, я не решусь, – тихо бормочет она, сползая вниз по стенке прихожей. – Я смертельно боюсь.

Она сворачивается в комочек, ждет, пока лекарство подействует, пытается убаюкать себя, успокоить.

Ожидание. Шум в ушах, от которого не отделаться.

Баня, птенцы, тряпичная собачка.

Она цепляется за мысль о тряпичной собачке, спокойствии. Тряпичная собачка, тряпичная собачка, повторяет она про себя, чтобы заставить замолчать голос и вновь обрести контроль над собственными мыслями.

Внезапно в прихожей раздается звонок мобильного телефона, но кажется, будто звук доносится из какого-то другого мира.

Из мира, который ей больше недоступен.

С большим трудом она поднимается, чтобы ответить на звонок, который случайность подбрасывает ей в момент, когда она уже начинает терять сознание. Телефонный разговор – это путь обратно, связующее звено между ней и действительностью.

Если только она сумеет ответить, то сможет снова обрести почву под ногами, вернуться к жизни. Она знает, что так и есть, и эта убежденность дает ей силы ответить.

– Алло, – бормочет она, снова сползая по стенке. Сумела. Ей удалось ухватиться за спасительный трос.

– Алло? Вы меня слышите?

– Да, я слушаю, – отвечает София Цеттерлунд, понимая, что вернулась к жизни, что она в безопасности.

– Здравствуйте… Мне нужна Виктория Бергман. Я правильно звоню?

Она кладет трубку и разражается смехом.

Mambaa manyani… Mamani manyimi…

Внезапно она узнает голос Виктории, встает и оглядывается.

Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься, проклятая слабачка?

София идет на звук в гостиную, но комната пуста.

Она чувствует, что ей необходимо закурить, и тянется за пачкой сигарет. Изрядно помучившись, наконец достает сигарету, сует ее дрожащей рукой в рот, закуривает и глубоко затягивается в ожидании, пока Виктория снова проявится.

Она слышит, как Самуэль возится в ванной комнате.

Значит, сегодня ты куришь не под кухонной вытяжкой?

София вздрагивает. Откуда, черт возьми, Виктории известно, что обычно она курит под вытяжкой? Сколько же времени та здесь пробыла? Нет, пытается она успокоить себя. Это невозможно.

Что, собственно, у тебя происходит на кухне?

– Виктория, что ты хочешь этим сказать? – София напрягается, чтобы вновь вернуться к своей профессиональной роли. Что бы ни происходило, ей нельзя показывать, что она боится, необходимо держаться спокойно, вновь обрести контроль.

Дверь в ванную комнату открывается.

– Talkin’to ya’self?[66]

София оборачивается и видит в дверях обнаженного Самуэля.

Пока он разглядывает ее, с него капает вода. Он улыбается.

– Who you talking to? – Он осматривает помещение. – Nobody here. – Самуэль делает несколько шагов в прихожую и подходит к порогу. – Who’s there?[67]

– Forget about her, – говорит София. – We’re playing hide and seek[68]. – Она берет Самуэля под руку.

Он смотрит на нее удивленно и подносит руку к ее лицу.

– What’s happened to ya’face, ma’am? Look strange…[69] – Одевайся и давай поскорей есть, пока не остыло.

Она открывает ящик комода и протягивает ему еще одно полотенце. Он заворачивается в него и идет обратно в ванную.

Закрыв за ним дверь, София достает из сумочки коробочку с пентобарбиталом и вытряхивает ее содержимое в стакан с кока-колой.

Его ты тоже собираешься запереть?

– Виктория, дорогая, – умоляющим тоном произносит София, – я не понимаю, о чем ты. Что ты имеешь в виду?

У тебя в квартире уже заперт один маленький мальчик. В комнате за стеллажом.

София ничего не понимает, ей становится все более не по себе.

Тут она вспоминает содержание песенки, которую впервые услышала, сидя связанной в яме посреди джунглей.

Mambaa manyani… Mamani manyimi…

Огородное пугало трахает детишек… У нее, должно быть, грязная п…а…

Ах ты, мерзкая жирная шлюха. Резать руки лезвием тебе показалось мало?

София думает о том, как она, сидя позади дома тети Эльсы, кромсала себе руки.

Прятала кровавые раны под длинными рукавами футболок.

Теперь ты вместо этого покупаешь слишком тесные туфли. Только чтобы напомнить себе о боли.

София смотрит себе на ноги. На пятках у нее кровавые мозоли от многолетних самоистязаний. На руках светлые шрамы от бритвенных лезвий, кусков стекла и ножей.

Внезапно у нее открывается вторая часть памяти, и то, что прежде было неотчетливыми статичными картинками, превращается в целые фрагменты.

Прошлое становится настоящим, и все встает на свои места.

Руки отца и осуждающие взгляды матери. Мартин на колесе обозрения, мостки на Фюрисон и стыд за то, что она его потеряла. Академическая больница в Упсале, лекарства и терапия.

Воспоминание из Сигтуны и окружившие ее девочки в масках. Унижение.

Насилующие ее парни в Роскилле, бегство в Копенгаген и неудавшаяся попытка самоубийства.

Сьерра-Леоне и дети, ненавидящие, сами не зная что.

Яма в темноте, мягкая земля у ног и луна сквозь материю.

Сарай для инструментов в Сигтуне, утоптанный земляной пол и лампочка сквозь повязку на глазах.

Та же картинка.

София копалась в душе Виктории и иногда видела то, что сама Виктория всю жизнь пыталась забыть. Теперь Виктория разгуливает у нее дома, в ее частной сфере. Она присутствует всюду и нигде.

А магнитофон, с которым ты часами сидела и говорила, говорила, говорила. Ничего удивительного, что Лассе тебя бросил. Он, вероятно, просто не выдержал бесконечной болтовни о твоем паршивом детстве. Ведь это тебе хотелось пойти в Торонто в секс-клуб, тебе хотелось группового секса. Чего удивляться, что он не захотел иметь с тобой детей.

София пытается протестовать, но не может издать ни звука. Он ведь стерилизовался, думает она.

Ты же извращенка. Ты пыталась украсть его ребенка. Ведь Микаэль сын Лассе! Ты что, забыла?!

Голос звучит так громко, что она отступает назад и падает на диван. Ей кажется, что у нее сейчас лопнут барабанные перепонки.

Микаэль? Сын Лассе? Этого не может быть… Ты просто кукушка!

Возникает картинка счастливой семьи в новогодний вечер в Сальтшёбадене. София видит, как Лассе пьет вместе с Микаэлем.

Убив Лассе, ты подцепила Микаэля. Ты что, не помнишь? Телефонные каталоги, которые ты разбросала по полу, чтобы выдать это за само– убийство. Веревка оказалась слишком короткой, разве не так?

Откуда-то издали слышно, как Самуэль возвращается из ванной, и София смутно видит, что он садится возле журнального столика. Он открывает пакет с едой и начинает есть, а она молча наблюдает за ним.

Самуэль жадно пьет колу.

– Who ya talking to, lady?[70] – Он качает головой.

София встает и выходит в прихожую.

– Eat and shut up[71], – шипит она ему, но не может определить, расслышал ли он ее слова, поскольку он не реагирует.

В висящем над столом в прихожей зеркале она видит собственное лицо. Такое впечатление, будто одну сторону парализовало. София не узнает себя – настолько старой она выглядит. – Какого черта, – бормочет она зеркальному отражению, приближается на шаг и улыбается, подносит палец ко рту и проводит им по переднему зубу, который сломался, когда она двадцать лет назад пыталась повеситься в номере гостиницы в Копенгагене.

Мимесис[72].

Связь между ней самой и тем, что она видит, не вызывает сомнений.

Теперь она вспоминает все.

Тут снова звонит мобильный телефон.

Она смотрит на дисплей.

10:22.

– Бергман, – отвечает она.

– Виктория Бергман? Дочь Бенгта Бергмана?

Она заглядывает в гостиную. Снотворное уложило Самуэля на диван. Его глаза медленно двигаются в бессознательном состоянии.

– Да, все верно.

Мой отец Бенгт Бергман, думает София Цеттерлунд.

Я Виктория, София и все, что есть в промежутке.

Голос, задающий вопросы о ее отце, кажется ей знакомым, и она механически отвечает, но, положив трубку, совсем не помнит, что говорила.

Судорожно сжимая в руке телефон, она рассматривает Самуэля. У него так много на совести, и тем не менее он выглядит таким невинным, думает она, подходит к стеллажу и откидывает удерживающий его на месте крючок. Когда она открывает потайную дверь, в лицо ей ударяет спертый, затхлый воздух.

Гао сидит в углу, обхватив руками колени. Он щурится на врывающийся в дверь свет. Все под контролем. Она выходит, устанавливает на место стеллаж и начинает раздеваться. Наскоро приняв душ, она заматывается в большое красное полотенце и на несколько минут устраивает сквозняк, чтобы проветрить квартиру. Затем зажигает фимиам, наливает себе бокал вина и садится на диван рядом с Самуэлем. Он глубоко и размеренно дышит, она начинает осторожно гладить его по голове.

Он не виноват ни в одной из совершенных им мерзостей в бытность мальчиком-солдатом в Сьерра-Леоне, думает она. Он просто жертва, поскольку не имеет представления о том, что творил.

Его намерения были чистыми, без примеси ненависти или зависти.

Те же чувства двигали и ею.

Солнце начинает садиться, за окном смеркается, и комнату окутывает тусклый сероватый свет. Самуэль шевелится, зевает и садится. Он смотрит на нее и улыбается своей ослепительной улыбкой. Она немного ослабляет полотенце и перемещается так, чтобы оказаться напротив него. Его взгляд устремляется вверх по ее икрам и под полотенце.

Тебе предоставлен свободный выбор, думает она. Либо ты поддашься своим инстинктам, либо станешь с ними бороться.

Выбор за тобой.

Она отвечает на его улыбку.

– Что это? – спрашивает она, показывая на его ожерелье. – Откуда оно у тебя?

Он с сияющим лицом снимает украшение и держит перед собой:

– Evidence of big stuff[73].

Она изображает восхищение и, когда наклоняется вперед, чтобы рассмотреть ожерелье поближе, замечает, что он смотрит на ее грудь.

– И что же ты сделал, чтобы заслужить такую замечательную вещь?

Она отклоняется назад, еще больше подтягивая полотенце так, чтобы он видел, что на ней нет трусов. Он сглатывает и придвигается поближе.

– Killed a monkey[74].

Он улыбается и кладет руку на ее обнаженное бедро.

Поскольку его взгляд прикован к другому, он не видит, как она достает молоток, который все время держала спрятанным под подушкой.

“Можно ли быть злым, если не чувствуешь вины?” – думает она, со всей силы ударяя Самуэля молотком в правый глаз.

Или чувство вины является предпосылкой злобы?

Квартал Крунуберг

София Цеттерлунд кладет трубку, задаваясь вопросом: что же произошло?

Жанетт сказала, что им надо поговорить. Ее голос звучал оживленно, она сообщила, что в деле Самуэля Баи появились новые факты.

О чем это Жанетт надо с ней поговорить? Может, она что-нибудь узнала?

София волнуется.

Чувствует себя зажатой в угол.

Неужели кто-нибудь видел ее вместе с Самуэлем?

София заходит в гостиную и видит, что стеллаж стоит на своем месте. В темной комнате теперь остался только Гао, а с ним никаких проблем.

Вернувшись в прихожую, она проверяет макияж, берет сумочку и выходит на улицу. Фолькунгагатан, четыре квартала и уже метро. Слишком короткая прогулка, чтобы успеть все взвесить.

Чтобы передумать.

К голосу Виктории она уже привыкла, а головная боль кажется по-прежнему новой, скребущейся о лоб изнутри.

Чем ближе она подходит к зданию полиции, тем неувереннее себя чувствует, но Виктория будто бы подталкивает ее вперед. Говорит ей, что она должна делать.

По одной ноге за раз. Одну перед другой. Повтори движение. Переход. Остановись. Посмотри налево, направо и снова налево.

В здании полиции София Цеттерлунд отмечается у дежурного, и после небольшой проверки ее пропускают к лифтам.

Открой дверь. Иди прямо.

После нескольких минут ожидания перед ней возникает сияющая Жанетт.

– Как хорошо, что ты смогла прийти так скоро, – говорит она, когда они вдвоем едут на лифте. Она гладит Софию по плечу. – Я много думала о тебе и обрадовалась, когда у меня появился повод тебе позвонить.

София испытывает неуверенность, не знает, как ей реагировать.

В голове два голоса борются за ее внимание. Один говорит ей, что надо обнять Жанетт и рассказать, кто она на самом деле такая. Сдайся, подсказывает голос. Покончи с этим. Считай встречу с Жанетт знаком.

Нет, нет, нет! Еще не время. Тебе нельзя на нее полагаться. Она такая же, как другие, и предаст тебя, как только ты проявишь слабость. – Тут столько всего… – Жанетт смотрит на Софию. – На нас давят со всех сторон, а история с Самуэлем делается все более странной. Но об этом позже. Хочешь кофе?

Они берут из автомата по чашке кофе, идут дальше по длинному коридору и наконец оказываются перед нужной дверью.

– Ну вот тебе моя каморка, – говорит Жанетт.

Комната тесная, заполненная папками и кипами бумаг. На подоконнике узкого окна стоит засохший цветок, нависающий над фотографией мужчины с мальчиком. София понимает, что это Оке и Юхан.

– О чем ты хотела со мной поговорить? – Во рту у Софии пересохло, и она слышит, что ее голос звучит более хрипло и низко, чем обычно.

Жанетт склоняется над письменным столом.

– Мы получили результаты анализа ДНК и теперь точно знаем, что на чердаке висел именно Самуэль.

Жанетт поднимает с письменного стола лист бумаги. – Ты не помнишь, не рассказывал ли Самуэль, что его сильно избили? Примерно год назад.

Она пристально смотрит на Софию, пытаясь что-то уловить.

Вспоминай детали, София.

София задумывается.

– Да, он рассказывал, что на него напали неподалеку от Эландсгатан…

– Около Монумента, – добавляет Жанетт. – Его избили возле квартала Монумент. В том же месте, где потом нашли повешенным.

– Разве? Да, пожалуй, так. Я припоминаю, он вроде говорил, что у одного из напавших на него были на руках татуировки змей. – Не змей. Паутины. – Жанетт бросает пустую пластиковую чашку в корзину для бумаг. – Парень был юным неонацистом, а в их кругах считается престижным иметь на локтях паутину. Это должно означать, что человек кого-то убил, правда, в его случае я в этом сильно сомневаюсь. Но это к делу не относится.

Жанетт встает и открывает окно.

Слышно, как в парке играют дети.

София видит перед собой, как Гао беспощадно избивает Самуэля, который слишком тяжело ранен, чтобы оказывать сопротивление. Самуэль, покачиваясь, бродит взад и вперед и предпринимает неуклюжие попытки защититься от пинков и ударов Гао.

София смотрит в окно и думает о том, как потеря крови из выбитого глаза Самуэля в конечном счете привела к тому, что он потерял сознание. Он, вероятно, понимал, что это равнозначно смерти.

В тот же миг, как он лишится чувств, находящийся перед ним безумный зверь должен наброситься на него и разорвать на части. Ему уже доводилось видеть подобное дома, в Сьерра-Леоне, и он знал, что это игра в кошки-мышки с заранее предрешенным исходом.

На письменном столе звонит телефон, Жанетт извиняется и берет трубку.

– Да, конечно, она сидит рядом со мной, мы подойдем, как только сможем.

Жанетт кладет трубку и испытующе смотрит на Софию.

– Парня с татуировками паутины зовут Петтер Кристофферссон, и он здесь, в здании. Его задержали за избиение, и ему взбрело в голову, что он сможет откупиться, если что-нибудь расскажет. Вероятно, насмотрелся плохих американских фильмов и думает, что здесь те же порядки.

София чувствует, что начинает покрываться потом, в голове гудит.

– Мне подумалось, ты могла бы пойти со мной его послушать. Он говорит, что у него есть какие-то сведения о Самуэле. Он якобы видел парня накануне того дня, когда его нашли мертвым. Перед “Макдональдсом” на Медборгагплатсен, в компании какой-то женщины. Он, похоже, знает, кто она, и… – Жанетт умолкла. – Ну, сама понимаешь.

София думает о том, с какой легкостью Гао расчленил маленького мальчика, которого они нашли на обочине дороги на острове Экерё. Пока Жанетт была у нее в гостях, Гао разбивал молотком череп. Позже они выбросили осколки костей в мусорный бак вместе с остатками жареного цыпленка.

Ври. Придумывай. Действуй наступательно.

– Ну, я не знаю, удобно ли это. Я не уверена, что такое разрешается… Но конечно, я пойду с тобой.

София видит, что Жанетт внимательно наблюдает за ее реакцией. Словно бы проверяет ее.

– Ты права. Это не разрешено. Но ты могла бы посидеть снаружи и посмотреть. Послушать, что он может рассказать.

Они встают и выходят в коридор.

Комната для допросов находится этажом ниже, а Софию Жанетт заводит в маленькое соседнее помещение. Через окошко видна комната для допросов, где, откинувшись на спинку стула, сидит Петтер Кристофферссон, внешне совершенно спокойный.

Она разглядывает его татуировки и вспоминает.

Это он.

Когда она его видела в последний раз, на нем была футболка с двумя шведскими флагами на груди. Он привозил строительный материал для комнаты, которую она оборудовала за стеллажом. Пенопласт, доски, гвозди, клей, брезент и серебристый скотч.

Как она могла угодить в такое дьявольское совпадение? Она чувствует, как по спине бежит пот.

– Зеркальное стекло. – Жанетт указывает на окошко. – Ты можешь его видеть, а он тебя нет.

София роется в кармане плаща и находит бумажную салфетку, вытирает ею влажные руки. Ей становится плохо.

Туфли жмут, в горле вырастает ком.

– София, как ты себя чувствуешь? – Жанетт смотрит на нее. – Мне вдруг стало очень нехорошо. Такое чувство, будто меня сейчас вырвет.

– Хочешь пойти обратно в мой кабинет? – озабоченно спрашивает Жанетт.

София кивает.

– Наверное, не стоило тебя сюда приводить. Я вернусь через полчаса.

София снова выходит в коридор.

Вернувшись в кабинет Жанетт, она подходит к стеллажу и почти сразу обнаруживает толстую папку, помеченную: ТУРИЛЬДСПЛАН – НЕИЗВЕСТНЫЙ. Еще немного поискав, она находит остальные: СВАРТШЁЛАНДЕТ – ЮРИЙ КРЫЛОВ и ДАНВИКСКАЯ ТАМОЖНЯ – НЕИЗВЕСТНЫЙ.

Она оборачивается и смотрит на заваленный письменный стол. Рядом с телефоном находится куча CD-дисков, и, взяв пачку дисков в руки, София видит, что это записи допросов.

Она немного рассеянно перебирает диски, даже не читая написанного на футлярах, но, дойдя до последнего диска, внезапно цепенеет.

Сначала она думает, что неверно прочла, но, снова покопавшись в куче, находит диск, помеченный: ВИКТОРИЯ БЕРГМАН.

Она начинает быстро искать пластмассовую коробку с пустыми дисками, которая, по ее мнению, обязательно должна где-то присутствовать, и находит ее на верхней полке рядом со стеклянной банкой с резинками и скрепками.

Обойдя вокруг стола, она садится перед компьютером, вставляет оригинал и чистый диск и, получив вопрос, скопировать ли диск, нажимает на “yes”.

Секунды тянутся медленно, и она думает о том, как они с Гао отвозили труп Самуэля к дому Микаэля в квартале Монумент.

Как они заносили его на чердак и как работа сплачивала их, когда они вместе подвешивали тело к потолку.

Не проходит и двух минут, как компьютер выплевывает оба диска, и она кладет оригинал обратно на место. Копию же сует в сумочку.

София усаживается и берет в руки журнал.

Кислоту обнаружил Гао, он же выплеснул целое ведро на лицо Самуэля.

Вернувшаяся десять минут спустя Жанетт застает Софию за чтением старого номера журнала “Шведская полиция”.

– Там есть что-нибудь увлекательное? – с задумчивым видом спрашивает она.

Софии кажется, будто Жанетт рассматривает ее исходя из новых знаний, и к ней возвращается неуверенность.

– Увлекательным мог бы быть кроссворд, – отвечает София, – но я ни одного не нашла, поэтому просто смотрю фотографии.

Как прошло с человеком-пауком? Узнала что-нибудь интересное?

Вид у Жанетт по-прежнему озадаченный.

– Как давно ты живешь на Боргместаргатан? – внезапно спрашивает она, и София вздрагивает.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ну, меня интересует, как давно ты живешь на Боргместаргатан. София чувствует себя припертой к стенке.

– С девяносто пятого… Я живу там тринадцать лет. Черт, как быстро летит время.

– Ты не замечала ничего странного, пока там живешь? Особенно в последние полгода?

Такое впечатление, будто это допрос и ее в чем-то подозревают.

– Что ты имеешь в виду под странным? – София сглатывает. – Это ведь Стокгольм и район Сёдермальм со всеми вытекающими отсюда последствиями, с пьяницами, драками, затворниками, разговаривающими сами с собой, с разбитыми машинами и…

– Исчезнувшими мальчиками …

– И с этим тоже. И с мертвыми мальчиками на чердаках. Но, чтобы я смогла помочь какой-то полезной информацией, тебе придется немного пояснить.

София чувствует, как Виктория перехватывает инициативу. Ложь льется сама собой, ей даже не приходится задумываться. Все это напоминает пьесу, роль в которой она знает наизусть. – Дело в том, что Петтер Кристофферссон зимой работал практикантом в строительном супермаркете “Фределльс”. Он говорит, что помнит, как сразу после Нового года отвозил целый воз каких-то изолирующих материалов в квартиру в Сёдермальме. Где именно она находилась, он не помнит, но знает, что где-то в той части, которую в народе сейчас именуют Софо. Он уверенно утверждает, что принимала у него стройматериалы та же женщина, которую он видел вместе с Самуэлем за день до того, как его нашли мертвым.

София откашливается.

– Ты можешь полагаться на то, что он говорит правду, а не просто пытается вас заинтересовать? Ты ведь раньше говорила, что он рассчитывает откупиться?

Жанетт скрещивает руки на груди и раскачивается на стуле, не спуская глаз с Софии.

– Меня это тоже интересует. Но в его рассказе есть что-то убедительное. Некоторые детали делают его достоверным.

Она склоняется вперед и немного понижает голос:

– Описание он, конечно, дает весьма расплывчатое. Женщина была светловолосой, чуть выше среднего роста и с голубыми глазами. Он сказал, что она показалась ему красивой, даже сверх нормы, как он выразился. Но в остальном это могло бы подойти ко многим. Да, под его описание могла бы подойти даже ты.

Улыбайся.

София смеется и всем своим видом показывает, каким глупым ей кажется это утверждение.

– Я вижу, что ты себя плохо чувствуешь, – говорит Жанетт. – Пожалуй, тебе лучше поехать домой.

– Да… Думаю, ты права.

– Отдохни немного. Я могу заехать к тебе после работы.

– Тебе этого хочется?

– Безусловно. Отправляйся домой и ложись в постель. Я прихвачу вина. Хорошо?

Жанетт ласково гладит Софию по щеке.

Белые горы

Метро от станции “Родхусет” до Центрального вокзала, пересадка на зеленую линию в сторону Медборгарплатсен. Потом та же прогулка, что и пару часов назад, правда, в другую сторону. Фолькунгагатан, четыре квартала, и она дома. Сто двенадцать ступенек по лестнице.

Придя домой, она вставляет в лэптоп скопированный диск.

“Первый допрос Бенгта Бергмана. Тринадцать часов двенадцать минут. Допрос ведет Жанетт Чильберг, ассистирует Йенс Хуртиг. Бенгт, вы подозреваетесь в нескольких преступлениях, но этот допрос в первую очередь касается изнасилований либо изнасилований при отягчающих обстоятельствах, а также нанесения побоев либо умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, что означает минимум два года тюремного заключения. Начнем?”

“Мм…”

“В дальнейшем я хочу, чтобы вы говорили отчетливо и вон в тот микрофон. Если вы киваете, на пленке этого не слышно. Нам надо, чтобы вы выражались максимально ясно. Хорошо. Тогда приступим”.

Возникает пауза, и София слышит, как кто-то пьет, а затем ставит стакан на стол.

“Бенгт, как вы к этому относитесь?”

“Во-первых, меня интересует, какое у вас официальное образование?”

Она сразу узнает голос своего отца.

“Почему вас сочли подходящей для того, чтобы расспрашивать меня? Я, по крайней мере, получил восьмилетнее высшее образование и имею степень кандидата философии, а кроме того, самостоятельно изучал психологию. Вам знакома Алис Миллер?”[75]

Его голос заставляет Софию вздрогнуть, она рефлекторно пятится, поднимая руки, чтобы защититься.

Даже в зрелом возрасте ее тело хранит такой прочный отпечаток, что реагирует инстинктивно. Адреналин пульсирует, тело готовится к бегству.

“Так, Бенгт, вы должны понять, что допросом руковожу я, а не вы. Вам ясно?”

“Я даже толком не знаю…”

Жанетт Чильберг сразу перебивает его: “Я спросила, вам ясно?” “Да”.

София понимает: его непокорность вызвана тем, что он по-прежнему привык руководить и командовать и не может свыкнуться с ролью преступника.

“Я спросила: как вы к этому относитесь?”

“Ну а вы как думаете? Как бы вам понравилось сидеть тут и быть безвинно обвиненной в массе мерзостей?”

“Вероятно, я сочла бы это ужасным и сделала бы все, что в моих силах, чтобы попытаться все прояснить. У вас такое же отношение? И вы готовы рассказать нам, за что вас арестовали?”

“Как вам наверняка уже известно, полиция остановила меня к югу от города, когда я направлялся домой в Грисслинге. Мы там живем, на острове Вермдё. Я к тому времени подобрал женщину, которая стояла на обочине дороги и была вся в крови. Моим единственным намерением было помочь ей и довезти ее до Южной больницы, чтобы она смогла получить соответствующее лечение. Это ведь не может преследоваться законом?”

Его голос, манера произносить слова, надменность, пристрастие к паузам и наигранное спокойствие заново возвращают ее к десятилетнему возрасту.

“Значит, вы утверждаете, что невиновны в нанесении потерпевшей Татьяне Ахатовой увечий, перечисленных в документе, с которым вы уже ознакомлены?”

“Это полнейший абсурд!”

“Не хотели бы вы прочесть написанное в документе?”

“Дело в том, что я ненавижу насилие. Я никогда не смотрю по телевизору ничего, кроме новостей, а если все-таки решаю посмотреть фильм или сходить в кино, то выбираю высококачественные фильмы. Я просто-напросто не желаю соприкасаться со злом, которое тут расписано…”

Ощущение засыпанной хвоей тропинки к озеру. Как она уже в шестилетнем возрасте научилась, как надо обращаться с его членом, чтобы его задобрить, и ей вспоминается сладкий вкус карамелек тети Эльсы. Холодная колодезная вода и жесткая щетка на коже.

Жанетт Чильберг снова прерывает его: “Вы прочтете сами или хотите, чтобы читала я?”

“Да, я бы предпочел, чтобы читали вы, как я уже сказал, я не желаю…”

“Согласно врачу, осматривавшему Татьяну Ахатову, она поступила в Южную больницу в прошлое воскресенье вечером, около девятнадцати часов, и у нее обнаружены следующие повреждения: сильные разрывы в заднем проходе, а также…” Такое чувство, будто говорят о ней, и ей вспоминается боль.

Как больно ей становилось, хотя он говорил, что это приятно.

В какую растерянность она пришла, когда поняла, что то, что он с ней делает, неправильно.

София не в силах больше слушать и выключает запись.

Его омерзительные деяния, очевидно, настигли его, думает она. Но покарают его не за то, что он творил со мной. Это несправедливо. Я вынуждена выживать со своими рубцами, а он может просто продолжать в том же духе.

София ложится на пол и неотрывно смотрит в потолок. Ей хочется только спать. Но как же тут заснешь?

Ее имя Виктория Бергман, и Он по-прежнему существует.

Бенгт Бергман. Ее отец. Он все еще живет на этом свете. В каких-то двадцати минутах от нее.

Когда они обнимаются, София чувствует, что Жанетт недавно приняла душ и от нее пахнет не теми духами, что прежде. Они заходят в гостиную, и Жанетт ставит на журнальный столик вино в картонной коробке.

– Садись, я принесу бокалы. Тебе ведь, наверное, хочется вина. – Да, выпью с удовольствием. У меня выдалась кошмарная неделя.

Возьми графин. Перелей вино. Наполни бокал.

София наливает немного вина.

Прощупай ситуацию. Задай какой-нибудь личный вопрос.

София замечает, насколько у Жанетт влажные глаза, и понимает, что дело не только в усталости.

Как ты себя чувствуешь? У тебя расстроенный вид.

Смотри в глаза. Изобрази сочувствие. Пожалуй, стоит слегка улыбнуться.

Она смотрит Жанетт в глаза, понимающе улыбаясь.

Жанетт опускает взгляд.

– Чертов Оке, – внезапно произносит она. – Думаю, он влюблен в хозяйку галереи. Есть ли вообще предел человеческой глупости? Возьми ее за руку. Погладь руку.

София берет Жанетт за руку. Она чувствует, что Жанетт напряжена, но вскоре та расслабляется и сжимает руку Софии. – Честно говоря, даже не знаю, волнует ли меня это. Он мне надоел. – Жанетт прерывается и переводит дух. – Послушай-ка, а чем это пахнет?

София думает о стеклянных банках на кухне и о Гао за стеллажом, сразу улавливая распространившийся по всей квартире отвратительный кисловатый запах химикатов.

– Это что-то с канализацией. Соседи перестраивают туалет.

Жанетт смотрит скептически, но, похоже, удовлетворяется объяснением.

Переведи разговор на что-нибудь другое.

– У вас есть какие-нибудь новости о Лундстрёме? Или он по-прежнему пребывает в коме?

– Да, он все еще в коме, но это, собственно, ничего не меняет. Прокурор зациклился на препаратах и все такое… Да, ты же знаешь…

– Вы проверили то, о чем говорил человек-паук?

– Ты имеешь в виду Петтера Кристофферссона? Нет, мы пока еще ничего в этом направлении не предприняли. Даже не знаю, что и думать. Если честно, его, кажется, больше всего интересовала моя грудь. – Она заразительно расхохоталась.

София испытала облегчение.

– Но ты составила о нем какое-то представление?

– Да, похоже, ничего необычного. Закомплексованный, неуверенный, зациклен на сексе, – начала Жанетт. – По всей видимости, агрессивный, во всяком случае, когда дело касается того, что он считает для себя важным. Я имею в виду все, что происходит вопреки его желанию или ставит под сомнение его идеологию. Он далеко не глуп, но его ум деструктивен и оказывает разрушительное воздействие на его личность.

– Ты говоришь, как психолог. – София отпивает глоток вина. – И должна признаться, поставленный тобою этому молодому человеку диагноз вызывает у меня некоторое любопытство… – Допустим, – немного помолчав, продолжает Жанетт с наигранной серьезностью, – Петтер Кристофферссон окажется перед выбором при истолковании какой-нибудь ситуации, скажем… неверности. Предположим, что его девушка заночевала у какого-то приятеля. Он расценит это как предательство и всегда будет избирать ту альтернативу, которую сочтет наиболее негативной для самого себя и всех участников…

– Но на самом деле она спала одна на диване приятеля, – вставляет София.

– И, – добавляет Жанетт, – заночевать у приятеля будет для него означать трахаться с этим приятелем, причем во всех доступных его воображению позах…

Жанетт прерывается, предоставляя Софии закончить. – А потом они обсудят, какой он дурак, поскольку сидит дома и ни черта не понимает.

Они начинают хохотать, и, когда Жанетт откидывается на диван, София видит на светлой ткани коричневато-красное пятно. Она поспешно хватает подушку и бросает ее в Жанетт, та отбивает подушку, подхватывает ее и кладет рядом с собой, невольно скрывая пятно от крови Самуэля.

– Черт, ты рассуждаешь прямо как коллега. Ты точно не получала психологического образования? – София наклоняется вперед и накрывает рукой руку Жанетт, поднимая другой рукой бокал и поднося его ко рту.

Жанетт выглядит почти смущенной.

– А что ты думаешь о той женщине, которую он утверждает, что видел?

– Думаю, он видел красивую блондинку вместе с Самуэлем. Даже пялился на ее задницу. Он молод, и у него в голове постоянно вертится секс. Отметить, уставиться, отметить, уставиться, пофантазировать, а потом заняться онанизмом. – Жанетт смеется. – Однако я не думаю, чтобы он доставлял стройматериалы к той же самой женщине.

Изобрази заинтересованность.

– Это почему же?

Он из тех парней, кто замечает у женщин только грудь и задницу. Для него все женщины на одно лицо.

– Меня, пожалуй, удивляет, что он не говорит, будто женщина с ним флиртовала, или нечто подобное. Это больше соответствовало бы его правде или толкованию ситуации, если ты понимаешь, что я имею в виду. И показалось бы, наверное, даже более достоверным.

– Значит, тот факт, что он не лжет, делает его рассказ чуть менее достоверным? – качая головой, снова смеется Жанетт. – Если это и есть психология, то я понимаю, почему ты ею занимаешься. Вероятно, каждый день преподносит тебе неожиданности… – Она проглатывает последние капли вина и наливает третий бокал.

Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Софии нравятся глаза Жанетт. Взгляд у нее решительный и пытливый. В глазах виден ум, и не только. В них есть что-то еще. Смелость, характер. Трудно сказать, что именно.

София сознает, что все больше очаровывается ею. За десять минут у Жанетт в глазах отражаются все ее чувства и качества. Смешливость. Уверенность в себе. Ум. Печаль. Разочарование. Сомнение. Раздражение.

В другое время, в другом месте, думает она.

Ей только надо следить за тем, чтобы Жанетт не увидела ее тьму.

Необходимо скрывать ее, когда они видятся, чтобы Жанетт никогда не встретилась с Викторией Бергман.

Но они с Викторией связаны, как сиамские близнецы, и поэтому зависимы друг от друга.

У них одно сердце, и в их жилах течет та же самая кровь. Правда, когда Виктория презирает ее слабость, она восхищается Викторией за ее силу, как покорный всегда восхищается сильным.

Она помнит, как замыкалась в себе, когда ее дразнили. Как она послушно все доедала и позволяла Ему себя ощупывать.

Она приспособилась, чего никогда не смогла бы сделать Виктория.

Виктория спряталась глубоко внутри.

Виктория терпеливо ждет своего часа. Выжидает мгновения, когда Софии придется выпустить ее на волю, чтобы не погибнуть самой.

Поищи она в себе, она, возможно, нашла бы силу. А она вместо этого пыталась стереть Викторию из памяти. На протяжении почти сорока лет Виктория пыталась привлечь внимание Софии к тому, что штурманом является она, а не София, и иногда София действительно прислушивалась к ней.

Например, когда заставляла замолчать ноющего у реки мальчика.

Или когда разбиралась с Лассе.

София чувствует, как головная боль отступает, словно резинка, представляющая собой ее совесть, растягивается настолько, что вот-вот лопнет. У нее возникает желание рассказать все Жанетт. Рассказать, как ее насиловал отец. Описать ночи, когда она боялась уснуть, опасаясь, что он к ней придет, и школьные дни, когда ей не удавалось держать глаза открытыми.

Она хотела рассказать Жанетт о том, каково это – запихивать в себя еду, чтобы тебя потом вырвало. О наслаждении от боли, причиняемой бритвенным лезвием.

Ей хотелось рассказать все.

Тут внезапно вернулся голос Виктории.

– Извини, пожалуйста, но вино дает о себе знать, и мне надо сходить в туалет.

София встает, чувствуя, как от алкоголя шумит в голове, хихикает и опирается о Жанетт, которая в ответ накрывает ее руку своей.

– Знаешь… – Жанетт смотрит на нее снизу вверх. – Я страшно рада, что встретила тебя. Это лучшее, что произошло со мной за… даже не знаю, за сколько времени.

София останавливается, пораженная таким подтверждением нежности.

– Что будет с нами, когда у нас отпадет необходимость встречаться? То есть по работе.

Улыбнись. Отвечай откровенно.

– Думаю, мы все равно будем встречаться, – улыбаясь, говорит София.

– Еще мне хочется, чтобы ты познакомилась с Юханом, – продолжает Жанетт. – Он тебе понравится.

София цепенеет. Юхан?

Она совершенно забыла о том, что в жизни Жанетт есть другие люди.

Ему тринадцать? – спрашивает она.

– Точно. Он осенью пойдет в седьмой класс.

Мартину в этом году исполнилось бы тридцать.

Если бы его родители случайно не увидели объявление о том, что в Дала-Флуда сдается дом.

Если бы он не пожелал прокатиться на колесе обозрения.

Если бы он не передумал и не захотел купаться.

Если бы вода не показалась ему слишком холодной.

Если бы он не упал в воду.

София думает о том, как Мартин исчез после катания на колесе обозрения.

Она пристально смотрит в глаза Жанетт, слыша в голове голос Виктории.

– Что ты скажешь, если мы в какие-нибудь выходные отправимся вместе с Юханом в “Грёна Лунд”?[76]

София наблюдает за реакцией Жанетт.

– Чудесно, какая отличная идея, – улыбаясь, говорит та. – Ты его наверняка полюбишь.

Белые горы

Жанетт закуривает сигарету. Кто же София Цеттерлунд на самом деле? Человек вроде близкий, но в то же время такой непостижимый. Иногда она невероятно участлива, а потом вдруг без всякого предупреждения становится какой-то другой.

Возможно, поэтому-то она и пленилась ею. Ее способностью удивлять, отсутствием предсказуемости.

Разве ее собственный голос иногда не меняет тембра?

Когда София закрывает за собой дверь туалета, Жанетт встает и подходит к стеллажу с книгами. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты, думает она. Клише, конечно, но Жанетт любопытно, и она рассматривает корешки книг с большим интересом.

Несколько толстых томов по психологии, психоаналитической диагностике и когнитивному развитию ребенка. Масса философии, социологии, биографической и художественной литературы. “Вздохи из глубин”[77], “120 дней Содома” и “Предательство американского человека”[78] бок о бок с политическими романами Яна Гийу[79] и детективной трилогией Стига Ларссона.

С левого края стоит книга, название которой ее заинтересовало. “Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата”. Взяв книгу со стеллажа, она замечает с внешней стороны крючок. Странная мысль – иметь запирающее устройство на стеллаже, думает она в тот самый миг, когда в комнату входит София. – Стеллаж настолько тяжел, что тебе приходится прицеплять его к стене? – Жанетт ощупывает крючок, улыбаясь Софии. – Да, он однажды опрокинулся, когда сосед прибивал картину, – смеется София. – Просто мера предосторожности.

Жанетт смерила ее взглядом. Смех кажется ей натянутым.

– Значит, тебе нравится Стиг Ларссон? – спрашивает она.

– Который из них?[80] Плохой или хороший?

Жанетт со смехом показывает Софии обложку: Стиг Ларссон, “Новый год”.

– Плохой, вероятно? Я вижу, у тебя есть два издания “Манифеста Общества уничтожения мужчин” Валери Соланас[81].

– Да, тогда я была молодой и озлобленной. Сейчас книга кажется мне чисто развлекательной. Теперь я смеюсь над тем, что тогда воспринимала всерьез.

– Я не настолько в курсе, хоть и читала ее, – Жанетт ставит книгу Соланас на место, – тоже будучи молодой, думаю, еще совсем зеленой. Что ты находишь в ней развлекательным?

– Она радикальная, а в радикальном всегда есть что-то забавное. Книга проникнута ненавистью к мужчинам, причем настолько последовательно, когда речь идет об их плохих сторонах, что мужчина как таковой предстает просто смехотворным существом, и я не могу удержаться от смеха. В первый раз я прочла ее, когда мне было десять, а тогда я все принимала за чистую монету. Буквально все. Теперь меня веселят детали и созданный образ в целом, что куда лучше.

– Ты говоришь, тебе было десять? – уточняет Жанетт, допивая вино. – Меня в аналогичном возрасте мой папаша-романтик заставлял читать “Властелина колец”. Что тебе досталось за воспитание, если ты читала такие книги почти ребенком?

– Вообще-то я читала это по собственной инициативе.

София стоит молча и глубоко дышит.

Жанетт, видя, что София сильно взволнована, спрашивает, в чем дело.

– Эта книга, которую ты держала в руках, когда я вошла, – отвечает София. – Она произвела на меня сильное впечатление. – Ты имеешь в виду эту? – Жанетт достает книгу о мальчике-солдате и смотрит на обложку. На ней мальчик с ружьем наперевес.

– Именно. Самуэль Баи был мальчиком-солдатом в Сьерра-Леоне. У написавшего книгу очень похожее имя. Ишмаэль Бих. Меня просили проверить в книге факты, но я, к сожалению, струсила.

Жанетт пробегает глазами текст на обороте обложки. – Прочти вслух, – просит София. – Подчеркнутое на странице двести семьдесят шесть.

Жанетт открывает книгу и читает.

– Как-то раз один охотник отправился в джунгли, чтобы подстрелить обезьяну. Подойдя достаточно близко, он укрылся за деревом, поднял ружье и прицелился. Как раз когда он собирался нажать на курок, обезьяна проговорила: “Если ты убьешь меня, умрет твоя мать, а если ты не станешь стрелять, умрет твой отец”. Обезьяна уселась поудобнее, смакуя еду и удовлетворенно почесываясь. Что бы ты сделал на месте охотника?

Жанетт переводит взгляд на Софию и откладывает книгу в сторону.

– Я бы не стала стрелять, – произносит София.

Грисслинге

София Цеттерлунд едет на метро до Гулльмарсплан, где она еще накануне припарковала машину, поскольку не хочет, чтобы ее зафиксировали камеры, которые в будние дни – между половиной седьмого утра и половиной седьмого вечера – ведут наблюдение за въезжающими в центральную часть Стокгольма и выезжающими оттуда.

Лес пригорода Ошта окрашивает вид с моста в темно-зеленые оттенки. Внизу, возле пристани для яхт, царит лихорадочная активность, а в уличном кафе около старой мельницы уже нет свободных мест.

После нескольких месяцев отсутствия аппетита София уже не в силах различать виды боли. Физическое недомогание, из-за которого ее по нескольку раз в день тошнит, слилось с психической болью. Тесные туфли натирают ноги. Все, что причиняет боль, объединилось в единое целое, а внутренняя тьма еще больше сгустилась.

Ей становилось все труднее ценить вещи, которые она раньше находила интересными, а вещи, прежде нравившиеся, вдруг начали действовать ей на нервы.

Сколько бы она ни мылась, ей все время кажется, будто от нее пахнет потом и что ноги начинают вонять всего через час после того, как она приняла душ. Она пристально всматривается в свое окружение в поисках признаков того, что другие замечают запахи ее тела. Ничего не обнаружив, она предполагает, что запахи не дают покоя только ей самой.

Таблетки пароксетина закончились, а у нее нет сил, чтобы связаться с кем-нибудь и обзавестись новыми.

Она больше не в силах даже пользоваться магнитофоном.

После каждого сеанса у психотерапевта она оказывалась совершенно изможденной, и чтобы снова прийти в себя, ей иногда требовалось несколько часов.

Поначалу казалось приятным, что тебя кто-то выслушивает, но под конец говорить было уже нечего.

Никакого анализа ей не требуется. Это время миновало. Ей нужно действие.

София достает ключи от машины, открывает дверцу и садится на водительское место. Она нехотя берется за рычаг коробки передач, чтобы включить нейтральную скорость. Ей не по себе, начинает кружиться голова. Накатывают отчетливые воспоминания о рулоне туалетной бумаги возле рычага коробки передач и Его дыхании. Ей было десять, когда Он сворачивал с шоссе на подъезде к Блосте по пути в Дала-Флуда.

Она ощущает ладонью холодную кожу рычага коробки передач. Рифленая поверхность щекочет ей линию жизни, и она крепко сжимает рукоятку.

Она решилась.

Не осталось никаких колебаний.

Никаких сомнений.

Она решительно включает первую скорость, резко срывается с места и едет по Хаммарбювэген в направлении шоссе Вермдёледен. Когда она проезжает Урминге, начинает моросить дождь.

Воздух влажно-холодный, и каждый вздох дается с трудом.

Ей опять тяжело дышать…

С ожиданием покончено, думает она и направляет машину в сумерки.

Уличное освещение указывает ей путь.

В машине постепенно становится теплее, но Софию все равно до мозга костей пронизывает леденящий холод, тепло лишь покрывает ее потной пленкой, не проникая внутрь.

Не достигая леденяще-отчетливой убежденности.

Ничто не может ее смягчить. Она подобна острию ножа.

Через четверть часа она доезжает до супермаркета “Виллис” в Густавсберге[82], сворачивает с шоссе и ставит машину на парковке для покупателей. Тут память чиста – в те времена здесь ничего не было. У нее кружится голова от сознания, что какие-то вещи могут так радикально меняться всего в паре сотен метров оттуда, где время не двигается с места. Где не двигалась с места ее жизнь.

Раньше здесь была роща, где, как утверждалось, встречались нехорошие дядьки и алкаши. Впрочем, от чужих она видела лишь добро. Настоящий вред ей могли причинять только самые близкие.

Лес был местом безопасным.

Она помнит поляну возле хутора. Ту, что так и не смогла потом снова отыскать. Сверкание солнца в листве, оттенки белого мха, уничтожавшего все жесткое и острое.

На заднем сиденье у нее лежит спортивная куртка, которая ей слишком велика. Она озирается, нацепляет куртку и запирает машину. Она заранее решила, что последний отрезок пройдет пешком.

Этот отрезок требует мобилизации.

Требует обдумывания, а обдумывание может породить прощение, но путь от Гулльмарсплан до Вермдё лишь укрепил решимость Софии Цеттерлунд, и она не намерена одумываться. Она отбрасывает любые мысли о примирении.

Он сделал свой выбор.

Теперь пришла ее очередь действовать.

Каждый камень мостовой обрамлен воспоминаниями, и все, что она видит, напоминает ей о жизни, от которой она сбежала.

София знает: то, что она собирается сделать, бесповоротно. Все должно решиться сейчас. Никакого потом не существует.

Она достигла точки, в которой начатое Им движение должно прекратиться. Альтернативы никогда не существовало.

Что посеешь, то и пожнешь, думает она.

Натянув капюшон, она направляется по Шергордс вэген в сторону Грисслинге и, проходя мимо пляжа, видит вытащенные на берег в преддверии зимы лодки.

Ей вспоминается, как она сама лежала в лодке в Дала-Флуда в то лето, когда познакомилась с Мартином.

Мимо проезжает автобус из города, ей видно, как он останавливается на остановке метрах в пятидесяти впереди нее. Она сворачивает налево, поднимается на горку и возле пиццерии снова берет влево.

Поскольку ей нужно остаться незамеченной, она быстро устремляется к подъездной дороге. Слышит, как ее преследует постукивание деревянных башмаков из детства, их звук эхом отдается между домами.

Она думает о том, как много раз бегала туда-сюда по этой улице в период, которому положено было быть беззаботным.

Ребенок, которым она когда-то была, стремится помешать ей выполнить задуманное. Не хочет исчезать.

Но ребенка необходимо стереть из памяти.

Родительский дом представляет собой трехэтажную виллу в стиле модерн. Сейчас он кажется меньше, чем прежде, но все так же угрожающе устремлен в небо. Дом смотрит на нее своими занавешенными окнами, а вдоль стекол ползут ухоженные цветы, словно бы мечтающие оттуда выбраться.

Возле виллы стоит белая “вольво” – они явно дома.

Слева от себя она видит рябину, посаженную родителями в день, когда она родилась. С последнего раза дерево подросло. В семилетнем возрасте она пыталась его сжечь, но дерево гореть не пожелало.

Высокий забор, построенный отцом с целью максимально скрыть происходящее на участке от соседей, становится ей идеальной защитой, и она тихонько проскальзывает вдоль стены дома, поднимается на террасу и заглядывает в маленькое подвальное окошко.

Она оказалась права. Их привычки до смешного неизменны – каждую среду они непременно моются вечером в бане.

За окошком видна их одежда, аккуратно сложенная на скамейке. У нее вызывает тошноту мысль о запахе Его брюк, звуке расстегивающейся на ширинке молнии, приливах кислого пота, когда брюки падают на землю.

Она осторожно открывает входную дверь и заходит в прихожую. Ее сразу встречает удушающий аромат мяты. Здесь пахнет болезнью, думает она. Болезнью, которая въелась в стены. Немного поколебавшись, она снимает тенниски, чувствуя, как от нее воняет. От нее пахнет страхом и злостью.

Ее тапочки теперь опять стоят рядом с Его обувью.

На мгновение ее охватывает ощущение, будто все как прежде. Будто она только что вернулась после обычного школьного дня и по-прежнему принадлежит этой жизни.

Она стряхивает с себя это ощущение, пока оно не успело укорениться.

Я не имею с этим миром ничего общего, уговаривает она себя.

Мы свой выбор сделали.

Она прокрадывается в гостиную и осматривается. Все как обычно. Каждая вещь стоит там, где стояла всегда.

Большая комната обставлена с простотой, всегда казавшейся ей жалким убожеством, и она вспоминает, как избегала приводить домой друзей, потому что стыдилась.

На белых стенах висит несколько картин с фольклорными сюжетами, и среди них репродукция картины Карла Ларссона[83], которой они всегда почему-то невероятно гордились. Вот и теперь она висит тут, все такая же жалкая.

София насквозь видит всю их ложь и заблуждения.

Столовый гарнитур Он за большие деньги купил на аукционе в Бударна. Мебель нуждалась в глобальной реставрации, и обойщик из Фалуна заменил протертую обивочную ткань дивана на материал, почти идентичный оригиналу. Внешне все выглядело идеально, но теперь время наложило свой отпечаток и на новую ткань.

От жизни, прошедшей в застое, исходит слабый запах разложения.

На столе стоят керосиновая лампа и хрустальная сахарница. Она проводит по сахарнице пальцем, и его отпечаток остается на липкой пленке из смеси кухонного жира и пыли, похоже затянувшей все в доме.

В одном из углов стоит выкрашенная в красный цвет прялка, с которой она обычно играла, а на стене над прялкой висит несколько старых инструментов. Скрипка, мандолина и цитра.

Он ненавидит изменения и хочет, чтобы все было привычным.

Терпеть не может, когда мама переставляет мебель.

Такое впечатление, будто Он в какое-то особое мгновение посчитал, что все идеально, а потом застыло и само время.

Он жил в иллюзии, что идеальное – это вечное состояние, не требующее поддержания.

Он не замечает упадка, думает она, поношенности, окружающей его жизнь, которая ей сейчас так отчетливо видна. Грязь.

Затхлые запахи.

Возле лестницы на второй этаж висит ее диплом, вставленный в рамку. Он скрывает пустое место от когда-то висевшей здесь навсегда исчезнувшей африканской маски.

Она тихо поднимается наверх, поворачивает налево и открывает дверь в свою старую девичью комнату.

У нее перехватывает дыхание.

Комната выглядит точно так же, как в тот день, когда она в порыве ярости покинула ее, думая, что никогда не вернется. Вот стоит кровать, застеленная и нетронутая. Вот письменный стол со стулом. На окне погибший цветок. Еще одно застывшее мгновение, констатирует она.

Они законсервировали память о ней, закрыли дверь за ее когда-то теплившейся здесь жизнью и никогда больше не открывали.

София открывает дверцу шкафа, где по-прежнему висит ее одежда. В глубине, на гвоздике, висит ключ, которым она не пользовалась более двадцати лет. На полу стоит маленький красный деревянный сундучок, расписанный тыквами, который тетя Эльса подарила ей в то лето, когда она познакомилась с Мартином.

Она водит пальцами по узору на крышке, пытаясь собраться с духом перед тем, как ее открыть.

Ведь неизвестно, что она там найдет.

Вернее, она точно знает, что именно найдет, но неизвестно, как это на нее подействует.

В сундучке лежат конверт, фотоальбом и потрепанная мягкая игрушка. Поверх конверта лежит видеокассета, которую она когда-то послала самой себе.

Ее взгляд обращается к лежащей на столе картонной подкладке для письма, где она когда-то нарисовала множество разных сердечек и написала множество имен. Она водит пальцами по выдавленным буквам, пытаясь представить лица, стоявшие за этими именами. Но ни одного вспомнить не может.

Единственное существенное имя – Мартин.

Когда они познакомились во время ее недельных “каникул” на хуторе, ей было десять, а ему три.

Она помнит, как смотрели на нее его маленькие глазки, более открытого взгляда ей никогда потом видеть не доводилось. В них не было ничего из того, другого. Никакого стыда, никакой вины.

Никакой злобы.

Впервые вложив свою ручку ей в руку, он действовал чистосердечно, не подразумевая ничего большего.

Ему хотелось лишь прикоснуться к ее руке.

София кладет руку на имя Мартина на подкладке для письма, чувствуя, как из груди, подобно древесному соку, поднимается скорбь. Он был в ее власти, повиновался ее малейшему знаку. Был так преисполнен любви. Так преисполнен доверия.

Она видит перед собой себя.

В десять лет.

Видит себя рядом с папой Мартина. Рядом с угрозой, которую, ей казалось, он представлял. Как она пыталась играть с ним в игру, так хорошо ею освоенную. Она постоянно ждала того мгновения, когда он поймает ее и сделает своей. Как она хотела защитить Мартина от этих взрослых рук, от взрослого тела.

Она усмехается собственным воспоминаниям и наивному представлению о том, что все мужчины одинаковы. Не увидь она, как папа Мартина прикасается к его обнаженному телу, все было бы по-другому. Но то мгновение окончательно убедило ее в том, что все мужчины необузданны и способны на все.

Впрочем, в его случае она ошибалась.

Обращаясь мыслями назад, она это понимает.

Папа Мартина был самым обычным отцом. Он мыл сына.

И больше ничего.

Вина, думает она.

Бенгт и другие мужчины сделали папу Мартина виноватым. Десятилетняя Виктория видела в нем коллективную вину мужчин.

В его глазах, в том, как он к ней прикасался.

Он – мужчина, этого было достаточно.

Никакого анализа не требуется.

Только выводы из собственных размышлений.

София проводит рукой по письменному столу, думая о том, как много часов провела за ним Виктория, готовя уроки. Обо всем том времени, которое она сознательно посвящала занятиям, поскольку понимала: только знания могут помочь ей выбраться отсюда. Она обычно сидела здесь, прислушиваясь к шагам на лестнице, и ощущала боль в животе, когда слышала, как они ругаются на первом этаже.

Она читает надпись на видеокассете, которую держит в руках. “Сигтуна-84”.

По Шергордсвэген на большой скорости проносится машина, и София роняет кассету на пол. Звук кажется ей оглушительным, она замирает, но нет никаких признаков того, что в бане ее услышали.

По-прежнему тихо, и ее осеняет, что, возможно, с ее исчезновением из их жизни все прекратилось.

Может, корнем всего зла была она?

Если это так, ей нельзя следовать шаблону, полагаться на временной график. Невзирая на неуверенность, она не в силах удержаться от того, чтобы посмотреть пленку. Ей необходимо пережить все еще раз.

Освобождение, думает она.

Она садится на кровать, вставляет кассету в видеомагнитофон и включает телевизор.

София помнит, что Виктории казалось, будто она полностью контролирует чувства и действия всех замешанных лиц, у нее было ощущение, какое, вероятно, испытывает режиссер или писатель, способный несколькими простыми строчками изменить судьбу кого-то из персонажей.

Фильм начинается очень шумно, и София убавляет громкость. Картинка отчетливая и показывает помещение, освещаемое одной-единственной голой лампочкой.

Перед рядом поросячьих масок она видит трех коленопреклоненных девушек.

Слева – она сама, Виктория, со слабой улыбкой на губах.

Старая видеокамера тарахтит.

“Свяжите их!” – шипит кто-то, заливаясь смехом.

Трем девушкам связывают руки сзади серебристым скотчем и тут же надевают им на глаза повязки. Одна из девушек в масках приносит ведро с водой.

“Тишина. Съемка! – восклицает девушка с камерой. – Добро пожаловать в Гуманитарную школу Сигтуны!” – продолжает она, и содержимое ведра выливается на головы трех девушек. Ханна закашливается, Йессика издает вопль, сама же она, как видит София, сидит, не произнося ни звука.

Одна из девушек выходит вперед, надевает студенческую фуражку, склоняется, словно расшаркиваясь перед камерой, и поворачивается к девушкам на полу. София с восхищением смотрит, как Йессика раскачивается взад и вперед.

“Я посланница студенческого союза!”

Все остальные разражаются громким смехом, София наклоняется вперед и еще больше убавляет громкость, а девушка тем временем продолжает свою речь:

“И чтобы стать его полноценными членами, вы должны отведать приветственный дар высокочтимого ректора нашей школы”.

Смех усиливается, и София слышит, что он звучит неестественно. Будто девушки смеются не потому, что им действительно весело, а по принуждению, подстрекаемые Фредрикой Грюневальд.

Камера “наезжает”, и теперь видны только сидящие на полу Йессика, Ханна и Виктория.

Грисслинге

София Цеттерлунд сидит, онемев, перед мерцающим экраном телевизора и ощущает, как в ней закипает ярость. Они договорились о том, что им подадут шоколадный пудинг, но Фредрика Грюневальд преподнесла им настоящее собачье дерьмо, чтобы утвердить свое превосходство над младшими девушками.

Глядя на себя в фильме, София испытывает гордость. Она, несмотря ни на что, не осталась в долгу, вырвала победу, повергнув их в ответный шок.

Она сыграла свою роль до конца.

Ей было не привыкать к дерьму.

София вынимает кассету и кладет ее обратно в сундучок. В трубах шумит, в подвале включается водонагреватель. Из бани слышатся Его возмущенный голос и попытки матери Его успокоить.

Воздух кажется Софии спертым, и она осторожно открывает окно. Смотрит на по-вечернему темный сад. Внизу на дереве висят ее старые качели. Она вспоминает, что они когда-то были красными, но от краски ничего не осталось. Только сухие, серо-коричневые чешуйки.

Мир хороших мин, думает она, оглядывая комнату. На стенке висит ее собственный портрет времен, когда она училась в девятом классе. Ослепительная улыбка, полные жизни глаза. Ничто не выдает того, что на самом деле происходило у нее внутри.

Она освоила искусство игры.

София чувствует, что сейчас расплачется. Не потому, что о чем-то сожалеет, просто внезапно задумывается о Ханне и Йессике, пострадавших от игр Виктории, но так и не узнавших, что изначально это была ее идея.

Получился неудачный эксперимент. Шутка обернулась полным серьезом.

Она разыграла перед Ханной и Йессикой роль жертвы, будучи на самом деле ее противоположностью.

Это было предательством.

В течение трех лет она делила с ними позор.

В течение трех лет мысль о мести объединяла их.

Она ненавидела Фредрику Грюневальд и всех безымянных старшеклассниц из Дандерюда и Стоксунда, которые благодаря деньгам родителей могли покупать самую красивую и дорогую фирменную одежду. Девиц, важничавших из-за своих благородных фамилий.

На четыре года старше.

На четыре года взрослее ее.

У кого сегодня больше сохранился страх? Они все забыли, вытеснили?

София садится на мягкое голубое ковровое покрытие и запрокидывает голову. Смотрит на потолок, констатируя, что трещины в штукатурке не изменились. Впрочем, с тех пор, как она была здесь в последний раз, появились и новые.

Интересно, у кого остался договор, который они составили и подписали собственной кровью?

У Ханны? У Йессики? У нее самой?

В течение трех лет они держались вместе, потом утратили связь.

В последний раз она видела их в поезде, уходившем с Северного вокзала Парижа.

Она берет потрепанный фотоальбом и открывает первую страницу. Себя на фотографиях она не узнает. На них просто какой-то ребенок, не она, возвращаясь мыслями в детство, она ничего не чувствует.

Эта девочка не я, и та, которой пять лет или восемь, тоже. Это не могу быть я, поскольку я не чувствую, как чувствовали они, не думаю, как думали они.

Они все умерли.

Она вспоминает, как восьмилетняя девочка, едва научившись смотреть на часы, лежала в постели, притворяясь, будто она – часы.

Правда, ей никогда не удавалось обмануть время. Зато время взяло ее под руку и увело оттуда.

В лежащем перед ней альбоме она взрослеет с каждой перевернутой страницей. Времена года и именинные торты сменяют друг друга.

После фотографий из Сигтуны она вклеила проездной для поездок на поезде по Европе рядом с билетом с фестиваля в Роскилле. На следующей странице один за другим идут три нечетких снимка: Ханна, Йессика и она сама. Продолжая рассматривать фотографии, она периодически прислушивается к звукам из подвала, но, похоже, Он угомонился.

Они были тремя мушкетерами, хоть под конец подруги и отвернулись от нее, оказавшись из того же теста, что и все остальные. Поначалу они, конечно, все делили и вместе решали возникавшие проблемы, но когда дошло до дела, они тоже оказались предательницами. Поверхностными перевертышами, не понимавшими, что действительно дорогого стоит. Когда вопрос встал ребром и пришло время показать характер, они, точно маленькие девочки, заплакали и бросились домой к мамочке.

Тогда она посчитала, что они законченные дуры. Теперь же, глядя на их фотографии, она понимает, что они были просто неиспорченными. Думали о людях хорошо. Доверяли ей. Только и всего.

Услышав удары и крики из подвала, София вздрагивает. Дверь бани открывается, и впервые за много лет она слышит Его голос: – Чистой тебе все равно никогда не стать, но это должно хотя бы уничтожить вонь!

Она предполагает, что Он, как обычно, схватил мать за волосы и выволок ее из бани. Собирается ошпарить ее или заставить постоять несколько минут в ледяной воде?

София закрывает глаза, обдумывая, что станет делать, если они решат закончить омовение. Она смотрит на часы. Нет, Он человек привычки, а значит, пытки продлятся еще не менее получаса.

Интересно, что мать обычно говорит знакомым? Сколько раз можно разбивать бровь о кухонный шкаф и как часто люди поскальзываются в ванне? Не следует ли ходить по лестнице немного осторожнее, если ты за последние полгода упала там четыре раза?

У людей, наверное, должны возникать вопросы, думает она.

Один-единственный раз Он поднял руку на Викторию, намереваясь ударить, но когда она в ответ запустила Ему в голову кастрюлей, отступил, как хищник – всемогущий, пока не встретил достойного сопротивления.

Он сам создал себе превосходящего противника и в течение нескольких месяцев потом жаловался на головную боль.

Мать же сдачи никогда не давала, она, рыдая, приходила к Виктории и залезала к ней в постель в поисках утешения. Виктория всегда старалась изо всех сил и не засыпала, пока мать не уснет.

Во время одной из ссор мать взяла машину и на несколько дней уехала жить в гостиницу. Отец, не знавший, куда она подевалась, очень нервничал, и Виктории приходилось успокаивать его, когда Он плакал у нее на груди.

В такие дни она не ходила в школу, а часами каталась на велосипеде, но они подписывали приходившие из школы сообщения о ее отсутствии, не задавая никаких вопросов. В ссорах все-таки тоже имелись свои плюсы.

София смеется над воспоминанием: ощущение превосходства, обладание тайной.

Виктория хранила их слабости глубоко внутри. Оба знали, что она в любой момент может использовать их против них. Она никогда этого не делала. Предпочитала рассматривать их как воздух. Тот, на кого не обращают внимания, не имеет и возможности защищаться.

Она садится на кровать, берет маленькую черную собачку из натурального кроличьего меха и утыкается в нее носом. Собачка пахнет пылью и домашней плесенью. Маленькие стеклянные желтенькие глазки смотрят на нее в упор, она всматривается в них.

В детстве она обычно прижимала собачку к себе и заглядывала ей в глаза. Через мгновение открывался маленький мирок, чаще всего какой-то берег, и она изучала этот миниатюрный мир, пока не засыпала.

Но сейчас ей спать нельзя.

Эта поездка должна навсегда освободить ее.

Надо сжечь все мосты.

Она снова обнимает собачку. Тогда казалось, что никто не сможет ее обидеть, если только она будет молчать, подыгрывать, стараться быть ловчее. Как будто она верила, что победы достигаются уничтожением других.

Это было Его логикой, когда у него случались приступы. – Папа, папа, папа, – бормочет она себе под нос, пытаясь лишить это понятие значения.

Вот Он сидит там внизу, в бане, и никто не осмелился покинуть Его. Кроме Виктории. Единственное, что Он привил ей, это желание сбежать. Он никогда не учил ее желанию остаться.

Бегство – прежде всего, думает она. Инстинкт самосохранения шел рука об руку с деструктивностью.

Воспоминания атакуют ее изнутри. Они жгут в горле. Боль причиняет все. Она не готова к этому потоку, к тому, что картинки из времени, о котором она не думала более двадцати лет, встанут перед ней с такой отчетливостью. Она понимает, что ей тогда следовало переживать куда больше, чем она переживала, но знает, что, пренебрежительно посмеиваясь, шла от события к событию.

От унижения к унижению.

Она слышит, как он звучал, тот смех. Его звук усиливается и становится оглушительным. Она ходит, покачиваясь, взад и вперед по своей девичьей комнате. Что-то тихо бормочет. Кажется, будто голос просачивается из головы сквозь плотно сжатые губы, издавая звук спускающей велосипедной камеры.

Она закрывает уши руками, пытаясь отгородиться от звука маниакальности – того, что считала счастьем.

Человек, сидящий в бане, разрушил все, что могло бы быть, отчасти своими нездоровыми садистическими наклонностями, отчасти слезливой жалостью к самому себе.

София вынимает из сундучка конверт. Он помечен буквой “М” и содержит письмо и фотографию.

Письмо датировано девятым июля 1982 года. Писать Мартину явно помогали, но свое имя он вывел сам и сообщает, что у них солнечно и тепло и он почти каждый день купается. Дальше он нарисовал цветок и что-то вроде собачки.

Внизу подписано: РАУКЕН[84] И ЦВЕТОК-ПАУК.

На обратной стороне фотографии она читает, что снимок сделан на острове Форё летом 1982 года. На фотографии пятилетний Мартин стоит под яблоней. На руках он держит белого кролика, который, похоже, пытается вырваться. Мартин слегка склонил голову набок, улыбается и щурится на солнце.

Шнурки на ботинках у него развязаны, и он выглядит счастливым. Она легонько гладит пальцем лицо Мартина, думая о шнурках, которые он никак не мог научиться хорошо завязывать и поэтому все время спотыкался. Думает она и о его смехе, всегда вынуждавшем ее бросаться его обнимать.

София буквально растворяется в фотографии, в его глазах, его коже. Она по-прежнему помнит, как пахла его кожа после целого дня на солнце, после вечернего купания, утром, когда на щечке еще виднелись отпечатки подушки. Ей вспоминаются последние часы, проведенные вместе.

От обилия чувств ей становится дурно. Она встает с кровати и прокрадывается в прихожую, а оттуда в маленький туалет для гостей, которым родители никогда не пользуются. Осторожно повернув кран, она слышит журчание в трубах. В раковину льется ржавая вода, София складывает руки чашечкой и пьет. Теплая вода отдает железом, но дурнота проходит. В шкафчике над раковиной стоит стакан с зубными щетками, она споласкивает его, наливает себе странного цвета воды и возвращается обратно в свою комнату.

Снова садится на край кровати и закрывает глаза.

Скрещивает руки на груди, обнимая себя.

Картинки из воспоминаний становятся отчетливее, и дурнота снова дает о себе знать. София тянется за стаканом с мутной водой и отпивает большой глоток.

Возле кровати начинает шуметь в трубах вода. София рывком вскакивает на ноги и от резкого движения стакан выскальзывает из рук, падает на пол и разбивается.

Проклятье, думает она. Проклятье!

Затем она слышит на лестнице шаги.

Шаги. Эта тяжелая поступь хорошо ей знакома.

Сердце колотится с такой силой, что она почти не может дышать.

Это не я, думает она. Это ты.

Ей слышно, как Он гремит чем-то на кухне и открывает водопроводный кран. Потом кран закрывается, и шаги удаляются обратно в подвал.

У нее больше нет сил вспоминать, ей хочется только положить всему конец. Осталось лишь спуститься к ним и сделать то, ради чего она приехала.

Она выходит из комнаты и спускается на первый этаж, но перед дверью кухни останавливается. Заходит в кухню и осматривается. Тут что-то изменилось.

Под мойкой, где раньше было пустое место, теперь стоит сверкающая посудомоечная машина. Сколько же часов она просидела там внутри, за занавеской, слушая разговоры взрослых?

Но кое-что другое, в точности как она предполагала, по-прежнему на месте.

Она подходит к холодильнику и видит изрядно пожелтевшую за почти тридцать лет газетную вырезку из “Упсала нюа тиднинг”.

ТРАГИЧЕСКИЙ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ: ДЕВЯТИЛЕТНИЙ МАЛЬЧИК ОБНАРУЖЕН МЕРТВЫМ В ФЮРИСОН.

София смотрит на вырезку. Текст она знает наизусть, поскольку в течение нескольких лет ежедневно вновь и вновь перечитывала эту заметку. Ее вдруг охватывает неприятное чувство, отличное от того, которое она обычно испытывала перед заметкой раньше. Чувство напоминает не скорбь, а нечто иное.

Как и прежде, ей приносит утешение читать о том, как девятилетний Мартин необъяснимым образом утонул в реке Фюрисон и что полиция не подозревает преступного умысла, а считает это трагическим несчастным случаем.

Она ощущает, как по телу распространяется спокойствие, а чувство вины медленно уходит.

Это был несчастный случай.

Только и всего.

прошлое

Выйдя на мостки, она опускает руку в воду.

– Вроде не слишком холодно, – лжет она.

Но он не хочет подходить к ней.

– Здесь так странно пахнет, – говорит он. – И я замерзаю.

Она недовольно вздыхает. Ведь добраться сюда стоило им немалых усилий, и, в конце концов, изначально идея купаться принадлежала ему.

– Может, пойдем обратно? Тут плохо пахнет, и мне холодно.

Ее раздражает его нерешительность. Сперва ему надо на колесо обозрения, потом вдруг нет. Затем давай купаться, а теперь давай не будем.

– Если тебе кажется, что плохо пахнет, зажми нос. Смотри на меня и увидишь, что совсем не холодно!

Она оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Увидеть ее могут разве что сидящие на колесе обозрения, но ей видно, что колесо в настоящий момент пусто и не двигается.

Сняв вязаную кофту и футболку, она садится на мостки. Потом снимает брюки и носки и в одних трусиках вытягивается на мостках во всю длину. От обдувающего спину прохладного ветра по коже бегут мурашки.

– Ты же видишь, что не так уж холодно. Лапочка, иди сюда!

Он робко подходит к ней, она поворачивается на бок и развязывает ему шнурки.

– У нас ведь с собой куртки, так что мерзнуть не придется. Кстати, в воде теплее, чем на суше.

Она наклоняется вперед и поднимает со столба забытую кем-то купальную простыню.

– Смотри, у нас есть даже простыня, чтобы вытереться. Она совершенно сухая, и ты сможешь вытереться первым.

Тут от моста Кунгсэнгсбрун, расположенного возле очистных сооружений, вдруг доносится пронзительный звонок. Мартин пугается и вздрагивает. Она смеется, поскольку знает, что звонок означает лишь, что мост вскоре разведут для прохода судов. За первым звонком следует еще несколько, один за другим, а возле мостков настолько стемнело, что ритмичное мигание красного огня отражается в деревьях над ними. Но самого моста им не видно. – Не бойся. Просто сейчас разведут мост, чтобы там смогли пройти лодки.

Он стоит с поникшим видом.

Заметив, что он по-прежнему мерзнет, она притягивает его к себе и крепко обнимает. Его волосы щекочут ей нос, и она фыркает.

– Тебе не обязательно купаться, если ты побаиваешься…

Когда призывающий остановиться звонок стихает, слышится механический скрежет, а за ним глухой грохот. Разводной мост открывается, и вскоре мимо них уже скользит маленькая деревянная лодка с зажженными навигационными огнями, а следом – более солидная спортивная яхта с крытой кабиной.

Пока суда проходят мимо, они лежат на мостках, тесно прижавшись друг к другу. Она думает о том, как пусто станет, когда наступит осень и она его лишится. Может, ей наплевать на все и тоже переехать в Сконе? Нет, ничего не выйдет.

– Ты мой малыш.

Он долго лежит молча, свернувшись у нее в объятиях.

– О чем ты думаешь? – спрашивает она.

Он поднимает на нее взгляд, и ей видно, что он улыбается.

– Как здорово, что мы переезжаем в Сконе, – говорит он. Она вся холодеет.

– Мой двоюродный брат живет в Хельсингборге, и мы сможем почти каждый день вместе играть. У него есть длиннющая автомобильная трасса, и мне дадут одну из его машин. Возможно, “понтиак фаербёрд”.

Она чувствует, как ее тело начинает словно бы распадаться на части, ее как будто парализует. Ему хочется переехать в Сконе?

Она пытается встать, но не может. Думает о его родителях.

Эти… Ведь он же не один из них. Правда же нет!

У нее в голове проносится тысяча мыслей. Она думает об их беспрестанных разговорах о переезде, о том, что они отнимут его у нее, и о том, что она просто исчезнет из его жизни.

– А потом, когда опять придет лето, мы поедем в отпуск за границу. Моя новая няня тоже поедет. Мы полетим на самолете.

Она хочет что-то сказать, но не может выдавить из себя ни звука.

Все это не его слова, думает она.

Она смотрит на него. Он лежит рядом с ней, устремив в небо мечтательный взгляд.

На лицо ему падает тень, похожая на крыло птицы.

Ей хочется встать, но кажется, будто кто-то железной хваткой удерживает ее за руки и грудную клетку.

“Куда же мне бежать?” – думает она с ужасом. Ей хочется уничтожить все сказанное им, забрать его оттуда.

К себе домой.

Потом что-то происходит.

В глазах темнеет, и она чувствует, что ее сейчас вырвет.

Тут раздается такой звук, будто ей прямо в ухо каркает ворона.

Она с испугом поднимает взгляд и видит совсем рядом его смеющееся лицо.

Но нет, это не он, над ней издевательски смеются глаза его отца, его влажные, мерзкие губы. Теперь ворона уже угнездилась у нее в голове и черные крылья застилают взгляд. Каждый мускул тела напрягается, и, до смерти перепуганная, она начинает защищаться.

Девочка-ворона хватает его за волосы с такой силой, что вырывает большие клочья.

Она бьет его.

По голове, по лицу, по телу. Из его ушей и носа течет кровь, а в его глазах она поначалу видит только страх, а потом и нечто иное.

В самой глубине глаз он не понимает, что происходит.

Девочка-ворона бьет и бьет, и когда он перестает шевелиться, удары постепенно ослабевают.

Плача, она склоняется над ним. Он не издает ни звука, просто лежит и неотрывно смотрит на нее. Его глаза ничего не выражают, но они двигаются и моргают. Дыхание учащенное, из горла доносятся хрипы.

Она ощущает головокружение и тяжесть во всем теле.

Словно в тумане, она встает, сходит с мостков и притаскивает с берега реки большой камень. Когда она идет с камнем обратно, перед глазами у нее все плывет.

От удара камнем по голове раздается такой звук, будто кто-то раздавил ногой яблоко.

– Это не я, – говорит она, опуская его тело в воду. – Теперь давай, плыви…

Грисслинге

София Цеттерлунд снимает газетную вырезку, аккуратно складывает ее и сует в карман. Это не я, думает она.

Это ты.

Она открывает холодильник и констатирует, что он, как всегда, заполнен молоком. Все как обычно, как положено. Ей известно, что Он обычно пьет по два литра в день. Молоко очищает.

Она помнит, как Он вылил ей на голову целый пакет молока, когда она отказывалась ехать на хутор. Молоко стекало с головы по телу и на пол, но она все равно поехала с Ним, а потом впервые встретилась с Мартином.

Течь должны были слезы, думает она, закрывая холодильник.

Вдруг до нее доносится жужжащий звук, но не из холодильника, а из ее кармана. Телефон.

Пусть себе звонит.

Она знает, что скоро они там, внизу, все закончат, и ей надо торопиться, чтобы успеть, но она все-таки тихонько поднимается обратно к себе в комнату. Надо убедиться, что там нет ничего, что бы ей хотелось сохранить, о чем она потом будет жалеть.

Бродяга, думает она, решая спасти маленькую собачку из кроличьего меха.

Собачка не сделала ей ничего плохого, напротив, в течение многих лет она утешала ее, выслушивала ее мысли.

Нет, оставлять ее нельзя.

Она забирает собачку с кровати. На мгновение задумывается, не взять ли фотоальбом, но нет, его надо уничтожить. Это фотографии Виктории, не ее. С этой минуты она будет только Софией, даже если в будущем ей всегда придется делить свою жизнь с кем-то другим.

Перед тем как опять спуститься по лестнице, она заходит в спальню родителей. Как и в гостиной, здесь ничего не изменилось. На месте даже коричневое покрывало в цветочек, хоть оно и стало чуть более потертым и выцветшим, чем ей помнилось. В холле она останавливается и прислушивается. По доносящемуся из бани бормотанию она заключает, что они достигли фазы примирения. Снова взглянув на часы, она понимает, что на этот раз происходит одна из марафонских посиделок.

Она возвращается вниз, в гостиную, и слышит, как в подвале что-то громыхает и кто-то выходит из бани.

Каждая банная сессия всегда обладала собственной внутренней драматургией, следовавшей заданной схеме.

Фаза один состояла из молчания и нервозности, и хотя она знала, что наступит фаза два, но не переставала надеяться, что именно этот раз станет исключением и они помоются в бане как нормальные люди. Когда Он начинал ерзать и проводить рукой по жидким волосам, это являлось переходом к следующему акту и знаком для матери. Та с годами научилась расшифровывать и понимать сигнал, призывавший ее удалиться и оставить их одних.

“Нет, для меня здесь уже слишком жарко, – обычно говорила она. – Я, пожалуй, лучше поднимусь наверх и поставлю воду для чая”.

Теперь этой жирной корове уже не сбежать.

По звукам, доносившимся из бани чуть раньше, она понимает: в фазе два теперь доминируют побои, в отличие от того, что происходило, когда оставаться там приходилось ей.

В ее время Ему требовалось около двадцати минут, чтобы войти в фазу три – в наиболее мучительную часть, когда Он плакал, стремясь добиться прощения, и если ты не разыгрывала свои карты удачно, это могло привести к необходимости еще раз пройти через фазу два.

Прежде чем спуститься к ним, она в последний раз осматривается. С этой минуты останутся только воспоминания, ничего физического, что смогло бы их подтвердить.

В гостиной она снимает со стены картину и кладет ее на пол. Осторожно надавливает ногой, разбивая стекло. Затем вытаскивает литографию из испорченной рамы и медленно рвет ее на кусочки, в последний раз всматриваясь в сюжет.

Интерьер дома в Даларна.

На переднем плане стоит она сама, голая, в высоких черных сапогах для верховой езды, доходящих ей до колен. За спиной она прячет грязную простыню. На заднем плане на полу сидит Мартин, не обращая на нее никакого внимания.

Сейчас она видит только улыбающуюся девочку и симпатичного ребенка, который играет с какой-то банкой или кубиком. Сапогами, которые ее однажды заставили надеть, когда Он ее насиловал, являются два обычных чулка, а простыней с ее кровью и Его жидкостями – чистая ночная рубашка.

Это – картина Карла Ларссона.

Только ей известно, что идиллия фальшива.

Все остальные видели декоративную картину и ничего больше.

Она тяжело дышит, чувствуя, как от затхлого запаха плесени щекочет в носу.

Она ненавидит Карла Ларссона.

Спускаясь в подвал, она привычно избегает ступенек, которые, как ей известно, могут заскрипеть, и заходит в соседнее помещение, предназначенное для хобби.

В подвале Он оборудовал гостиную с ковровым покрытием и коричневыми настенными панелями. В соседней комнате Он установил стол для пинг-понга – профессиональный стол фирмы “Стига”, с более толстыми ножками, чем у любительских. Какое-то время они играли почти ежедневно, но когда она стала играть слишком хорошо, Ему это наскучило. Один из матчей закончился тем, что Он сжульничал и она так разозлилась, что бросила в Него ракеткой. Та угодила Ему в руку и сломала большой палец. После этого они больше никогда не играли.

Она берет доску достаточной длины и идет в душевую, примыкающую к самой бане. Теперь ей отчетливо слышны их голоса.

Говорит только Он:

– Черт, ты с годами не худеешь. Ты не можешь обмотаться полотенцем?

Она знает, что мать подчинится без малейших протестов. Плакать она тоже давно перестала. Смирилась с тем, что жизнь не всегда оказывается такой, как ты себе представлял.

Никакой печали.

Одно безразличие.

– Не будь мне тебя жаль, я бы давно попросил тебя отсюда убраться. И я имею в виду не только из бани, а вообще. Прочь.

Но как, черт возьми, ты бы выжила, а?!

Мать молчит. Молчать мать тоже давно привыкла.

На мгновение она заколебалась. Может, умереть должен только Он?

Нет, пусть мать заплатит за свое молчание и уступчивость. Без этих ее качеств Он не смог бы продолжать. Ее молчание являлось предпосылкой.

Молчание – знак согласия.

– Но скажи хоть что-нибудь, черт побери!

Они так заняты там, внутри, что не слышат, как она приставляет доску к деревянной ручке двери бани и упирает ее в противоположную стену.

Потом вынимает зажигалку.

Квартал Крунуберг

Звонит телефон, и Жанетт видит, что это Деннис Биллинг. – Здравствуй, Жанетт, – начинает он, и его вкрадчивый тон сразу настораживает ее.

– Здравствуйте, Деннис, друг мой, – отвечает она с иронией и, не удержавшись, добавляет: – Чему обязана такой честью?

– А-а, перестань, – фыркает он. – Тебе это не идет!

Фальшивый фасад дал трещину, и Жанетт сразу почувствовала себя увереннее.

– Два месяца я читал твои отчеты, не понимая, куда ты движешься, и вот получаю это. – Начальник полиции умолк. – Это? – переспрашивает Жанетт, притворяясь, будто не понимает.

– Да, просто блестящий обзор жутких происшествий с мертвыми… – Он запнулся.

– Вы имеете в виду мой последний отчет о том, что мне удалось узнать по поводу убийств мальчиков?

– Именно. – Деннис Биллинг откашлялся. – Ты проделала колоссальную работу, и я рад, что она завершена. Забрось мне заявление на отпуск, и можешь отправляться на пляж уже на следующей неделе. – Я не понимаю…

– Чего ты не понимаешь? Все указывает на вину Карла Лундстрёма. А он по-прежнему лежит в коме, и даже если очнется, привлечь его к ответственности будет нельзя. По словам врачей, у него обширное поражение мозга. Он превратится в овощ. Что касается жертв, то две из них неопознанные… и как это говорится? – Он пытается подобрать правильную формулировку.

– Может быть, дети? – предлагает Жанетт, чувствуя, что больше не в силах сдерживать злость.

– Может, и не так, но если бы они находились здесь легально, то…

– Ситуация была бы другой, – добавляет Жанетт, прежде чем продолжить. – Тогда мы выделили бы на это дело человек пятьдесят следователей, не то что сейчас. Только я и Хуртиг при небольшой помощи Шварца и Олунда. Вы это хотите сказать?

– Жанетт, дорогая, угомонись. На что это ты намекаешь?

– Я ни на что не намекаю, но понимаю, что вы звоните, чтобы сообщить мне, что дело закрыто. А как мы поступим с Самуэлем Баи? Даже фон Квист должен бы понимать, что Лундстрём никак не мог его убить.

Биллинг делает глубокий вдох.

– Но ведь у вас нет никаких подозреваемых! – кричит он в трубку. – Там нет ни единого следа, который указывал бы в какую-нибудь сторону. Речь с таким же успехом может идти об организованном незаконном ввозе людей, и как нам тогда, по-твоему, до этого добираться?

– Ясно, – со вздохом говорит Жанетт. – Значит, вы считаете, мы должны собрать все, что имеем, и отправить фон Квисту?

– Совершенно верно, – отвечает Биллинг.

– А фон Квист прочитает наши бумаги, – продолжает Жанетт, – и закроет дела за отсутствием подозреваемых.

– Совершенно верно. Ведь соображаешь, если захочешь, – смеется начальник полиции. – А потом вы с Йенсом отправляетесь в отпуск. Все довольны и счастливы. Договорились? Материалы расследования вместе с твоим заявлением на отпуск будут у меня на столе завтра в районе обеда, да?

– Договорились, – отвечает Жанетт и кладет трубку.

Она решает, что лучше сразу сообщить Хуртигу о новых директивах, и идет к нему в кабинет.

– Я только что узнала, что мы должны прекратить работу.

Хуртиг сперва смотрит на нее с удивлением, потом подается вперед и разводит руками. Похоже, он в основном разочарован.

– Черт возьми, это же абсурд.

Жанетт тяжело садится, чувствуя страшную усталость. Ей кажется, будто тело растекается по стулу и полу.

– Разве? – произносит она в ответ. Она чувствует, что у нее нет сил изображать адвоката дьявола, но знает, что в ее задачу как начальника входит защищать решения шефа.

– Ведь уже долгое время ничего не происходит. Нет ни единого следа. Вполне возможно, что речь, как говорит Биллинг, идет о нелегальном ввозе людей, а тогда это вроде бы не наш уровень.

Хуртиг резко качает головой:

– А Карл Лундстрём?

– Он ведь, черт подери, лежит в коме и едва ли сможет нам чем-то помочь.

– Ты плохо умеешь врать, Жанетт! Естественно, этот педофил… – В любом случае это так. Я ничего не могу поделать.

Хуртиг закатывает глаза:

– Убийца разгуливает на свободе, а нам связывает руки какой-то идиот, считающий, что законом можно вертеть как хочешь. Только потому, что речь идет о мальчиках, которых никто не разыскивает! Проклятье! А как же с этим Бергманом? Может, нам все-таки попытаться поговорить с его дочерью? Ей, похоже, есть что сказать.

– Нет, Йенс. Исключено, ты сам прекрасно понимаешь. Думаю, нам лучше всего оставить это. По крайней мере, сейчас.

Она называет его Йенсом, только когда он ее раздражает. Но раздражение сразу проходит, когда она видит, как он разочарован. Ведь они все-таки работали над этим вместе, и он занимался расследованием с таким же энтузиазмом, как она.

Сейчас она поедет домой и поспит на диване.

– Я ухожу, – говорит она. – У меня накопилось кое-какие отгулы.

– Конечно, конечно. – Хуртиг отворачивается.

Гамла Эншеде

Все движения выполняются сами собой, поскольку каждый фрагмент она проходила уже тысячи раз.

Она проезжает Глобен.

Направо от круглой развязки возле ресторана “Сёдермальмс Брёд”. Эншедевэген.

Включать мозг не требуется.

Все идет рутинно, и когда Жанетт Чильберг сворачивает на подъездную дорогу к гаражу, она в третий раз за короткое время чуть не сталкивается с красной спортивной машиной, принадлежащей Александре Ковальской. Как и в первый вечер, машина небрежно припаркована перед гаражом, и Жанетт вынуждена резко затормозить.

– Черт! – громко кричит она, когда ремень безопасности врезается ей в плечо. В ярости она сдает назад, паркуется возле живой изгороди, выходит из машины и с силой захлопывает переднюю дверцу.

Летним вечером в Эншеде пахнет подгорелым мясом, и когда она выходит из машины, ее обдает чадом сотни угольных грилей. Сладковатый удушающий запах распространяется по всему району, проникая в сад, и Жанетт рассматривает это как признак семейного счастья, общности. Гриль предполагает компанию, в одиночестве никто с грилем возиться не станет.

Хрупкую тишину нарушают голоса соседей, хохот и возбужденные крики с футбольного поля. Она думает о Софии: интересно, чем та занимается?

Жанетт поднимается на крыльцо. Когда она уже собирается открыть дверь, на ручку нажимают вниз изнутри, и Жанетт приходится отскочить в сторону, чтобы не получить удар дверью. – Пока, красавчик. – Александра Ковальска стоит в дверном проеме, спиной к ней, и машет рукой Оке, который улыбается ей из прихожей.

Когда он видит Жанетт, улыбка сходит с его губ.

Александра оборачивается.

– А-а, привет, – здоровается она с невозмутимой улыбкой. – Я как раз собираюсь уходить.

Чертова ведьма, думает Жанетт и, не отвечая, проходит в дом.

Закрывает за собой дверь и снимает куртку. Красавчик?

Она идет на кухню, где Оке машет рукой в окно. Он смотрит на нее как-то неуверенно, когда она бросает на кухонный стол сумку.

– Сядь, – резко говорит Жанетт, открывая холодильник. – Красавчик? – фыркает она. – Тебе придется, черт возьми, объясниться. Что, собственно, происходит? – Она старается не повышать голоса, но чувствует, как внутри все содрогается от ярости.

– Что ты имеешь в виду? Что ты хочешь, чтобы я объяснил?

Она решает сразу взять быка за рога, не поддаваться на его собачий взгляд, который у него всегда появляется в подобные моменты.

– Расскажи, почему ты вчера не пришел домой ночевать и даже не позвонил. – Она смотрит на него. Глаза действительно как у собаки.

Он пытается улыбнуться, но безуспешно.

– Я… или, вернее, мы. Мы ходили в ресторан, в “Операчелларен”[85]. Я немного перебрал… – И?..

– Ну, я заночевал в городе, и Александра подвезла меня до дома. – Оке отворачивается и смотрит в окно.

– Почему же у тебя такой пристыженный вид? Ты с ней спишь?

Молчит слишком долго, думает Жанетт.

Оке опирается локтями о стол, закрывает лицо руками и смотрит прямо перед собой пустым взглядом.

– Думаю, я в нее влюбился…

О-па, вот оно, думает Жанетт, вздыхая.

– Черт, Оке…

Не говоря ни слова, она встает, берет сумку, идет в прихожую, открывает наружную дверь и выходит из дома. Она идет по подъездной дороге, выходит на улицу, садится в машину, достает из сумки телефон и набирает номер Софии Цеттерлунд. Ей необходимо с кем-нибудь поговорить.

Телефон не отвечает.

Она успевает доехать только до Нюнесвэген, как звонит Оке и сообщает, что забирает Юхана на выходные к своим родителям и что, пожалуй, каждому из них стоит пару дней поразмыслить над ситуацией по отдельности. Ему необходимо подумать.

Жанетт понимает, что это лишь предлог.

Молчание – хорошее оружие, думает она, сворачивая к транспортной развязке на Гулльмарсплан.

Дающее отсрочку.

Жизнь, которую она всего несколько месяцев назад считала само собой разумеющейся, как ветром сдуло, и сейчас она не представляет себе даже, каким будет следующий день.

Она включает радио, чтобы заглушить собственные мысли.

Уже сейчас она ощущает страх перед необходимостью просыпаться одной в пустом доме.

Хаммарбю Шёстад

[86]

По пути домой из Грисслинге София Цеттерлунд останавливается на бензоколонке “Статойл” на подъезде к Хаммарбю Шёстад и переодевается в туалете магазинчика. Там же она запихивает в урну дорогое, но пострадавшее от пожара платье. Хихикает про себя при мысли о том, что оно стоило более четырех тысяч крон. Вернувшись в магазин, она покупает большой кусок французского козьего сыра “Шевр”, пачку печенья, банку черных оливок и упаковку клубники.

В тот момент, когда она расплачивается, у нее в кармане начинает вибрировать телефон. На этот раз она вынимает его и смотрит, кто звонит.

Пока она забирает сдачу, вибрация у нее в руке прекращается. Два пропущенных звонка, читает она на дисплее и прощается с продавщицей. Выяснив, что ей звонила Жанетт Чильберг, она сует телефон обратно в карман.

Позже, думает она.

На пути к выходу она видит стойку с очками для чтения. Ее взгляд сразу выхватывает такие же очки, как она украла в новогоднее утро чуть более полугода назад, и она останавливается.

Она поехала на Центральный вокзал и купила билет до Гётеборга. Туда и обратно. Восьмичасовой поезд отошел точно по расписанию, и она уселась с чашкой кофе в пустом вагоне-ресторане.

Сразу после отправления вошел проводник, чтобы прокомпостировать билет, она предъявила билет, а другой рукой намеренно опрокинула на стол чашку с горячим кофе. Она закричала, и проводник побежал принести что-нибудь, чем можно вытереться.

Она улыбается воспоминанию и снимает очки со стойки. Надевает их и рассматривает себя в маленьком зеркале.

Проводник принес ей салфетки, и она усиленно выпячивала грудь, наклоняясь вперед, чтобы спросить, остались ли на блузке пятна. Он, вероятно, вспомнит ее в случае, если потребуется проверять ее алиби.

Но ей даже не пришлось показывать полиции прокомпостированный билет, оплаченный ее кредитной карточкой. Они проглотили ее историю целиком и полностью.

Когда поезд остановился на станции “Сёдертелье Южная”, она быстро проскользнула в туалет, убрала волосы в строгий узел и надела украденные очки.

Перед выходом из поезда она вывернула свой черный плащ наизнанку и вдруг оказалась одетой в светло-коричневый плащ. Она села на скамейку, закурила и дождалась электрички обратно в Стокгольм, к Лассе.

Говорить было не о чем, думает она, вешая очки обратно на стойку.

Ее бы не устроило никакое объяснение.

Он предал ее.

Насрал на нее. Унизил.

Ему не было места в ее новой жизни, и все. Если бы она просто бросила его, послала бы к черту, это не принесло бы ей удовлетворения. Он бы по-прежнему где-то обитал. Возможно, со своей настоящей женой, или один, или вместе с еще одной женщиной. Не имело значения. Самое главное – он бы по-прежнему существовал.

Она выходит из магазина при бензоколонке, идет к машине и только тут чувствует, что ее волосы пахнут дымом, но по приезде домой она примет ванну.

Открывая дверцу машины, она думает о том, как обнаружила Лассе развалившимся на диване в гостиной. Почти пустая бутылка виски свидетельствовала о том, что он, вероятно, сильно пьян.

Если мужчина, которого уличили в том, что он десять лет вел двойную жизнь, напившись, кончает с собой, это едва ли можно считать удивительным.

Скорее ожидаемым.

Она заводит машину. Мотор начинает стрекотать, она включает первую скорость и выезжает с бензоколонки.

Он громко храпел с открытым ртом, и ей пришлось взять себя в руки, чтобы не поддаться импульсу разбудить его и призвать к ответу.

Она тихонько прошла в ванную и вытащила кушак из вишневого халата Лассе, который тот украл из гостиницы в Нью-Йорке.

Она едет в сторону города.

На запад, по дороге номер двести двадцать два. За ветровым стеклом мелькают уличные фонари.

Лассе лежал на боку, спрятав лицо и оставив затылок незащищенным. Важно было, чтобы узел сразу попал на нужное место и не оставил более одного отпечатка. Она связала удавку и осторожно перекинула ему через голову.

Когда узел оказался в точности на нужном месте и оставалось только затянуть, она вдруг утратила решимость.

Засомневалась, просчитывая риски, но не обнаружила ничего, что могло бы ее выдать.

Покончив с ним, она вернется на Центральный вокзал и дождется вечернего поезда из Гётеборга, а потом отправится забирать машину с подземной стоянки. На машине к тому времени уже будет лежать штрафная квитанция, но когда охранники увидят у нее чек, свидетельствующий об оплате парковки, им, естественно, придется перечеркнуть штраф. Тем самым они подкрепят, если не подтвердят, ее рассказ о том, что она в течение дня ездила на поезде в Гётеборг и обратно.

Она поворачивает направо, едет по мосту, а затем въезжает в туннель под гостиницей “Кларион”.

Дисциплина, думает она. Надо быть начеку, нельзя действовать импульсивно, иначе тебя могут разоблачить.

Парковочные контролеры, билет на поезд и видевший ее в вагоне-ресторане проводник – этого оказалось достаточно, чтобы снять с нее подозрение в том, что в конечном счете было признано самоубийством. Телефонные каталоги на полу под стулом стали последней деталью, довершившей картину самоубийства.

Она едет по Ренстьернасгатан, минует Сконегатан и Бундегатан и сворачивает направо на Осёгатан.

Она крепко ухватилась за кушак халата и со всей силы потянула. Лассе пытался хватать ртом воздух, но из-за опьянения его мозг не посылал соответствующих сигналов.

Он так до конца и не проснулся, и она повесила его на крюке для лампы. Подставила под него стул и, обнаружив, что ноги не достают до сиденья, заполнила пустое пространство телефонными каталогами, которые сама же потом сбросила на пол. Совершенно очевидное самоубийство.

Сканстулль – Крепостная таможня

[87]

Перед самым мостом Юханнесховсбрун Жанетт Чильберг видит, что большие сферические часы над входом в торговый центр показывают двадцать минут десятого, и решает снова позвонить Софии.

Набрав номер и прижав телефон к уху, она слышит сирены спецтранспорта. В зеркало заднего вида она видит три быстро приближающиеся пожарные машины и сбавляет скорость.

Телефон соединяется, но никто не отвечает.

Мимо проносится первая пожарная машина. Трубку по-прежнему не берут.

Ну, пожалуйста, ответь, мысленно просит Жанетт. Мне необходимо с тобой повидаться.

Когда мимо проезжает последняя пожарная машина и движение возвращается к нормальной скорости, дослушав десятый гудок, она прерывает соединение.

Жанетт хочется оказаться где-нибудь в другом месте, в совершенно другой жизни, и ей вспоминается документальный фильм о мужчине, однажды решившем, что с него хватит.

Вместо того чтобы ехать, как обычно, на работу в Государственную больницу в Копенгагене, он разворачивается и проезжает на велосипеде до Южной Франции. Оставив в Дании жену и детей, мужчина создает себе новую жизнь, становясь кузнецом в маленькой горной деревушке. Когда к нему приезжает съемочная группа, он говорит, что не хочет иметь со старой жизнью ничего общего, и посылает всех и вся к черту.

Жанетт знает, что могла бы поступить так же, предоставив Оке разбираться со всем самому.

Единственное осложняющее обстоятельство – Юхан, но он ведь смог бы присоединиться позже. Паспорт у нее всегда в сумке, и в принципе ей ничто не мешает. Страх каким-то удивительным образом отпускает, как будто сознание того, что она на самом деле не прикована к месту, делает возможность вырваться на свободу менее притягательной.

Музыка по радио прерывается сообщением: жителей Грисслинге просят закрыть окна ввиду сильного пожара на одной из вилл.

Она бесцельно едет дальше.

В свободном падении.

Белые горы

София Цеттерлунд находит квартиру пустой: никаких следов Гао. Войдя в скрытую за стеллажом комнату, она видит, что он все вычистил и прибрал. Пахнет здесь теперь моющими средствами, хотя по-прежнему слегка отдает мочой.

Грубый плед аккуратно разложен на матрасе.

Шприцы лежат на маленьком столике рядом с бутылкой с ксилокаином, и ей становится интересно, почему ее коллега, дантист Юханссон, их так и не хватился. Случайность вновь сыграла ей на руку.

Ее возмущает своевольное поведение Гао – ведь он действовал без ее приказаний. Что же происходит?

Ее охватывает неконтролируемый страх. Вся ситуация ей непривычна. Внезапно происходят вещи, на которые она не может повлиять, и нечто неподвластное ей приходит в движение.

Не понимая, откуда что берется, она начинает истерически кричать. Слезы текут по щекам, и ей никак не перестать реветь. Так много всего одновременно рвется наружу. Она колотит в стены, пока обе руки не теряют чувствительность.

Припадок продолжается почти полчаса, и, успокоившись – в основном потому, что измотана физически, – она сворачивается на мягком полу в позу эмбриона.

От запаха дыма щекочет в носу.

Ей видятся шрамы у нее на теле.

Раны, которые, залечившись, превратились в более светлые пятна на коже.

Дыхания, вызывавшие у нее тошноту, из-за которых ей теперь трудно целоваться.

Такой опыт необходим для памяти. Что-то происходит, воспринимается и становится воспоминанием, но со временем сам процесс стирается, превращается в единое целое. Несколько событий сливаются в одно. Ей кажется, что вся ее жизнь представляет собой один большой ком, где насилие и побои объединились в одно особое происшествие, а оно, в свою очередь, стало опытом, превратившимся в знание.

Нет никакого “сначала” и, соответственно, никакого “потом”.

Что было в ней такого, чего больше не осталось?

Что могла она когда-то видеть такого, чего больше не видит? Она искала новых возможностей для развития собственной личности. Не альтернативы или дополнения, а новой натуры. Самонадеянность, не знающая границ.

Она разрезает тонкую пленку, отделяющую ее от безумия. Ничто не началось с меня, думает она. Ничто не началось во мне. Я мертвый плод в стадии разложения.

Моя жизнь состоит из длинной череды мгновений, одного за другим, как при перечислении, непохожих друг на друга, из отдельных фактов, следующих один за другим.

Из осознания отчужденности и самопонимания.

Стокгольм

В первый раз в своей новой стране Гао Лянь из Уханя идет по Стокгольму один. Из квартиры на Боргместаргатан он доходит до Клиппгатан и спускается вниз по скользким каменным ступеням, ведущим к церкви Софии. Пересекает Фолькунгагатан и поднимается по лестнице к больнице миссионерской организации “Эшта”.

На Фьелльгатан он садится на скамейку и смотрит на Стокгольм. Прямо под ним стоят большие пассажирские паромы, а на рейде покачиваются маленькие яхты. Слева ему виден Старый город – Гамла стан – и дворец.

Ласточки, с криком пронзающие воздух в погоне за насекомыми, – те же птицы, что жили у них под крышей дома в Ухане.

Воздух тоже такой же, правда, здесь он чище.

Гао спускается к шлюзу, переходит через мост и попадает в Старый город. Он с любопытством прислушивается к чужому языку, и ему думается, что он звучит так, будто люди вокруг не говорят, а поют. Новый язык кажется дружелюбным и подходящим для создания прекрасной поэзии, и Гао становится интересно, как он звучит, когда эти люди сердятся.

Он несколько часов бродит по множеству маленьких улочек и переулков, постепенно начинает ориентироваться и уже вскоре может попадать туда, куда задумал. С наступлением сумерек у него в голове возникает четкая карта расположенного между мостами маленького городка. Сюда он обязательно вернется и сделает это отправной точкой, когда потом будет изучать другие части города.

Домой он идет по Гётгатан до перекрестка со Сконегатан, где поворачивает налево и прямиком приходит в нужную квартиру.

Светлую женщину он находит в темной, мягкой комнате. Она лежит, растянувшись на полу, и он видит по ее глазам, что она пребывает где-то далеко. Он наклоняется, целует ей ноги, а потом раздевается.

Прежде чем лечь рядом с ней, он старательно и аккуратно складывает костюм именно так, как она много раз ему показывала.

Потом закрывает глаза и ждет, чтобы ангел выдал ему инструкции.

Белые горы

Когда зазвонил телефон, волосы у Софии Цеттерлунд еще не успели высохнуть.

– Это Виктория Бергман? – осведомляется незнакомый голос. – А кто ее спрашивает? – отвечает она вопросом на вопрос с притворной подозрительностью, хотя прекрасно знает, что рано или поздно они должны с ней связаться.

– Я звоню из отделения полиции Вермдё, и мне нужна Виктория Бергман. Это вы?

– Да, я. А в чем дело? – Она изображает испуг, свойственный, по ее представлениям, людям, если им поздно вечером звонят из полиции.

– Вы дочь Бенгта и Биргитты Бергман из местечка Грисслинге на острове Вермдё?

– Да, это я… А что случилось? В чем, собственно, дело? – Она заводит себя и на несколько секунд ощущает неподдельное волнение. Как будто становится другим человеком и действительно не знает, что произошло.

– Меня зовут Йоран Андерссон, я пытался разыскать вас, но никак не могу найти вашего адреса.

– Странно. В чем же дело?

– Мне выпала печальная обязанность сообщить вам, что ваши родители, по всей вероятности, умерли. Их дом сегодня вечером сгорел, и мы предполагаем, что обнаружили именно их тела.

– Но… – выдавливает из себя она.

– Извините, пожалуйста, что я сообщаю это вам таким вот образом, но вы по-прежнему значитесь проживающей у родителей, и ваш телефон мне дал их адвокат…

– Что значит “умерли”? – Виктория повышает голос. – Я же разговаривала с ними всего несколько часов назад, и папа говорил, что они собираются в баню.

– Да, все верно. Мы нашли ваших родителей в бане. Судя по тому, что нам известно на настоящий момент, пожар начался в подвале. Эксперты предполагают, что загорелся агрегат и они по какой-то причине не смогли выбраться наружу. Возможно, заклинило дверь, но это пока на уровне предположений. Все покажет обстоятельное расследование. При всех условиях ясно, что произошел трагический несчастный случай.

Несчастный случай, думает она. Раз они так думают, значит, по всей видимости, не обнаружили доску. Она правильно просчитала, что доска тоже сгорит, прежде чем кто-нибудь успеет потушить огонь.

– Вам, наверное, требуется с кем-нибудь поговорить. Я дам вам телефон дежурного психолога, которому вы сможете позвонить. – Нет, не надо, – отвечает она. – Я сама психолог, и у меня есть свои контакты. Но спасибо за проявленную заботу.

– Вот оно что. Мы перезвоним вам завтра с более подробной информацией. Выпейте чего-нибудь крепкого и позвоните кому-нибудь из друзей. Мне искренне жаль, что пришлось оповещать вас таким образом.

– Спасибо, – говорит София Цеттерлунд и кладет трубку.

Наконец-то, думает она. Ноги болят. Но она чувствует себя полной жизни.

Все уничтожено.

Теперь ей виден конец.

Квартал Крунуберг

Закрывая дверь дома, Жанетт слышит, как по наружному подоконнику стучат первые капли дождя. Небо начало затягивать тучами, и ей кажется, что вдали слышны раскаты грома. Она садится в машину и покидает опустевший дом в Гамла Эншеде в тот самый момент, когда серо-черный Стокгольм накрывает первая в конце этого лета буря.

Оке подготовил все бумаги для развода, и Жанетт утром подписала их, ничего не говоря, хотя видела некую иронию в том, что он вдруг проявил такую дееспособность.

Приехав в здание полиции, она прибирает у себя на письменном столе, поливает цветы и, прежде чем покинуть рабочее место, заходит к Йенсу Хуртигу, чтобы пожелать ему приятного отпуска. – Ты это видела? – спрашивает он, протягивая ей какую-то бумагу.

– Что именно?

– Пропавший мальчик. Линус Алениус, пятнадцати лет. Пропал на острове Экерё. Его велосипед лежал брошенным в канаве. Экерё. Улавливаешь связь?

– Экерё. Свартшёландет. Улавливаю. Но Линус Алениус? – Она пробегает глазами бумагу, быстро констатируя, что речь идет о совершенно обычном шведском мальчике.

Нет, не сходится, думает она. Это нарушает схему.

– Пока он считается просто пропавшим, – говорит Хуртиг, – и, следовательно, к нам не попадает.

– Вот именно. И кроме того, мы же в отпуске, – напоминает Жанетт, откладывая бумагу. – Что собираешься делать?

– Послезавтра поеду на ночном поезде в Эльвсбюн, потом на автобусе в Йоккмокк, откуда меня заберет мать. Буду просто отдыхать и немного рыбачить. Возможно, помогать папаше с домом. – Как он себя чувствует после несчастного случая с дисковой пилой? – спрашивает она, устыдившись, что не поинтересовалась раньше.

– Со смычком, во всяком случае, управляется, хоть и играет на скрипке неважно, но трагизм ситуации в том, что матери приходится завязывать ему шнурки. – Лицо Хуртига поначалу серьезно, но затем расплывается в улыбке. – А ты? Тишина и покой?

– Едва ли. “Грёна Лунд” с Юханом и Софией. Ты знаешь, что я не слишком люблю высоту, но мне подумалось, было бы здорово познакомить Софию с Юханом, а она предложила именно “Грёна Лунд”, так что остается только стиснуть зубы.

Его улыбка переходит в ухмылку.

– Испробуй детские американские горки или домик с веселыми аттракционами.

Жанетт смеется и по-дружески ударяет его в живот.

– Увидимся через пару недель, – говорит она, не зная, что им суждено встретиться меньше чем через семьдесят два часа.

К тому времени ее сын уже почти сутки будет считаться пропавшим.

Белые горы

София Цеттерлунд просыпается вместе с Викторией Бергман и чувствует себя исцеленной.

Два дня она, вместе с Гао, пролежала в постели, разговаривая с Викторией.

София рассказывала обо всем, что произошло с тех пор, как они расстались более двадцати лет назад.

Виктория в основном молчала.

Они вместе снова и снова прослушивали кассеты с записями, и Виктория каждый раз засыпала. Получалось наоборот по сравнению с происходившим раньше.

Только теперь, сорок восемь часов спустя, София готова к встрече с действительностью.

На кухне она заряжает кофеварку, достает ноутбук, ставит его на кухонный стол и включает.

С чашкой кофе в руках она садится за компьютер. Как только ее оповестили о смерти родителей, она сразу зашла на домашнюю страничку похоронного бюро “Фонус” и узнала, как сможет простейшим образом предать земле то, что от них осталось. Это должно было произойти в пятницу на Лесном кладбище.

Проверяя телефон и видя, что ей неоднократно звонила Жанетт, она испытывает угрызения совести. Вспоминает, что пообещала пойти вместе с Жанетт и Юханом в “Грёна Лунд”, и сразу же звонит Жанетт.

– Где тебя черти носили? – с беспокойством спрашивает та.

– Мне немного нездоровилось, не было сил отвечать на звонки.

Ну так как же с походом в “Грёна Лунд”? – спрашивает София.

– Ты по-прежнему можешь в пятницу?

София думает о захоронении урны на Лесном кладбище.

– Безусловно, – отвечает она. – Где мы встретимся?

– У парома на Юргорден в четыре часа?

– Я приду!

Следующий звонок адвокату, который должен составить опись имущества. Его зовут Вигго Дюрер, и он старый друг семьи. В детстве она несколько раз встречалась с ним, но помнит его смутно.

“Олд спайс” и “О де ви”.

Остерегайся его.

Адвокат Дюрер говорит, что она как единственная наследница получает все.

– Все? – с удивлением переспрашивает она. – Дом ведь сгорел?..

Вигго Дюрер рассказывает, что помимо страховки за дом, которая оценивается примерно в четыре миллиона, у ее родителей имеются сбережения в сумме девяноста тысяч крон, а также портфель акций, которые при продаже принесут почти пять миллионов.

София поручает адвокату как можно скорее обратить акции в наличные и положить их на ее личный счет. Вигго Дюрер пытается ее отговорить, но она стоит на своем, и в конце концов он соглашается сделать, как она хочет.

Подсчитав, она понимает, что скоро в ее распоряжении окажется более десяти миллионов крон. Она стала очень богатой женщиной.

Гамла Эншеде

Жанетт кладет трубку, чувствуя, как у нее поднимается настроение. София просто немного приболела и была не в силах отвечать на звонки. Значит, она волновалась понапрасну.

Посещение “Грёна Лунда” означает, что она наконец сможет чем-то порадовать Юхана и в то же время повидаться с Софией.

Теперь, когда ее все-таки отправили в отпуск, она пару дней отдохнет, а потом подумает над будущим. Вилла для них с Юханом слишком велика, и Жанетт собиралась предложить Оке ее продать. Она думает о большой квартире Софии в районе Сёдермальм. Вот бы ей подыскать нечто подобное. Она надеется, что Юхан не слишком отрицательно отнесется к идее переезда в город.

Ее размышления прерывает звонок в дверь, и она идет открывать.

За дверью оказывается совершенно незнакомый ей полицейский в форме.

– Здравствуйте, меня зовут Йоран, – говорит он, протягивая руку. – Вы Жанетт Чильберг?

– Йоран? – переспрашивает Жанетт. – В чем собственно дело? – Андерссон, – уточняет он. – Йоран Андерссон, я из отделения полиции Вермдё.

– Ага, и чем я могу вам помочь?

– Дело в том… – Он откашливается. – Я работаю на острове Вермдё, и несколько дней назад у нас там был сильный пожар. Два человека погибли при обстоятельствах, выглядевших как несчастный случай. Ну, они мылись в бане и… – И?..

– Сгоревшую внутри пару звали Бенгт и Биргитта Бергман, и то, что поначалу представлялось несчастным случаем, на самом деле, похоже, несколько сложнее.

Жанетт извиняется и просит его войти.

– Давайте сядем на кухне. Кофе?

– Нет, я ненадолго.

– Итак… Почему же вы здесь? – Жанетт заходит на кухню и усаживается за стол. Полицейский следует за ней.

Он садится у окна.

– Я навел о них справки и почти сразу увидел, что вы допрашивали Бенгта Бергмана по поводу изнасилования.

– Да, верно, – кивает Жанетт. – Но это ничего не дало. Его отпустили.

– Да… а теперь он мертв, поэтому… Когда я позвонил его дочери и рассказал о случившемся, она отреагировала… ну, как бы это сказать?

– Странно? – Жанетт думает о собственном разговоре с Викторией Бергман.

– Нет. Скорее равнодушно.

– Йоран, простите меня. – Жанетт начинает терять терпение. – Почему же вы приехали сюда?

Йоран Андерссон наклоняется над столом и улыбается: – Ее не существует.

– Кого не существует? – У Жанетт внутри возникает неприятное ощущение.

– Что-то в этой дочери вызвало у меня любопытство, и я навел о ней справки.

– Что же вы обнаружили?

– Ничего. Ноль. Нет ни в одном регистре, ни единого банковского счета. Вот так. Более чем за двадцать лет Виктория Бергман не оставила после себя никаких следов.

Часовня Святого Креста

Вообще-то сильная осенняя буря больше подошла бы для захоронения урны с прахом Бенгта и Биргитты Бергман, однако сияет солнце и Стокгольм показывает себя с самой лучшей стороны.

Деревья в Холерном парке[88] радуют глаз всеми мыслимыми оттенками – от золотисто-коричневого до бордового, однако красивее всего выглядят темно-зеленые листья кленов.

С Нюнесвэген она сворачивает на Суккенвэген, едет прямо, проезжает под мостом, мимо станции метро и цветочного магазина, и еще через сто метров наконец поворачивает направо и вскоре попадает прямо на стоянку возле Лесного кладбища.

Здесь стоит с десяток машин, но она знает, что ни одна из них не принадлежит кому-либо из участников церемонии. На ней присутствовать будет только она.

Она заглушает мотор, открывает дверцу и выходит. Воздух прохладный и свежий, и она с удовольствием делает несколько глубоких вдохов.

Мощеная пешеходная дорожка между высокими деревьями ведет к комплексу зданий, включающему крематорий и монументальный поминальный зал. София проходит мимо сидящей на скамейке и тихо беседующей пожилой пары. Справа от часовни стоит большой крест, отбрасывающий на газон мрачную темную тень.

Уже издали София видит пастора, серьезного, со склоненной головой.

На земле перед ним – урна для праха двоих.

Из темно-красного вишневого дерева. Тленный материал, как было написано на домашней страничке похоронного бюро.

Чуть более тысячи крон.

Пятьсот крон на человека.

Присутствовать будут только они. Она и пастор. Так она решила.

Никакого оповещения о смерти, никакого некролога. Спокойное прощание, без слез и сильных эмоций. Никакой сглаживающей речи о примирении или неуклюжей попытки вознести покойных до чего-нибудь, чем они никогда не являлись.

Никаких воспоминаний, награждающих их добродетелями, которыми они не обладали, или представляющих покойных ангелами.

Не будет никакого создания богов.

Она здоровается с пастором и объясняет, как все должно происходить.

Поскольку от отпевания она отказалась, будут только положенные перед опусканием урны фразы.

Передача в руки Создателя и молитва о том, чтобы смерть и воскрешение Иисуса совершились в человеке, созданном Богом по своему подобию, прошли перед кремацией без присутствия Софии.

Возвратишься в землю, из которой ты взят: ибо прах ты и в прах возвратишься.

Господь воскресит тебя в Судный день.

Все должно занять не более десяти минут.

Они вместе идут мимо маленького пруда в сторону деревьев, растущих на кладбище.

Пастор – невысокий, тощий мужчина, возраст которого ей трудно определить, – несет урну. Его худосочному телу присуща медлительность стареющего человека, но во взгляде сквозит любопытство юноши.

Они не разговаривают, но ей трудно оторвать взгляд от урны.

Там лежит то, что осталось от ее родителей.

Обгорелые кости опустили после кремации в сосуд для охлаждения. Несгоревшие детали типа бедренного протеза Бенгта извлекли, перед тем как с помощью мельницы для костей обратить части скелета в порошок.

Умерев, ее отец, как это ни парадоксально, стал для нее в то же время живым. Открылась какая-то дверь, будто в воздухе прорезалась дыра. Дверь стоит перед Софией распахнутой и предлагает освобождение.

Следы, думает она. Какие следы они после себя оставили? Ей вспоминается случай из далекого прошлого.

Ей четыре года, Бенгт залил новый пол в одной из комнат подвала. Соблазн прижать ладошку к блестящему вязкому цементу оказался сильнее страха перед наказанием, которое, как она знала, за этим последует. Отпечаток маленькой ручки сохранялся там до самого пожара. Наверное, он по-прежнему остался под руинами сгоревшего дома.

А что останется от Него?

То физическое, что Он оставляет после себя, вероятно, испорчено или отчуждено, развеяно по ветру. Подготовлено к продаже с аукциона. Вскоре станет анонимными предметами, принадлежащими совершенно чужому человеку. Вещами без истории.

Следы, оставленные Им внутри нее, напротив, переживут Его в форме стыда и долга.

Долга, с которым ей никогда не расквитаться, как бы она ни старалась.

Он будет только продолжать расти и расти.

Что я вообще о Нем знала? – думает она.

Что скрывалось в глубине Его души и о чем Он мечтал? К чему стремился?

Им двигала постоянная неудовлетворенность, думает она. Как бы тепло Ему ни было, Он все равно дрожал от холода, и сколько бы Он ни ел, у Него все равно подводило живот от голода.

Пастор останавливается, ставит урну на землю и склоняет голову, точно в молитве. Кусок зеленой ткани с отверстием посередине растянут перед могильной плитой из темно-красного гранита.

Семь тысяч крон.

Она пытается поймать взгляд пастора, и он, когда наконец поднимает голову, смотрит на нее и кивает.

Она делает несколько шагов вперед, обходит вокруг ткани, наклоняется и берется обеими руками за веревку, прикрепленную к красной урне. Ее поражает, какая урна тяжелая, веревка режет ей руки.

Она осторожно двигается к отверстию, останавливается и медленно опускает урну в черную дыру. Немного поколебавшись, она выпускает веревку из рук, предоставляя ей упасть и улечься на крышку урны.

Ладони жжет, и, разжав руки, она видит по ярко-красному пятну на каждой ладони.

Стигматы, думает она.

Свободное падение

Самым популярным аттракционом парка “Грёна Лунд” является перестроенная наблюдательная вышка стометровой высоты, которая видна из большинства районов Стокгольма. Пассажиров медленно поднимают на высоту восьмидесяти метров, после чего они там некоторое время висят и, наконец, мчатся к земле со скоростью почти сто двадцать километров в час. Спуск занимает две с половиной секунды, и при торможении пассажиры подвергаются перегрузке в три с половиной g.

То есть при приземлении человеческое тело весит в три с лишним раза больше обычного.

Еще хуже обстоит дело с весом тела по пути вниз.

Мчащийся со скоростью сто километров в час человек весит более двенадцати тонн.

– Ты знаешь, что они прошлым летом закрывали “Свободное падение”? – со смехом спрашивает София.

– Вот как? Почему же? – Жанетт сжимает руку Юхана, и они продвигаются в очереди на несколько шагов вперед. При мысли, что София и Юхан вскоре повиснут наверху, у нее кружится голова.

– В одном из луна-парков США кому-то оторвало тросом ноги. Наши закрыли, потому что им пришлось проводить проверку безопасности.

– Черт… прекрати. Нашла время рассказывать об этом, когда вы как раз собираетесь ехать.

Юхан смеется и пихает ее в бок.

Она улыбается ему. Ей уже давно не доводилось видеть его таким оживленным.

За последние несколько часов Юхан и София уже успели опробовать “Метлу”, “Каракатицу”, “Эстрим” и “Катапульту”. Кроме того, у них есть по фотографии, где они с криком мчатся на “Ковре-самолете”.

Жанетт все время стояла внизу и наблюдала с комом в желудке.

Настает их очередь, и Жанетт отходит в сторону.

Храбрость слегка изменяет Юхану, но София поднимается на платформу, и он, нерешительно улыбаясь, следует за ней.

Служитель проверяет, на месте ли предохранительные скобы.

Затем все происходит очень быстро.

Платформа начинает подниматься, и София с Юханом нервно машут ей руками.

В тот момент, когда Жанетт видит, что их внимание переключается на вид на город, она слышит прямо позади себя звук бьющегося стекла.

Трое мужчин устроили настоящую драку.

На то, чтобы их разнять, у Жанетт уходит двенадцать минут.

Семьсот двадцать секунд. И все кончено.

Попкорн, пот и ацетон.

От этих запахов Софии делается не по себе. Ей трудно отличить реальные запахи от воображаемых, и когда она проходит мимо автодрома, воздух кажется удушливо наэлектризованным.

Воображаемый запах жженой резины смешивается с реальным приторным дуновением со стороны мужских туалетов.

Начало темнеть, но вечер теплый, небо прояснилось. Асфальт по-прежнему мокрый от внезапного ливня, и отражающиеся в лужах мигающие разноцветные лампочки режут глаза. Неожиданный крик со стороны американских горок заставляет ее вздрогнуть, и она отступает на шаг назад. Кто-то толкает ее сзади, и она слышит, как кто-то ругается. – Чем ты, черт возьми, занимаешься?

Она останавливается, закрывает глаза. Пытается вытеснить из головы впечатления от голоса.

Что ты теперь собираешься делать? Усесться и заплакать?

Что ты сделала с Юханом?

София оглядывается по сторонам и обнаруживает, что она одна.

– Он действительно не боялся высоты, но когда опустили предохранительную решетку, начался дождь, и когда их заперли, она почувствовала, как он дрожит от страха, и когда вагончик начал двигаться, он сказал, что передумал и хочет вниз…

Кто-то ударяет ее по лицу. Щеку жжет, и она чувствует, что щека мокрая и соленая. Жесткий гравий царапает спину.

– Что с ней?

– Кто-нибудь может позвать медиков?

– О чем это она говорит?

– Здесь есть кто-нибудь с медицинским образованием?

– …и он плакал и боялся, и она сперва пыталась утешать его, когда они поднимались все выше и выше и могли уже видеть всю Упсалу и все лодки на Фюрисон, и когда она сказала ему об этом, он перестал хныкать и возразил, что это Стокгольм и видно паромы, идущие к Юргордену…

– Мне кажется, она говорит, что она из Упсалы.

– …и на самом верху загремел гром и засверкали молнии, а потом все стихло, и люди внизу были словно точки, при желании их можно было раздавить между пальцами, как маленьких мушек…

– По-моему, она сейчас лишится чувств.

– …и как раз в этот момент все в животе поднимается к горлу, и все несется тебе навстречу, именно так, как тебе этого хочется… – Пропустите меня!

Она знает этот голос, но не может определить откуда.

– Подвиньтесь, я ее знаю.

Прохладная рука на горячем лбу. Знакомый запах.

– София, что случилось? Где Юхан?

Виктория Бергман закрывает глаза и вспоминает.

Голодное пламя

Памяти нас, предателей, посвящается

Тоска ясней у женщины-пилота. Она сидит нередко перед Мимой, застыв. Ее прекрасные глаза меняются, загадочно сияют, соприкоснувшись с непостижимым. Пылают в них огни тоски, голодный этот пламень ищет пищи, чтоб поддержать тепло и свет души.

Она сказала года три назад: – Гораздо лучше будет, если мы бестрепетно осушим чашу смерти за трапезой прощальной и исчезнем[89].

Харри Мартинсон

Аниара

Свободное падение

Ужас приходит в Стокгольм. Темно-синий плащ, чуть темнее вечернего неба над Юргорденом и заливом Ладугордсландсвикен. Светлые волосы, голубые глаза, сумочка на плече. Тесные красные туфли натерли пятки, но она привыкла. Мозоли теперь – часть ее личности. Благодаря боли она всегда начеку.

Если бы только она могла простить, она обрела бы свободу – она сама и те, кто будет прощен. Столько лет она пыталась все забыть, но ей это так и не удалось.

Она и сама не понимает, что ее месть организована как цепная реакция.

Снежный ком пришел в движение четверть жизни назад в гимназии Сигтуны, в сарае с инструментами. Едва лишь сдвинувшись с места, ком подмял ее под себя – и покатился в сторону неизбежного.

Что знали скатавшие этот снежный ком о его дальнейшей судьбе? Скорее всего – ничего. Наверное, они просто стали жить дальше. Забыли о том событии, словно оно было невинной игрой, которая началась и закончилась в том сарае.

А она продолжает двигаться. Время для нее несущественно, оно не лечит.

Ненависть не тает. Напротив, она затвердевает все больше и острыми кристаллами льда покрывает все ее существо.

Вечер прохладный, воздух влажен от ливней, ко торые идут один за другим всю вторую половину дня. Со стороны американских горок доносятся вопли. Она поднимается, проводит щеткой по волосам, осматривается. Делает глубокий вдох и вспоминает, зачем пришла сюда.

У нее есть цель. Она знает, что должна сделать.

Под башней перестроенной смотровой площадки, чуть наискосок, – переполох. Двое охранников уводят какого-то мужчину, рядом бежит, плача, маленькая девочка. Наверное, его дочка.

На земле лежит женщина, рядом с ней – разбитая бутылка.

Над женщиной склонились люди. Кто-то вызывает врача.

Осколки стекла бросают резкие блики на влажный после дождя асфальт.

Она понимает: момент, когда надо действовать, вот-вот настанет, хоть все и не так, как она спланировала. Случай упростил ей задачу. Упростил настолько, что никто не поймет, что произошло.

Мальчика она видит неподалеку. Он совсем один у калитки, ведущей к аттракциону “Свободное падение”.

Простить что-то, что можно простить, – никакое не прощение, думает она. Настоящее, чистое прощение – это простить непростительное. Такое под силу только богу.

Мальчик растерянно озирается, и она медленно идет к нему, а он поворачивается, отворачивается от нее.

Своим движением он почти до смешного облегчил ей задачу – незаметно зайти ему за спину. Теперь до него всего пара метров. Мальчик по-прежнему стоит к ней спиной, словно высматривая кого-то.

Настоящее прощение глупо, безумно и наивно, думает она. Но она ожидает, что виновные станут выказывать раскаяние, а значит, прощение никогда не осуществится. Воспоминание есть и останется раной, которой не дано затянуться.

Она берет мальчика за руку.

Вздрогнув, он оборачивается, и в то же мгновение она втыкает иглу мальчику в левое плечо.

Несколько секунд он изумленно смотрит ей в глаза, а потом у него подгибаются ноги. Она подхватывает мальчика и усаживает на ближайшую скамейку.

Никто не заметил ее маневра.

Все как всегда.

Видя, как лежащая на земле женщина начинает шевелиться, она вынимает что-то из сумочки и осторожно надевает мальчику на голову.

Розовая пластмассовая маска представляет собой свиное рыло.

“Грёна Лунд”

Комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг точно помнила, где находилась, когда узнала, что на Свеавэген убит премьер-министр Улоф Пальме.

Она сидела в такси, на полпути в Фарсту, и мужчина рядом с ней курил ментоловую сигарету. Тихий дождь, дурнота – слишком много пива.

Как Томас Равелли отразил мяч в пенальти в матче с Румынией на чемпионате мира 1994 года, она смотрела по черно-белому телевизору в баре на Курнхамнсторг. Владелец бара тогда угощал всех пивом.

Когда потерпел крушение паром “Эстония”, она лежала с гриппом и смотрела “Крестного отца”.

Более ранние воспоминания включали The Clash в Хувет, подкрашенный блеском для губ поцелуй на школьной вечеринке в третьем классе и день, когда она в первый раз отперла дверь дома в Гамла Эншеде и назвала его своим домом.

Но миг, когда исчез Юхан, она так и не могла вспомнить.

Там навсегда осталось черное пятно. Десять минут, которые стерлись из памяти. Которые украл алкаш из “Грёна Лунд”. Переосвежившийся сантехник из Флена, случайно заехавший в столицу.

Шаг в сторону, взгляд вверх. Юхан и София висят в корзине, поднимаются, и кружится голова, хотя Жанетт прочно стоит на земле. Какое-то перевернутое головокружение. Снизу вверх, а не наоборот. Башня кажется такой хрупкой, сиденья – примитивно сконструированными, и любая неисправность в воображении Жанетт оборачивается катастрофой.

И вдруг – звук разбившегося стекла.

Возбужденный голос.

Кто-то плачет. Корзина ползет все выше. Какой-то мужчина угрожающе приближается к Жанетт, она отстраняется. Юхан, хохоча, что-то произносит.

Скоро они окажутся в самой высокой точке.

– Убью, д-дьявол!

Кто-то толкает ее в спину. Жанетт видит, что мужчина не в состоянии контролировать свои движения. Алкоголь сделал его ноги слишком длинными, суставы закостеневшими, а оглушенную нервную систему – слишком медлительной.

Мужчина спотыкается и мешком валится на землю.

Жанетт поднимает взгляд. Косо свисают, болтаются ноги Юхана и Софии.

Корзина ненадолго останавливается.

Мужчина поднимается. Лицо в царапинах от камешков и асфальта.

Детский плач.

– Папа!

Малышка лет шести, в руке розовая сахарная вата.

– Пойдем, папочка! Я хочу домой.

Мужчина не отвечает. Он озирается в поисках противника, на которого можно было бы излить свое разочарование.

Жанетт, движимая полицейским рефлексом, действует не раздумывая. Она касается плеча мужчины и произносит:

– Послушайте, успокойтесь-ка.

Ее цель – направить мысли скандалиста по другому пути. Увести его от недовольства.

Мужчина оборачивается. Глаза мутные, красные. Печальные и разочарованные, почти пристыженные.

– Папа… – повторяет девочка, но мужчина не реагирует. Он таращится в никуда, взгляд расфокусирован.

– Ты еще кто такая? – Он стряхивает руку Жанетт. – Пошла на хрен!

У него изо рта пахнет чем-то едким, губы покрыты тонкой белой пленкой.

– Я только хотела…

В тот же миг Жанетт слышит, как корзина начинает падение. Вопли смешанного со страхом восторга заставляют ее сбиться, потерять бдительность.

Она видит Юхана – волосы дыбом, рот широко открыт в громком крике.

И видит Софию.

Она слышит девочку.

– Нет, папа! Нет!

И поэтому не замечает, как мужчина рядом с ней заносит руку.

Бутылка бьет Жанетт в висок, и в глазах чернеет.

Мыс Принца Эугена-Вальдемара

Подобно людям, которым всю жизнь капитально не везет, но которые все же не теряют надежды, Жанетт Чильберг в своей полицейской ипостаси испытывала стойкое отвращение ко всему, от чего хоть немного веяло пессимизмом.

Она никогда не сдавалась. Поэтому когда сержант Шварц, словно провоцируя ее, принялся ныть о плохой погоде, усталости и о том, что они застряли на месте в поисках Юхана, последовала единственно возможная реакция.

Лицо Жанетт налилось краской.

– Ну и черт с тобой! Катись домой, все равно от тебя толку ни хрена!

Подействовало. Шварц попятился, как пристыженный пес, а Олунд индифферентно остался стоять. Жанетт так разозлилась, что рана под повязкой запульсировала.

Немного успокоившись, Жанетт со вздохом махнула на Шварца обеими руками:

– Понял? Ты свободен.

– Идем… – Олунд взял Шварца за локоть, намереваясь увести. Сделав несколько шагов, он обернулся к Жанетт, изобразив на лице оптимизм.

– Мы присоединимся к тем, на Бекхольмене. Может, там от нас будет больше пользы?

– Нет, не “мы”. Шварц едет домой. Ясно?

Олунд молча кивнул в ответ, и вскоре Жанетт осталась одна.

Сейчас она стояла, широко раскрыв глаза и окоченев от холода, напротив кормы корабля-музея “Васа”, и ждала Йенса Хуртига – тот, едва получив известие об исчезновении Юхана, прервал отпуск, чтобы принять участие в поисках.

Увидев полицейскую машину без маркировки, медленно приближавшуюся со стороны Галэрпаркена, Жанетт поняла: это Хуртиг, а с ним кто-то еще. Свидетель, который утверждает, что видел какого-то мальчика одного у воды вчера поздно вечером. Они с Хуртигом уже говорили по рации, и Жанетт понимала: не стоит слишком надеяться на показания этого свидетеля. И все же она убеждала себя не отказываться от надежды, будь та надежда тщетная или нет.

Жанетт попыталась собраться с мыслями и восстановить события последних часов.

Юхан и София исчезли, они просто внезапно пропали. Прождав полчаса, Жанетт начала действовать в соответствии с инструкциями: по громкоговорителям было объявлено о том, что Юхана ищут, а сама Жанетт топталась, сама не своя, возле информационной стойки. Завидев что-то, могущее иметь хоть какое-то отношение к Юхану, Жанетт срывалась с места, но каждый раз ей приходилось возвращаться к стойке. Незадолго до того, как ее надежды окончательно пошли прахом, появились охранники из службы безопасности парка – вместе с ними Жанетт вернулась к беспорядочным поискам. Они нашли Софию, лежащую на одной из гравийных дорожек и окруженную толпой. Растолкав зевак, Жанетт рассмотрела Софию. Лицо, которое совсем недавно было сама свобода, теперь, казалось, только усиливало тревогу и неопределенность. София была без сознания. Жанетт сомневалась даже, что София сможет узнать ее. Сказать, куда делся Юхан, она и подавно не в состоянии. Жанетт не могла остаться с ней – надо было искать дальше.

Прошло еще полчаса, прежде чем Жанетт связалась с коллегами-полицейскими. Но ни она, ни те двадцать с лишним полицейских, которые обследовали дно водоемов неподалеку от парка и прочесывали Юргорден, Юхана не обнаружили. Не обнаружила мальчика и ни одна из оборудованных рацией машин, экипажам которых раздали его приметы и которые патрулировали центр города.

И вот объявления снова звучат по всему парку. Сорок пять минут назад это не дало результатов.

Жанетт знала, что действовала правильно, но действовала как робот. Робот, парализованный чувствами. Такой вот оксюморон. Жесткий, холодный и рациональный с виду, но управляемый хаотичными импульсами. Злость, раздражение, страх, тревога, смятение и готовность покориться судьбе, которые она испытала в течение ночи, слиплись в один мутный ком.

Осталось единственное отчетливое чувство – ощущение собственной никчемности.

И не только в том, что касается Юхана.

Жанетт думала о Софии.

Как она там?

Жанетт звонила ей несколько раз, но безрезультатно. Если бы София знала что-нибудь о Юхане, она ведь позвонила бы? Или ей известно нечто такое, что ей надо собраться с силами, чтобы сообщить об этом?

Наплевать, подумала Жанетт и прогнала мысли, на которых лучше не останавливаться. Надо сосредоточиться.

Машина остановилась, и из нее вылез Хуртиг.

– Вот черт. Выглядит неважно. – Он кивнул на обмотанную бинтами голову Жанетт.

Жанетт знала, что все выглядит хуже, чем есть на самом деле. Рану от удара бутылкой зашили сразу, но бинт, куртка и футболка были в крови.

– Все нормально. И тебе не обязательно было отказываться от Квиккйокка из-за меня.

Хуртиг пожал плечами:

– Глупости. Да и что мне там делать? Снеговиков лепить?

В первый раз за двенадцать часов Жанетт улыбнулась:

– Далеко успел уехать?

– До Лонгселе. Надо было только спрыгнуть с перрона, сесть на автобус и вернуться в Стокгольм.

Они коротко обнялись. Ничего больше говорить не надо. Жанетт знала: Хуртиг понимает, как она благодарна ему за то, что он приехал.

Жанетт открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья и помогла выйти пожилой даме. Пока Хуртиг показывал женщине фотографию Юхана, Жанетт поняла: на свидетельство старухи полагаться не стоит. Та не смогла даже сказать точно, какого цвета одежда была на Юхане.

– Вы видели его именно здесь? – Жанетт указала на каменистый берег возле мостков, где покачивался пришвартованный плавучий маяк “Финнгрунд”.

Старуха кивнула. Она дрожала от холода.

– Он лежал среди камней, спал, я стала трясти его, чтобы привести в чувство. Ну и ну, сказала я ему. Пьяный. Такой молодой – и уже…

– Да-да. – Жанетт теряла терпение. – Он что-нибудь говорил?

– Да у него язык заплетался. Если и сказал что – я не разобрала.

Хуртиг вынул фотографию Юхана и показал женщине еще раз: – Но вы все же не можете сказать точно, что видели именно этого мальчика?

– Ну, я говорила, что у него были волосы того же цвета, но лицо… Трудно сказать. Он же пьяный был.

Вздохнув, Жанетт пошла по подъездной дорожке вдоль каменистого берега. “Пьяный? – подумала она. – Юхан? Чушь собачья”.

Посмотрела на лежащий напротив Шеппсхольмен, тонувший в болезненно-сером тумане.

И откуда этот адский холод?

Жанетт спустилась к воде, шагнула на камни:

– Вот здесь он лежал? Вы уверены?

– Уверена, – решительно сказала женщина. – Где-то здесь.

Где-то здесь, подумала Жанетт, наблюдая, как почтенная дама протирает толстые стекла очков полой пальто.

Ее охватило разочарование. Единственное, что у них есть, – эта вот полуслепая тетушка, которая, как бы ни хотелось Жанетт надеяться на противоположное, просто плохой свидетель.

Жанетт присела на корточки, ища доказательств того, что Юхан был здесь. Лоскут одежды, сумку, ключи. Что угодно.

Но вокруг были только холодные камни, блестящие от морских волн и дождевой воды.

Хуртиг повернулся к женщине:

– А потом он отсюда ушел? К Юнибаккену?[90]

– Нет… – Женщина вынула из кармана пальто носовой платок и громко высморкалась. – Пошел, ноги заплетались. Так напился, что еле держался прямо…

Жанетт начала свирепеть:

– Но он ушел вон туда? К Юнибаккену?

Старуха кивнула и снова высморкалась.

В этот момент мимо них по Юргордсвэген проехала машина спецтранспорта, судя по звуку сирены – куда-то в глубь острова. – Опять ложная тревога? – Хуртиг пристально посмотрел на Жанетт.

Та покачала головой. Она совсем упала духом.

Она уже в третий раз слышала сирену “скорой помощи”, но ни в одной из тех машин не было Юхана. – Я звоню Миккельсену, – сказала Жанетт.

– В уголовную полицию? – озадаченно уточнил Хуртиг.

– Да. На мой взгляд, он – лучший для подобных случаев. – Жанетт распрямилась и быстро зашагала по камням к дорожке, ведущей наверх.

– Ты имеешь в виду преступления против детей? – Хуртиг тут же пожалел о сказанном. – Я хочу сказать – мы ведь не знаем, в чем дело.

– Может, и не против детей, но исключать такую версию нельзя. И это Миккельсен организовывал поиски на Бекхольмене, в “Грёна Лунд” и на Вальдемарсудде.

Хуртиг кивнул и с жалостью поглядел на нее.

Да брось, подумала Жанетт и отвернулась. На хрен мне не нужно сочувствие. Я тогда совсем расклеюсь.

– Я звоню ему.

Вынув мобильный телефон, Жанетт обнаружила, что он разрядился, и в ту же минуту из машины Хуртига, припаркованной метрах в десяти, послышался треск рации.

Жанетт все поняла, и тело словно налилось свинцом.

Как будто вся кровь стекла в ноги и потащила ее под землю.

Юхана нашли.

Каролинская больница

Сначала бригада “скорой” решила, что мальчик мертв.

Его нашли возле старинной мельницы на Вальдемарсудде. Дыхание и мозговая деятельность едва угадывались.

Мальчик сильно пострадал от переохлаждения, к тому же в течение необычно холодной августовской ночи его явно несколько раз рвало.

Кислота из желудка попала в легкие, и врачи опасались внутренних повреждений.

Когда Жанетт села в “скорую”, которая должна была отвезти ее сына в отделение интенсивной терапии Каролинской больницы, было уже начало одиннадцатого.

Палата была затемнена, но слабый свет предвечернего солнца пробивался сквозь жалюзи, и полосы оранжевого света образовали узор на голой груди Юхана. Ритмично мигающие датчики аппарата искусственного кровообращения отбрасывали свет на кровать. Жанетт словно очутилась во сне.

Она погладила сына по руке, бросила взгляд на измерительный прибор, стоящий возле кровати.

Температура тела начинает приближаться к нормальной.

Почти тридцать шесть градусов.

Жанетт знала, что в крови Юхана обнаружили высокое содержание алкоголя. На момент поступления в больницу – почти три промилле.

Она ни на минуту не сомкнула глаз, тело онемело. Жанетт не могла даже определить, насколько в такт бьется сердце и пульсирует рана на лбу. Незнакомые мысли эхом отдавались в голове – разочарованные, злые, испуганные, безумные и пораженческие одновременно.

Она всегда была рациональным человеком. До этого самого дня.

Жанетт смотрела на лежащего сына. В первый раз он лежит в больнице. Нет, во второй. Первый раз был тринадцать лет назад, когда он родился. В тот раз она, Жанетт, была совершенно спокойна. Так хорошо подготовилась, что предугадала кесарево сечение еще до решения врачей.

А сейчас у нее не было шанса подготовиться.

Жанетт крепче сжала руку сына. Все еще холодная, но теперь у Юхана более расслабленный, спокойный вид. В палате тишина, только жужжат и гудят аппараты.

– Эй, – прошептала она, сознавая, что человек даже без сознания может слышать. – Врачи думают, что все будет хорошо.

Тут она прервала свою попытку вдохнуть в Юхана надежду.

Врачи думают? Скорее не знают, что сказать.

Когда Юхана привезли сюда, поднялся страшный переполох. Врачи уложили мальчика на койку головой вниз и принялись удалять то, что скопилось у него в дыхательных путях.

Частицы жидкости. Могло оказаться, что ткани легких повреждены кислотой.

В худшем случае.

Ее отчаянные вопросы и объяснения врачей – деловитые, но бессодержательные.

Злость и разочарование порождали один и тот же вопрос: почему, черт вас дери, вы ничего не знаете?

Врачи могли рассказать об ЭКГ-контроле, кислороде и трубках капельницы, объяснить, каким образом вставленный в пищевод зонд помогает контролировать температуру тела и как аппарат искусственного кровообращения восстанавливает общую температуру.

Они могли рассказать о критическом охлаждении, о том, какие последствия для человека может иметь долгое пребывание ночью в холодной воде, под дождем и сильным ветром.

Могли сообщить, что алкоголь расширяет кровеносные сосуды, отчего температура тела катастрофически падает, что при понижении уровня сахара в крови возрастает риск поражений мозга.

Могли рассказать, могли объяснить.

Говорили, что, с их точки зрения, опасность вроде бы миновала, сообщали, что содержание газов в крови и рентгеновский снимок легких на первый взгляд выглядят ободряюще.

Что это означает?

Газы в крови? На первый взгляд? Что, с их точки зрения, опасность, кажется, миновала?

Они думают. Но наверняка ничего не знают.

Если Юхан в состоянии слышать, то он слышал все, что говорилось в этой палате. Она, Жанетт, не может солгать ему. Она положила руку на щеку сына. Никакой лжи.

В палату вошел Хуртиг, и поток мыслей Жанетт прервался.

– Как он?

– Он жив, и он поправится. Все спокойно, Йенс. Поезжай домой.

Бандхаген

Молния ударяет в землю сто раз в секунду, что составляет около восьми миллионов раз в день. Самая сильная в этом году гроза обрушилась на Стокгольм, и в двадцать две минуты одиннадцатого молния ударила в два места одновременно. В Бандхагене на юге, а также неподалеку от Каролинской больницы в Сольне.

Сержант уголовной полиции Йенс Хуртиг стоял на больничной парковке, собираясь ехать домой, когда телефон снова зазвонил. Прежде чем ответить, Йенс открыл дверцу машины и забрался на водительское сиденье. Звонок был от начальника полицейского управления Денниса Биллинга. Тот явно хотел знать, что случилось.

Йенс сунул наушник в ухо и произнес в трубку:

– Хуртиг.

– Я слышал, вы нашли мальчика Жанетт. Как он? – Шеф явно беспокоился.

– Ему дали снотворное, Жанетт там с ним. – Хуртиг сунул ключ в зажигание и завел машину. – Слава богу, угрозы для жизни как будто нет.

– Отлично, отлично. Тогда, надо надеяться, она вернется через несколько дней. – Шеф пожевал губами. – А как насчет тебя?

– В смысле?

– Устал или сможешь съездить в Бандхаген насчет одного дела?

– Вы о чем?

– Я хочу сказать… сейчас, когда Чильберг не на работе, у тебя появился шанс проявить себя. Написать отчет, произвести хорошее впечатление, если ты понимаешь, о чем я.

– Отлично понимаю. – Йенс повернул на Норра-Ленкен. – Что за дело?

– Нашли мертвую женщину, возможно изнасилованную.

– Хорошо. Еду прямо сейчас.

– Вот такие темпы мне нравятся. Ты отличный мужик, Йенс.

Увидимся завтра.

– Конечно.

– И вот еще что… – Биллинг сглотнул. – Передай Жанетт – я не против, если она какое-то время посидит дома, с сыном. Честно говоря, я считаю, что ей бы надо получше заботиться о своей семье. Я слыхал, Оке от нее ушел.

– В смысле? – Хуртигу начинали надоедать намеки шефа. – Хотите, чтобы я сказал ей – оставайся дома, потому что шеф считает, что женщинам нечего делать на службе, а надо им сидеть дома и хлопотать вокруг мужа и детей?

– Черт, Йенс, ну перестань. Я думал, мы поняли друг друга и… – То, что мы мужчины, – перебил Хуртиг, – не означает, что у нас одинаковые взгляды на жизнь.

– Ну конечно нет. – Шеф вздохнул. – Я подумал, может быть… – Не знаю, не знаю. До скорого. – Хуртиг нажал “отбой”, не дожидаясь, пока Биллинг сморозит еще какую-нибудь ерунду или отпустит очередную дурацкую шутку.

Возле съезда на Сольну он окинул взглядом “Пампас Марину”[91] и ряды парусных лодок.

Лодка, подумал он. Куплю себе лодку.

На школьную спортплощадку Бандхагена обрушился дождь. Сержант уголовной полиции Йенс Хуртиг натянул капюшон и захлопнул дверцу машины. Огляделся, узнал местность.

Несколько раз он бывал здесь в качестве зрителя, когда Жанетт Чильберг играла в составе полицейской сборной. Он вспомнил свое удивление тому, что она так здорово играет – лучше многих игроков-мужчин, а в роли атакующего полузащитника и вовсе изобретательнее их всех. Пробивала открывающиеся подачи, видела пространство как никто.

Хуртиг с удивлением замечал, что Жанетт-футболистка ведет себя на поле так же, как Жанетт-начальница – в кабинете. Авторитетно, но без давления.

Когда в какой-то момент игры ее товарищи по команде начали возбужденно жаловаться на судейство, она встала между ними, утихомиривая скандалистов. Ее слушал даже судья.

Хуртиг подумал: как она там? У него не было своих детей, да он к этому и не стремился, но понимал, что Жанетт сейчас очень нелегко. Кто позаботится о ней теперь, когда Оке удрал?

Хуртиг знал, что история с убитыми мальчиками захватила Жанетт целиком.

И теперь, когда беда случилась с ее собственным сыном, Хуртигу хотелось быть для Жанетт чем-то большим, чем помощник. Хотелось быть другом.

Он ненавидел иерархию, хотя всю жизнь отлично вписывался в нее. Люди имеют разную ценность, и все в конце концов сводится к одной-единственной вещи. К деньгам. Ты – это твой конверт с зарплатой.

Он подумал о тех безымянных мальчиках. Ничто не имеет ценности в шведском обществе. Ничто, кроме системы. Но если один человек пропал, значит, должен быть и другой – тот, кто его потерял.

Классовое общество никто не отменял, просто классы теперь называются по-другому. Знать, духовенство, мещане и крестьяне – или высшее общество и низшее общество. Рабочие или капиталисты.

Мужчины или женщины. Не играет роли.

Сейчас “умеренные”[92] называют себя новой рабочей партией, хотя пекутся в первую очередь о самых толстых кошельках. А в самом низу общественной пирамиды – те, у кого вообще нет кошелька. Те, у кого нет документов.

Опечаленный, Хуртиг побежал к строениям возле гравийных площадок.

Шварц и Олунд ждали его под крышей раздевалки. Увидев Хуртига, они замахали ему.

– Черт, ну и погода! – Хуртиг провел рукой по лбу, стер с глаз дождевые капли. Небо осветилось молнией, и он вздрогнул. – Боишься грозы, шеф? – Шварц кулаком ткнул его в плечо, улыбнулся. – Так что тут?

– Мертвая женщина. – Олунд пожал плечами. – Вероятно, была изнасилована, после чего ее забили насмерть. Пока рассмотреть трудновато, но ребята уже ставят палатку. Надо подождать.

Хуртиг кивнул и плотнее натянул куртку. Вдоль длинных сторон футбольного поля помещались огромные прожекторы, и Хуртиг подумал, не позвать ли дежурного, чтобы зажечь их. Но нет, это значило бы нарываться на проблемы. Журналисты наверняка слышали вызов по полицейскому каналу и могут явиться в любой момент. Галдящая толпа местных жителей – совсем не то, что ему сейчас нужно. Лучше всего действовать как можно незаметнее.

– Кто приехал? Не Рюден, а?

Олунд покачал головой:

– Нет. Биллинг сказал – Иво Андрич, потому что мы и раньше с ним работали.

– А я думал, Андрич в отпуске.

Когда Хуртиг в последний раз беседовал с судебным медиком, босниец намекнул, что после расследования по делу убитых мальчиков он вполне может позволить себе долгий отдых.

Сообщение о том, что дело считается закрытым, Андрич расценил как личную неудачу.

– Нет, вряд ли. – Олунд достал упаковку жвачки. – Я слыхал, он уволился, когда нам пришлось прекратить расследование по мальчикам-беженцам. Черт его знает, может, нам самим надо было прекратить… Хотите? – Он протянул упаковку.

Хуртиг тоже чувствовал все это – бессильное отчаяние, смирение.

Приказ спустили сверху, и Хуртиг понял: расследование прекратили, потому что мальчики были нелегальными беженцами. Детьми без удостоверения личности, которых никто не искал, и потому расследование оказалось не таким важным, как если бы речь шла о каких-нибудь светловолосых и синеглазых детках из Мёрбю или Бруммы. Идиоты чертовы, подумал Хуртиг. Душевные инвалиды.

Даже если бы им не удалось поймать убийцу, они установили бы хоть несколько имен. Но все стоит денег, а на этих детей всем наплевать.

Персоны нон грата.

То, что люди одинаково ценны, – это не абсолютная истина.

Спросив разрешения, Хуртиг сунулся в белую палатку и узнал о положении вещей, после чего повернулся и взмахнул руками; в ту же минуту резко сверкнуло, и молния залила футбольное поле белым светом.

Хуртиг аж подскочил. Нахмурился. Он явно чувствовал себя неуютно.

– Андрич скоро приедет. Техники говорят – никаких неясностей. Они уже проверили место. Первые заключения получим через пару часов.

– Что значит – никаких неясностей? – Шварц вопросительно посмотрел на него.

– Личность женщины уже установили. Рядом лежала сумочка с бумажником. На водительских правах значится “Элисабет Карлссон”. Явно изнасиловали, а потом убили. Но на этот вопрос ответит Андрич, когда осмотрит тело.

Хуртиг потер замерзшие руки.

– Техники выполняют свою работу, два патруля с собаками прочесывают район, в управлении ищут возможных родственников. Что еще надо сделать?

– Может, кофе? – Шварц невозмутимо направился к машине.

Дождевая вода с шумом лилась из водосточных труб, образуя на гравии большие лужи.

“Как у него это получается?” – подумал Хуртиг и направился следом.

Бандхаген

Въехав на парковку перед школой, Иво Андрич увидел Хуртига, Шварца и Олунда. Полицейская машина, в которой сидели все трое, выезжала с парковки. Йенс поднял руку, приветствуя его; Андрич помахал в ответ, после чего свернул и остановил машину возле большого кирпичного здания школы.

Он посидел в машине, глядя на темное, топкое от дождя футбольное поле. В одном углу – маленькая палатка криминалистов, в другом – заброшенные унылые ворота с рваной сеткой. Дождь все лил и лил, никак не показывая, что скоро кончится, но Иво решил оставаться в машине как можно дольше. Он устал и не очень понимал, что ему здесь делать. Он знал, что многие считают его лучшим в стране судебным медиком и что опытностью с ним мало кто может сравниться, но все же, все же. Его опыт, полученный за границей, мог бы обеспечить ему задания другого рода.

За границей, подумал Иво. Это значит – в Боснии. Которую он когда-то называл своей родиной.

И вот он сидит здесь, в нем клубится усталость, в глаза словно песку насыпали. Иво думал о событиях последних дней и о деле мертвых мальчиков.

Первого нашли в кустах у входа в метро “Турильдсплан”, труп почти мумифицировался.

Потом был Свартшёландет и белорусский мальчик, за которым последовал забальзамированный труп возле дорожки для игры в петанк в Данвикстулле. Все тела носили следы жестоких побоев.

Последним стал Самуэль Баи, мальчик-солдат, которого нашли повешенным на чердаке в квартале Монумент в Сканстулле.

В течение нескольких жарких летних недель эти пять случаев не выходили у него из головы, пока он бодрствовал. Иво Андрич все еще был уверен: полиция имеет дело с одним и тем же убийцей.

Расследованием руководила Жанетт Чильберг, а ее Андричу не в чем было упрекнуть. Она постаралась как следует, но в общем и целом в расследовании было полно ошибок и небрежностей. Через несколько недель расследование превратилось в нерасследование.

Один полицейский начальник и один прокурор не сделали свою работу, люди с хорошей репутацией врали о своем алиби… Недостаток рвения, который он наблюдал, в сочетании с нежеланием брать на вооружение существующие методики полностью лишили его иллюзий, а его доверие к судебной системе, и так не слишком высокое, испарилось окончательно.

Когда прокурор закрыл расследование, из Иво как будто выпустили воздух.

Андрич поплотнее натянул куртку и надел бейсболку. Открыл дверцу машины, шагнул под ливень и потрусил в направлении заградительной ленты.

Элисабет Карлссон лежала на боку, на мокром гравии возле школьного футбольного поля. Левая рука, неестественно выгнутая, без сомнения, сломана. Других видимых повреждений не было.

Иво Андрич оглядел предполагаемое место преступления. Женщина подверглась сексуальному насилию, но установление причины смерти следовало отложить до того времени, когда тело окажется в сухом хранилище патологоанатомического отделения в Сольне. Иво приказал отправить мертвую женщину туда, и санитары уложили труп в серый пластиковый мешок.

Андрич заторопился назад, к своей машине.

От увиденного ему в голову пришла одна мысль, подтвердить которую он хотел побыстрее.

Вита Берген

София Цеттерлунд страдала обширными провалами в памяти. В эти черные дыры она попадала в своих снах и во время бесконечных прогулок. Иногда, если до ее обоняния долетал какой-нибудь запах или кто-нибудь по-особому смотрел на нее, дыры расширялись. Стоило ей услышать, как хрустит гравий под деревянными башмаками, или увидеть чью-нибудь широкую спину на улице – и в мозгу вновь возникали картины. В такие моменты словно беспощадный смерч проносился через точку, которую София называла “я”.

Она знала: то, что она пережила когда-то, не поддается описанию.

Жила-была маленькая девочка по имени Виктория. Когда девочке было три года, ее папа построил внутри нее комнату. Пустынное помещение, где были только боль и холод. С годами комната обзавелась прочными стенами из скорби, полом из жажды мести и увенчалась мощным потолком из ненависти.

Комната закрылась окончательно, и Виктория перестала выходить наружу.

Она и сейчас сидела там, внутри.

Это не я, подумала София. Я не виновата. При пробуждении первым, что она ощущала, была вина. Внутренние системы приготовили тело к бегству, к защите.

София из кровати потянулась за упаковкой пароксетина, проглотила со слюной две таблетки. Откинулась на подушку и стала ждать, когда затихнет голос Виктории. Не полностью, полностью он никогда не затихал, но настолько, чтобы можно было расслышать свой собственный.

Расслышать, чего хочет София.

Так что же там произошло?

Вспомнился запах. Попкорн, мокрый от дождя гравий. Земля.

Кто-то хотел отвезти ее в больницу, но она отказалась.

Потом – ничего. Абсолютная чернота. София едва помнила, как добралась до квартиры, а как попала домой из “Грёна Лунд” – и того меньше.

Который час?

Мобильный телефон все еще лежал на ночном столике. “Нокия”, старая модель – телефон Виктории Бергман. Надо избавиться от него.

Телефон показывал 07:33 и пропущенный вызов. София нажала кнопку, и на дисплее возник номер.

Незнакомый.

Через десять минут София настолько успокоилась, что смогла встать. Воздух в квартире застоялся, и София открыла окно в гостиной. Боргместаргатан лежала тихая, мокрая от дождя. Слева, из усталой августовской зелени Вита Бергена, торжественно возвышалась церковь Софии, а со стороны Нюторгет долетали запахи горячего хлеба и выхлопных газов.

Вот припаркованные машины.

В велосипедной стойке, через улицу, у одного из двенадцати велосипедов проколота шина. Вчера этого не было. Сознание цепляется за детали, хочет того София или нет.

И если кто-нибудь попросит, она сможет сказать, какого цвета велосипеды. Один за другим, справа налево или наоборот.

Даже задумываться не надо будет.

Она запомнит правильно.

Но пароксетин снимал остроту, позволял мозгу успокоиться и делал будни пригодными для жизни.

София собралась принять душ, и тут зазвонил телефон. На этот раз – рабочий.

Когда она входила в ванную, телефон все еще звонил.

Горячая вода взбодрила ее, и, вытираясь, София подумала, что скоро останется совершенно одна. И будет вольна заниматься чем хочет.

Больше трех недель назад скончались ее родители – дом загорелся, когда они были внизу, в бане. Согласно отчету пожарных, огонь возник из-за замыкания в банном агрегате.

Дом ее детства на Вермдё лежал в развалинах. Все имущество обратилось в пепел.

Дом был застрахован на четыре миллиона. Кроме того, родители Софии владели суммой на сберегательном счете – девятьсот тысяч крон, а также портфелем акций, которые при продаже обеспечат ей почти пять миллионов.

София поручила семейному адвокату, Вигго Дюреру, как можно скорее обратить акции в наличные, а деньги перевести на ее личный счет. В скором времени в ее распоряжении должно оказаться почти десять миллионов крон.

У нее будет достаточно денег, чтобы не беспокоиться о финансах до конца своих дней.

Можно закрыть практику.

Поехать куда хочешь. Начать все сначала. Стать другим человеком.

Но не сейчас, подумала она. Наверное, скоро, но не сейчас. Сейчас ей нужна рутина, которую дает работа. Работать вполсилы и ни о чем не думать. Просто делать то, что от нее ожидают. Это принесет спокойствие, необходимое, чтобы держать Викторию на расстоянии.

Вытершись, София оделась и прошла на кухню.

Заправила кофеварку, воткнула в розетку вилку лэптопа, поставила его на кухонный стол, включила.

Проверив незнакомый номер поисковиком “Эниро”, София определила, что он принадлежит полиции Вермдё, и желудок у нее свело. Неужели они что-то нашли? И если да, то что?

Она встала и налила чашку кофе, решив сохранять спокойствие и ждать. Эту проблему можно отложить на потом.

София уселась за компьютер, отыскала папку под названием “Виктория Бергман” и просмотрела двадцать пять текстовых файлов.

Все с названием “Девочка-ворона”.

Ее собственные воспоминания.

Она знала, что была больна и что требовалось собрать воедино все воспоминания. Несколько лет она вела диалог с самой собой, записывала собственные монологи, а потом анализировала их. Именно за этой работой она познакомилась с Викторией и наконец смирилась с мыслью о том, что отныне они всегда будут вместе.

Но сейчас, когда она знает, на что способна Виктория, она не позволит манипулировать собой.

София пометила все файлы, набрала в грудь воздуха и наконец нажала Delete.

Появилось диалоговое окно с вопросом, уверена ли она, что действительно хочет удалить папку.

София задумалась.

Некоторое время назад она решила стереть расшифровки бесед с самой собой, но сейчас мужество изменило ей.

– Нет, не уверена, – вслух сказала она и нажала No.

Это было как выдох.

Сейчас предметом ее беспокойства стал Гао. Мальчик без прошлого, который случайно сделался частью ее повседневности. Но случайно ли?

София встретила его в электричке, пребывая в абсолютной ясности. Она видела, что ему нелегко. Когда поезд остановился на станции “Карлберг”, они взялись за руки и без слов заключили договор.

С тех пор он жил в потайной комнате за книжным шкафом.

Ежедневные упражнения сделали его физически сильным и выносливым. К тому же он развил невероятную ментальную силу.

Размышляя, София сварила большую кастрюлю жидкой каши, наполнила термос и понесла ему. Мальчик лежал голый на постели в своей обитой мягким, темной комнате. По глазам было видно, что он где-то далеко.

Бесконечно преданный Виктории, яростно бескомпромиссный, Гао стал ее послушным орудием.

Виктория и Гао – две чужеродные части, вживленные в ее тело, но когда ее тело приняло Викторию, оно отторгло Гао.

Что ей с ним делать? Теперь, когда он скорее обуза, чем ресурс?

Хотя она потратила на уборку несколько часов, тяжелый запах мочи все еще пробивался сквозь запах моющего средства.

На полу высилась аккуратная стопка его рисунков.

София поставила термос на пол возле кровати. Вода у него рядом, в маленьком туалете.

Выйдя, София подвинула на место шкаф, скрывавший дверь, и накинула крючок. Теперь мальчик продержится до вечера.

Язык

лжет и клевещет, и Гао Лянь из Уханя должен остерегаться того, что говорят люди.

Никто не сможет застать его врасплох. Он все контролирует, и он не животное.

Животные не умеют предусматривать отклонений от привычного хода вещей. Белки, готовясь к зиме, запасают орехи в дупла деревьев, но если дупло затянет льдом, белка ничего не поймет. Орехи, которые невозможно достать, перестанут существовать для нее. Белка не будет знать, что делать, и умрет.

Гао Лянь понимает: он должен быть готов к отклонениям от привычного хода вещей.

глаза

видят запретное, и Гао должен зажмуриться и подождать, пока оно не исчезнет.

Время – это то же, что ждать, и потому – ничто.

Время – это абсолютное ничто. Ничего не стóит. Ноль. Пустота.

То, что случится потом, – противоположно времени.

Когда мускулы напряжены, живот втянут, а дыхание коротко и несет много кислорода, он становится частью общего целого. Пульс, до этого медленный, ускорится до оглушительного, и все будет существовать одновременно.

В это мгновение время больше не смехотворно, оно – всё.

Каждая секунда обретает собственную жизнь, собственную повесть с началом и концом. Колебание в сотую долю секунды может иметь роковые последствия. Провести границу между жизнью и смертью.

Время – лучший друг безвольных и нерешительных.

Та женщина дала ему бумагу и карандаш. Он целыми часами сидит в темноте и рисует. Сюжеты он берет из хранилища воспоминаний, что у него внутри. Люди, которых он встречал, вещи, которых у него больше нет, и чувства, которые у него некогда были, но которые он позабыл.

Птичка с птенцами в гнезде.

Закончив, он откладывает бумагу в сторону и берет новый лист.

Не останавливается, не рассматривает нарисованное.

Женщина, которая кормит его, не правдива и не лжива, и время, бывшее до нее, для Гао больше не существует. Ничего до нее, ничего после.

Время – ничто.

Всё в нем повернуто внутрь, к механике воспоминаний.

Бистро “Амика”

Выйдя из палаты Юхана, Жанетт направилась к кафе у входа в больницу. Она мало того что полицейский – она женщина-полицейский, а это значит, что откладывать работу ей нельзя даже в таких обстоятельствах. Иначе при случае эта ситуация может обернуться против нее.

Двери лифта открылись, и Жанетт вышла в людскую сутолоку холла. Подняла голову, увидела движение, улыбки. Сделала глубокий вдох: воздух здесь был полон жизни. Ей тяжело было признаться себе в этом, но она понимала: необходимо хоть на полчаса отвлечься от тревожного бодрствования у постели сына в палате с застоявшимся воздухом.

Хуртиг принес поднос, на котором дымились две чашки кофе в компании двух булочек, поставил на стол, сел. Жанетт взяла чашку, отпила горячего кофе. В животе потеплело, захотелось курить.

Хуртиг взял свою чашку и пытливо посмотрел на Жанетт. В его взгляде было что-то осуждающее, и Жанетт это не понравилось.

– Ну как он? – спросил Хуртиг.

– Все под контролем. Никто не знает, что с ним случилось, и это сейчас хуже всего.

Это чувство было ей знакомо со времен детства Юхана – когда он прибегал, безутешно рыдая, и не мог объяснить, что случилось. У него просто не было слов. Жанетт верила, что те времена прошли навсегда.

Ну и вот.

Даже София не могла рассказать, что произошло. Откуда же Юхану взять слова?

– Понимаю, но кое о чем вам можно будет поговорить, когда ему станет лучше и его отпустят домой. Так?

– Конечно. – Жанетт вздохнула. – Но от сидения в одиночку в этой тишине я просто с ума схожу.

– Разве Оке не приехал? Или твои родители?

Жанетт пожала плечами:

– У Оке выставка в Польше, и он собирался домой, но когда мы нашли Юхана, он… – Она снова пожала плечами. – Да не так много он может сделать. А мама с папой уехали в Китай по пенсионной путевке. Месяца два их не будет. – Жанетт заметила, что Хуртиг хочет что-то сказать, но перебила его: – Как дела в Бандхагене?

Хуртиг бросил в чашку кусочек сахару, помешал.

– Иво еще не вынес свой вердикт, так что – ждем.

– А что говорит Биллинг?

– Помимо того, что тебе надо посидеть дома с Юханом и что в разводе виновата ты? – Хуртиг вздохнул и отпил кофе.

– Так и сказал, глист несчастный?

– Ага. Прямо и без церемоний. – Хуртиг закатил глаза.

Жанетт почувствовала себя выдохшейся и никчемной.

– Вот черт, – пробормотала она и рассеянно оглядела кафе.

Хуртиг молча взял булочку, отломил кусочек, сунул в рот. Видно было, что его что-то гнетет.

– О чем задумался?

– Ты не забыла об этом деле, верно? – поколебавшись, спросил он. – По тебе заметно. Ты до чертиков злишься, что дело забрали у нас. – Он смахнул застрявшие в щетине крошки.

– В смысле? – Жанетт рывком очнулась от своей полудремы. – Не придуривайся. Ты знаешь, о чем я. Лундстрём – гнусная свинья, но это не он…

– Прекрати! – снова перебила Жанетт.

– Но… – Хуртиг взмахнул рукой и пролил кофе.

Жанетт механически взяла салфетку и вытерла лужицу, прогнав мысль о том, что ей, вероятно, впредь стоит вытирать только за собой. Прогнала мысль прежде, чем та успела пустить корни. Сосредоточилась.

– Послушай-ка, Йенс… – Она помолчала, подумала. – Я не меньше тебя разочарована тем, как все обернулось, по-моему, все просто дерьмово. Но я же не дура. Экономически неоправданно…

– Дети-беженцы. Хреновы незаконные дети-беженцы… экономически неоправданно. Тьфу. – Хуртиг поднялся, и Жанетт увидела, как он взбудоражен.

– Сядь. Я не договорила. – Жанетт сама поразилась, насколько решительно звучит ее голос, притом что она совершенно вымотана.

Хуртиг вздохнул и снова сел.

– Сделаем так… Мне нужно позаботиться о Юхане, и я не знаю, сколько времени это займет. Ты расследуешь случай с женщиной в Бандхагене, и это, естественно, дело первоочередной важности. – Жанетт сделала паузу и продолжила: – Но мы с тобой оба понимаем, что у нас будет время и на кое-что еще… Понимаешь, о чем я? – Жанетт заметила, как у Хуртига загорелись глаза, и ощутила и в себе какой-то огонь. Чувство, которое она почти забыла. Энтузиазм.

– Хочешь сказать – мы продолжим, но втайне?

– Именно. Но это – между нами. Если все выплывет наружу, мы оба спалимся.

Хуртиг улыбнулся:

– Вообще-то я уже послал несколько запросов, на которые надеюсь получить ответ в течение недели.

– Отлично, Йенс. – Жанетт ответила на улыбку Хуртига. – Ты молодец, но нам придется действовать очень осторожно. Кому ты посылал запросы?

– По словам Андрича, у парня с Турильдсплан в крови были следы пенициллина, помимо наркотиков и обезболивающего.

– Пенициллин? И что это значит?

– Что парень контактировал с кем-то из больничного персонала. Скорее всего, с врачом, работающим с беженцами, которых скрывают и у которых нет документов. Одна моя знакомая работает в Шведской церкви, она обещала назвать несколько имен, насчет которых можно подумать.

– Вот это да. А я связалась с Женевой, с Управлением верховного комиссара ООН по делам беженцев. – Жанетт чувствовала, как к ней понемногу возвращается представление о будущем, как возникает что-то помимо одного бездонного “сейчас”. – И вот у меня появилась одна мысль.

Хуртиг ждал.

– Что ты думаешь о составлении профиля преступника?

Хуртиг с удивлением взглянул на нее.

– Где мы возьмем психолога, который согласится участвовать в неофициальном… – начал он, и тут его осенило. – А-а, ты имеешь в виду Софию Цеттерлунд?

Жанетт кивнула:

– Да, но я еще ее не просила. Хотела сначала поговорить с тобой. – Черт, Жанетт, – широко ухмыльнулся Хуртиг, – ты лучший начальник из всех, что у меня были.

И ведь он на самом деле так думает, поняла Жанетт.

– Это греет. Сейчас-то я не чувствую себя лучшим в мире начальником.

Жанетт задумалась о Юхане, о своем разводе. Что же дальше? В эту минуту она ничего не знала о том, что ждет в будущем лично ее. В перспективе угадывалось одинокое бдение над Юханом. Со всей определенностью одинокое. Оке перебрался к своей новой женщине, галеристке Александре Ковальской, на чьей визитной карточке значилось “реставратор”. Звучит так, будто она набивает тряпками издохших зверей. Создает мнимую жизнь из того, что умерло.

– Выйдем, покурим? – Хуртиг поднялся, словно догадавшись, что мысли Жанетт необходимо прервать.

– Ты же не куришь?

– Иногда можно сделать исключение. – Хуртиг достал из кармана пачку и протянул Жанетт. – Я не разбираюсь в сигаретах, но вот, купил для тебя.

Жанетт взглянула на пачку, рассмеялась:

– Ментоловые?

Оба надели куртки и вышли на улицу. Дождь начал утихать, над горизонтом виднелась полоса светлого неба. Хуртиг зажег сигарету, передал ее Жанетт и зажег еще одну, себе. Глубоко затянулся, кашлянул и выдул дым из ноздрей.

– Останешься жить в доме? Потянешь? – спросил он.

– Не знаю. Но должна попытаться ради Юхана. К тому же у Оке дела пошли, картины начали продаваться.

– Да, я читал рецензию в “Дагенс Нюхетер”. Они такие лиричные. – Тошно сознавать, что ты двадцать лет субсидировала его работу, а потом тебе не дают собрать плоды.

Галеристка и реставратор Александра этим летом связалась с Оке, а потом все получилось очень быстро. Оке, оказавшийся одной из ярчайших звезд на небосклоне шведского искусства, оставил Жанетт ради более молодой и красивой Александры.

Жанетт и в голову никогда не приходило, что они с Юханом так мало значат для Оке. Что он не колеблясь повернется к ним спиной и уйдет.

Хуртиг посмотрел на нее, щелчком отбросил окурок и открыл дверь:

– “Вверх – как солнце…”[93]

Хуртиг обнял ее, и Жанетт ощутила, как ей это нужно, но она понимала: ласка может быть полой, как стволы отживших свой век деревьев. Я не способна отличить умершее от живущего, подумала она, собираясь с духом, перед тем как вернуться в тишину палаты и сесть рядом с Юханом.

Патологоанатомическое отделение

Каждое свершившееся в прошлом деяние дает начало тысячам вероятностей, которые стремятся к новым заключениям.

Для Иво Андрича смерть всегда выглядела одинаково, несмотря на то что причины ее бывали разными в каждом конкретном случае.

По дороге из Бандхагена в Сольну Иво обдумывал увиденное. Причина смерти лежала далеко за пределами здравого смысла, а границу устанавливал мозг больного человека.

Исходя из увиденного на месте преступления, Иво уже сейчас знал, что случилось с женщиной, и чувствовал облегчение. Все могло быть гораздо хуже.

Оказавшись в Сольне, он поспешил в секционную – ему хотелось получить подтверждение своей теории. Требовалось только хорошее освещение.

Осмотрев обнаженное тело Элисабет Карлссон, лежавшее на столе из нержавеющей стали, Андрич меньше чем за минуту понял, что стало причиной ее смерти. Гипотеза, пришедшая ему в голову, оказалась верной.

На животе и груди женщины раскинулся красновато-коричневый узор в форме папоротника, а на левой руке виднелся глубокий ожог величиной с монету в одну крону. Все было ясно как день.

Просто, как в учебнике.

Элисабет Карлссон оказалась неправдоподобно невезучей женщиной.

Вита Берген

София выключила компьютер и закрыла крышку. Теперь, когда она решила все-таки не стирать связанные с Викторией файлы, ей как будто стало легче.

Но счастлива ли она? София не знала.

Меньше года назад она была счастлива. Во всяком случае, она так думала. И ведь ей этого хватало?

Потом все оказалось только видимостью, но это не значило, что ее чувства были ненастоящими. Она хранила верность, она была готова сделать все для того Лассе, с которым жила. Но Лассе методично, последовательно разрушал их существование, и она могла лишь смотреть, не в силах ничего сделать.

Все уничтожено, смешано с грязью.

Иные воспоминания оказались слабыми, и полгода спустя она видела только расплывчатые картинки. Нечеткие фотографии с ненаведенным фокусом.

София поднялась, подошла к мойке, наполнила раковину водой.

Ларс Петтерссон, бывший ее спутником жизни больше десяти лет, ее лучший друг, мужчина, с которым были связаны все ее мечты. Торговый агент Ларс, который работал неделю в Германии и неделю – дома. Надежный Лассе, который мог бы стать отцом ее детей. Который всегда дарил ей цветы.

От горячей воды кожа на руках сморщилась и покраснела, ее защипало, но София не вынимала рук из воды. Она испытывала себя, заставляла себя терпеть.

А еще Ларс Петтерссон оказался женатым мужчиной, семья которого жила где-то в Сальтшёбадене. Который каждую вторую неделю уезжал – но не в Германию, а к своей семье, и который никогда не проводил отпуск с ней, Софией.

Ларс Петтерссон, который был отцом Микаэля.

Связь с Микаэлем София поддерживала только потому, что хотела отомстить Лассе. Теперь все казалось бессмысленным. Пустым и убогим. Лассе мертв, а Микаэль больше не вызывал у нее интереса, несмотря на соблазн открыть ему, кто она на самом деле.

В последние месяцы они виделись урывками, так как Микаэль был завален делами на работе и надолго уезжал. Когда он бывал дома, дела, в свою очередь, наваливались на Софию, и в те немногие дни, когда им случалось поговорить, Микаэль бывал угрюмым и недовольным, отчего София подозревала, что он встречается с другой.

Я выдыхаюсь, подумала София и наконец вытащила руки из воды. Открутила кран, сунула руки под ледяную воду. Сначала было приятно, потом руки замерзли, и Софии снова пришлось заставлять себя держать руки под струей. Надо победить боль.

Чем больше ей открывалось, тем меньше ей был нужен Микаэль. Я его мачеха, думала она, и в то же время – его любовница. Но сказать ему правду невозможно.

София закрутила кран, спустила воду из раковины. Вскоре руки начали приобретать нормальный цвет, и когда боль отпустила, София снова уселась за кухонный стол.

Перед ней лежал телефон. Надо позвонить Жанетт. Но что-то в ней сопротивлялось этому. София не знала, что говорить. Что следует говорить.

Тревога ударила в солнечное сплетение, и София схватилась за живот. Сердце сильно забилось. София дрожала, силы утекали из нее, словно ей вскрыли артерию. Лоб горел. София чувствовала, что теряет самообладание и понятия не имеет, что собирается сделать ее тело.

Удариться головой о стену? Беспомощно выброситься из окна? Закричать?

Нет, надо слушать настоящий голос. Голос, который подтвердит: она существует, от нее не отмахнешься. Только он может сейчас заглушить внутренний голос. София потянулась за телефоном. Жанетт Чильберг ответила после десяти гудков.

На линии были помехи. Фоновый шум, который прерывался как будто пощелкиванием. София выдавила:

– Как он там?

Речь Жанетт тоже прерывалась, как все звуки на том конце. – Мы нашли его. Он живой, лежит рядом со мной. Пока этого достаточно.

Твое дитя лежит рядом с тобой, подумала она. А Гао – здесь, со мной.

Ее губы задвигались, и она услышала собственный голос:

– Я могу приехать сегодня.

– Отлично. Приезжай через пару часов.

– Я могу приехать сегодня. – Эхо ее голоса заметалось между стенами кухни. Она повторяет собственные слова? – Я могу приехать сегодня. Я могу…

Юхана искали всю ту ночь, которую София провела дома с Гао.

Они спали. И все. Или?..

– Я могу приехать сегодня.

Неуверенность ширилась и росла в ней, и София вдруг поняла, что понятия не имеет, что происходило после того, как они с Юханом сидели в корзине “Свободного падения”.

Откуда-то издалека донесся голос Жанетт:

– Хорошо, тогда увидимся. Мне тебя не хватает.

– Я могу приехать сегодня. – Телефон уже молчал. Взглянув на дисплей, София увидела, что разговор длился двадцать три секунды.

София вышла в прихожую, обуться и одеться. Сапоги на калошнице оказались сырыми, словно в них недавно выходили.

София принялась внимательно рассматривать их. Желтый лист приклеился к пятке левого сапога, в шнуровку обоих набилось сосновых иголок и травы, а подметки были в засохшей грязи.

Успокойся, велела она себе. Недавно шел сильный дождь. Сколько времени надо, чтобы просохли кожаные сапоги?

София потянулась за курткой. Куртка тоже оказалась влажной, и София стала рассматривать ее внимательнее.

На одном рукаве дыра, сантиметров пять в длину. В потертой хлопчатобумажной подкладке София нашла несколько мелких камешков.

Из кармана что-то торчало.

Что там еще, черт возьми?

Карточка, снятая “поляроидом”.

Глянув на фотографию, София перестала понимать, чему верить.

На карточке была она сама, лет десяти, на пустынном берегу.

Дует сильный ветер, и ее длинные светлые волосы летят почти параллельно земле. Из песка торчит ряд сломанных деревянных шестов, а на заднем плане виден приземистый маяк в красно-белую полоску. Силуэты чаек светятся на фоне серого неба.

Сильно забилось сердце. Фотография ничего не говорила Софии, место было ей совершенно незнакомо.

прошлое

Она не спит, прислушиваясь к его шагам, и играет, что она – часы. Когда она лежит на животе – это шесть, на левом боку – девять, а когда на спине – это полночь. Поворачивается на правый бок – и вот уже три часа, снова на живот – шесть. На левый бок – девять, на спину – снова полночь. Если она сможет управлять часами, то он не поймет, сколько времени на самом деле, и оставит ее в покое.

Он тяжелый, его спина поросла волосом, он вспотел и воняет аммиаком – два часа возился с машиной, которая разбрасывает удобрения. Ругательства из сарая были слышны даже в ее комнате.

Костлявые бедра давят ей на живот. Она лежит, уставившись в потолок над его резко ходящими вверх-вниз плечами.

Потолок покрыт датским флагом: дьявольский крест, цвета – кроваво-красный и скелетно-белый.

Проще делать, как он хочет. Гладить его по спине, стонать ему в ухо. Тогда все сократится до устойчивых пяти минут.

Когда пружины старой кровати перестают скрипеть и он уходит, она поднимается и идет в туалет. Надо смыть вонь от удобрений.

Он механик из Хольстебро, и она зовет его Хряк из Хольстебро – по породе свиней, которую издавна разводят в этой местности. Обычно их забивают на мясо.

Его имя она записала в свой дневник вместе с другими, а первым в списке идет ее фермер-свиновод, которому она должна быть благодарна за крышу над головой.

Довольно хорошо образованный, юрист или вроде того. Когда не режет свиней на ферме – работает в Швеции. За глаза она зовет его Немчик.

Немчик гордится тем, что работает старыми, проверенными способами. Ютландскую свинью следует опалить, а не обваривать, чтобы удалить щетину.

Она откручивает кран и трет щеткой руки. Пальцы опухли из-за работы со свиньями. От щетины, застрявшей под ногтями, начинается воспаление, хоть надевай рабочие перчатки, хоть нет.

Она убивает их. Убивает электрическим током, выпускает им кровь, убирает после забоя, вычищает стоки в полу, выбрасывает отходы. Однажды он велел ей убить свинью с помощью специальной маски, и она едва не применила маску к нему самому. Только ради того, чтобы увидеть, как его глаза стекленеют, точно у забитой свиньи.

Отскребясь более или менее дочиста, она вытирается и возвращается к себе.

Я не выдержу, думает она. Надо выбираться отсюда.

Одеваясь, она слышит, как заводится старый автомобиль Хряка из Хольстебро. Она отводит занавеску и выглядывает в окно. Машина выезжает со двора. Немчик направляется в сарай, чтобы продолжить с удобрениями.

Она решает уйти на Грисетоудден и, наверное, по мосту Оддесунд.

Ветер проникает под одежду, и хотя на ней кофта и ветровка, она трясется от холода, не успев дойти до заднего двора.

Она идет дальше, к железнодорожным путям, и по насыпи выходит на мыс. То и дело ей попадаются остатки дотов и бетонных бункеров времен Второй мировой войны. Мыс сужается, вскоре она видит воду уже с обеих сторон, а рельсы сворачивают налево, на мост. Метров через двести – триста – маяк.

Спустившись на берег, она понимает, что она здесь совсем одна. Дойдя до приземистого маяка в красно-белую полоску, она ложится на траву и смотрит в прозрачно-синее небо. Вспоминает, как когда-то лежала вот так и услышала голоса в лесу.

Тогда тоже дул сильный ветер, а слышала она агуканье Мартина.

Почему он исчез?

Она думает, что кто-то утопил его. Он пропал возле мостков в ту минуту, когда там появилась Девочка-ворона.

Но воспоминания расплывчаты, в них зияет провал.

Она медленно катает травинку между пальцами, наблюдает, как крутящаяся метелка меняет цвет под лучами солнца. На верхушке стебля она видит каплю росы, под которой замер муравей.

У муравья нет одной из задних лапок.

– О чем думаешь, муравьишка? – шепчет она и дует на метелку.

Ложится на бок, бережно кладет травинку на камень рядом с собой. Муравей ползет вниз по стеблю. Кажется, отсутствие лапки ему совершенно не мешает.

– Hvad laver du her?[94]

На ее лицо падает тень, откуда-то сверху раздается его голос.

В вышине пролетает стайка птиц.

Она встает и вместе с ним спускается к доту. Все занимает десять минут, потому что он не слишком вынослив.

Он рассказывает ей о войне, о тех страданиях, которые претерпели датчане во время немецкой оккупации, о том, как насиловали и оскверняли женщин.

– Og alle liderlige tyskerpiger, – вздыхает он. – Ludere var hvad de var. Knalde ud fem tusinde svin[95].

Много раз он рассказывал ей о датчанках, которые по собственному желанию вступали в связь с немецкими солдатами, и она давным-давно поняла, что сам он – Немчик, tyskerpåg.

На обратном пути она на несколько шагов отстает от него и оттирает испачканную одежду. Свитер порвался, и она надеется, что они никого не встретят. Все тело ноет – он был жестче, чем обычно, к тому же земля оказалась каменистой.

Дания – это ад на земле, думает она.

Квартал Крунуберг

В половине десятого у Хуртига зазвонил телефон. Звонил Иво Андрич из патологоанатомического отделения в Сольне. – Приветствую! Ну, что скажешь? – Хуртиг чувствовал, что ему нравится роль начальника, хоть и временная.

– Я насчет Элисабет Карлссон. Этим случаем ты занимаешься? – Пока Жанетт отсутствует, расследованием руковожу я. Что ты добыл?

Иво Андрич тяжело дышал в трубку.

– Значит, так. Во-первых, незадолго до смерти у нее был половой контакт.

– В смысле незадолго до того, как ее убили?

– Не все так просто. – Хуртиг услышал тяжкий вздох. – Гораздо запутаннее.

– Послушаем.

Хуртиг знал, что на Андрича можно положиться. По тому, насколько задумчиво высказывался судебный медик, он понял, что дело важное.

– Я уже сказал, что у нее был секс. Может, добровольный, может – нет. Пока не знаю… – Но у нее одежда изорвана!

– Успокойся немного. Дай мне объяснить.

Хуртиг пожалел, что перебил Андрича. Мог бы уже усвоить, что Андрич выполняет свою работу очень тщательно, даже если выражается запутанно.

– Прости, – сказал он. – Продолжай, пожалуйста.

– Так о чем я говорил? А. У нее был секс с кем-то. Может быть – против воли. У нее красные отметины на ягодицах, как будто ее шлепали. Но я не могу с уверенностью сказать, что речь идет об изнасиловании. Людям иногда бог знает что приходит в голову. Но по царапинам на ее спине и ногах можно сказать, что все происходило не в доме. Мы обнаружили хвою и мелкие камешки.

А теперь – нечто неправдоподобное. – Андрич замолчал.

– Что именно? Что ее убили?

– Нет, нет. Нечто другое, совершенно другое. Если не сказать – необычное. Редкостное.

– Редкостное?

– Да, именно. Ты знаком с электричеством?

– Не особенно, если честно.

Иво откашлялся.

– Но ты, может быть, знаешь, что громоотвод направляет молнию в землю и распространяет заряд по докембрийской породе? – По докембрийской породе? Так-так… – Хуртиг нетерпеливо побарабанил пальцами по краю стола.

– Прямой удар в землю опаснее. Домашний скот – например, коровы на пастбище, стоят на земле всеми четырьмя ногами, поэтому электрическое напряжение очень опасно для них.

“Куда он клонит?” – подумал Хуртиг. Наконец он сообразил, что хочет сказать Андрич.

– Обычно человек может пережить удар молнии в землю, если стоит на земле обеими ногами, – закруглил мысль патологоанатом, – но если он стоит на четвереньках или же лежит на земле, разряд поражает сердце мгновенно.

Хуртиг не верил своим ушам:

– Что? Ее изнасиловали, а потом ее убило молнией?

– Да, похоже на то. Я же говорил – редкостное дело. Ей крупно не повезло, но, как я сказал, я еще не знаю, была ли она изнасилована. А вот что ее никто не убивал, это мы знаем.

– Тогда обследуй труп дальше, а мы подождем. Я буду звонить, а ты обещай связаться со мной, если найдешь что-нибудь новое.

Ладно?

– Конечно. Удачи. – И Андрич нажал “отбой”.

Хуртиг откинулся на спинку стула и задумался, глядя в потолок.

В тех случаях, когда за изнасилованием следует убийство, можно подозревать, что жертва знала преступника и была убита именно по этой причине.

Хуртиг по внутренней связи набрал номер Олунда и спросил:

– Кто допрашивал мужа Элисабет Карлссон?

Олунд кашлянул:

– Шварц этим занимался. Выяснилось что-то новое?

– Да, в некотором роде. Потом расскажу, а теперь надо еще раз вызвать ее мужа, я хочу сам с ним поболтать.

– Ладно. Я это организую.

Каролинская больница

Со словами “Ну и погода!” София вошла в палату. Она неуверенно улыбалась, и Жанетт выжидательно улыбнулась ей. Конечно, она была рада снова видеть Софию, но в лице подруги что-то изменилось, появилось нечто, чего Жанетт пока не могла понять.

Дождь молотил по окнам, время от времени комната освещалась молниями. Жанетт и София стояли друг напротив друга.

София обеспокоенно смотрела на Юхана. Жанетт подошла и погладила ее по спине.

– Привет. Как я рада тебя видеть, – прошептала она.

София, откликаясь на жест, обняла Жанетт.

– Какой прогноз? – спросила она.

Жанетт улыбнулась:

– Если ты о погоде, то вот такой. – Легкий тон получился сам собой. – А что касается Юхана, то прогноз хороший. Начинает приходить в себя. Глаза двигаются под веками. – Лицо мальчика все еще было бледным, и она погладила сына по руке.

Врачи в конце концов дали однозначно положительный ответ о состоянии Юхана, поэтому так хорошо было оказаться в обществе кого-то, кто больше, чем коллега. С кем-то, кому ты не начальник.

София расслабилась и снова стала похожа на себя.

– Да не грузись ты, – сказала Жанетт. – Не твоя вина, что он потерялся.

София серьезно взглянула на нее:

– Может, и нет. Но мне стыдно, что я запаниковала. Я хочу, чтобы на меня можно было положиться, но до этого явно далеко.

Жанетт вспомнила, какой была София в парке. Совершенно выбитая из колеи, она лежала лицом в землю и плакала. Она была в отчаянии.

– Надеюсь, ты простишь меня за то, что я оставила тебя там, – сказала Жанетт. – Но мы тогда искали Юхана, и…

– Да боже мой, – перебила София, – я всегда справляюсь. – Она взглянула прямо в глаза Жанетт. – Запомни это: я всегда со всем справляюсь, тебе не нужно отвечать за меня, что бы ни происходило.

Серьезность во взгляде и голосе Софии почти напугала Жанетт. – Если я могу справиться со скандальными начальниками, то могу и с собой справиться.

Увидев, что София улыбается, Жанетт испытала облегчение. – А я не могу справиться даже с пьяницей, – рассмеялась она, указывая на повязку на лбу.

– А каков твой прогноз? – Теперь у Софии улыбались и глаза. – Бутылкой по голове. Четыре стежка, которые можно будет снять через пару недель.

Помещение снова осветилось молнией, раздался удар грома. Стекла задрожали, и Жанетт зажмурилась от резкой вспышки.

Белые стены, белый потолок и пол. Белая простыня. Бледное лицо Юхана. В глазах запульсировало.

– Так что с тобой случилось? – Жанетт едва хватало духу смотреть на Софию. Мигали красные лампочки аппарата искусственного кровообращения. Тень лежащего на кровати Юхана перед ней, черный силуэт Софии на фоне окна. Она потерла глаза. Резкость и краски вернулись, и снова прояснились черты лица Софии. – Ну… – София вздохнула и поглядела на потолок, словно ища там слова. – Оказалось, что я гораздо больше боюсь умереть, чем всегда думала. Вот так просто.

– А раньше ты так не думала? – Жанетт вопросительно взглянула на нее и тут же почувствовала, как у нее самой в груди нарастает страх неопределенности.

– Почему, думала, но не так… не с такой силой. Как будто мысль о смерти становится такой отчетливой, только когда у тебя появляется ребенок, и вот мы с Юханом там наверху… – София замолчала и погладила Юхана по ноге. – Жить вдруг стало особенно важно, а я оказалась не готова чувствовать так. – Она перевела взгляд на Жанетт и улыбнулась. – Наверное, у меня случился шок от того, что я вдруг ощутила, как это важно – жить.

Жанетт в первый раз поняла, что София не только психолог, с которым легко говорить.

Она носила в себе еще что-то. Ей чего-то не хватало, она к чему-то стремилась или печалилась о чем-то.

А еще у нее был опыт, который следовало переработать, дыра, которую надо заполнить.

Жанетт стало стыдно. Как она раньше не разглядела, что София не может отдавать до бесконечности!

– Все время быть сильной – это все равно что не жить, – через силу произнесла она после долгого молчания. Руки обнимавшей ее Софии дрогнули, словно та поняла: эти слова сказаны в утешение.

Вдруг Юхан тоненько застонал. Долю секунды женщины удивленно смотрели друг на друга, соображая, что же они услышали. Беззвучно упал камень, и София с Жанетт склонились над мальчиком.

– Сердце, – пробормотала София и провела рукой по его груди. – Добро пожаловать назад, парень. Мама здесь, она ждет тебя.

София позвала врача, и тот объяснил, что все в порядке, мальчик приходит в себя, но что пройдет еще немало времени, прежде чем с ним можно будет поговорить.

– Жизнь ко всем нам возвращается медленно, – заметила София, когда врач вышел, оставив их одних.

– Наверное, – ответила Жанетт, тут же решив рассказать все, что ей известно. – А знаешь, кто лежит в коме в соседнем отделении?

– Понятия не имею. Это кто-то, кого я знаю?

– Карл Лундстрём. Я сегодня проходила мимо его палаты. Вот уж странно-то. Через два коридора отсюда лежит Карл Лундстрём – под такой же простыней, как и Юхан, и больничный персонал одинаково заботливо ухаживает за ними обоими. Определенно, жизнь имеет одинаковую ценность, независимо от того, что ты собой представляешь.

– Хочешь сказать, можно быть дрянью-человеком и все-таки заслуживать право на жизнь? – улыбнулась София.

– Да, вроде того. – Жанетт сразу поняла, как сурово высказалась. Ее слова прозвучали так, словно она не доверяет судебной системе.

– Мы живем в мире людей, – ответила София, – где ценность Юхана равна ценности какого-нибудь педофила. Где никто не ценен больше, чем педофил или насильник. Можно иметь только меньшую ценность.

– Вот так рассуждения! – рассмеялась Жанетт.

– Да. Если человек жертва, то он ценен меньше, чем сам педофил. Люди больше склонны защищать предполагаемого преступника, а не предполагаемую жертву. Это мир мужчин.

Жанетт кивнула, неуверенная, что поняла правильно. Взглянула на лежащего рядом Юхана. Жертва? Она не осмеливалась продумать эту мысль до конца. Жертва чего? Вспомнила про Карла Лундстрёма. Нет, так не пойдет. Надо выкинуть его из головы. Жанетт набралась смелости и спросила: – А как ты вообще относишься к людям?

– Наверное, я их ненавижу, – ответила София. Ее взгляд был пустым. – Как коллектив, во всяком случае, – продолжила она, снова переводя взгляд на Жанетт. – А ты?

Жанетт не ожидала, что ее вопрос мячиком прилетит к ней самой. Она посмотрела на Юхана, подумала про Оке, про своих начальников, своих коллег. Конечно, среди них были настоящие свиньи, но это ведь не касается всех. То, о чем говорила София, происходило из какого-то другого, чуждого ей мира. И такое люди чувствуют.

Тьма Софии – из чего она состоит?

– Это мужской мир, здесь все оценивается деньгами, – продолжила София, прежде чем Жанетт успела сформулировать ответ. – Заглянуть в кошелек, когда куда-нибудь едешь. Король, не иначе.

– Йенни Линд? Сельма Лагерлёф? – сделала попытку Жанетт.

– Дешевые бумажные деньги. Иностранные туристы думают, что Сельма Лагерлёф – мужчина. Спрашивают, во времена какого короля он жил. А может, он Бернадот?[96]

– Ты что, шутишь? – Жанетт рассмеялась – настолько это все было неправдоподобно.

– Не шучу. Просто я – бешеная стерва.

В глазах Софии трудно было что-то прочитать.

“Ненависть, ирония, безумие или знание? А есть ли разница?” – подумала Жанетт.

– Курить хочется. Пойдешь со мной? – прервала София ее мысли.

Во всяком случае, она над ней не подсмеивалась. Как Оке.

– Нет… Иди. Я посижу с Юханом.

София захватила пальто и вышла.

прошлое

Дерево, рябину, посадили в день, когда она родилась.

Однажды она пыталась поджечь его, но дерево не захотело гореть.

В нагретом купе пахнет сидящими рядом людьми. Виктория открывает окно, пытаясь проветрить, но запах словно въелся в плюш.

Головная боль, мучившая ее с той минуты, как она очнулась, с веревкой на шее, на полу туалета в копенгагенской гостинице, начинает отпускать. Но во рту сохраняется болезненное ощущение, и ноет сломанный передний зуб. Она проводит языком по зубному ряду. Осколок царапается, надо поставить пломбу, как только вернусь домой.

Поезд трогается и медленно отъезжает от станции. Начинает моросить дождь.

Я могу делать что хочу, думает она. Оставить все позади и никогда не возвращаться к нему. Позволит ли он это? Она не знает.

Она нужна ему, и он нужен ей.

Во всяком случае, прямо сейчас.

Неделю назад они с Ханной и Йессикой на пароме переправились с Корфу в Бриндизи, а потом поездом добирались до Рима и Парижа. Всю дорогу в окна стучал серенький дождь. Июль выглядел как ноябрь. Два бессмысленных дня в Париже. Ханна и Йессика, одноклассницы из Сигтуны, рвались домой; замерзшие и промокшие, они сели на поезд на Северном вокзале.

Виктория залезает наверх и натягивает куртку на голову. Остался последний отрезок пути, после того как они месяц пилили на поездах через всю Европу.

Всю поездку Ханна с Йессикой были как тряпичные куклы. Неулыбчивые мертвые вещи, сведенные вместе стежками, сделанными кем-то другим. Тряпочные чехлы, набитые ватой. Они ей надоели, и когда поезд остановился в Лилле, она решила сойти. Дальнобойщик-датчанин предложил подбросить ее, она доехала до самой Дании, а в Копенгагене обменяла последние дорожные чеки и сняла номер в гостинице.

Голос сказал ей, что делать. Но у нее не получилось.

Она осталась жива.

Поезд приближается к паромной переправе в Хельсингёре. Она размышляет: могла бы ее жизнь быть другой? Скорее всего, нет. Но сейчас она бессмысленна. Она связана с ненавистью, как гром с молнией. Как кулак с ударом.

Отец всадил нож в ее детство, и лезвие все еще подрагивает.

В Виктории не осталось ничего, что могло бы улыбаться.

Возвращение в Стокгольм заняло целую ночь, и всю дорогу Виктория проспала. Проводник разбудил ее прямо перед прибытием, и теперь у нее скверное настроение, к тому же кружится голова. Ей снился какой-то сон, но она его не помнит, осталось только неприятное ощущение в теле.

Раннее утро, и воздух прохладный. Она выходит из поезда, надевает рюкзак и входит в просторный сводчатый зал ожидания. Как и предполагала, никто ее не встречает. Она становится на эскалатор и спускается вниз, в метро.

Дорога на автобусе от Слюссена до Вермдё и Грисслинге занимает полчаса, и она тратит это время, чтобы насочинять невинных анекдотов о поездке. Она знает, что он захочет услышать все и не удовлетворится описанием без деталей.

Виктория сходит с автобуса и медленно идет по улице, где она дала названия столь многому.

Она видит Дерево-для-лазанья и Камень-Лестницу. Холмик, который она назвала Горой, и ручей, который когда-то стал Рекой.

Она-семнадцатилетняя делает свои подростковые шаги, но другой ее части всего два года.

На подъездной дорожке стоит белая “вольво”. Виктория видит их в саду.

Он стоит к ней спиной, занимается чем-то, а мама, сидя на корточках, выпалывает сорняки на клумбах. Виктория снимает рюкзак и ставит его на террасу.

Только теперь он слышит ее и оборачивается.

Она улыбается ему, машет, но он без выражения смотрит на нее и снова отворачивается, возвращаясь к своей работе.

Мать поднимает взгляд от клумбы и осторожно кивает Виктории. Виктория кивает в ответ, подхватывает рюкзак и идет в дом.

В подвале она сбрасывает одежду и складывает ее в корзину для грязного белья. Раздевается, идет в душ.

Неожиданный сквозняк колышет душевую занавеску, и Виктория понимает: он здесь.

– Хорошо съездила? – спрашивает он.

Его тень падает на занавеску, и в животе у Виктории все сжимается. Она не хочет отвечать, но, несмотря на все унижения, каким он ее подвергал, она не должна встречать его тем молчанием, которое может спровоцировать его.

– Ага. Отлично. – Она старается, чтобы ее голос звучал радостно и легко, старается не думать о том, что он стоит меньше чем в полуметре от ее обнаженного тела.

– Денег хватило?

– Да. Я даже немного привезла назад. У меня же была с собой стипендия, так что…

– Хорошо, Виктория. Ты… – Он замолкает. Она слышит, как он всхлипывает.

Он плачет?

– Мне тебя не хватало. Без тебя тут была такая пустота. Да, нам обоим, конечно, тебя не хватало.

– Но теперь же я дома. – Она старается говорить весело, но узел в желудке затягивается – ведь она знает, чего он хочет. – Хорошо, Виктория. Купайся, одевайся, а потом мы с мамой хотим с тобой поговорить. Мама поставила чайник. – Он сморкается в платок, шмыгает носом.

Да, он плачет.

– Я мигом.

Она дожидается, пока он уйдет, выключает воду, выходит и вытирается. Она знает – он может вернуться в любую секунду, поэтому одевается как можно быстрее. Даже не ищет чистые трусы – натягивает те, в которых ехала из Дании.

Они молча сидят за кухонным столом и ждут ее. Бормочет радио на окне. На столе – чайник и блюдо с миндальным кексом. Мама наливает чашку. Крепко пахнет мятой и медом.

– Добро пожаловать домой, Виктория. – Мама протягивает блюдо с кексом, не глядя дочери в глаза.

Виктория пытается поймать ее взгляд. Пытается снова и снова.

Она меня не узнает, думает она.

Настоящее здесь только блюдо с кексом.

– Тебе ведь хотелось настоящего… – Мать сбивается, ставит блюдо на стол, стряхивает невидимые крошки со стола. – После всего странного…

– Все будет хорошо. – Виктория скользит взглядом по кухне, потом переводит глаза на него. – Вы хотели мне что-то сказать.

Она макает посыпанную сахаром выпечку в чай; большой кусок отламывается и падает в чашку. Виктория со странным чувством следит, как он почти растворяется, как обрывки сдобы опускаются на дно чашки, словно целого никогда не существовало. – Пока тебя не было, мы с мамой подумали и решили, что нам надо на время уехать отсюда.

Он наклоняется через стол, и мама кивает в знак согласия, словно чтобы придать веса его заявлению.

– Уехать? Куда?

– Я получил задание возглавить проект в Сьерра-Леоне. Для начала поживем там шесть месяцев, потом, если понравится, сможем остаться еще на полгода.

Он складывает перед собой свои маленькие руки, и она замечает, какие они старые, морщинистые.

Такие жесткие и настойчивые. Обжигающие.

Викторию передергивает при мысли, что он притронется к ней. – Но я подала заявление в Упсалу, и… – Слезы на глазах, но она не хочет показаться слабой. Это даст ему предлог утешать ее. Неотрывно глядя в чашку, она берет ложечку и перемешивает остатки кекса в кашу. – Африка ведь далеко, и я…

Она, кажется, всегда будет целиком принадлежать ему. Ничего не чувствовать, не иметь куда бежать, если ей понадобится.

– Мы устроили так, что ты сможешь проучиться несколько курсов дистанционно. И тебе будут помогать несколько раз в неделю.

Он смотрит на нее своими водянистыми серо-голубыми глазами. Он уже все решил, и ей добавить нечего.

– Что за курс? – Она чувствует, как боль стреляет в зуб, и проводит рукой по подбородку.

Они даже не спросили, что у нее с зубом.

– Основы психологии. Мы думаем, тебе это подойдет.

Он сцепляет перед собой руки и ждет ее ответа.

Мать встает, относит свою чашку в мойку. Молча споласкивает, тщательно вытирает, ставит в шкафчик.

Виктория ничего не говорит. Она знает – протестовать бессмысленно.

Лучше подавить гнев и дать ему вырасти как следует. Когда-нибудь она откроет запруду и позволит пламени излиться на мир.

И в тот день она не будет знать милосердия.

Она улыбается ему:

– Прекрасно. Это же всего на несколько месяцев. Здорово узнать что-то новое.

Он кивает и поднимается из-за стола, давая понять: разговор окончен.

– Теперь можно и разойтись, – говорит он. – Наверное, Виктории надо отдохнуть. А я продолжу тут, в саду. В шесть баня нагреется, и мы еще поговорим. Подходит? – Он требовательно смотрит сначала на Викторию, потом на мать.

Обе кивают.

Вечером ей трудно уснуть, и она ворочается в постели.

Ей больно, потому что он был грубым. Кожу жжет – он мыл ее почти кипятком, болит низ живота. Но она знает – за ночь пройдет. Поскольку он доволен и будет спать.

Виктория сопит в собачку из настоящего кроличьего меха.

В своем внутреннем дневнике она ведет бухгалтерский учет всех причиненных ей обид и с нетерпением ждет того дня, когда он и все прочие будут, корчась, умолять ее о пощаде.

Каролинская больница

Убить человека – это просто. Проблема скорее психологическая, и условий тут – огромный диапазон. Большинству людей требуется преодолеть множество барьеров. Эмпатия, совесть, долгие размышления обычно препятствуют тому, чтобы взрастить смертоносное насилие.

Но для иных это не сложнее, чем открыть пакет молока.

В коридорах много народу: время посещений. На улице хлещет дождь, штормовой ветер со стуком бьется в оконные стекла. То и дело черное небо освещается молниями, и сразу же грохочет гром.

Гроза бушует почти везде.

На стене возле лифта – план. Она не хочет ни к кому обращаться с вопросом, как пройти, поэтому подходит к плану и проверяет, не ошиблась ли.

Пол натерт до блеска, в коридоре пахнет моющим средством. В одной руке она судорожно сжимает букет желтых тюльпанов. Каждый раз, встречая кого-нибудь, она опускает взгляд, чтобы избежать зрительного контакта.

На ней простой плащ, такие же брюки и белые туфли на мягкой резиновой подошве. Никто не обращает на нее внимания, и если кто-нибудь вопреки ожиданиям вспомнит о ней, то не сможет назвать ни одной примечательной детали.

Она – первая встречная и привыкла, что на нее не обращают внимания. Сейчас ей все равно, но когда-то людское безразличие причиняло ей боль.

Давным-давно она была одинока. Но теперь – нет.

Во всяком случае, не так, как когда-то.

Перед отделением интенсивной терапии она остановилась, огляделась и присела на диван у входа. Прислушивалась, наблюдала.

Непогода усиливается. С парковки трогается несколько машин. Она осторожно открыла сумочку и проверила, не забыла ли чего-нибудь. Все на месте.

Поднялась, решительно открыла дверь, вошла. Благодаря резиновым подошвам она двигалась почти бесшумно. Бубнит телевизор, шумит кондиционер, неравномерно пощелкивает люминесцентная лампа на потолке.

Осмотрелась. В коридоре никого.

Его палата – вторая налево. Быстро войдя, она закрыла за собой дверь, остановилась и прислушалась. Ничто не вызвало ее беспокойства.

Все тихо. Как она и ожидала, он лежал в палате один.

На окне стояла лампа, и палата, освещенная ее желтым лихорадочным светом, казалась меньше, чем на самом деле.

В изножье кровати висела история болезни. Она взяла ее и принялась читать.

Карл Лундстрём.

Возле койки стояли разные аппараты и два штатива с капельницами, трубочки от которых были закреплены на шее, прямо над ключицами. Из носа тянулись два прозрачных зонда, а изо рта торчала еще трубка. Зеленая, потолще, чем трубки в носу.

Да он просто груда мяса, подумала она.

Усыпляющее ритмичное попискивание слышалось от одного из аппаратов жизнеобеспечения. Она знала, что не может взять и просто отключить их. Поднимется тревога, и персонал будет в палате через несколько минут.

То же произойдет, если она попытается задушить его.

Она посмотрела на него. Его глаза беспокойно двигались под закрытыми веками. Может быть, он осознает, что она здесь.

Может быть, он даже понимает, зачем она здесь. Сознает – и не может ничего сделать.

Поставив сумочку у изножья кровати, она открыла ее и, прежде чем подойти к штативу капельницы, вынула из сумочки небольшой шприц.

В коридоре что-то загремело. Она замерла, прислушалась, готовая спрятать шприц, если кто-нибудь войдет, но через полминуты все стихло.

Только дождь стучит в окно и посапывает аппарат искусственного дыхания.

Она стала читать надписи на капельницах.

Morphine и Nutrition.

Она подняла шприц, воткнула его в верхнюю часть мешка с питательным раствором и впрыснула содержимое. Вытащив иглу, осторожно поболтала мешок, чтобы снотворное смешалось с раствором глюкозы.

Убрав шприц в сумочку, она подошла к тумбочке, взяла вазу и, зайдя в туалет, налила воды.

Потом сняла бумажную обертку с тюльпанов и поставила цветы в вазу.

Прежде чем покинуть палату, она достала свой “поляроид”.

Вспышка сверкнула одновременно с молнией за окном, фотография вылезла из “поляроида” и начала медленно проявляться.

Она взглянула на фотографию.

Из-за вспышки стены палаты и простыни на койке совершенно слились, но тело Карла Лундстрёма и ваза с желтыми цветами вышли отлично.

Карл Лундстрём. Тот самый, что несколько лет насиловал свою дочь. Тот самый, что не раскаялся.

Тот, кто пытался лишить себя своей никчемной жизни жалкой попыткой повеситься.

Тот, кто потерпел неудачу в том, с чем справился бы кто угодно. Открыть пакет молока.

Но она поможет ему выполнить задуманное. Она закончит, поставит точку.

Осторожно открывая дверь в коридор, она услышала, что его дыхание замедлилось.

Очень скоро оно прекратится, и сколько-то кубометров свежего воздуха освободится для живущих.

Гамла Эншеде

Они молча сидели в машине. Слышался только звук, с которым “дворники” скользили по лобовому стеклу, и тихое потрескивание рации. Хуртиг вел машину, Жанетт с Юханом сидели сзади. В зеркало бокового вида она наблюдала, как по боковым стеклам льется вода.

Хуртиг свернул на Эншедевэген и бросил взгляд на Юхана.

– Я смотрю, ты в норме. – Он улыбнулся в зеркало заднего вида.

Юхан молча кивнул и отвернулся.

“Что же с ним случилось?” – подумала Жанетт и открыла было рот, чтобы в очередной раз спросить сына, как он себя чувствует. Но на этот раз она удержалась. Не надо давить на мальчика. Ее квохтанье не заставит его заговорить. Жанетт понимала, что он сам должен захотеть сделать первый шаг. Сколько на это понадобится времени, столько и понадобится. Может быть, он и не знает, что с ним произошло, но Жанетт чувствовала: о чем-то он ей не рассказывает.

Молчание в машине начинало становиться тяжелым, когда Хуртиг свернул на подъездную дорожку, ведущую к дому.

– Миккельсен звонил утром, – сообщил он, заглушив мотор. – Ночью умер Лундстрём. Я хотел сказать тебе до того, как ты прочитаешь об этом в газетах.

Жанетт ощутила, как внутри что-то сжимается. Из-за оглушительного стука дождя по ветровому стеклу ей на миг показалось, что они все еще едут, хотя автомобиль уже стоял у ворот гаража. Единственная ниточка, которая могла привести к убийце мальчиков, оборвалась.

Сильным порывом ветра с лобового стекла сдуло дождевые капли, кузов качнулся. Жанетт зевнула, чтобы отложило уши. Дождь стихал, и иллюзия движения исчезла. Пульс замедлился, стал как ручейки дождевой воды, что прокладывали себе путь по стеклу.

– Будь добр, подожди. Я быстро, – пообещала Жанетт, открывая дверцу. – Пойдем домой, Юхан.

Юхан впереди нее прошел через сад, поднялся по ступенькам, вошел в прихожую. Ничего не говоря, снял ботинки, повесил мокрую куртку и скрылся в своей комнате.

Жанетт постояла, глядя ему вслед.

Когда она возвращалась к стоящей у гаража машине, дождь уже тихо моросил. Хуртиг курил возле машины.

– Приобрел привычку?

Хуртиг, ухмыльнувшись, протянул ей сигарету.

– Так, значит, Лундстрём умер сегодня ночью, – сказала Жанетт.

– Да. Похоже, почки все-таки отказали.

Через два коридора. В ту же ночь, когда пришел в себя Юхан.

– Значит, ничего странного?

– Вероятно, нет, скорее – из-за лекарств, которыми его накачали. Миккельсен обещал, что рапорт будет утром, и… Я только хотел, чтобы ты об этом знала.

– Больше ничего?

– Вроде ничего особенного. Незадолго до смерти к нему приходили. Медсестра, которая его обнаружила, сказала, что вечером ему принесли букет цветов. Желтые тюльпаны. От жены или адвоката. В тот вечер, согласно журналу, только они и приходили.

– Разве Аннет Лундстрём не упекли в больницу?

– В больницу – нет, не упекли. Скорее изолировали. Миккельсен сказал, что Аннет Лундстрём в течение нескольких недель почти не покидала виллу в Дандерюде, за исключением дней, когда навещала мужа. Утром к ней приходили, сообщили о случившемся, и… Да, воздух там действительно спертый.

Кто-то принес Карлу Лундстрёму желтые цветы, подумала Жанетт. Желтое обычно символизирует слабость. – Как ты? – спросил Хуртиг. – Здорово быть дома, да? – Здорово, – согласилась Жанетт и замолчала. Снова задумалась о Юхане и наконец спросила: – Я плохая мать?

– Да ну, – неуверенно хохотнул Хуртиг. – Юхан же почти подросток. Сбежал, кто-то его подпоил. Он опьянел, все пошло черт знает как, и теперь ему стыдно.

“Хочешь просто приободрить меня, – подумала Жанетт. – Нет, не выходит”.

– Иронизируешь? – Жанетт тут же поняла, что это не так.

– Нет. Юхану стыдно. По нему заметно.

Жанетт оперлась о капот. Может, он и прав, подумала она. Хуртиг барабанил пальцами по крыше машины.

– А что с женщиной из Бандхагена? – Жанетт сама заметила, насколько легко вернулась в роль полицейского. Как хорошо сосредоточиться еще на чем-то, кроме тревоги.

– Шварц допросил ее мужа, но я поговорю с ним еще раз.

– Я хочу присутствовать на допросе.

– Конечно. Но ты же не ведешь это дело.

– Можешь прислать мне на почту, что у тебя есть. Вечером прочитаю.

Когда Хуртиг уехал, Жанетт вернулась в дом, налила в кухне стакан воды и пошла к Юхану.

Мальчик спал. Жанетт поставила стакан на ночной столик, погладила сына по щеке.

Спустившись в подвал, она сунула грязную одежду Юхана в стиральную машину. Спортивная кофта, футбольные гетры. И рубашки Оке, которые еще оставались дома.

Высыпала остатки порошка, закрыла дверцу и присела перед вращающимся барабаном. Перед ней крутились обрывки прошлой жизни.

Жанетт думала о Юхане. Молчал в машине всю дорогу до дома. Ни слова. Ни взгляда. Он принял решение о ее дисквалификации.

Сознательно выбросил из своей жизни.

Больно.

Вита Берген

София убрала квартиру, оплатила счета и постаралась привести в порядок расписание.

В обед она позвонила Микаэлю.

– Ты, значит, еще жива? – У него был кислый голос.

– Нам надо поговорить…

– Прямо сейчас не получится, у меня деловой обед. Почему ты не звонишь по вечерам? Ты же знаешь, как я занят днем.

– По вечерам ты тоже занят. Я оставляла сообщения…

– Слушай, София. – Он вздохнул. – Зачем мы это делаем? Может, просто плюнем на все это?

Словно онемев, София несколько раз сглотнула.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас же явно нет времени встречаться. Так зачем упорствовать?

Когда до Софии дошло, что он имеет в виду, она ощутила огромное облегчение. Он опередил ее всего на несколько секунд.

Он хотел положить всему конец. Просто. Без обиняков.

У нее вырвался короткий смешок.

– Именно поэтому я и пытаюсь дозвониться до тебя. Если минут через пять у тебя найдется время, мы поговорим.

После разговора София сидела на диване.

Постирать, думала она. Убрать и оплатить счета. Полить цветы. Закончить отношения. Практические дела сопоставимой величины.

Вряд ли она будет скучать по Микаэлю.

На столе лежала сделанная “поляроидом” фотография, которую она нашла в кармане куртки.

“Что мне с ней делать?” – подумала она.

С этой непонятной фотографией, на которой она – и все-таки не она.

С одной стороны, не стоит полагаться на воспоминания, в детстве Виктории Бергман все еще полно белых пятен, но, с другой стороны, София достаточно хорошо знала себя и понимала: детали фотографии явно должны пробудить в ней воспоминания.

Красная стеганая куртка с белыми вставками, белые резиновые сапоги, красные брюки. Так она сама никогда не оделась бы. Похоже, ее одевал кто-то.

Маяк на заднем плане тоже красно-белый, и от этого кажется, что фотография постановочная, с учетом цвета.

Из природного – только пляж со сломанными шестами. Пейзаж выглядит скудным: холмы, заросшие пожухлой высокой травой.

Снимок могли сделать на Готланде, может – на южном побережье Англии или в Дании. Сконе? Северная Германия?

Во всех этих местах она бывала, но не такой маленькой.

На фотографии как будто позднее лето, может – осень, учитывая, как одета девочка. Холодно, дует сильный ветер. У маленькой девочки, которая – она сама, улыбка на губах, но глаза не улыбаются. Если присмотреться, можно увидеть в них отчаяние.

Как фотография попала в мой карман? Лежала там все это время? Я машинально сунула ее в карман на Вермдё до пожара?

Нет, в тот день я была не в этой куртке.

Виктория, подумала она. Расскажи мне то, чего я не помню.

Никакой реакции.

К ней не вернулось ни одно чувство.

Квартал Крунуберг

Убийство – не такая уж обширная категория преступлений, но тяжесть этого деяния такова, что его можно с полным основанием назвать символом преступлений, из-за чего, в свою очередь, уголовной полиции особенно важно, чтобы убийства расследовались надлежащим образом и чтобы уровень раскрываемости был высоким.

В Швеции каждый год совершается около двухсот убийств, и почти в каждом случае убийцей оказывается человек из близкого окружения жертвы.

Лейф Карлссон по понятным причинам выглядел удрученным, когда Жанетт с Хуртигом вошли в комнату для допросов и уселись напротив него.

Степень подозреваемости Карлссона была самой низкой – “возможный подозреваемый”, а Жанетт по опыту знала, что это определение можно применить практически к любому человеку.

Она открыла бутылку столовой воды, потянулась за диктофоном и порылась в папке с записями, которые сделала вечером, когда Юхан уснул.

Полицейские и Карлссон молча смотрели друг на друга.

Лейфу Карлссону было лет сорок, рост – чуть ниже среднего.

Одет в темную куртку и плохо сидящие потертые джинсы.

Жанетт подозревала, что причина его начинающего округляться животика – сидячая работа, преподавание французского и английского девятиклассникам, а также все возрастающая любовь к жирным соусам и хорошим винам. На первый взгляд стоит исходить из его невиновности.

Лейф Карлссон выглядел как человек, который скорее выгонит надоедливую муху в окно, чем прихлопнет ее газетой.

Взгляд у него был упрямый, но Карлссон не казался агрессивным. По опыту Жанетт знала: люди, которые не чувствуют себя в безопасности или которых вот-вот раскроют, часто начинают вести себя агрессивно. Лучшая защита – это нападение, если ничего другого не остается.

Но Карлссону как будто нечего было скрывать, и он заговорил первым.

– Мне необходим адвокат? – спросил он.

Жанетт взглянула на Хуртига, пожала плечами и, повернувшись к Карлссону, спросила:

– Почему вы считаете, что он вам необходим?

– Полагаю, я здесь из-за Элисабет, но не очень понимаю зачем. Один из ваших коллег – Шварц, кажется, его зовут – уже допросил меня… – Он вопросительно вскинул руки, и Жанетт заметила, как у него блестят глаза. – Я никогда не был замешан ни в какой уголовщине и не знаю, что говорить.

– Появились новые данные, к которым у моего коллеги Шварца не было доступа.

Хуртиг дернулся, Жанетт притворилась, будто ищет что-то в бумагах.

Она кивнула сама себе, ожидая реакции Карлссона, но тот молча ждал. Хуртиг уже терял терпение.

Жанетт подняла глаза и начала:

– Какие у вас были отношения?

– В каком смысле? – Карлссон уставился на нее. – Разве этого нет в ваших бумагах? – И он указал на кипу документов. – Разумеется, есть, но я хотела бы услышать об этом от вас. – Жанетт помолчала, формулируя вопрос. – Какими были ваши любовные отношения?

Карлссон покачал головой, возвел глаза к потолку и растерянно улыбнулся:

– Вас интересует, спали ли мы друг с другом?

– Именно. Так вы делали это? Спали?

– Да. Спали.

– Часто?

– Но какое это имеет… – Карлссон тяжело вздохнул. – Да, мы спали друг с другом так часто, как спят все, кто женат пятнадцать лет.

Часто – понятие относительное, подумала Жанетт.

В их последний с Оке год они спали друг с другом, может быть, раз в месяц.

А иногда и еще реже.

Жанетт вспомнила, как было, когда они с Оке встретились. Они проводили в постели все свободное время, едва успевая поесть. Но это было тогда.

Потом появился Юхан, пришли карьера, будни, и им словно перестало хватать времени. Жанетт почувствовала укол печали, подумав, с какой легкостью отношения могут превратиться в рутину.

Она подалась вперед, стараясь встретиться с Карлссоном глазами. Поймав наконец его взгляд, она пристально посмотрела ему в глаза и перевела дух.

– Или я рассказываю свою версию случившегося, или вы сами все рассказываете и мы заканчиваем.

– В каком смысле? – Карлссон явно с трудом удерживался, чтобы не отвести глаза. Капли пота пробились над верхней губой.

– Южная больница, приемная для женщин, подвергшихся насилию. Знакомо? – Жанетт видела, как Карлссон изо всех сил старается держать себя в руках, и поняла, что права. – Или вот группа “Женский дом” на Блекингегатан. Это было в марте, так?

Карлссон смотрел на нее пустым взглядом.

– Или служба неотложной помощи в апреле, а потом снова Блекингегатан. Еще два визита в Южную больницу. – Она подождала, прежде чем продолжать. – Хотите, чтобы я… Лейф Карлссон всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Хватит! – попросил он.

Хуртиг повернулся к Жанетт и скорчил непонимающую гримасу, покачав при этом головой.

Жанетт оттолкнула стул назад, поднялась и собрала бумаги. – Думаю, мы пока всё. – Она посмотрела на Хуртига. – Пришли сюда Шварца, пусть закончит, что начал. Так будет лучше.

Кунгсгатан

После нескольких лет земляных работ на Брункебергсосен[97] в ноябре 1911 года была открыта улица Кунгсгатан. Во время работ обнаружилось городище викингов, располагавшееся некогда в районе современной площади Хёторгет.

Улица, которая изначально называлась Хельсингегатун, в начале восемнадцатого века получила название Люттнерсгатан. Это была облезлая улочка с тесными сараями и старыми деревянными лачугами.

Ивар Лу-Юханссон писал об этой улице, о писателях и поэтах квартала Клара, о живших и промышлявших здесь проститутках.

В шестидесятые годы, когда центр города сместился к югу, к Хамнгатан, улица начала приходить в упадок, но после проведенной в восьмидесятых реставрации отчасти вернула себе былой статус.

Прокурор Кеннет фон Квист вышел на станции метро “Хёторгет” и, как всегда, запутался. Наверх вело слишком много лестниц, а его личное чувство пространства под землей не работало.

Через несколько минут он уже стоял перед Концертным залом.

Шел дождь. Фон Квист раскрыл зонтик и медленно двинулся на запад по Кунгсгатан.

Он не торопился.

Он, скорее, оттягивал момент, когда окажется в своем кабинете в прокуратуре.

Причиной этому было беспокойство. Он вертел проблему так и сяк – и все-таки ошибся. Как он ни исхитрялся, в конце концов оказался с Черным Петером на руках[98].

Фон Квист пересек Дроттнинггатан, Моларгатан и Клара-Норра-Чюркугата.

Что, если не делать вообще ничего, а просто спрятать эти документы в самый нижний ящик рабочего стола?

Очень возможно, что она никогда ничего о них не услышит. Со временем появятся новые дела, а старые будут забыты.

Однако сомнительно, чтобы Жанетт Чильберг закрыла глаза на старые дела и просто пошла дальше.

Она проявляет все больший интерес к делу мертвых мальчиков, она слишком настойчива. Все сильнее увлекается тем, что делает.

Фон Квист искал факты, которые представили бы ее в невыгодном свете, но ничего не нашел.

Ни единой должностной ошибки.

Полицейский в третьем поколении. И отец и дед Чильберг служили в Вестерорте, в их личных делах тоже не за что было зацепиться.

Фон Квист прошел мимо театра “Оскарс” и казино “Космополь”, разместившегося в старом помещении ресторана “Баль Пале”.

Что за проклятая каша заварилась! И сейчас он, фон Квист, – единственный человек, который может ее расхлебать.

Неужели есть что-то, о чем он не подумал?

Не сумел взглянуть на дело под каким-то особым углом?

Сейчас Жанетт Чильберг полностью поглощена своим сыном, но когда он придет в себя, она вернется к работе, и рано или поздно у нее появится доступ к новой информации.

Он никак не может этому воспрепятствовать.

Или может?

Квартал Крунуберг

После допроса Карлссона Жанетт удалилась к себе в кабинет и стала дожидаться Хуртига. Она была довольна. Следственная группа вернулась под ее начало, а главное – она, Жанетт, оказалась права. Стрелка ее внутреннего компаса указывала правильный путь.

Жанетт поражало, что Лейф Карлссон никак не комментировал произошедшее. После стольких лет насилия его жена погибла по воле случая. От удара молнии. Не случись этого, он бы продолжил избивать ее и, может быть, никогда бы не попался. За утро Жанетт сделала несколько коротких телефонных звонков. Сначала в Южную больницу, потом в группу “Дом женщин” на Блекингегатан. Больше ничего не понадобилось.

Сотрудник вроде Шварца мог не обратить на это внимания, но что Хуртиг не покопался в прошлом Элисабет Карлссон, обеспокоило Жанетт.

Она утешала себя тем, что у них у всех выдался скверный день. У нее самой было много таких дней. Да и вообще – разве все расследование дела убитых мальчиков не оказалось на поверку просто длинной чередой скверных дней?

В дверь постучали, и в кабинет шагнул начальник управления Деннис Биллинг.

Жанетт отметила, что он как будто обгорел на солнце.

– Ну? Вернулась? – Биллинг, сопя, придвинул к себе стул для посетителей, на который ему пришлось усаживать свое длинное тяжелое тело. – Как самочувствие?

Жанетт почувствовала, что последний вопрос заключал в себе нечто большее, чем видимость заботы о ее благополучии. – Все под контролем. Сижу вот, жду, когда Хуртиг отрапортует, как Шварц допросил Лейфа Карлссона.

– Это муж той женщины из Бандхагена? – Биллинг как будто колебался. – Думаешь, он имеет отношение к делу?

– Я не думаю, я знаю. Как раз сейчас он рассказывает Шварцу, как изнасиловал жену в роще у футбольного поля, где мы ее и нашли.

Она хотела уйти от него, может, встречалась с другим мужчиной. Карлссон последовал за ней, сбил с ног, изнасиловал. А потом в нее ударила молния.

– Невероятно. – Биллинг поерзал, встал и собрался уходить. – А сейчас ты чем занимаешься?

Он открыл дверь в коридор. За дверью оказался готовый войти Хуртиг.

– Молодец, Йенс. – Шеф полицейского управления Деннис Биллинг повернулся к Жанетт спиной и похлопал оторопевшего Хуртига по плечу. – Быстро и толково. Как я и хотел.

– Для нас есть что-нибудь новенькое? – Жанетт откинулась на спинку кресла, созерцая широкую спину Биллинга. Прямо над поясом брюк расплывалось большое пятно пота. Шеф явно слишком много сидит, подумала она.

– Да что там новенького. Сейчас затишье, можете продолжить свои отпуска.

Жанетт и Хуртиг одновременно покачали головой, но заговорил только Хуртиг:

– И не собираюсь. Я лучше зимой.

– Я тоже, – вставила Жанетт. – Отдыхать – это так утомительно. Биллинг обернулся и посмотрел на нее:

– Тогда так. Пораскладывай пока пасьянс, подожди, когда что-нибудь случится. Разбери бумаги. Переустанови “Виндоуз”. Короче – успокойся. Всего хорошего! – Не дожидаясь ответа, шеф протиснулся мимо Хуртига и зашагал по коридору.

Хуртиг, ухмыляясь, закрыл за ним дверь и пододвинул стул к столу.

– Он признался? – Жанетт потянулась, расправила спину и закинула руки за голову.

– Case closed[99]. – Хуртиг посмотрел на нее и продолжил: – Против него возбудят дело о неоднократном изнасиловании жены, о жестоком обращении с ней же, и если он подтвердит свой рассказ в суде, ему светит тюрьма. – Хуртиг замолчал и как будто о чем-то задумался. – По-моему, он обрадовался возможности выговориться.

Жанетт трудно было сопереживать подобному человеку.

Чувствовать себя отвергнутым – это не оправдание, подумала она. Перед внутренним взглядом явились Оке и Александра. Такова жизнь.

– Хорошо. Значит, его можно отложить в сторону и посвятить немного времени делу о мальчиках.

Из ящика стола она достала розовую папку, вид которой заставил Хуртига захихикать.

Жанетт улыбнулась.

– Я хорошо усвоила, как важно выглядеть неинтересно. Никто никогда даже не попытается открыть ее. – Жанетт стала просматривать бумаги. – Надо проследить кое-что. Аннет и Линнея Лундстрём. Ульрика Вендин. Кеннет фон Квист.

– Ульрика Вендин? – удивился Хуртиг.

– Да. Не думаю, что она рассказала все.

Жанетт встречалась с Ульрикой Вендин дважды, и обе встречи касались заявления, которое девушка подала на Карла Лундстрёма.

Четырнадцатилетняя тогда Ульрика познакомилась с Лундстрёмом в сети, они с подружкой назначили встречу в ресторане.

Подружка из ресторана ушла, а Ульрика отправилась с Лундстрёмом в гостиницу, где ее ждали еще несколько мужчин.

Ульрику накачали наркотиками и изнасиловали.

Девушка считала, что все это снимали на камеру.

Прокурор свернул предварительное расследование, так как жена Лундстрёма, Аннет, подтвердила его алиби на время совершения преступления. Прокурора звали Кеннет фон Квист. – Может быть, Ульрике есть еще что рассказать и о фон Квисте, и о Карле Лундстрёме, – продолжила Жанетт. – Доверимся интуиции.

– И фон Квист? – Хуртиг взмахнул руками.

Прокурор Кеннет фон Квист лично вставлял палки в колеса, когда расследовали дело об убийстве мальчиков. При одном только упоминании о нем Жанетт скисла.

– В связке “фон Квист – семейство Лундстрём” есть что-то подозрительное. Не знаю, что именно, но… – Жанетт глубоко вдохнула и продолжила: – И есть еще одно имя, которое нужно проверить.

– И какое?

– Виктория Бергман.

– Виктория Бергман? – У Хуртига сделался озадаченный вид.

– Да. За несколько дней до исчезновения Юхана ко мне приезжал некий Йоран Андерссон из полиции Вермдё. Из-за неразберихи с Юханом я не успела поработать с информацией, которую от него получила, но Андерссон сказал, что Виктории Бергман не существует.

– Не существует? Мы же разговаривали с ней?

– Ну да. Но когда я еще раз проверила номер, оказалось, что он больше не действует. Она живет, но под другим именем. Двадцать лет назад произошло что-то, после чего она исчезла из всех баз данных. Что-то, что заставило Викторию Бергман уйти под землю.

– А ее отец? Бенгт Бергман. Который насиловал ее?

– Да, вероятно, дело в нем. И что-то подсказывает мне, что след, связанный с Бергман, не совсем безнадежен.

– След, связанный с Бергман? И где тут связь с нашими случаями? – Я ее нутром чую. Называй меня фаталисткой, если хочешь, но, имеет это отношение к судьбе или нет, я все время спрашиваю себя: почему эти двое постоянно всплывают у нас перед глазами почти одновременно? Судьба? Случай? Какая разница. И проклятая связь между Лундстрёмом и семейством Бергман тоже имеется. Кстати, тебе известно, что они многие годы пользовались услугами одного и того же адвоката? Вигго Дюрера? Едва ли это случайность.

Хуртиг хохотнул, но Жанетт видела: он понял всю серьезность ее слов.

– И Бенгт Бергман, и Карл Лундстрём, помимо посягательств на собственных дочерей, насиловали других детей. Помнишь заявление против Бенгта Бергмана, насчет детей из Эритреи? Двенадцатилетняя девочка и десятилетний мальчик. Биргитта Бергман, как всегда, обеспечила алиби. То же касается Аннет Лундстрём: она всегда покрывала своего мужа, даже когда он признался, что имел отношение к торговле детьми из стран третьего мира.

– Понимаю. Есть ниточки, которые куда-то ведут. Единственное отличие – Карл Лундстрём признался, а Бенгт Бергман все отрицал.

– Да. У нас чертов моток таких ниточек, но я уверена – все они где-то связаны в один узел. Связаны друг с другом и с нашим случаем. Эту гору дерьма хорошо прикрыли. Солидные люди: Бергман из СИДА, Лундстрём из “Сканска”. Много денег. Позор в семье. И судебное дело, которое начинали недостаточно компетентно, а то и сознательно некомпетентно.

Хуртиг вздохнул.

– И вокруг этих семей есть люди, которых не существует, – продолжала Жанетт. – Виктории Бергман не существует. И ребенка, которого купили по интернету, кастрировали и спрятали в кустах, – его тоже не существует.

– Ты приверженец теории заговора?

Если в реплике Хуртига и была ирония, Жанетт ее не заметила.

– Нет. Я скорее всеист, если есть такое слово.

– Всеист?

– Я считаю, что целое больше, чем сумма частей. Пока не поймем контекст – не поймем деталей. Согласен?

Хуртиг как будто задумался над ее словами.

– Ульрика Вендин. Аннет и Линнея Лундстрём. Вигго Дюрер. Виктория Бергман. С кого начнем?

– Предлагаю начать с Ульрики Вендин. Я ей позвоню ближе к делу.

Посягательство на детей, подумала Жанетт. С самого начала все вертелось вокруг посягательства на детей. Двое мальчиков-иммигрантов – белорус Юрий Крылов и Самуэль Баи, бывший ребенок-солдат из Сьерра-Леоне. И три девушки, подвергшиеся в детстве сексуальному насилию. Виктория Бергман, Ульрика Вендин и Линнея Лундстрём.

Ресторан “Цинкенс Круг”

В последний раз Жанетт была в ресторанчике возле стадиона “Цинкенсдамм” после хоккея с мячом. Их с Оке встретил тогда в дверях рослый официант, который, пожав плечами, сообщил, что ресторан закрыт из-за драки.

Не в меру освежившийся гость уснул с рюмкой в руке и свалился на пол. Очнувшись, он вбил себе в голову, что кто-то столкнул его со стула, и не придумал ничего лучше, как направиться к барной стойке. После тридцатисекундного кулачного боя пол украсился красными пятнами и осколками стекла.

Сейчас ресторан был открыт, скучающий официант указал Жанетт на столик у окна.

Ульрику Вендин пришлось ждать сорок пять минут. Жанетт сразу заметила, что девушка очень похудела. На ней был тот же свитер, что и в прошлый раз, но теперь он стал ей велик размера на два.

Ульрика упала на стул перед Жанетт.

– Чертово транспортное управление! – сказала она, швыряя сумку на стул. – Полчаса просидела с говнюком контролером, который не хотел признавать, что мой билет действителен. Тысячу двести монет пришлось отдать из-за того, что идиот шофер поставил мне на билете не то время.

– Что будешь? – Жанетт сложила газету, которую держала перед собой. – Я собираюсь перекусить. Присоединишься? Я угощаю.

Улыбка на истощенном лице девушки выглядела натянутой, взгляд блуждал, тело выдавало беспокойство.

– То же, что и вы.

Жанетт поняла: девушка хоть и хочет казаться крутой, но чувствует себя неважно.

– Ну а как поживает коп?

Жанетт подозвала официанта и попросила меню.

– Сносно. По обстоятельствам. Я развожусь, и все несколько черт знает что. Но в остальном – нормально.

Ульрика с отсутствующим видом смотрела в меню:

– Закажу картофель с беарнским соусом.

Обе сделали заказ, и Жанетт откинулась на спинку диванчика. – Покурим, пока ждем? – Ульрика поднялась, прежде чем Жанетт успела ответить. В каждом движении девушки сквозило беспокойство. – С удовольствием.

Они вышли на улицу. Ульрика присела на подоконник ресторана, и Жанетт протянула ей пачку сигарет.

– Ульрика, я понимаю, что тебе нелегко, но я хотела бы поговорить о Карле Лундстрёме. Ты как-то говорила, что хочешь рассказать все. Ты рассказала?

Ульрика закурила и сквозь сигаретный дым смерила Жанетт взглядом:

– Какая теперь разница? Он же умер.

– Разобраться в этом деле получше не помешает. Ты вообще говорила с кем-нибудь о том, что случилось?

Девушка глубоко затянулась и вздохнула.

– Нет. Но расследование же свернули? Никто мне не верил. Помоему, даже бабка не верила. Прокурор трепался, что для таких, как я, существуют социальные службы поддержки, но оказалось, он просто решил, что мне нужна помощь психолога, с моим-то все объясняющим поведением. Я в его глазах была просто начинающей проституткой. И еще тот чертов адвокат… – А что насчет него?

– Я читала, что он написал в заключении. Документ защиты, как фон Квист его назвал.

Жанетт кивнула. Случается, что адвокат ответчика включается в дело уже на стадии предварительного расследования, хотя это и не назовешь обычным явлением. – Да, заключение защиты. Продолжай.

– Он написал, что мне не хватает убедительности, что у меня просто проблемы… Все припомнил, и школьные дела, и мое увлечение алкоголем. Он никогда меня не видел, однако сумел выставить полным дерьмом, которое гроша ломаного не стоит. Мне было так больно, что я решила никогда не забывать, как его зовут.

Жанетт подумала о Вигго Дюрере и Кеннете фон Квисте.

Прекращенные дела.

Может, были и другие? Надо проверить обоих. Как следует покопаться в прошлом и адвоката, и прокурора.

Ульрика затушила сигарету о подоконник.

– Ну что, идем?

Заказанное уже стояло на столе. Жанетт принялась за еду, но Ульрика даже не взглянула на тарелку с картошкой. Девушка смотрела в окно. О чем-то думала, беспокойно барабаня пальцами по столу.

Жанетт ничего не говорила. Выжидала.

– Они знают друг друга, – выговорила наконец Ульрика.

Жанетт отложила вилку и ободряюще взглянула на девушку:

– Что ты хочешь сказать? Кто “они”?

Ульрика поколебалась, но потом принялась что-то искать в мобильном телефоне. Одна из последних моделей, фактически маленький компьютер.

Откуда у нее деньги на такой?

Ульрика несколько раз коснулась пальцем дисплея и повернулась к Жанетт:

– Я нашла это на сайте Flashback. Читайте.

– Flashback?

– Да. Прочитайте – и вы все поймете.

На дисплее была интернет-страница с лесенкой комментариев.

Один из комментариев содержал список шведов, финансировавших фонд под названием Sihtunum i Diaspora.

Список содержал двадцать фамилий. Бегло взглянув на него, Жанетт поняла, что имела в виду Ульрика.

Помимо двух упомянутых девушкой имен Жанетт узнала еще одно.

Вита Берген

София сидела на диване, уставившись в темноту, – придя домой, она не стала включать свет. Несмотря на уличные фонари, в гостиной стояла почти непроглядная чернота.

София чувствовала, что больше не может сопротивляться. К тому же она понимала, что сдерживаться неразумно.

Они обречены на сотрудничество – она и Виктория. Иначе будет только хуже.

София понимала, что больна. И знала, что должна сделать.

Они с Викторией составляли сложный продукт совместного прошлого, но разделились на две личности в отчаянной попытке справиться с жестокими буднями.

У них были разные способы защищаться, разные пути излечения себя. София держала болезнь на расстоянии, цепляясь за рутину. Внутренний хаос утихал благодаря упорядоченному приему клиентов.

Викторией руководили ненависть и ярость, простые решения и черно-белая логика, благодаря которым все в худшем случае можно было выбросить из жизни.

Виктория ненавидела слабость Софии, ее желание раствориться, приспособиться. Попытки закрыть глаза на несправедливость, равнодушно принять роль жертвы.

С тех пор как Виктория вернулась, Софию переполняло презрение к себе, она утратила способность видеть простые пути.

Жизнь превратилась в болото.

Ничто больше не было само собой разумеющимся.

Двум совершенно разным волям предстояло прийти в согласие и слиться в одну. Безнадежно, подумала София.

Существует утверждение, что человека формируют его страхи. Личность Софии развилась из страха быть Викторией. Виктория скрыто пребывала в Софии – как противоположность, трамплин.

Без Виктории София прекратит быть и станет пустой оболочкой.

Без содержания.

“Откуда взялась София Цеттерлунд?” – подумала она.

И не смогла вспомнить.

София провела руками по плечам.

София Цеттерлунд, подумала она. Попробовала имя на вкус. Ее поразила мысль, что ее кто-то создал. И руки ее на самом деле принадлежат другому человеку.

Все началось с Виктории.

Меня придумал другой человек, подумала София. Другая я. От этой мысли закружилась голова и стало трудно дышать.

Где найти общую точку? Какую потребность Виктории сможет удовлетворить София? Надо найти эту точку, но для этого надо перестать бояться мыслей Виктории. Осмелиться открыто взглянуть ей в глаза. Принять то, изгнанию чего из своей жизни она посвятила эту самую жизнь.

Для начала следует найти ту точку во времени, когда ее воспоминания сделались только ее воспоминаниями и перестали быть воспоминаниями Виктории.

Она подумала о фотографии, сделанной “поляроидом”. Ей лет десять, она одета в отвратительную красно-белую одежду, стоит на пляже. Разумеется, она этого не помнит. То время, те обстоятельства принадлежат Виктории.

София погладила себя по руке. Светлые шрамы принадлежат Виктории. Она резала руки бритвой и осколками стекла позади дома тетушки Эльсы в Дала-Флуда.

Когда появилась София? Была ли она во времена Сигтуны? Когда они колесили по Европе с Ханной и Йессикой? София путалась в воспоминаниях и понимала, что они становятся нелогичными, а структуру обретают только в университетское время, когда ей уже исполнилось двадцать.

София Цеттерлунд поступила в университет и пять лет прожила в студенческой квартирке в Упсале, после чего перебралась в Стокгольм. Практика в больнице Накки. Два года в судебной психиатрии в Худдинге. Потом она встретила Лассе и открыла частную практику.

Что еще? Сьерра-Леоне, естественно.

Собственная жизнь вдруг показалась Софии печально короткой, и она понимала: причина тому – один-единственный человек. Ее отец, Бенгт Бергман, украл у нее первую половину жизни, а вторую половину заставил ее страдать, сделав заложницей рутины. Работа, деньги, амбиции, быть хорошей девочкой и где-то на периферии – неловкие попытки личной жизни. Держать собственные воспоминания подальше от себя, а для этого – с головой погрузиться в повседневность.

В двадцать лет София оказалась достаточно сильной, чтобы забрать жизнь Виктории себе, оставить ее за спиной и начать свою собственную.

Вероятно, она обрела опору задолго до этого.

В университете остался только один человек – София Цеттерлунд. София вытеснила Викторию так же, как отцовские посягательства. Она выбросила Викторию из своей жизни – и в то же время утратила контроль над ней.

Ресторан “Цинкенс Круг”

Три имени. Трое мужчин.

Сначала – Карл Лундстрём и Вигго Дюрер. Двое людей, между судьбами которых странным образом усматривается некая связь. Но в то же время, думала Жанетт, это не так уж странно. Оба – члены одного и того же фонда, встречались на собраниях и обедах. Попав в беду, Лундстрём связался с единственным известным ему адвокатом. С Вигго Дюрером. Так все и работает. Рука руку моет.

Список тех, кто финансировал неизвестный Жанетт фонд Sihtunum i Diaspora, включал также Бенгта Бергмана.

Отца пропавшей Виктории Бергман.

Жанетт почувствовала, как сжимается пространство. – Как ты это нашла? – Жанетт отложила блокнот и посмотрела на сидящую напротив девушку.

– Ничего сложного, – улыбнулась Ульрика. – Просто погуглила.

Наверное, я плохой полицейский, подумала Жанетт и спросила:

– Flashback? Насколько ему можно доверять?

Ульрика рассмеялась:

– Вообще там довольно много чепухи, но и правда попадается. По большей части – сплетни про опозорившихся знаменитостей. Про них там пишут, а вечерние газеты перепечатывают и ссылаются на сайт. Иногда задумываешься, не сами ли журналисты распускают эти слухи.

Жанетт подумала, что девушка права.

– А что это за организация? Sihtunum i Diaspora?

Ульрика схватила вилку и принялась ковырять в тарелке с жареной картошкой.

– Какой-то фонд или вроде того. Я про него не так много нашла…

Что-то там должно быть, подумала Жанетт. Отправлю на это дело Хуртига.

Она смотрела на истощенную фигуру девушки. Взгляд пустой, словно она смотрит сквозь тарелку, вилка вяло чертит полоски в лужице соуса.

Девушке нужна помощь.

– Послушай… ты не думала о терапии?

Ульрика коротко взглянула на Жанетт и пожала плечами: – Терапия? Это вряд ли.

– У меня есть подруга-психолог, работает с молодежью. Я же вижу, ты что-то носишь в себе. По тебе заметно. – Жанетт помолчала. – Сколько ты весишь? Сорок пять кило?

Ульрика снова равнодушно пожала плечами:

– Нет. Сорок восемь.

Ульрика криво улыбнулась, и Жанетт наполнило теплое чувство.

– Не знаю, подойдет ли мне это. Таким дурам, как я, терапией не поможешь.

Ты ошибаешься, подумала Жанетт. Чертовски ошибаешься.

Несмотря на изломанность Ульрики, Жанетт видела в девушке силу. Ульрика сможет укрепить ее – надо только, чтобы кто-то протянул ей руку помощи.

– Психолога зовут София Цеттерлунд. Если хочешь, приходи к ней прямо на следующей неделе.

Она догадывалась, что рискует, но знала Софию достаточно хорошо и понимала: София согласится. Если только Ульрика сама захочет ходить к ней.

– Я дам ей твой номер, согласна?

Ульрика заерзала:

– Ну согласна… Только без фокусов, ладно?

Жанетт рассмеялась:

– Даю честное слово. С Софией можно иметь дело.

Вита Берген

София встала и подошла к зеркалу в прихожей. Улыбнулась своему отражению, увидела зуб, который Виктория сломала в номере копенгагенской гостиницы. Шею, на которую Виктория накинула петлю. Почувствовала, какая жилистая эта шея, какая сильная.

Она расстегнула блузку, руки скользнули под ткань. София ощутила тело зрелой женщины, вспомнила их прикосновения – Лассе, Микаэля и Жанетт.

Руки мягко касались кожи. София закрыла глаза, вслушиваясь в себя. Внутри было пусто. София сняла блузку, увидела себя, стоящую в прихожей. Проследила в зеркале контуры своего тела.

Завершенность тела так очевидна. Там, где кончается кожа, берет начало внешний мир.

Все, что внутри кожи, – это я, подумала София. Я.

Она обняла себя, руки коснулись плеч. Погладила щеки, губы. Закрыла глаза. Тошнота застигла ее врасплох: кислый привкус во рту.

Знакомый и незнакомый одновременно.

София медленно стянула брюки и трусы. Рассмотрела себя в зеркале. Откуда ты взялась, София Цеттерлунд? Когда Виктория передала тебя мне?

София смотрела на свою кожу, читая ее как карту своей жизни и жизни Виктории.

Она ощущала свои ноги, ноющие пятки, кожа на которых никогда не становилась достаточно крепкой, так как ее постоянно покрывали мозоли.

Это пятки Софии.

София провела руками по икрам. Ощутила шрамы, и пришло ощущение острых камешков, коловших кожу. Бенгт брал ее сзади, и его тяжесть вжимала ее колени в гравий дорожки.

Колени Виктории, подумала она.

Бедра. Руки гладят мягкое. Она закрыла глаза, представила, как они выглядят со стороны. Синяк, который она пытается скрыть. Почувствовала, как болят сухожилия с внутренней стороны – так они болели, когда он хватал ее за бедра, а не за лодыжки.

Бедра Виктории.

Она провела руками выше, по спине. Почувствовала неровность, которой раньше не отмечала.

Закрыла глаза, ощутила запах нагретой земли – особый запах красной земли Сьерра-Леоне.

София помнила Сьерра-Леоне, но не помнила шрама на спине, не видела связи, на которую хочет указать ей Виктория. Иногда приходится удовлетворяться символами, подумала она и напомнила себе, как пришла тогда в себя в прикрытой сверху яме, уверенная, что ее похоронят заживо охваченные ненавистью дети-солдаты. София ощутила тяжесть в теле, угрожающую темноту, запах затхлой ткани. Ей тогда удалось выбраться оттуда.

Сейчас это казалось Софии нечеловеческим подвигом, но тогда она не думала, что сделанное ею превосходит людские возможности.

Она оказалась единственной в поселении, кто выжил.

Единственной, кому удалось перекинуть мост между реальностью и фантазией.

прошлое

Когда они собирались на пляж, то спрашивали: на чьем велосипедном багажнике она хочет ехать, его или ее?

Она начинала плакать – ей никого не хотелось обидеть.

– Доедай. – Он раздраженно смотрит на Викторию поверх накрытого к завтраку стола. – Когда оденешься, бросишь в бассейн таблетку хлора. Хочу окунуться после утренней встречи.

На улице уже больше двадцати пяти градусов, и он утирает пот со лба. Она кивает в ответ и начинает ковырять тошнотворную кашу, от которой идет пар. Каждая ложка каши разбухает во рту. Она ненавидит сладковатую корицу, которой он заставляет ее посыпать кашу. Его коллеги из СИДА скоро будут здесь, и он встает из-за стола. Тогда она сможет выкинуть остатки завтрака.

– Как учеба?

Она не смотрит ему в глаза, но чувствует, что он наблюдает за ней.

– Нормально, – мямлит она. – Мы проходим пирамиду Маслоу. Про потребности и мотивацию. – Вряд ли он слышал про Маслоу.

Она надеется, что его невежество заткнет ему рот.

И оказывается права.

– Мотивация, – бормочет он. – Да, ее-то тебе и не хватает. – Его взгляд уходит в сторону, возвращается к тарелке.

Потребности, думает она.

Базовые потребности должны удовлетворяться, чтобы человек мог развиваться дальше.

Это звучит как нечто само собой разумеющееся, но она не понимает, к чему надо стремиться.

И в то же время знает, почему она не понимает про потребности. Это – его вина.

Притворяясь, будто ест кашу, она вспоминает, что читала об иерархии потребностей, которая начинается с телесных. Потребности вроде пищи и сна, и как он систематически лишал ее их.

Дальше идет потребность в безопасности, потом – потребность в любви и принадлежности к группе, еще потом – потребность в одобрении. Все, чего он лишил и продолжал лишать ее.

На самом верху пирамиды – потребность в самовыражении. Слово, которое она не в состоянии даже понять. Она не знает, кто она, чего она хочет, самовыражение для нее недостижимо, потому что лежит вне ее, вне ее “я”. Он лишил ее всего.

Дверь лоджии открывается, в проеме стоит юная девушка на несколько лет младше Виктории.

– А вот и ты! – с улыбкой восклицает он, глядя на девочку, которая работает прислугой за все. Виктории она понравилась с первого же дня.

Бенгту, кажется, тоже симпатична хрупкая девушка – он расточает ей комплименты, льстит.

В первый же вечер за ужином он решил, что удобства ради ей надо перебраться из рабочего лагеря в этот большой дом. С того дня Виктория ложилась спать, чувствуя себя почти в безопасности. Даже мама как будто была довольна положением дел.

Слепая коровушка, думает она. В один прекрасный день на тебя свалится все, все, и ты поплатишься за свою слепоту.

Девочка входит на кухню. Поначалу она выглядит испуганной, но, заметив Викторию и Биргитту, немного успокаивается. – Когда мы закончим, уберешь со стола, – продолжает он, повернувшись к девочке, но его прерывают звук автомобильного мотора и шорох едущих по гравию колес, доносящиеся в открытое окно. – Черт, они уже здесь.

Он поднимается. Подходит к девочке и взъерошивает ей волосы:

– Хорошо спала?

По девочке заметно, что она вряд ли вообще спала. Вокруг опухших глаз красные круги, а когда он касается ее, девочка напрягается. – Садись, поешь.

Он подмигивает девочке и сует ей купюру, которую она тут же, еще не успев сесть за стол рядом с Викторией, запихивает в карман. – Вот так, – говорит он, – поучи-ка мою Викторию есть с аппетитом. – Он кивает на тарелку и, посмеиваясь, выходит в холл.

Виктория знает: вечер будет утомительным. Если у него утром хорошее настроение, вроде как сейчас, то вечер часто кончается непроглядной чернотой.

Он ведет себя, как чертов колониалист, думает она. СИДА, права человека? Да он просто прикрывается этими словами, а сам ходит и хватает тут все своими лапами, как какой-нибудь распоследний рабовладелец.

Она смотрит на маленькую хрупкую девочку, которая в эту минуту полностью поглощена завтраком.

Что он с ней делает? Шея кое-где опухла, на мочке ранки… – Ну а я скажу так… – вздыхает мать. – Займусь посудой. Вы разберетесь, да?

Виктория не отвечает. Ну а я скажу так? Да ты никогда ничего не говоришь. Ты немая слепая тень без очертаний.

Девочка доела, и Виктория пододвигает ей свою тарелку. Лицо девочки светится, и Виктория не может не улыбнуться в ответ, когда девочка набрасывается на серую жижу – тепловатое створожившееся молоко.

– Может, хочешь помочь мне с бассейном? Я покажу, что надо сделать.

Девочка смотрит на нее поверх тарелки и согласно кивает, жуя.

Наконец она покончила с завтраком, и они идут в сад. Виктория показывает, где таблетки хлора.

Шведская гуманитарная организация СИДА располагает несколькими домами на окраине Фритауна. Семья Виктории живет в одном из самых больших, к тому же он находится немного на отшибе. Белый трехэтажный дом окружен высокой стеной, а подъездную дорожку охраняют вооруженные мужчины в камуфляже.

За стеной – обширный сад с высокими пальмами и густыми зарослями рододендронов.

Перед большой выложенной камнями верандой устроен бассейн, формой напоминающий почку.

Узкая тропинка ведет в юго-западный угол, где расположена пара строений поменьше. Там живет персонал – кухарка, уборщица и садовник.

Виктория слышит доносящиеся из дома мужские голоса. Конференцию решили провести здесь, так как во Фритауне сейчас небезопасно.

– Надрываешь уголок упаковки, – объясняет Виктория. – Потом осторожно опускаешь таблетку в воду.

В глазах девочки она видит неуверенность и напоминает себе: прислуге пользоваться бассейном строжайше запрещено.

– А я говорю – тебе можно, – настаивает Виктория. – Это ведь и мой бассейн тоже. Я могу принимать решения, и я говорю – тебе можно.

С триумфальной улыбкой, словно ее в мгновение ока причислили к элите, девочка преувеличенно осторожно опускает руку в бассейн. Поводит в воде рукой, выпускает таблетку и следит взглядом, как та медленно опускается на дно. Вытаскивает мокрую руку, смотрит на пальцы.

– Понравилось в воде? – спрашивает Виктория и получает в ответ неуверенный кивок. – Искупаемся, пока он не пришел? – предлагает она.

Девочка колеблется, потом трясет головой, объясняя, что ей нельзя. Виктория все еще с трудом понимает ее речь – смесь английского с каким-то диалектом.

– Я тебе разрешаю, – говорит она, бросая взгляд на дом и начиная раздеваться. – Плюнь на них. Мы услышим, когда они закончат.

Она ныряет в бассейн и проплывает под водой две дорожки.

Здесь, внизу, она чувствует себя в безопасности, почти касается дна животом, выдыхает воздух из легких, позволяет телу опуститься.

Виктория представляет себе, что находится внутри водолазного колокола, перевернутого чугунного стакана, который опускают в воду и ставят на дно. Внутри него надежный воздушный карман, в котором можно дышать и который вмещает только ее дыхание.

Она медленно переворачивается над дном, наслаждаясь давлением на барабанные перепонки.

Вода между ней и верхним миром образует плотный защитный слой.

Когда кислород начинает заканчиваться, она плывет дальше. Приближаясь к кромке бассейна, она видит, что девочка сунула ноги в воду. Виктория выныривает рядом с ней, в ослепительное солнце. Девочка сидит на лесенке бассейна и улыбается, освещенная солнцем сзади.

– Like fish[100], – говорит она Виктории.

Та смеется в ответ.

– Прыгай и ты тоже. Скажем, что я тебя заставила. – Она отталкивается ногами от бортика и плюхается на спину. – Давай!

Девочка спускается еще на одну ступеньку, но, кажется, не собирается лезть в воду.

– Cannot swim[101], – с виноватым видом сообщает она.

Виктория разворачивается и плывет назад, к лесенке.

– Не умеешь плавать? Тогда я тебя научу.

Вскоре ей удается уговорить девочку, но та отказывается купаться в трусах и лифчике, как Виктория.

– Сандалии в любом случае придется снять. Можешь натянуть вот это. – Она протягивает девочке тонкую рубашку, в которой до купания была сама.

Пока девочка переодевается, Виктория успевает заметить на ней несколько больших синяков – на животе и пояснице. На нее накатывают странные чувства.

Сначала гнев от того, что он сделал, потом – облегчение от того, что избили не ее.

Потом в сердце вползает стыд вместе с новым чувством, которое Виктории еще не случалось переживать. Ей стыдно, что она – дочь своего отца, но в то же время в ней зарождается нечто, отчего у нее пропадает желание учить девочку плавать.

Она смотрит на тощую фигурку. Девочка, улыбаясь, стоит на бортике бассейна в рубахе, которая ей слишком велика. В ее собственной рубахе с яркой эмблемой сигтунской гимназии.

Ей вдруг становится отвратительно, что девочка носит ее одежду, что она уже спускается в воду с той стороны, где бассейн мелкий. Виктория пытается понять, что же он увидел в этой девочке. Она красивая и неиспорченная, она моложе и, вероятно, не возражает ему, как начала делать Виктория.

“Да с какой стати ты возомнила, что можешь занять мое место?” – думает Виктория.

Теперь девочка двигается более уверенно, вода быстро доходит ей до груди, просторная рубаха плывет по поверхности бассейна. Девочка смущенно смеется и напрасно пытается прикрыться, одернуть рубашку.

– Иди сюда. – Виктория хочет, чтобы ее голос звучал приветливо, но сама слышит, что ее слова звучат скорее как приказ.

В голове всплывает воспоминание. Маленький мальчик, которого она любила, но который покинул ее, а потом утонул. Как все может быть просто, думает она.

– Ложись на воду животом, а я подержу тебя снизу. – Виктория становится рядом с девочкой, та колеблется. – Вот так, не трусь.

Я держу тебя.

Девочка осторожно скользит в воде.

В объятиях Виктории она чувствует детскую легкость.

Девочка поводит в воде руками и ногами, как учит Виктория, но когда та отпускает ее, начинает барахтаться, вместо того чтобы плыть. С каждым всплеском Виктория раздражается все сильнее, однако берет себя в руки и медленно увлекает девочку на глубину.

Здесь она не достанет до дна, думает Виктория. Сама она держится на поверхности, по-лягушачьи двигая ногами.

И перестает поддерживать девочку.

Квартал Крунуберг

– Sihtunum i Diaspora? Это что? – Хуртиг вопросительно посмотрел на Жанетт.

– Древнее название Сигтуны плюс “жизнь в изгнании” по-древнегречески. В общем, название означает “Сигтуна в изгнании” и является фондом, жертвователи которого – те, кто когда-то жил в Сигтуне, а потом переехал. А в целом название, кажется, указывает на связь членов фонда с тамошней школой-интернатом.

– Школа-интернат? Та, в которую ходил Ян Гийу?

– Нет, не та. Это старая королевская школа. Гуманитарное учебное заведение Сигтуны – самая крупная и известная школа-интернат. В нее ходили Улоф Пальме, Повель Рамель, Петер и Маркус Валленберги… Знакомые имена? – Жанетт усмехнулась, и Хуртиг улыбнулся в ответ.

Он закрыл дверь и сел по другую сторону стола.

– Хочешь сказать – король поддерживает этот фонд?

– Нет, имена в списке фонда не столь известны. Но я уверена – ты знаешь как минимум три.

Когда Жанетт показала распечатку, Хуртиг присвистнул.

– Известно, что Дюрер, Лундстрём и Бергман жертвовали в фонд большие суммы денег начиная с середины семидесятых годов, – продолжила Жанетт. – Но о фонде нет никаких упоминаний в администрации лена, что примечательно, поскольку фонд действует в Швеции.

– Откуда ты это знаешь?

– В основном благодаря Ульрике Вендин. Слышал про сайт Flashback?

Хуртиг кивнул:

– Распространитель слухов?

– Ульрика примерно так и выразилась. Если интересуешься, кто из твоих соседей педофил и у кого из знаменитостей большие половые органы, весьма вероятно, что ты найдешь эту информацию на Flashback. – Жанетт замолчала – ее прервал смех Хуртига. – Чего это ты так развеселился?

– У Лиама Нисона большой. У Брэда Питта – маленький. Уже проверено.

– Что за детский сад. – Жанетт не смогла сдержать улыбку. Она просто привела примеры, взятые с потолка.

– Да-да. На сайте полно слухов и сплетен, но там есть и много достоверной информации. Пользователи Flashback публикуют взятую не из газет информацию о расследовании преступлений. Даже протоколы допросов, которым там не место. Какого-то пользователя сильно интересовал Карл Лундстрём, и за период, когда тот был под следствием, он сделал ряд постов. В том числе опубликовал список жертвователей фонда и описание их деятельности. Пользователь сайта был рассержен судебными проволочками, учитывая, что Лундстрём педофил.

– Интересно. А что сказано в уставе фонда?

Жанетт достала какую-то бумажку и прочитала вслух: – “Цель фонда – уничтожить бедность и оказывать поддержку по улучшению условий жизни детей во всех частях земного шара”.

– Значит, педофил, который помогает детям?

– Как минимум – двое педофилов. В списке двадцать фамилий, и мы с уверенностью можем сказать, что двое из этих людей – педофилы. Бергман и Лундстрём. Это десять процентов. Прочие фамилии мне незнакомы, за исключением Дюрера, семейного адвоката. Может, там есть еще интересные имена? Понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. Еще что-нибудь?

– Ничего, чего бы мы не знали. – Жанетт перегнулась через стол и понизила голос: – Хуртиг, ты вроде знаешь этот сайт и в компьютерах разбираешься лучше меня. Как по-твоему, можно отследить того пользователя? Сумеешь?

Хуртиг улыбнулся, но не стал прямо отвечать на вопрос. – То, что я мужчина, не означает, что я разбираюсь в компьютерах лучше тебя.

Жанетт поняла, что все эти годы он отмечал ее интерес к гендерным ролям и теперь говорит с ней ее же словами.

– Нет, не потому, что ты мужчина. А потому, что ты моложе – ты же все еще играешь в эти дурацкие компьютерные игры.

– Компьютерные игры? – смутился Хуртиг. – Да ну…

– Чушь. Когда мы идем по улице, ты притормаживаешь перед витринами игровых магазинов, а еще у тебя мозоли на кончиках пальцев, иногда даже с пузырями. Однажды за обедом ты сказал, что пекарь, который делает пиццу, похож на персонаж из GTA.

Ты – махровый игрок, Хуртиг. Точка.

Он снова рассмеялся – почти облегченно:

– А вот это уже моя частная жизнь. Но играть в компьютерные игры еще не значит хорошо разбираться в компьютерах…

– Ты же каждый день с ними имеешь дело, – перебила Жанетт.

Хуртиг удивленно взглянул на нее:

– Откуда ты знаешь?

Жанетт пожала плечами:

– Предположила как профессионал. Я слышала, как вы со Шварцем обсуждали компьютеры. Среди прочего ты заметил, что наша система для учета сверхурочных – как в каменном веке. – О’кей. Но… – Хуртиг задумчиво помолчал. – Отследить пользователя? А это не взлом личных данных?

– Никому ничего не нужно знать. Добудем IP-адрес – может, добудем и имя. Оно может привести нас дальше, а может и не привести. Необязательно раздувать нашу затею в грандиозное предприятие. Мы никого не преследуем, ни за кем не шпионим, не отслеживаем ничьи политические взгляды. Все, что мне нужно, – это имя.

– А ты не слишком чтишь правила.

“И я нарушаю закон, – подумала Жанетт. – Но иногда цель оправдывает средства”.

– Ладно, попытаюсь, – согласился Хуртиг. – Не получится – найду кого-нибудь, кто нам поможет.

– Отлично. Значит, вот список жертвователей. Когда начнешь, проверь и их тоже, а я свяжусь с Викторией Бергман.

Когда Хуртиг вышел из кабинета, Жанетт пробила Викторию Бергман по полицейской базе данных, но, как и ожидалось, безрезультатно.

Конечно, система выдала отпечатки пальцев двух Викторий Бергман, но ни одна из них не соответствовала по возрасту Виктории, учившейся в Сигтуне.

Следующий шаг – проверить регистрацию по месту жительства, и Жанетт, введя пароль, вошла в базу Налогового управления, где содержалась информация обо всех ныне живущих гражданах Швеции.

Имя “Виктория Бергман” носили тридцать два человека.

В большинстве случаев имя было написано как обычно, через k, Viktoria вместо искомой Victoria, но это не означало, что такие имена можно исключить. Написание могло измениться. Жанетт вспомнила свою одноклассницу, которая классе в восьмом поменяла в своем имени “С” на “З” и простым росчерком пера превратилась из будничной Сусанны в экзотичную Зузанну. Через несколько лет Зузанна умерла от передозировки героина.

Расширенный поиск дал Жанетт налоговые декларации упомянутых Викторий.

Всех, кроме одной.

Под номером двадцать два в списке значилась некая Виктория Бергман, проживавшая, согласно регистрации, в коммуне Вермдё. Дочь насильника Бенгта Бергмана.

Жанетт изменила параметры поиска так, чтобы получить налоговые декларации за предыдущий год, но там оказалось пусто. Виктории Бергман из Вермдё явно было наплевать на декларирование доходов и получение возможных налоговых льгот.

Жанетт поискала декларации десятилетней давности, но и там ничего не нашла.

Ни одного упоминания.

Только имя, личный номер и тот адрес, на Вермдё.

Охваченная азартом, Жанетт принялась искать во всех доступных ей базах данных, но добытое лишь подтвердило информацию, которую она уже получила от Йорана Андерссона из полиции Вермдё.

Виктория Бергман с самого детства не меняла места жительства, никогда не заработала и не потратила ни единой кроны, она не брала небольших кредитов в магазинах, не имела долгов, и ее не посещали судебные исполнители; за последние почти двадцать лет она ни разу не была у врача.

Жанетт решила сегодня же связаться по телефону с Налоговым управлением, чтобы уточнить, не вкралась ли в базу данных ошибка.

Потом она вспомнила, что говорила с Хуртигом насчет психологического профиля преступника, и подумала о Софии.

Может быть, пришла пора взглянуть на дело под другим углом?

То, что поначалу представлялось капризом, возможно, в конце концов окажется неплохой идеей. Насколько Жанетт знала, у Софии было достаточно опыта, чтобы составить примерный профиль преступника.

В то же время крайне рискованно привязывать всю работу к описанию и полностью полагаться на заключение психолога.

Никто не удивился бы, если бы расследование, опираясь на недостоверный профиль, зашло не туда – точно так же в порядке вещей было бы, если бы профиль, составленный компетентным специалистом, помог следствию. Жанетт вспомнила про Никласа Линдгрена по прозвищу Человек из Хаги. Разве не потому расследование зашло в тупик, что психологический профиль был ниже всякой критики? Именно поэтому.

Несколько лучших судебных психиатров Швеции считали, что речь идет о человеке со странностями, не имеющем близких друзей, родных и любимых.

Когда Линдгрена все-таки взяли, после восьми жестоких нападений, изнасилований и попытки убийства, он оказался безобидным с виду отцом двоих детей, не менявшим работу и отношения с молодости.

Так что надо быть бдительной и не дать Софии Цеттерлунд руководить собой.

Пан или пропал – а терять Жанетт все равно нечего. К тому же надо поговорить с Софией об Ульрике Вендин. Жанетт взяла телефон, набрала номер кабинета на Мариаторгет и встала у окна.

Перед ней лежал Крунубергспаркен – безлюдный, если не считать какого-то юноши, который с равнодушным видом выгуливал собаку, одновременно нажимая кнопки на мобильном телефоне. Жанетт с вялым интересом следила, как собака то и дело застревала, обмотав поводок вокруг очередной урны, останавливалась и требовательно смотрела на своего бредущего с отсутствующим видом хозяина.

Трубку взяла Анн-Бритт, но тут же переключила Жанетт на Софию. – София Цеттерлунд.

Жанетт обрадовалась, услышав ее голос – такой мягкий, низкий. – Алло?

– Привет, да это я, – рассмеялась Жанетт. – Что тебе известно о составлении психологического профиля преступника?

– Что? – София рассмеялась в ответ, и Жанетт показалось, что настроение у нее спокойное, расслабленное. – Это ты, Жанетт?

– Да. Кто же еще?

– Я сама должна была сообразить. Прямо к делу, как всегда. – София замолчала, и Жанетт услышала, как она откидывается на спинку рабочего кресла, – в трубке скрипнуло. – Ты спрашиваешь, что мне известно о составлении психологического профиля? – продолжила она. – Чисто практически – не так много, но, полагаю, надо исследовать наиболее вероятные демографические, социальные и поведенческие качества, которые, как предполагается, есть у преступника. Потом я в любом случае начну проверять группу, в которой его можно найти с наибольшей вероятностью, и, если мне повезет…

– В точку! – перебила Жанетт, радуясь, что София начала рассуждать не колеблясь. – У нас сейчас это называется анализ вопроса. Звучит немного суше, зато в таком определении заложено меньше ожиданий. – Она подумала и стала развивать свою мысль: – Цель этой работы – такая же, как ты описала: сократить число возможных подозреваемых и с наибольшей вероятностью нацелить расследование на человека с определенными чертами.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – вздохнула София.

Юхан вернулся из больницы домой всего несколько дней назад, а Жанетт уже полностью погрузилась в работу. Неужели София имеет в виду именно это? Что она, Жанетт, рациональна до сухости, до бесчувственности? Но что ей еще остается делать?

– Ты же знаешь, что да, – ответила она, не зная, обижаться на намек или радоваться проявленной заботе. – Но мне и правда нужна твоя помощь. По ряду причин мне больше некому задавать вопросы. – Жанетт поняла, что придется быть искренней. Если София не возьмется за эту задачу, ей, Жанетт, больше не к кому обратиться.

– Ладно. – Прежде чем ответить, София явно раздумывала. – Насколько я понимаю, идея строится на теории о том, что все, что мы, люди, делаем в своей жизни, мы делаем в соответствии с нашими личностными чертами. Ну там, у человека с навязчивыми идеями на письменном столе обычно порядок, и его редко увидишь в неглаженной рубашке.

– Именно. И благодаря реконструкции преступления можно сделать выводы о личности преступника. Мы уже сталкивались с тем, что люди с отклонениями совершают преступления способом, который полностью соответствует их складу личности.

– Догадываюсь, что вы еще и статистику задействуете.

Жанетт восхитилась гибким умом Софии и способностью к быстрому анализу.

– Естественно.

– И теперь ты хочешь, чтобы я тебе помогла.

– Речь идет о предполагаемом серийном убийце, и мы уже разрабатываем несколько имен. Приметы и кое-что другое. – Жанетт сделала театральную паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного. – Тот, кто будет составлять профиль, не должен знать возможных подозреваемых. Это помешало бы ему выстроить общую картину, создало бы фильтр, искажающий картину.

София молчала. Жанетт слышала, что она задышала тяжелее.

– Может, увидимся сегодня вечером у меня дома, продолжим разговор? – спросила она, чтобы поймать Софию, если та начала сомневаться. – Есть еще кое-что, о чем я хотела бы тебя попросить.

– Да? И что именно?

– Об этом поговорим вечером, если не возражаешь.

– Конечно. Я приду. – Из голоса Софии вдруг улетучился весь энтузиазм.

Они разъединились, и Жанетт в очередной раз пришло в голову, что она ничего не знает о Софии.

Такая внезапная смена настроения.

После телефонного разговора трудностей вырисовалось еще больше.

На то, чтобы составить мнение о человеке, может уйти пара минут; на то, чтобы узнать кого-нибудь, – годы.

Чем ближе Жанетт хотела подойти к Софии, тем больше ей казалось, что это ей не по силам.

Она как будто смотрела в небо, медленно узнавая созвездия, вспоминая их названия и историю.

Только после этого она сможет ощутить спокойствие и надежность.

Однако нельзя пускать все на самотек. Надо хотя бы попробовать.

Жанетт решила позвонить свекрови и устроить так, чтобы Юхан остался у бабушки с дедушкой на все выходные. Ему с ними хорошо, к тому же мальчику пойдет на пользу смена обстановки. Пусть кто-нибудь хлопочет возле него, отдает ему все свое внимание. Она, Жанетт, не может сейчас ему это дать.

Мать Оке с удовольствием согласилась помочь, и они договорились, что свекровь заберет мальчика вечером.

Итак, оставался разговор с Викторией Бергман.

Телефонной очереди Налогового управления было все равно, кто звонит, и комиссару уголовной полиции Жанетт Чильберг было любезно предложено подождать.

Металлический компьютерный голос вежливо, но непреклонно проинформировал, что ее звонком займется один из тридцати семи сотрудников и что ее номер в очереди – двадцать девятый. Примерное время ожидания – сорок минут.

Жанетт включила громкую связь и под аккомпанемент монотонного голоса, суетливо отсчитывающего минуты, полила цветы и опустошила мусорную корзину.

Ваш номер в очереди – двадцать второй. Время ожидания – одиннадцать минут.

Кому-то когда-то пришлось прочитать вслух все мыслимые и немыслимые цифры, подумала она. В эту минуту в дверь постучали, и вошел Хуртиг.

Услышав громкую связь, он скорчил гримасу “не хочу мешать”, но Жанетт жестом дала понять, что все нормально.

– Я сейчас иду домой и просто хотел проверить, как дела, – прошептал Хуртиг и медленно двинулся назад, в коридор.

– Подожди, – попросила Жанетт и села. – Сегодня вечером ко мне домой приедет София Цеттерлунд. Она обещала помочь с составлением профиля. – Это санкционировано?

– Нет, это исключительно моя инициатива. И все должно остаться между тобой и мной.

– Я вообще не в курсе, о чем ты, – рассмеялся Хуртиг. – Мне нравится, как ты мыслишь. Надеюсь, это к чему-нибудь приведет.

– Увидим. Это ей в новинку, но я полагаюсь на нее и верю, что она поможет нам увидеть дело под другим углом.

В телефоне запищало, потом щелкнуло.

– Администрация Налогового управления. Какой у вас вопрос?

Хуртиг помахал, попятился и осторожно закрыл за собой дверь.

Жанетт представилась, и служащий извинился за то, что пришлось подождать, однако тут же спросил, почему она не воспользовалась прямым номером. Жанетт объяснила, что не знает его и что таким образом она получила немного времени на обдумывание и размышления.

Служащий посмеялся и спросил, что она хочет узнать. Жанетт объяснила, что хочет знать все о Виктории Бергман, год рождения 1970, зарегистрирована в коммуне Вермдё, и служащий попросил подождать.

Через пару минут он перезвонил, явно озадаченный:

– Полагаю, вы ищете Викторию Бергман, личный номер 700607?

– Наверное. Надеюсь, что это она.

– В таком случае у нас проблема.

– Так. И какая?

– Ну, все, что я нашел, – это ссылка на суд первой инстанции в Накке. Больше ничего нет.

– А что там, в этой ссылке? Дословно?

Служащий откашлялся.

– Прочитаю вслух. “Согласно решению суда первой инстанции Накки данный гражданин подлежит действию программы по защите личности. Все вопросы, касающиеся поименованного гражданина, должны направляться в ранее упомянутую инстанцию”.

– Это все?

– Да. – Служащий коротко вздохнул.

Жанетт сказала “спасибо”, положила трубку, позвонила на полицейский коммутатор и попросила соединить ее с судом первой инстанции в Накке. Лучше всего – напрямую.

Секретарь суда не так охотно пошел ей навстречу, как служащий Налогового управления, однако пообещал выслать всю информацию о Виктории Бергман как можно быстрее.

Бюрократ чертов, подумала Жанетт, пожелала секретарю суда хорошего вечера и нажала “отбой”.

Письмо из суда пришло в двадцать минут пятого.

Жанетт открыла приложение. К своему разочарованию, она увидела, что вся информация из суда первой инстанции Накки уместилась в две строчки.

виктория бергман, 1970 – xx – xx – xxxx

строго конфиденциально

Гамла Эншеде

Составление психологического профиля преступника представляется весьма целесообразным, когда речь идет о серийных убийствах. Проанализировав информацию о жертве и о месте преступления, можно получить указания на специфические качества преступника.

Как произошло убийство? Как обращались с жертвой до и после ее гибели? Есть ли признаки сексуальных или ритуальных действий? Можно ли предположить, что убийца был знаком с жертвой?

Техники-криминалисты находят улики, профайлеры их систематически анализируют, привлекая для этого сведения по психологии и судебной психиатрии. Анализ дает портрет убийцы, который можно использовать во время расследования и оперативной разработки.

В Швеции при Управлении уголовной полиции создана специальная группа, занимающаяся созданием психологических профилей. Группа участвовала в расследовании дела Катрин да Коста, убитой и расчлененной.

Жанетт услышала, как приближается машина, как сворачивает на гаражную дорожку и останавливается позади ее “ауди”.

Хлопнула дверца, гравий захрустел под ногами. Наконец в прихожей прозвенел звонок.

У Жанетт защекотало в животе, она занервничала.

Направляясь к двери, чтобы впустить Софию, она посмотрелась в зеркало и поправила волосы.

Может, надо было накраситься, подумала она. Но поскольку она не красилась, то лишь почувствовала бы себя неестественно и принужденно. Она вообще едва представляла себе, как это делается. Немного губной помады и туши она осилит, а вот что потом? Жанетт открыла. София переступила порог и закрыла дверь. – Привет. Добро пожаловать. – Жанетт приобняла Софию, опасаясь, что объятие выйдет слишком долгим. Не хотелось ничего демонстрировать.

“Демонстрировать что?” – подумала она и разжала руки.

– Выпьешь вина?

– С удовольствием. – София, чуть улыбаясь, смотрела на нее. – Мне тебя не хватало.

Жанетт улыбнулась в ответ, недоумевая, откуда взялась эта нервозность. У Софии был какой-то опустошенный вид. Жанетт ощутила укол беспокойства – до сих пор она видела только Софию безупречную.

Жанетт направилась в кухню, София пошла за ней.

– Где Юхан? – спросила она.

– Будет у бабушки все выходные. Мать Оке только что забрала его. Попрощался чуть не через губу. Явно только со мной не хочет говорить.

– Подожди. Это пройдет, поверь мне. – София рассматривала кухню, словно избегая смотреть Жанетт в глаза. – Тебе удалось выяснить еще что-нибудь о том, что случилось в “Грёна Лунд”?

Жанетт со вздохом открыла бутылку.

– Он говорит, что встретил девушку, которая предложила ему пива. Что было потом, он не помнит. Во всяком случае, он так говорит.

Жанетт протянула Софии бокал.

– Ты ему веришь? – спросила София, принимая бокал.

– Сама не знаю. Но ему сейчас определенно лучше, и я решила не быть занудливой мамашей. Нытьем я из него нечего не вытяну. Я благодарна, что он снова дома, и все. – Жанетт жестом пригласила Софию сесть за стол.

– Что говорит Оке? – София села, положила руки на стол. – Ничего. – Жанетт покачала головой. – Он уверен, что это просто подростковый закидон.

– А ты что думаешь? – И София посмотрела Жанетт в глаза. – Не знаю. Но я так понимаю, не стоит сейчас ворошить эту историю дальше. Юхану нужна стабильность.

София как будто размышляла.

– Если хочешь, я устрою ему прием в отделении детской и юношеской психиатрии.

– Да ну, что ты. Юхан раскричится. Я имела в виду, что ему нужна нормальная жизнь, например чтобы мама была дома вечером, когда он приходит из школы.

– Так вы с Юханом решили, что все это твоя вина? – спросила София.

Жанетт застыла. Моя вина, подумала она, пробуя слова на вкус. Быть виноватой перед своим ребенком оказалось горько, это был вкус заросшей грязью мойки и затоптанного пола. От этих слов пахло застарелым потом и матерью, валящейся с ног от усталости, затхлым сигаретным дымом и несвежими простынями.

Жанетт задержала взгляд на Софии и услышала свой собственный голос, произносящий:

– Что ты имеешь в виду?

София, улыбаясь, прикрыла пальцы Жанетт своей ладонью.

– Успокойся, – словно утешая, сказала она. – То, что случилось, могло оказаться реакцией на развод, и Юхан сделал виновной тебя, потому что ты самый близкий ему человек.

– В смысле – он считает, что я его предала?

– Да, – так же мягко подтвердила София. – Но это, разумеется, иррационально. Предатель – Оке. Возможно, Юхан рассматривает вас с Оке как единое целое. Его предали вы, родители. Предательство Оке стало вашим совместным родительским предательством… – Она помолчала и продолжила: – Прости, мои слова звучат как насмешка.

– Ничего страшного. Но как из этого выбраться? Как простить предательство? – Жанетт сделала большой глоток вина и отставила бокал. Она словно сдалась, не зная, что делать.

Мягкость ушла из лица Софии, голос стал строже:

– Предательства не прощают. С ним учатся жить.

Они помолчали. Жанетт заглянула глубоко в глаза Софии.

Она невольно поняла, что имела в виду София. В жизни полно предательства, и если не учиться справляться с ним, то едва ли выживешь.

Жанетт откинулась на спинку стула и протяжно выдохнула, избавляясь от копившегося весь день напряжения и тревоги за Юхана.

Глубокий вдох – и мозг снова начал работать. Она сказала:

– Ну, пойдем наверх?

София улыбнулась в ответ.

Потом постель была жаркой и влажной, и Жанетт откинула одеяло. Рука Софии гладила ее живот – медленно, мягко.

Жанетт посмотрела на свое обнаженное тело. Когда она лежала, оно выглядело лучше, чем когда она стояла. Живот стал плоским, и рубец от кесарева сечения разгладился.

Если прищуриться, то она смотрится вполне неплохо. А если присмотреться, то видны пятна возрастной пигментации, сосудистая сетка и целлюлит.

Жанетт поискала слова, чтобы описать свое тело.

Оно выглядело бывшим в употреблении.

Тело Софии было чистым, почти как у подростка, и сейчас блестело от пота.

– Слушай, – с выжидательной интонацией сказала Жанетт, – я хотела бы, чтобы ты посмотрела одну мою знакомую девочку. Ну, я в принципе обещала ей, что ты с ней поговоришь, может, это было глупо… – Она замолчала, чтобы дождаться согласия Софии. Та кивнула в ответ. – Девочка очень дерганая, и я не уверена, что она способна сама справиться с ситуацией, в которой оказалась.

– А что с ней? – София повернулась и сунула руки под подушку.

Жанетт отвлеклась на контуры ее обнаженных бедер.

– Мне известно только, что она нарвалась на Карла Лундстрёма.

– Ох ты, – заметила София. – Да, этого вполне достаточно.

Завтра я проверю, есть ли у меня время, и тогда позвоню тебе.

Лицо Софии было загадочным, улыбка – почти застенчивой. – Какая ты хорошая. – Жанетт поняла, что не удивляется согласию Софии. Когда речь шла о помощи, София не раздумывала. – Если тебе понадобилось составлять профиль, то, насколько я понимаю, Лундстрёма больше не подозревают в убийстве? Жанетт фыркнула:

– Ну, во-первых, он умер, но я более чем уверена, что его сделали козлом отпущения. Что ты знаешь об убийцах на сексуальной почве?

– И опять – прямо к делу, без экивоков. – София снова легла на спину и, подумав, продолжила: – Они бывают двух типов. Те, кто планирует, и те, кто действует под влиянием минуты. Те, кто планирует, часто происходят из социально благополучной среды – по крайней мере, внешне благополучной – и воспринимаются вообще как неспособные на преступление. Они тщательно подготавливают убийство и оставляют мало следов. Связывают и мучают свои жертвы, прежде чем убить, а жертву находят в таких местах, где их самих трудно отследить.

– А второй тип?

– Те, кто совершает убийство на сексуальной почве под влиянием минуты. Чаще всего у них тяжелые жизненные обстоятельства и они убивают случайно. Случается даже, что они знакомы со своими жертвами. Помнишь Вампира?

– Только не это.

– Он убил двух своих сводных сестер, после чего пил их кровь, и я даже думаю, что ел… – София замолчала, брезгливо поморщилась. – Разумеется, у многих убийц есть черты обоих типов, но по опыту могу сказать, что в основном такое деление оправданно. Полагаю, убийцы разных типов оставляют на месте преступления разные следы?

Жанетт снова поразилась тому, как быстро София соображает. – Черт, ты просто невероятная! Ты уверена, что никогда не составляла психологических профилей?

– Никогда. Но я легкообучаема, имею психологическое образование, работала с психопатами и бла-бла-бла.

Они хором рассмеялись, и Жанетт ощутила, как сильно любит Софию. Ее резкие переходы от серьезности к шутке.

Способность воспринимать жизнь настолько серьезно, чтобы шутить о ней. Обо всем.

Ей вспомнился мрачный вид Оке, его отягощенная серьезностью манера двигаться – Жанетт так и не смогла понять, откуда она взялась. Он ведь никогда ничего не воспринимал всерьез.

Жанетт взглядом скользила по лицу Софии.

Тонкая шея, высокие скулы.

Губы.

Жанетт смотрела на ее руки, на ногти с аккуратным маникюром – светлый переливчатый перламутр. Такая чистая, подумала она, помня, что уже думала так.

И вот она лежит здесь, открытая. Что будет потом – покажет время.

– Как вы работаете?

София прервала ее размышления, и Жанетт почувствовала, что краснеет.

– Группа тщательно работает над материалом, полученным в результате наблюдений. Все, что известно о месте преступления. Мы читаем протокол вскрытия, протоколы допросов, проверяем биографию жертвы. Цель – настолько воссоздать прошлое, чтобы реконструировать преступление. Настолько точно, чтобы можно было понять, что происходило до, во время и после преступления.

– А что у вас есть? – София погладила лоб Жанетт.

Жанетт подумала – лучше бы поговорить о чем-нибудь другом. Но она понимала, что нуждается в помощи Софии.

– Если про Самуэля, то там еще три убитых мальчика. Первого нашли в кустах неподалеку от Педагогического института в мумифицированном виде.

– Значит, его держали где-нибудь взаперти?

– Да. Второй, из Белоруссии, лежал на острове Свартшёландет.

Третьего нашли в Данвикстулле.

– Нелегальные беженцы? Ну, за исключением Самуэля?

Жанетт поразилась хладнокровию Софии. Самуэль проходил у нее курс лечения, и все же непохоже, чтобы смерть мальчика вызвала у нее какие-то эмоции. Ни тоски, ни беспокойства о том, что она, может быть, могла сделать больше.

Жанетт прогнала неприязненное чувство и продолжила: – Да, и общее тут то, что все они были жестоко избиты и накачаны обезболивающим.

– Еще что-нибудь?

– У них на спине были отметины. Мальчишек явно пороли.

Гамла Эншеде

Вечер с Жанетт Чильберг ознаменовался несколькими неожиданностями. И дело было не только в том, что Жанетт полагалась на нее как на судебного психолога, который сможет составить профиль преступника, а такая работа даст Софии полный доступ ко всем материалам по делу убитых мальчиков.

Жанетт все больше и больше притягивала ее, и София понимала почему. Физическая привлекательность. Противоречия. Она знала, что Жанетт тоже угадывает в ней темноту.

София сидела на диване рядом с кем-то, кого приучилась любить. Она чувствовала себя в безопасности, слушая удары сердца Жанетт через тонкую ткань водолазки, и могла только констатировать, что ей не удается понять, кто такая Жанетт Чильберг и чего она ищет. Жанетт поражала ее, бросала ей вызов – и как будто вызывала искреннее уважение. Это и привлекало Софию.

София сделала глубокий вдох, и ее легкие наполнились запахами. По оконному сливу стучал дождь, аккомпанируя дыханию Жанетт.

Когда Жанетт попросила Софию помочь в расследовании, та под влиянием минуты согласилась с благодарностью, но теперь была готова передумать.

С чисто рациональной точки зрения согласиться на предложение Жанетт означало подвергнуть себя смертельной опасности – София это понимала. Но в то же время это давало возможность воспользоваться ситуацией. Она будет знать все о полицейском расследовании и получит возможность направить его по ложному следу.

Жанетт подробно, не чуя подвоха, излагала детали убийства.

И в то же время – знание о том, кто она сама, та, которой она не должна быть.

Которой она не хочет быть.

– У них на спине были отметины. Мальчишек явно пороли.

Где-то в глубине памяти распахнулась дверь. София вспомнила отметины на своей собственной спине.

Ей хотелось оставить все позади себя, раздеться до самых костей.

София понимала, что никогда не сможет стать единым целым с Викторией, пока не признает содеянное. Она должна понять, должна рассматривать деяния Виктории как свои собственные.

– Кроме того, их изуродовали. Отрезали гениталии.

София ощущала, как ей хочется бежать в простоту, захлопнуть дверь перед Викторией, надежно запереть ее там, внутри, надеясь, что мало-помалу она истает и исчезнет.

Сейчас она должна действовать как актер, который читает сценарий, а потом дает персонажу вырасти внутри себя.

А для этого требуется нечто большее, чем эмпатия.

Надо стать другим человеком.

– Один мальчик иссох, но другой был забальзамирован почти профессионально. Кровь слили и заменили формальдегидом.

Они посидели молча. София чувствовала, что у нее вспотели ладони. Она вытерла руки о колено и заговорила.

Слова пришли сами. Ложь включилась автоматически. – Я должна изучить материалы, которые ты мне дала, но, насколько я могу судить, речь идет о человеке между тридцатью и сорока годами. Доступ к снотворному ясно указывает на то, что он имеет отношение к медицине. Врач, медсестра, ветеринар – в таком роде. Но, как я сказала, мне нужно проанализировать дело более тщательно. Я потом поделюсь выводами.

Жанетт благодарно посмотрела на нее.

Мыльный дворец

София обедала, сидя за письменным столом у себя в кабинете. После того как Жанетт уговорила ее принять Ульрику Вендин, в дневном расписании стало тесно.

Когда она соскабливала остатки фастфуда в мусорную корзину, на экране лэптопа открылось диалоговое окно.

Входящая почта.

Среди непрочитанного спама мелькнуло безличное “привет!” от Микаэля, а в самом низу списка оказалось сообщение, заставившее ее вздрогнуть.

Аннет Лундстрём?

Она открыла письмо и стала читать.

Здравствуйте. Я знаю, что вы несколько раз встречались с моим мужем. Я хотела бы поговорить с вами о Карле и Линнее и была бы благодарна, если бы вы как можно скорее связались со мной по указанному ниже телефону.

С уважением,

Аннет Лундстрём

Интересно, подумала София и посмотрела на часы. Без пяти час. Ульрика скоро будет здесь, но София все же сняла трубку и набрала номер.

Истощенная девушка сидела на диване, листая иллюстрированный научный журнал.

– Ульрика?

Девушка кивнула Софии, положила журнал на столик и встала.

София смотрела на напряженное тело Ульрики, неуверенные движения, отметила, что девушка не осмеливается поднять взгляд, проходя мимо нее в кабинет.

София закрыла дверь.

В кресле для посетителей Ульрика закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники и сцепила пальцы в замок на колене.

София приняла ту же позу.

Это отзеркаливание, копирование физических сигналов, а также рисунка движений и выражения лица. Ульрика Вендин должна узнать в Софии саму себя, почувствовать, что имеет дело с кем-то, кто на ее стороне. Если отзеркаливание удастся, Ульрика сама начнет копировать Софию – и благодаря мелким, едва заметным изменениям языка тела девушка сможет расслабиться.

Сейчас ноги и руки замкнуты, а локти торчат в пространство кабинета, как шипы.

Во всем теле читается неуверенность.

Крайняя степень защиты, подумала София, поставила ноги вместе и подалась вперед.

– Здравствуй, Ульрика, – начала она. – Добро пожаловать.

Первая встреча посвящалась тому, чтобы Ульрика Вендин начала доверять Софии. Доверие должно возникнуть сразу. Пусть Ульрика свободно направляет разговор здесь, где она чувствует себя в безопасности.

София заинтересованно слушала, откинувшись назад.

Ульрика сказала, что почти никогда ни с кем не встречается.

Может быть, ей недостает общения, но каждый раз, когда она оказывается среди людей, ее охватывает паника. Она записалась в вечернюю школу. В первый школьный день она отправилась туда, полная надежд на новых друзей и новые знания, но ее тело застыло у школьных дверей.

Она так и не осмелилась войти.

– Не понимаю, как у меня хватило духу прийти сюда. – Ульрика нервно хихикнула.

София поняла: девушка хихикает, чтобы скрыть серьезность своих слов.

– Ты помнишь, о чем подумала, открыв дверь?

Ульрика отнеслась к вопросу серьезно и задумалась.

– По-моему – “вот черт”, – удивленно сказала она. – Ужасно странно. Почему я так подумала?

– Это знаешь только ты, – улыбнулась София.

Она поняла: перед ней девушка, которая решилась.

Она больше не хочет быть жертвой.

Из рассказанного Ульрикой София поняла, что девушка страдает от многих осложнений. Ночные кошмары, навязчивые мысли, приступы головокружения, скованность в теле, проблемы со сном и тошнота и от еды, и от питья.

Ульрика сказала, что единственное, что с чем у нее нет проблем, – это пиво.

Девушка явно нуждалась в регулярной поддержке и дружеской руке, за которую она могла бы держаться.

Кто-то должен открыть ей глаза на то, что другая жизнь возможна и она здесь, прямо перед ней.

Лучше всего было бы работать с ней два раза в неделю.

Если между сеансами будут большие интервалы, Ульрика может начать сомневаться и колебаться, что значительно затруднит процесс.

Но Ульрика не захотела.

Как София ни пыталась повлиять на нее, Ульрика согласилась только на одну встречу в четырнадцать дней, даже притом что ей были обещаны бесплатные сеансы.

Уходя, Ульрика сказала нечто, что встревожило Софию:

– Есть кое-что…

София подняла взгляд от блокнота:

– Да?

Ульрика выглядела такой маленькой.

– Я не знаю… Иногда мне трудно… понять, что случилось на самом деле.

София попросила ее закрыть дверь и снова сесть.

– Расскажи больше. – Она постаралась, чтобы голос ее звучал как можно мягче.

– Я… иногда мне кажется, что я сама спровоцировала их, чтобы меня унизили и изнасиловали. Я знаю, что это неправда, но иногда, когда я просыпаюсь по утрам, я уверена, что сделала это. Мне так стыдно… А потом я понимаю, что все не так.

София решительно поглядела на Ульрику:

– Хорошо, что ты мне это сказала. Чувства, подобные твоим, часто возникают у тех, кто пережил то же, что и ты. Ты берешь часть вины на себя. Я понимаю – от того, что я говорю, что это чувство бывает у многих, тебе не легче, но ты можешь верить мне. И прежде всего верить, когда я говорю: ты не виновата.

София ждала реакции Ульрики, но девушка молча сидела на стуле и только вяло кивнула.

– Ты точно не хочешь прийти на следующей неделе? – София сделала еще одну попытку. – У меня есть два “окна” – одно в среду и одно в четверг.

Ульрика поднялась. Она смущенно смотрела в пол, словно о чем-то проболталась. – Нет, не думаю. Мне пора.

София подавила порыв подняться и взять девушку за руку, чтобы подчеркнуть, насколько она серьезна. Для таких жестов еще не пришло время. София сделала глубокий вдох, собралась: – Все нормально. Позвони, если передумаешь. Я пока подержу эти “окна” для тебя.

– Пока, – сказала Ульрика и открыла дверь. – И спасибо.

Ульрика скрылась за дверью, а София осталась сидеть за столом. Она слышала, как девушка вошла в лифт, как лифт с гудением поехал вниз.

Осторожность, с какой Ульрика произнесла “спасибо”, убедила Софию, что она попала в точку. По одному-единственному слову София поняла: Ульрика не привыкла, чтобы ее видели такой, какая она на самом деле.

София решила позвонить Ульрике завтра, узнать, не передумала ли она насчет следующей недели. Если нет, она предложит Жанетт навестить Ульрику на неделе. Нельзя упускать ее из виду.

Она поможет новой жизни восстать из пепла.

София обхватила себя руками, почувствовала на спине неровности шрамов.

Шрамов Виктории.

прошлое

Она с такой силой схватила мальчика за волосы, что вырвала большой пучок. Корни волос в ее руке казались тонкими ниточками. Она била его по голове, по лицу, по всему телу, била долго. Поднялась, растерянная, сошла с мостков, нашла на пляже большой камень. Это не я, сказала она, опуская тело мальчика в воду. А теперь плыви…

Девочка начинает колотить по воде руками и ногами, но захлебывается и уходит под воду.

Виктория неторопливо отплывает на несколько метров, смотрит.

Девочка дважды выныривает, кашляя, на поверхность, чтобы потом снова уйти под воду. Она безуспешно пытается добраться до бортика. Слишком просторная для нее рубаха так намокла, что больше не пузырится. Девочка путается в рубахе, и двигаться в воде становится еще сложнее.

Однако сразу после этого Виктория спокойно подплывает, берет девочку под мышки и тащит ее наверх. Той трудно оставаться неподвижной, она конвульсивно кашляет. Виктория понимает, что девочка нахлебалась воды, и торопится вытащить ее из бассейна.

Ноги не держат девочку, и она валится на каменные плиты возле бортика. Ложится на бок, ее тело сотрясает жестокая судорога. Сначала выливается хлорированная вода, потом – серые тягучие нити каши, которую она ела на завтрак.

– Вот так, ничего страшного. – Виктория кладет ей руку на лоб. – Я все же тебя вытащила.

Через несколько минут девочка успокаивается. Виктория укачивает ее в своих объятиях.

– Понимаешь… – говорит она. – Ты меня так пнула, что я почти вырубилась.

Девочка плачет, потом, шмыгая носом, тихо просит прощения. – Ничего страшного, – говорит Виктория, обнимая ее. – Но мы никому ничего не расскажем.

Девочка трясет головой.

– Sorry, – повторяет она, и ненависть Виктории уходит.

Через десять минут она стоит и поливает каменные плиты из садового шланга. Девочка, одетая, сидит на веранде, в шезлонге под зонтиком. Ее короткие волосы уже высохли, и когда она улыбается Виктории, ей как будто стыдно. Полная раскаяния улыбка, ведь она сделала большую глупость.

То ударить, то приласкать, сначала позаботиться, потом ранить, думает Виктория. Этому научил меня он.

Голоса в гостиной стихли, окна закрыты, и Виктория надеется, что никто ничего не слышал. Дверь распахивается, четверо мужчин садятся в большой черный “мерседес”, припаркованный на подъездной дорожке. Отец стоит на ступеньках, смотрит, как автомобиль выезжает из ворот. Опустив голову и сунув руки в карманы, он спускается и идет по ведущей к бассейну дорожке. Виктория замечает, что он разочарован.

Она выключает воду и наматывает шланг на жестяной цилиндр на стене веранды.

– Как прошла встреча? – Она сама слышит, с какой натяжкой звучит ее голос.

Он, не отвечая, начинает раздеваться в длящейся тишине. Девочка отворачивается, когда он стягивает трусы и надевает плавки. Виктория не может удержаться и хихикает при виде тесного, в цветочек, привета из семидесятых, с которым он отказывается расстаться.

Внезапно он поворачивается и делает два шага по направлению к ней.

Она по его глазам понимает, что сейчас произойдет.

Однажды он уже пытался ее бить, но тогда она увернулась. Схватила кастрюлю и ударила его по голове. После этого он прекратил попытки.

До настоящего момента.

Только не по лицу, думает Виктория, – и тут все заливает красным. Ее опрокидывает назад, на стену веранды.

Следующий удар попадает в лоб, еще один – в живот. Из глаз сыплются искры, Виктория сгибается пополам.

Лежа на каменном полу, она слышит скрежетание жести – это разматывают шланг; потом ее спину обжигает боль, и она вопит. Он молча стоит позади нее, а она не решается открыть глаза. Жар растекается по лицу и спине.

Она слышит его тяжелые шаги – он проходит мимо нее, направляясь к воде. Он всегда был жирноват, чтобы нырять; в воду он спускается по лесенке. Виктория знает: верный своим привычкам, он проплывет десять дорожек, ни больше ни меньше, и считает каждый взмах пловца и глухие охи, когда он поворачивает. Закончив, он выбирается из бассейна и возвращается к ней.

– Смотри на меня, – велит он.

Она открывает глаза и смотрит на него, вывернув шею. С него капает ей на спину – приятно, когда капли падают на жжение. Он присаживается на корточки и осторожно приподнимает ее голову.

Вздыхает, проводит рукой по спине. Под левой лопаткой большая рана от наконечника шланга.

– Черт знает на что ты похожа. – Он поднимается, протягивает ей руку. – Пошли, заклеим тебя пластырем.

Он позаботился о ней, и вот Виктория сидит на диване, завернувшись в полотенце и пряча за ним улыбку. Ударить, приласкать, позаботиться и ранить, беззвучно повторяет она, пока он рассказывает, что переговоры зашли в тупик и поэтому они скоро вернутся домой.

Ей доставляет удовольствие мысль, что проект во Фритауне, скорее всего, провалился.

Ничего не вышло.

Он говорит, что это из-за сильной инфляции и падения экспорта алмазов.

Контрабанда твердой валюты в форме американских долларов подрывает экономику государства, люди начинают использовать бумажные деньги вместо туалетной бумаги – они дешевле.

Он говорит, что деньги исчезают, что люди исчезают и что лозунги о конструктивном национализме и Новом порядке так же пусты, как государственная казна.

Он рассказывает, что неудачный искусственный полив, произведенный СИДА в северной части страны, оказался чисто символическим начинанием.

Тридцать человек умерли от отравления. Поговаривают о саботаже и проклятиях. Проект прекращен, и отъезд домой приблизился почти на четыре месяца.

Когда он выходит из комнаты, она остается сидеть на диване, разглядывая его коллекцию фетишистских фигурок.

Двадцать изображающих женское тело деревянных скульптур он успел собрать, теперь они рядком стоят на письменном столе, готовые к упаковке.

Колониалист, думает Виктория. Явился собирать трофеи.

Есть там и маска в натуральную величину. Маска предка из племени темне, она напоминает Виктории об их девочке-служанке.

Проводя пальцами по грубой резьбе, она представляет себе, что это живое лицо. Она гладит веки, нос и рот. Поверхность начинает казаться теплой под пальцами, волокна дерева от ее прикосновений становятся настоящей кожей.

Она больше не думает плохо о девочке-служанке – она понимает, что между ними нет соперничества.

Она поняла это, когда он ударил ее там, возле бассейна.

Она для него важнее всего, а девочка-служанка – просто игрушка, деревянная кукла или трофей.

Он заберет маску с собой домой.

Повесит где-нибудь – может, в гостиной.

Экзотика, которую можно продемонстрировать гостям, что придут после обеда.

Но для Виктории деревянная маска станет чем-то большим, нежели просто украшение. Она своими руками может дать ей жизнь и душу.

Если он возьмет с собой маску, она, Виктория, сможет забрать с собой и девочку. Она бесправна, почти как рабыня. Никто не будет ее искать, поскольку у нее нет не только прав, но и родителей.

Девочка рассказывала Виктории, что ее мать умерла во время родов, а отца казнили, обвинив в краже курицы. Древний способ определить виновного, называется – суд красной водой.

Его на голодный желудок накормили огромным количеством риса, потом заставили выпить полбочки воды, смешанной с корой дерева колы. Если бы его стало рвать красной водой, это означало бы его невиновность, но он не смог извергнуть из себя рвоту. Он только распух от риса, и его забили лопатой насмерть.

У нее здесь нет никого, кто позаботился бы о ней, думает Виктория. Надо забрать ее домой, в Швецию. Ее будут звать Солес.

Solace значит “утешение”. С Солес она сможет разделить болезнь.

И еще кое-что она заберет с собой в Швецию.

Семя, которое посеяно в ней.

Гамла Эншеде

По темным окнам Жанетт определила, что Юхана нет дома. Выходные, проведенные у бабушки, кажется, не слишком исправили положение. Юхан остался таким же скрытным, и Жанетт совершенно растерялась. Она как будто не хотела признаться себе, что проблема существует. Многие подростки чувствуют себя дерьмово, но только не ее малыш.

При виде темного дома она сначала встревожилась, но потом напомнила себе: утром Юхан говорил, что собирается отнести приятелю забытую видеоигру.

Жанетт остановила машину на подъездной дорожке, выдохнула и подумала: может, это и к лучшему, что Юхана нет дома. У нее появится немного времени для себя – продумать то, что предстоит сказать.

Надо быть очень внимательной с тем, что она говорит Юхану.

О том дне, когда он пропал. Об Оке, о разводе.

Он сейчас такой ранимый, что малейшее недопонимание может сломать его. Возможно, у него в голове не укладывается, что мама с папой разойдутся. Ведь в его представлении они всегда вместе.

Жанетт заглушила мотор, но осталась посидеть в машине.

Неужели это она во всем виновата? Вдруг Биллинг прав и она слишком увлеклась работой и не уделяла достаточно времени семье?

Жанетт подумала про Оке, который воспользовался шансом оставить серую скучную жизнь с женой и ребенком где-то в пригороде.

Нет, подумала она. Это не моя вина.

Она выгребла сигареты из бардачка, опустила окошко. Закашлялась от первой затяжки. Вкус был не очень, и она выкинула сигарету в траву, не выкурив и половины.

Несколько капель упали на ветровое стекло, и пока она думала про Юхана и что ему сказать, начался дождь.

Дома Жанетт зажгла свет, прошла на кухню и подогрела вчерашний гороховый суп. Швы на голове начали заживать и зверски чесались.

Жанетт налила себе пива и развернула газету.

Первым, что она увидела, было изображение прокурора Кеннета фон Квиста, который написал вызвавшую горячие споры статью о проблемах с безопасностью в шведских тюрьмах.

Шут гороховый, подумала она, сложила газету и принялась за еду.

Хлопнула входная дверь. Юхан вернулся.

Жанетт отложила ложку и вышла в прихожую. Юхан был мокрым с головы до ног. Когда он стянул кроссовки, она увидела, что носки промокли насквозь и хлюпают по полу.

– Ну Юхан… Сними носки. Здесь же целое море будет. – Не занудствуй, тут же оборвала она себя. – А, да не страшно. Я потом вытру. Ты поел? – добавила она.

Мальчик устало кивнул в ответ, стянул носки и на цыпочках прошел мимо нее по коридору в ванную.

Жанетт открыла входную дверь, выжала носки на крыльце, повесила их на батарею за калошницей и сходила за шваброй. Закончив, вернулась на кухню, еще раз подогрела суп и снова села есть. Желудок сводило от голода.

Просидев минут десять за кухонным столом в компании супа и газеты, она заинтересовалась, что Юхан делает в ванной. Звуков льющейся воды оттуда не доносилось – оттуда вообще не доносилось ни звука.

Жанетт постучала в дверь:

– Юхан?

Она услышала, как сын ворочается за дверью.

– Что ты там делаешь? Что-нибудь случилось?

Наконец он заговорил, но так тихо, что она не расслышала слов.

– Юхан, ты не мог бы открыть? Я не слышу.

Через несколько секунд замок щелкнул, но Юхан не открыл дверь.

Еще несколько секунд Жанетт молча стояла, уставясь на дверь. Барьер между нами, подумала она. Как всегда.

Когда она наконец открыла дверь, мальчик сидел скорчившись на крышке унитаза. Он явно замерз, и Жанетт завернула его в полотенце.

– Что ты говорил? – Она присела на край ванны.

Юхан глубоко дышал, и она поняла, что он плакал.

– Она странная, – сказал он тихо.

– Странная? Кто?

– София. – Юхан отвел глаза.

– София? С чего ты о ней подумал?

– Ничего особенного, но она стала такая странная, – продолжил он. – Там, на “Свободном падении”. Кричала на меня, называла Мартином…

София запаниковала, подумала Жанетт. Вот и все странности.

Она поправила полотенце, сползшее с худеньких плеч Юхана.

– А что было потом?

– Я помню только, как тот мужик ударил тебя бутылкой по голове и ты упала. Потом, по-моему, София убежала и тоже где-то свалилась… А потом я очнулся в больнице.

Жанетт посмотрела на сына.

– Юхан, как же хорошо, что ты мне это рассказал.

Она крепко обняла мальчика, а потом они заплакали – оба одновременно.

Эдсвикен

Послеобеденное солнце освещало большую, построенную на рубеже веков виллу, расположенную в стороне от людских глаз, у воды. Узкая кленовая аллея, посыпанная гравием, вела вниз, к дому. София остановила машину на гравийной площадке, заглушила мотор и посмотрела сквозь ветровое стекло. Серое, стального цвета небо. Дождь, ливший как из ведра, немного утих.

Так вот где живет семейство Лундстрём.

Большой, недавно отремонтированный деревянный дом. Красный с белыми углами, два этажа, застекленная веранда и башенка над восточным крылом, там же входная дверь. Неподалеку от дома София рассмотрела за деревьями лодочный сарай. На участке располагались еще одно строение и плавательный бассейн, скрытый высоким забором. Дом казался безлюдным, словно здесь никто никогда не жил. София бросила взгляд на часы, чтобы проверить, не явилась ли она раньше времени, но нет, она даже опоздала на пару минут.

Она вылезла из машины и зашагала по дорожке к дому. Когда она поднималась на широкую лестницу, ведущую к входной двери, в холле башенки зажегся свет, дверь открылась, и в дверном проеме появилась низкорослая, очень худая женщина, закутанная в темный плед.

– Входите и закройте за собой дверь, – сказала Аннет Лундстрём. – Плащ можете повесить в комнате налево.

София закрыла дверь. Аннет Лундстрём, качнувшись в прихожей, отступила вправо. Везде стояли штабели коробок, куда обычно складывают вещи при переездах. София повесила плащ, взяла сумочку под мышку и последовала за женщиной в комнату.

Аннет Лундстрём было сорок лет, но выглядела она почти на шестьдесят. Отросшие волосы торчали как пакля. Она с измученным видом скрючилась на диване, заваленном одеждой. – Садитесь, – тихо пригласила она, указывая на кресло с другой стороны столика.

София вопросительно посмотрела на большую лампу, лежавшую на сиденье.

– Да, можете поставить ее на пол. – Аннет закашлялась. – Простите за беспорядок, я переезжаю.

В комнате было холодно. Видимо, отопление уже отключили.

София подумала о положении семьи Лундстрём. Обвинение в педофилии, за которым последовала попытка самоубийства. Инцест. Карл Лундстрём повесился в тюрьме. Впал в кому и позднее скончался. Как шептались, в результате грубой врачебной ошибки.

О дочери заботится социальная служба.

София смотрела на сидевшую перед ней женщину. Когда-то она была красивой – до того, как жизнь повернулась к ней спиной.

София убрала лампу с кресла.

– Хотите кофе? – Аннет потянулась за полупустым френчпрессом, стоявшим на столе.

– Да, спасибо. Хорошо бы.

– Возьмите чашку из коробки на полу.

София наклонилась. В картонной коробке под столом был свален кое-как упакованный разномастный фарфор. София выбрала кружку с краю, протянула Аннет.

Кофе едва можно было пить. Он совершенно остыл.

София как ни в чем не бывало сделала несколько глотков и поставила кружку на стол:

– Почему вы захотели увидеться со мной?

Аннет снова закашлялась и плотнее завернулась в плед: – Как я сказала вам по телефону… Я хочу поговорить о Карле и о Линнее. И у меня к вам просьба.

– Просьба?

– Да, позже я скажу… Молоко?

– Нет, спасибо. Я пью черный.

– Значит, так… – Взгляд Аннет стал более осмысленным. – Я знаю, как работает судебная психиатрия. Даже смерть не является поводом для разглашения медицинской тайны. Карл умер, и я не собираюсь расспрашивать, о чем вы говорили. Но одно я хочу знать. Он кое-что сказал мне после вашей встречи: что вы его поняли. Что вы поняли его… да, его проблему.

София вздрогнула. В доме стоял адский холод.

– Я никогда не могла понять его проблемы, – продолжала Аннет, – а теперь он умер, и я больше не могу задавать ему вопросы. Осталось кое-что, мне непонятное. По моим представлениям, это случилось только раз. В Кристианстаде, когда Линнее было три года. Это была ошибка, и я знаю, что он рассказал вам о ней. Нечто из его мерзких фильмов я, может, и вынесла бы. Но он и Линнея – нет… Линнея же любила его. Как вы смогли понять его?

София ощутила присутствие Виктории.

Аннет Лундстрём бесила ее.

Если Карл Лундстрём и Бенгт Бергман были мужчинами одного сорта, то Аннет Лундстрём и Биргитта Бергман были женщинами одного сорта. Разница только в возрасте.

Я знаю, что ты здесь, Виктория, подумала София. Но я сама справлюсь.

– Я и раньше такое видела, – ответила она наконец. – Много раз. Не стоит делать далеко идущие выводы из его слов. Я виделась с ним всего пару раз, и он тогда был довольно неуравновешенным.

Сейчас главное – Линнея. Как она?

Аннет Лундстрём выглядела обессиленной.

– Простите, – прошептала она. Щеки вяло задрожали, когда она закашлялась. Темно-синие круги под глазами, ушедшее в диван тело.

Кое-что определенно отличало Аннет Лундстрём от Биргитты Бергман. Мать Виктории была жирной, а эта женщина исхудала так, что ее было едва видно. Кожа приросла к костям, скоро от нее ничего не останется.

Она собирается покончить с собой.

Но в ней есть что-то знакомое.

София редко забывала лица и была уверена, что уже видела Аннет Лундстрём раньше.

– Как Линнея? – повторила София.

– Как раз об этом я хотела вас попросить.

– У вас просьба?

Взгляд снова стал быстрым.

– Да… Если вы поняли проблему Карла, то, может быть, поймете, что может вот-вот случиться с Линнеей. Во всяком случае, надеюсь на это… Ее забрали у меня, и теперь она в отделении детской и юношеской психиатрии в Дандерюде. Она меня знать не хочет, и мне о ней ничего не сообщают. Вы не могли бы повидаться с ней? У вас ведь есть контакты?

София задумалась, но она понимала, что это возможно, если только Линнея сама попросит о встрече.

Девочка находится под опекой социальной службы, и когда психологи Дандерюда сочтут ее состояние достаточно стабильным, она отправится жить в приемную семью.

– Я не могу просто явиться туда и потребовать встречи с девочкой, – сказала София. – Я могу поговорить с ней только в том случае, если она сама выскажет такое пожелание, а я, честно говоря, не знаю, насколько это возможно.

– Я могу поговорить с руководством отделения, – сказала Аннет. София поняла, что она настроена серьезно.

– Есть еще кое-что… – продолжила Аннет. – Я хочу вам что-то показать. – Она встала с дивана. – Подождите, я сейчас вернусь.

Аннет вышла. София слышала, как она двигает коробки в коридоре.

Через несколько минут Аннет вернулась и поставила на стол небольшую коробку.

Она села на диван и подняла крышку, на которой чернилами было написано имя ее дочери.

– Вот это… – Аннет достала несколько пожелтевших листов бумаги. – Этого я никогда не понимала.

Она отодвинула френч-пресс и выложила на стол три рисунка.

Все три были нарисованы цветными мелками и подписаны “Линнея”, детским почерком.

Линнея, пять лет, Линнея, девять лет, и Линнея, десять лет.

Софию поразила детальность рисунков и нехарактерная для этого возраста продуманность сюжетов.

– Линнея талантлива, – просто констатировала она.

– Я знаю. Но показываю вам рисунки не поэтому. Может быть, вы посидите спокойно, посмотрите на них. А я пока сварю еще кофе.

Аннет со стоном поднялась и потащилась на кухню.

София взяла один из листов.

На рисунке с подписью “Линнея, 5 лет” с перевернутой пятеркой была изображена белокурая девочка, стоящая перед большой собакой. Из пасти собаки свисал огромный язык, который Линнея снабдила множеством точек. Вкусовые сосочки, поняла София. На заднем плане виднелся большой дом и что-то вроде фонтана.

От собаки тянулась длинная цепь – София отметила, насколько тщательно девочка изобразила звенья, которые становились все меньше, а потом исчезали за деревом, стоящим на участке.

Сбоку от дерева Линнея что-то написала, но София не могла разобрать слов.

От рисунка шла стрелочка, указывающая на дерево – за ним прятался, улыбаясь, сутулый человек в очках.

В окне дома лицом к собаке и дереву стояла какая-то фигура. Длинные волосы, радостно улыбающийся рот, маленький симпатичный носик. От прочего, в остальном богатого деталями рисунка фигуру отличало то, что Линнея не снабдила ее глазами.

Учитывая представление, которое составилось у Софии о семействе Лундстрём, несложно было заключить, что фигура в окне – Аннет Лундстрём.

Аннет Лундстрём, которая ничего не видела. Не хотела видеть.

Если принять это за исходный пункт, то сцена на участке становилась интересной.

Что хотела сказать Линнея? Чего не хотела видеть Аннет Лундстрём на ее рисунке?

Сутулого человека в очках, с собакой с большим, усеянным точками языком?

София разглядела, что возле дерева написано “U1660”.

U1660?

прошлое

На великах мчимся по миру

В красивых футболках и кедах.

Играем на всем, чем попало.

Даже на наших велосипедах.

В доме на Вермдё стоит Виктория Бергман, она рассматривает фетишистские фигурки на стене гостиной.

Грисслинге – это тюрьма.

Ей нечем заняться, сутки ощущаются как мертвые. Время течет сквозь нее, словно капризная река.

В иные дни она не помнит, как просыпалась. В иные – не помнит, как спала. Некоторые дни просто стерлись из памяти.

Иногда она читает книги по психологии, подолгу гуляет, спускается к воде возле морских купален или отправляется по Бабушкиной дороге к шхерам, потом – по автомагистрали 222, почти по прямой к дороге Вермдёледен, где поворачивает на круговом перекрестке и возвращается. Прогулки помогают ей думать, а ощущение прохладного воздуха на щеках напоминает: у нее есть границы.

Она – не весь мир.

Она снимает со стены маску, похожую на Солес из Сьерра-Леоне, надевает на себя. Дерево пахнет крепко, почти как духи.

Внутри маски таится обещание другой жизни, кого-то другого, чьей частью – Виктория точно знает – она никогда не сможет стать. Он приковал ее к себе.

Сквозь узкие прорези едва видно. Она слышит собственное дыхание, ощущает, как оно, теплое, возвращается назад и влажной пленкой ложится на щеки. В прихожей она становится перед зеркалом. Из-за маски ее голова кажется меньше. Словно у нее, семнадцатилетней, лицо десятилетки.

– Солес, – произносит Виктория. – Solace Aim Nut. Теперь мы с тобой близнецы.

В этот момент открывается входная дверь. Он вернулся с работы.

Виктория сдергивает с себя маску и несется назад, в гостиную.

Ей не позволено трогать его вещи.

– Чем занимаешься? – Голос у него неприветливый.

– Ничем. – Она вешает маску на место. Слышит, как скрипит подставка для обуви, как деревянные вешалки, качаясь, постукивают друг о друга. Потом – его шаги в прихожей. Она садится на диван, рывком придвигает к себе газету, лежащую на столе. Он входит в комнату.

– Ты с кем-то говорила? – Он оглядывает комнату, швыряет портфель на пол возле дивана и снова спрашивает: – Чем занимаешься?

Виктория скрещивает руки и смотрит на него. Она знает, что это лишает его душевного равновесия. Она с наслаждением видит, как в нем нарастает паника, с какой нервозностью он постукивает по подлокотникам кресла, ерзает и не может вымолвить ни слова.

Но через некоторое время ее охватывает тревога. Она замечает, что его дыхание участилось. Его лицо как будто сдается. Оно теряет цвет, скукоживается.

– Что нам делать с тобой, Виктория? – обескураженно говорит он и прячет лицо в ладони. – Если психолог не приведет тебя в порядок в ближайшее время, я не знаю, что предпринять, – вздыхает он.

Она не отвечает.

Она видит, что Солес стоит и молча смотрит на них.

Они похожи друг на друга – она и Солес.

– Спустись, пожалуйста, и затопи баню, – решительно говорит он и поднимается. – Мама уже на кухне, так что скоро будем ужинать.

Должно же быть какое-то спасение, думает Виктория. Рука, которая протянется из ниоткуда, схватит ее и выдернет из этого дома, или ноги станут достаточно сильными, чтобы унести ее далеко отсюда. Но она забыла, как это – уходить, забыла, как у людей появляется цель.

После ужина она слышит, как мать шумно возится на кухне. Вечно подметать мусор, вытирать пыль и заниматься делами, которые никогда никуда не приведут. Сколько ни убирай, кухня всегда выглядит одинаково.

Виктория знает, что все это – нечто вроде пузыря безопасности, куда мать может вползти, чтобы не видеть того, что происходит рядом с ней, и особенно громко гремит кастрюлями, когда Бенгт дома.

Она спускается по лестнице в подвал, видит, что матери снова не удалось вычистить щели в ступеньках, где так и осталась хвоя от новогодней елки.

Бенгт срубил эту елку в заповеднике Накки. Он тогда сказал, что это идиотизм – устраивать природный заповедник так близко к большому городу. Это имеет обратный эффект, тормозит развитие инфраструктуры и застройку района. Только тянет на себя деньги и стоит на пути у общества с высокой деловой активностью.

И елка стояла здесь все Рождество в знак протеста.

Виктория спускается в баню, раздевается и ждет его.

Снаружи – февраль и ледяной холод, но здесь, в бане, температура подбирается к девяноста градусам. Новый банный котел весьма эффективен – Бенгт хвастался, что подключил его к электросети в обход правил. У него нашелся какой-то приятель в электрической компании, который подсказал ему, что нужно сделать. Бенгт потом с гордостью объяснял ей, как обманул коммунистов, которые не понимают, что электроиндустрия должна быть передана в частные руки.

А также медицина и общественный транспорт.

Однако его гениальная идея пованивала.

Перед баней тянулась сточная труба из кухни. Труба спускалась в подвал, и жар от нового котла усиливал запах отбросов.

Воняло луком, объедками, кровяными хлебцами, говядиной, свеклой и прокисшими сливками – все смешивалось с запахом, напоминавшим бензин.

Наконец он спускается к ней. У него печальный вид. На другом конце трубы мать моет посуду, а тут он снимает с себя полотенце.

Она открывает глаза: она стоит в гостиной, ее тело обернуто полотенцем. Она понимает, что это снова произошло.

Она выпала из времени. Промежность болезненно натерта, руки затекли. Она благодарна, что ей удалось отключиться на несколько минут или часов.

Солес – на своем месте, на стене гостиной, и Виктория в одиночестве поднимается к себе. Садится на кровать, сбрасывает полотенце на пол и скрючивается на кровати.

Лежа на боку на прохладной простыне, она смотрит в окно. От февральской стужи стекла едва не трескаются; она слышит, как стекло жалуется в жестких объятиях минус пятнадцати.

Разделенное на шесть частей венецианское окно. Шесть картин в рамочках, где сменяются времена года с тех пор, как она вернулась домой. В двух верхних она видит верхушки растущих перед домом деревьев, в средних – соседский дом, стволы деревьев и цепи ее старых качелей. В нижних рамках видны белые сугробы и красное пластмассовое сиденье качелей, которое ветер мотает взад-вперед.

Осенью там была пожухлая трава и листья, которые умерли и опали. А с середины ноября все засыпал снег, который каждый день выглядел по-разному.

Только качели не меняются. Висят на своих цепях за шестью рамками венецианского окна – решетки, покрытой кристалликами льда.

Улица Гласбруксгренд

Осень простерлась над заливом Сальтшён, завернула Стокгольм в одеяло тяжелой прохладной сырости.

С Гласбруксгатан до Катаринабергет вверху и до самого Мосебакке внизу едва можно сквозь дождь разглядеть остров Шеппсхольмен. Кастелльхольмен, лежащий подальше, скрыт серым туманом.

Самое начало седьмого.

Она постояла под уличным фонарем, вынула из кармана листок и еще раз проверила адрес.

Да, верно. Оставалось только подождать.

Она знала, что он заканчивает около шести и приходит домой через четверть часа.

Конечно, могло статься, что его задержит какое-нибудь дело, но она никуда не торопится. Она ждала так долго, что часом больше или часом меньше – не играет никакой роли.

А что, если он не пустит ее в квартиру? Весь ее план построен на том, что он пригласит ее войти. Она выругала себя за то, что не продумала альтернативный план.

Снова пошел дождь. Она поплотнее натянула капюшон своего кобальтово-синего плаща и потопала ногами, чтобы согреться.

От волнения забурчало в животе.

А вдруг ей понадобится в туалет? Здесь нет ни кафе, ни чего-то похожего. Не считая нескольких стоящих на обочине машин, улица была пуста.

В третий раз мысленно пройдясь по своему плану и отчетливо представив свои действия, она увидела, как перед ней притормаживает черная машина. Стекла были тонированные, но сквозь ветровое окно она разглядела, что в машине мужчина, один. Автомобиль притормозил перед ней, дал задний ход и въехал на свободное парковочное место. Через полминуты передняя дверца открылась, и водитель вышел.

Пер-Ула Сильверберг, она его сразу узнала. Он посмотрел на нее, остановился и, чтобы лучше видеть, приставил ладонь к глазам козырьком.

Все ее опасения оказались беспочвенными. Он улыбнулся ей.

Улыбка Пера-Улы вызвала к жизни одно воспоминание. Большой дом в Копенгагене, ферма в Ютландии, забой свиней. Вонь аммиака. Как крепко он обхватывал большой нож, показывая ей, как делать косой разрез и добираться до сердца. – Давно не виделись! – Он подошел и крепко, сердечно обнял ее. – Ты здесь случайно или приходила поговорить с Шарлоттой?

Будут ли слова что-то значить? Она склонялась к мысли, что нет. Он никак не сможет проверить правдивость ее ответов.

– Случайно, случайно. – Она посмотрела ему в глаза. – Была поблизости и вспомнила – Шарлотта рассказывала, что вы переехали сюда. Ну и я решила: буду проходить – посмотрю, дома ли вы.

– Вот это чертовски правильно! – Он рассмеялся, взял ее под руку и повел по улице. – К сожалению, Шарлотта появится только часа через два, но ты зайди на чашку кофе.

Он ведь сейчас председатель правления большой инвестиционной компании, а такие люди привыкают, что им подчиняются, и отвыкают от того, чтобы их слова ставили под сомнение. У нее не было причин не последовать за ним, а приглашение упрощало ее задачу. Иначе ей самой пришлось бы предложить выпить кофе.

– Ну, мне не надо быть где-то к определенному времени, так что почему бы и нет.

От его движений, от запаха его лосьона после бритья ее замутило.

В ней запузырилась тошнота. Первым делом надо будет попроситься в туалет.

Он ввел код, придержал ей дверь и стал следом за ней подниматься по лестнице.

Квартира оказалась огромной. Она насчитала семь комнат, потом он провел ее в гостиную, со вкусом обставленную светлой сдержанной мебелью – весьма по-скандинавски.

Из двух больших окон открывался вид на весь Стокгольм, а на просторном балконе, справа, могли бы разместиться человек пятнадцать, не меньше.

– Прости, но мне бы в туалет, – сказала она.

– Не извиняйся. В прихожей, направо. – Он показал. – Кофе? Или лучше что-нибудь другое? Может, вина?

– Бокал вина – это хорошо. – Она уже шла к туалету. – Но только если ты сам будешь.

– Разумеется. Тогда я принесу.

Она вошла в туалет, чувствуя, как бьется пульс. Посмотрелась в зеркало над раковиной – на лбу выступил пот.

Села на унитаз, закрыла глаза. Нахлынули воспоминания. Она увидела улыбающееся лицо Пера-Улы, но не приятную улыбку бизнесмена, которую он только что демонстрировал ей, а ту – холодную, пустую.

Вспомнила, как она вместе с мужчинами на ферме мыла свиные кишки, которые потом перемалывали на кровяную колбасу, колбасу мясную или печеночную. Вспомнила, как он с равнодушной улыбкой показывал ей, как варить холодец из свиной головы.

Моя руки, она услышала, как в комнате что-то позванивает.

Гигиена – альфа и омега в деле убоя скота. Она заучила наизусть все, с чем соприкоснулась. Потом она сотрет все отпечатки пальцев.

Пер-Ула стоял посреди гостиной и, кивая, что-то бубнил в прижатый к уху телефон. Она подошла к большим, написанным маслом картинам и притворилась, что поглощена их разглядыванием, одновременно прислушиваясь к его словам.

Если ему звонит Шарлотта, все пойдет к чертям.

Но, к своему облегчению, она скоро поняла, что это какой-то деловой знакомый и что звонок касается работы.

Единственное, что ее обеспокоило, – его слова о том, что у него гости, и обещание перезвонить вечером, попозже.

Он сунул телефон в карман, разлил вино и протянул ей бокал. – А теперь рассказывай, зачем ты приехала сюда и где ты жила все эти годы.

Она подняла бокал, поводила носом над краем, сделала глубокий вдох. Шардоне.

Мужчина, которого она ненавидела, наблюдал за ней. Она отпила немного вина и пристально посмотрела ему в глаза. Шумно хлебнула, чтобы жидкость смешалась с кислородом – тогда вкус проявится ярче.

– Полагаю, есть причина, по которой ты разыскала нас столько лет спустя, – сказал мужчина, который сделал ей больно.

Она ощутила букет вина целиком. Пряные фрукты вроде дыни, персика, абрикоса и цитрусовых. Угадала некоторую маслянистость.

Она медленно, с наслаждением проглотила.

– С чего мне начать?

Снизу вверх, наискось, вправо, подумала она.

Улица Гласбруксгренд

Звонок в полицейский участок Кунгсхольмена поступил без нескольких минут девять.

Какая-то женщина прокричала, что только что вернулась домой и обнаружила своего мужа мертвым.

По словам дежурного офицера, принявшего звонок, женщина между приступами рыданий употребила выражение “зарезали, как свинью”, пытаясь пояснить увиденное ею.

Когда раздался звонок, Йенс Хуртиг уже направлялся домой, но так как планов на вечер у него не было, он решил, что неплохо бы добыть себе компанию.

Две недели в какой-нибудь теплой стране пришлись бы как нельзя более кстати, и он решил взять отпуск, когда погода станет совсем невыносимой.

Мягкие стокгольмские зимы никоим образом не напоминали снежный ад его прошедшего в Квиккйокке детства, но каждый божий год выпадали несколько недель, когда находиться в королевской столице было практически невозможно.

Пытаясь описать родителям, никогда не бывавшим южнее Будена, климат Стокгольма, Хуртиг сказал коротко: “Погода – не пойми что”.

Это не зима, но и не другое время года.

И оно отвратительно. Холод, дожди и, как лук на лососе, высекающий слезы ветер с Балтийского моря.

Плюсовая температура ощущалась как минус пять.

Это из-за влажности. Проклятая вода.

Единственный город в мире, где погода зимой хуже, чем в Стокгольме, – это, наверное, Санкт-Петербург, возведенный на болотах по ту сторону Балтики, на далеком берегу Финского залива. Первыми здесь начали строить город шведы, потом пришли русские. Такие же мазохисты, как шведы.

Неприятностями тоже можно наслаждаться.

Транспорт на Центральном мосту, как всегда, стоял неподвижно, и Хуртигу пришлось включить сирену, чтобы двигаться вперед, но как доброжелательные водители ни пытались пропустить его, они попросту не могли дать ему место.

Лавируя между рядами, он доехал до съезда на Стадсгорден, где свернул налево и поднялся по Катаринавэген. Здесь машин было мало, и он вдавил педаль газа в пол.

Проезжая мимо Ла-Мано, памятника шведам, павшим в Испании во время гражданской войны, он разогнался до ста сорока километров в час.

Хуртиг наслаждался быстрой ездой. Считал ее одной из привилегий своей работы.

Из-за непрекращающегося дождя дорожное полотно стало скользким. Возле площади Черхувсплан машину повело в аквапланирование, и он едва не потерял контроль. Хуртиг выжал сцепление и, когда почувствовал, что шины снова надежно трутся об асфальт, свернул на Черхувсгатан. Там, как и на Нюторгсгатан, было одностороннее движение, но тут уж ничего не поделаешь, и он понадеялся, что навстречу никто не поедет.

Хуртиг припарковался у входной двери, где уже стояли две патрульные машины с включенными мигалками.

В дверях он наткнулся на незнакомого коллегу. Тот комкал в руках шапку, а лицо у него было белое как мел. Белое с отливом в зелень. Хуртиг посторонился, чтобы коллега успел выскочить из подъезда, прежде чем его вырвет. На полпути к квартире Хуртиг услышал, как тот рыгает на улице.

Бедняга, подумал Хуртиг. В первый раз всем бывает хреново. Да и вообще – это каждый раз бывает хреново. Невозможно привыкнуть. Можно отупеть, но это отнюдь не означает, что ты вырос как полицейский. Даже если тебе стало легче справляться с такими заданиями.

Из-за привыкания жаргон может звучать для постороннего бесчувственной насмешкой. Но он же помогает абстрагироваться.

Когда Йенс шагнул в квартиру, то порадовался своему привыканию.

Через десять минут он понял, что придется позвонить Жанетт Чильберг и попросить помощи. И когда Жанетт спросила, что произошло, он описал увиденное как наихеровейшее из всей той херни, что ему случалось видеть за всю свою херовую карьеру.

Гамла Эншеде

Милый Юхан, думала она. Мир не должен рухнуть из-за того, что мы, взрослые, ведем себя плохо.

Все наладится, вот увидишь.

– Прости. Никто не думал, что все так получится… – Она наклонилась и поцеловала его в щеку. – И знай: я никогда не предам тебя. Я здесь, с тобой, и Оке тоже всегда тебя поддержит, обещаю.

Насчет последнего она была не вполне уверена, но в глубине души не верила, что Оке бросит Юхана. Просто не сможет.

Она осторожно встала с кровати сына и, прежде чем закрыть дверь, обернулась и посмотрела на него.

Юхан уже спал. Жанетт все еще размышляла, как с ним быть, когда зазвонил телефон.

Жанетт сняла трубку. Это, к ее разочарованию, оказался Хуртиг.

Какой-то миг она надеялась, что звонит София. – Так, что случилось? Скажи, что это важно, иначе я… – Да, это важно, – тут же перебил Хуртиг.

Он замолчал. Фоном Жанетт слышала возбужденные голоса. Если верить Хуртигу, Жанетт не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в город.

То, что видел Хуртиг, сотворил нелюдь.

– Какой-то больной ударил человека ножом раз сто, не меньше, разделал, как тушу, а потом взял малярный ролик и покрасил всю квартиру!

Проклятье, подумала Жанетт. Только не сейчас.

– Я приеду, как только смогу. Дай мне двадцать минут.

Ну и я снова бросаю Юхана.

Она положила трубку и написала Юхану короткую записку на случай, если он проснется. На мальчика иногда находил страх темноты, и Жанетт включила весь свет в доме, а потом села в машину и поехала назад, в Сёдермальм.

Меньше всего ей сейчас нужна расчлененка. Первым делом надо думать о Юхане. И к тому же это закрытое расследование… Карл Лундстрём и Вигго Дюрер.

И не в последнюю очередь – Виктория Бергман. Внезапная заминка с судом первой инстанции Накки.

Дождь перестал, но везде были большие лужи, и Жанетт не решилась ехать быстро, боясь аквапланирования. Похолодало. Термометр на Хаммарбюверкен показывал одиннадцать градусов.

Деревья в Колерапаркене изнемогали от красок осени. Жанетт взглянула на город с моста Юханнесховсбрун. Стокгольм был фантастически прекрасен.

Эдсвикен

– Еще кофе? – Аннет Лундстрём закашлялась и чуть не пролила кофе.

– Да, спасибо.

Аннет села и налила чашку.

– Что вы думаете?

– Не знаю…

София посмотрела другие рисунки. На одном была компания, состоящая из трех мужчин, девочки, лежащей на кровати, и еще одной отвернувшейся в сторону фигуры. Второй был более абстрактный, сложнее для толкования, но и на нем присутствовали две фигуры. Посреди рисунка помещалась безглазая фигура, окруженная хаосом лиц, а в нижнем левом углу еще одна фигура была готова исчезнуть с рисунка. Видна только половина тела, лица нет.

София сравнила этот рисунок с первым. Та же безглазая фигура выглядывала из окна в сцене в саду. Большая собака, мужчина позади дерева. U1660?

– Что именно вам непонятно в рисунках? – спросила София над чашкой кофе.

Аннет Лундстрём неуверенно улыбнулась:

– Вот эта фигура без глаз. Я показывала рисунки Линнее, говорила, что она забыла нарисовать глаза, но она только сказала, что так должно быть. Подозреваю, что это ее автопортрет, что эта фигура – она сама. Но я не понимаю, что она хотела этим сказать. Что-то же эти фигуры должны обозначать. Не знаю… может, это ее способ сообщить, что она не хочет знать, что произошло.

Как можно быть настолько слепой, подумала София. Сидящая перед ней женщина всю свою жизнь посвятила тому, чтобы ничего не видеть. А теперь хочет оправдаться, сообщая психологу о странностях в рисунках своей дочери. Слабое, невнятное заявление, имеющее целью показать: она тоже видит, но видит только теперь. Переложить вину на мужа, а самой отречься от соучастия в преступлении.

– Вы знаете, что это означает? – София указала на знаки на рисунке с деревом. – U1660?

– Ну, может, я не так много понимаю, но это, во всяком случае, – да. Линнея не умела писать и просто срисовала его имя. Это он там, за деревом, немного сутулый.

– Кто – он?

Аннет натянуто улыбнулась:

– Это не U1660. Это Viggo. Вигго Дюрер, муж моей подруги. А нарисовала Линнея дом в Кристианстаде. Они часто приезжали к нам в гости, хотя жили в Дании.

София дернулась. Адвокат ее родителей.

Берегись его.

У Аннет вдруг сделался грустный вид.

– Генриетта, моя лучшая подруга, вышла замуж за Вигго. В прошлом году она погибла в аварии. Мне кажется, Линнея побаивалась Вигго – может, поэтому на рисунке она не хочет видеть его. И собаки она тоже боялась. Это был ротвейлер, на рисунке он вышел довольно похоже. – Аннет взяла листок и поднесла поближе к глазам. – А это – бассейн у нас на участке. – Она указала Софии на то, что та сначала приняла за фонтан. – Правда, она здорово рисовала?

София кивнула.

– Но если вы считаете, что это Линнея стоит в окне безглазая, кто та девочка рядом с собакой?

Аннет вдруг улыбнулась:

– Да это же я. И на мне мое красное платье. – Она отложила первый рисунок в сторону и взяла в руки другой. – А здесь я лежу на кровати, сплю, а ребята что-то празднуют. – Она смущенно посмеялась воспоминанию.

Софии стало противно. Глаза над смеющимся ртом пустые, черты истощенного лица наводят на мысли о заморенной голодом птице. Страус, который сунул голову в песок.

Софии было кристально ясно, о чем говорили рисунки Линнеи. Аннет Лундстрём видела на месте дочери себя, и для нее Линнеей были безглазые, отвернувшиеся и убегающие фигуры.

Аннет Лундстрём была не в силах увидеть, что происходит рядом с ней.

Но Линнея с пятилетнего возраста понимала все.

София поняла, что надо организовать встречу с Линнеей, хоть с помощью ее матери, хоть без.

– Я могу сфотографировать рисунки? – София потянулась за сумочкой. – Может, позже мне что-нибудь придет в голову.

– Да, конечно.

София достала телефон, сделала несколько снимков и встала:

– Мне пора. Вы хотите сказать еще о чем-то?

– В общем, нет. Но, как я уже говорила, я надеялась, что вы сможете встретиться с Линнеей.

София остановилась:

– Сделаем так. Мы с вами поедем в Дандерюд вместе. Главный врач психиатрического отделения – моя давняя знакомая. Мы объясним ей ситуацию, и если мы хорошо разыграем наши карты, она может разрешить мне поговорить с Линнеей.

Когда София поворачивала на Норртельевэген, часы показывали почти шесть. Встреча с Аннет Лундстрём заняла больше времени, чем она предполагала, но оказалась очень результативной.

Вигго Дюрер? Почему она не может его вспомнить? Они вместе по телефону делали опись имущества покойного. София помнила его лосьон после бритья. “Олд Спайс” и “О де ви”. И всё.

Но София понимала: Вигго Дюрера знает Виктория. Они должны были видеться.

Она проехала мимо дандерюдской больницы и по мосту над Стоксундет. В Бергсхамра ей пришлось резко затормозить – из-за проводившихся далеко впереди дорожных работ образовалась пробка. Машины еле ползли.

София забеспокоилась и включила радио. Ласковый женский голос рассказывал, как жить с нарушением пищевого поведения. Человек не в состоянии ни есть, ни пить из страха проглотить что-либо, и это может быть побочным действием травмы. Базовые телесные рефлексы перестают работать. Вот так просто.

София подумала по Ульрику Вендин и Линнею Лундстрём.

Во всех проблемах этих юных девушек виноват человек, информацию о котором София только что добыла в Худдинге. Карл Лундстрём.

Ульрика Вендин нечего не ест, Линнея Лундстрём стала немой.

Нынешняя жизнь Ульрики и Линнеи есть последствие поведения одного-единственного человека. Скоро они снова окажутся перед ней и продолжат свой рассказ о нем.

Из-за мягкого женского голоса по радио и огней медленно ползущих машин в мглистой тьме София почти погрузилась в гипнотический транс.

Ей привиделись два опущенных лица с дырами вместо глаз, истощенная тень Ульрики, бегущая прочь вместе с Аннет Лундстрём.

Ей вдруг стало ясно, кто такая Аннет Лундстрём. Или, скорее, кем она была.

Это было почти двадцать пять лет назад. Лицо стало круглее, и София рассмеялась.

Раковины

ушей слушают ложь. Нельзя впускать в себя неправду, ибо она быстро достигает желудка и отравляет тело.

Он уже научился не говорить, а теперь пытается овладеть искусством не слышать слова.

В детстве он часто ходил в пагоду Желтого журавля в Ухане, чтобы послушать одного монаха.

Все говорили, что старик безумен. Он бормотал что-то на чужом языке, которого никто не понимал, от него дурно пахло, и он был грязен, но Гао Ляню он нравился, потому что слова старика стали словами Гао.

Монах дал ему звуки, которые Гао присвоил, едва они достигли его ушей.

Однажды та светлая женщина издавала нежные звуки, прекрасную мелодию, и он вспомнил о том монахе. И тогда его сердце наполнилось дивным теплом, принадлежащим только ему.

Гао рисует большое черное сердце мелками, которые она дала ему.

желудок

растворяет ложь, если человек неосторожен, но она научила его, как уберечься – надо только позволить желудочной кислоте смешаться с телесными жидкостями.

Гао Лянь из Уханя пробует воду. Вода оказывается соленой на вкус.

Долго сидят они друг напротив друга, и Гао дает ей выпить своей собственной воды.

Вдруг вода из него больше не выходит. Вместо воды из горла течет кровь, у нее солоноватый красный вкус.

Гао ищет что-нибудь, у чего был бы вкус кислый, а потом ищет что-нибудь со вкусом горьким.

Когда она оставляет его одного, он остается сидеть на полу, перекатывая мелок между пальцами, пока кожа не окрасится в черный цвет.

Каждый день он делает новые рисунки и отмечает, что с каждым днем все лучше передает бумаге то, что видит внутренним взглядом. Мозгу не нужно приказывать руке. Она слушается, не ставя под сомнение его мысли. Это так легко. Он просто переносит картинки из некой точки в своих фантазиях, картинки льются по руке на бумагу.

Он научился пользоваться черными тенями, чтобы подчеркнуть белое, и на границе контрастов он творит новые эффекты.

Гао Лянь рисует горящий дом.

Патологоанатомическое отделение

На каталке из нержавеющей стали лежало наполовину расчлененное тело. Зияющие разрезы вдоль рук и ног показывали, где Иво Андрич обнажил скелет Пера-Улы Сильверберга, чтобы иметь возможность более подробно изучить раны.

На пальцах и ладонях Сильверберга виднелись глубокие порезы, что свидетельствовало о том, что он пытался защищаться, хватаясь за лезвие ножа. Он явно боролся за жизнь с более сильным противником.

Убийца или убийцы перерезали артерию на правом запястье. На теле было множество колотых ран, словно кто-то охваченный яростью снова и снова вонзал нож в свою жертву.

Вскрытие показало множественные гематомы, а на шее Андрич зафиксировал следы удушения.

Сильный удар раздробил Сильвербергу суставы пальцев, а мелкие кровоизлияния в мускулатуре грудной клетки указывали на то, что преступник, вероятно, прижимал его к полу всем своим весом.

Все говорило за то, что Сильверберга убили, а потом расчленили.

То, как были обнажены кости таза и изъяты все внутренние органы, указывало на человека, хорошо знакомого с анатомией. В то же время присутствовали признаки действий грубых и неумелых.

Тело было расчленено орудием с острым лезвием, вроде большого необоюдоострого ножа. Расположение ран позволяло предположить, что расчленение проводилось двумя преступниками.

В целом картина производила впечатление крайней жестокости. Все указывало на преступника с садистическими склонностями.

В подготовленном для Жанетт Чильберг отчете Андрич написал: “Садизм: индивида стимулирует тот факт, что он подвергает других людей боли или унижению. К этому следует прибавить, что, как показывает опыт судебной медицины, преступники вроде убийцы Сильверберга придают большое значение тому, чтобы преступления были совершены более или менее одинаково, с более или менее похожими жертвами. Когда речь идет о столь сложном и редком случае, следует тщательно изучить соответствующую литературу, что настоятельно требует времени.

Позже еще напишу”.

На ум Андричу пришла история с расчленением Катрин да Коста. Один из основных подозреваемых работал здесь, в Сольне, и даже писал диссертацию под руководством тогдашнего начальника Иво.

Два человека с разным уровнем познаний в анатомии.

Квартал Крунуберг

“Жестокое убийство промышленника!” – гласил заголовок. Открыв газету, Жанетт увидела, что журналисты уже расписали жизнь и карьеру Пера-Улы Сильверберга. Он вырос в состоятельной семье, после гимназии изучал промышленную экономику, китайский язык и рано понял, как важно нацелить экспортные предприятия на азиатские рынки.

Перебрался в Копенгаген, стал заместителем директора фирмы по производству игрушек.

Из-за полицейского расследования, которое потом свернули, они с женой переехали в Швецию. Это произошло тринадцать лет назад, и нигде не было написано, в чем его подозревали. В Швеции он быстро приобрел известность как талантливый руководитель, и престижные должности с течением времени становились все выше.

В кабинет вошел Хуртиг, за ним тащились Шварц и Олунд. – Иво Андрич прислал отчет, я успел прочитать его сегодня утром. – Хуртиг вручил Жанетт распечатку.

– Отлично. Тогда ты сможешь рассказать нам, о чем он там пишет.

Шварц и Олунд выжидательно смотрели на него. Хуртиг кашлянул и приступил к изложению – Жанетт подумала, что вид у него несколько взвинченный.

– Иво начинает с того, как выглядела квартира, но это мы уже знаем – мы там были, так что описание квартиры я пропускаю. – Он замолчал, переложил листы и продолжил: – Вот здесь: “При забое нож втыкают в животное под особым углом, чтобы рассечь как можно больше кровеносных сосудов вокруг сердца”. – Все мужчины – животные, тебе не кажется? – ухмыльнулся Шварц.

Хуртиг перевел взгляд на Жанетт, ожидая ее комментария. – Я склонна согласиться со Шварцем насчет того, что это выглядит как символическое убийство, но сомневаюсь, что самой тяжкой виной Сильверберга был его пол. Я скорее склонна к обозначению “капиталистическая свинья”, но давайте не застревать на домыслах. – Жанетт кивнула Хуртигу, прося продолжить чтение.

– Вскрытие Пера-Улы Сильверберга показало еще один необычный тип ножевых ранений. Рана находится на горле. Нож воткнули под кожу и повернули, отчего кожа лопнула на ране и ниже ее. – Хуртиг посмотрел на коллег. – Иво никогда раньше такого не видел. Способ, каким перерезали артерию на руке жертвы, тоже необычен. Он указывает на то, что преступник обладает некоторыми познаниями в анатомии.

– Следовательно, не врач. Можно думать про охотника или мясника, – ввернул Олунд.

Хуртиг пожал плечами:

– К тому же Иво считает, что убийц было больше одного. На это указывает число ножевых ранений, а также то, что иные из них, похоже, нанесены правшой, а иные – левшой.

– Значит, был один преступник с хорошим знанием анатомии и один – без такового? – спросил Олунд, делая пометки в блокноте.

– Может быть, – поколебавшись, ответил Хуртиг и посмотрел на Жанетт.

Та молча кивнула. Оборванные ниточки и ничего больше, подумала она и спросила:

– А что говорит его жена? У нее нет ощущения, что Пер-Ула жил под угрозой?

– Мы из нее пока ни единого внятного слова не вытянули, – сказал Хуртиг. – Поговорим с ней попозже.

– Замок, во всяком случае, не тронут, так что, скорее всего, Сильверберг знал убийцу, – начала Жанетт, но ее прервал стук в дверь.

Несколько секунд все молчали, потом дверь открылась, и в кабинет вошел Иво Андрич.

Жанетт отметила, как Хуртиг ссутулился от облегчения – за минуту до этого в чертах его лица читалось напряжение.

Раньше она за ним такого не замечала.

– Мой путь пролегал мимо, – объявил Иво.

– У тебя есть что-нибудь еще? – спросила Жанетт.

– Да, надеюсь, более ясная картина, – вздохнул Иво, снял бейсболку, сел за стол рядом с Жанетт и начал: – Предположим следующее. Сильверберг встречает убийцу на улице и добровольно следует с ним в квартиру. Так как на теле нет следов связывания, встреча с убийцей должна была начаться как обычное общение, которое позднее переродилось.

– Переродилось – это слабо сказано, – заметил Шварц.

Иво Андрич ничего не ответил ему и продолжал:

– Я, несмотря ни на что, уверен, что убийца следовал плану. – Что заставляет тебя так думать? – Олунд оторвался от блокнота.

– Преступник не демонстрирует никаких признаков алкогольного опьянения, признаки психической болезни как будто бы тоже отсутствуют. Мы нашли два бокала из-под вина, но оба тщательно вытерты.

– Что скажешь о расчленении? – спросил Олунд.

Жанетт молча слушала. Наблюдала за коллегами.

– Последовавшее расчленение не является обычной так называемой транспортировочной разделкой и, скорее всего, происходило в ванной.

Иво Андрич описал, в каком порядке части отделялись от тела и как убийца размещал их в квартире. Как ночью и утром техники обследовали квартиру в попытках найти улики. Проверили колено унитаза, водопроводные трубы и решетку стока.

– Примечательно, что верхние части ног искусно отделены от бедренных суставов по меньшей мере несколькими разрезами, и с тем же искусством голени отделены от коленных суставов.

Иво замолчал. Под конец Жанетт сама задала два вопроса – неизвестно кому:

– А что говорит разделка трупа о склонностях убийцы? И сделает ли он это снова?

Жанетт переводила взгляд с одного на другого. Пыталась встретиться с ними глазами.

Коллеги молча сидели в душном кабинете для совещаний, сплоченные бессилием.

Озеро Клара

Несмотря на свое название, озеро Клара – Чистое – являло собой грязный водоем, непригодный ни для рыбной ловли, ни для купания.

Активно действующие канализационные трубы, местная промышленность и транспорт из Кларастрандследен служили причиной разнообразнейших загрязнений – высокое содержание азота, фосфора, присутствие в воде озера едва ли не всех металлов из таблицы Менделеева, а также мазута. Прозрачность воды была практически нулевая, и рассмотреть что-либо почти не представлялось возможным – так же как в расположенной поблизости прокуратуре.

В следственной группе своя иерархия. Есть руководитель, есть оперативные работники, и в каждом случае есть руководитель предварительного расследования и прокурор, который определяет прозрачность воды.

Кеннет фон Квист перебирал фотографии Пера-Улы Сильверберга.

Это уже слишком, думал он. Я больше не выдержу.

Если бы прокурор был в состоянии созерцать свои чувства символически, он увидел бы себя распадающимся на мелкие части, словно отражение в разбитом пулей зеркале, причем осколки были бы не крупнее ногтя большого пальца. Но такой способностью прокурор не обладал, и в голове у него вертелось только беспокойство из-за того, что он связался не с теми людьми.

Если бы не Вигго Дюрер, он спокойно сидел бы здесь в безопасности, считая оставшиеся до пенсии дни.

Сначала Карл Лундстрём, потом Бенгт Бергман и вот теперь – Пео Сильверберг. Со всеми его познакомил Вигго Дюрер, но ни одного из них прокурор никогда не считал своим близким другом. Он имел с ними дело, и этого было достаточно.

Достаточно для какого-нибудь любопытного журналиста? Или ретивого следователя вроде Жанетт Чильберг?

По собственному опыту он знал, что единственные безопасные люди – это чистые, беспримесные эгоисты. Они всегда действуют определенным образом, и можно заранее знать, что они предпримут.

Но если нарвешься на кого-нибудь вроде Жанетт Чильберг, человека, вся жизнь которого проходит под знаменем справедливости, предугадать развитие ситуации далеко не так легко. Только стопроцентного эгоиста можно обвести вокруг пальца с пользой для себя.

Заставить Жанетт Чильберг замолчать обычным способом не удастся. Необходимо проследить, чтобы у нее не было доступа к материалам, на которых он сидит. Фон Квист понимал: он, похоже, собирается совершить преступление.

Из нижнего ящика стола он достал папку тринадцатилетней давности и включил уничтожитель бумаг. Аппарат заурчал. Прежде чем скормить ему документы, фон Квист прочитал, на что указывал датский защитник Пера-Улы Сильверберга.

Обвинения многочисленны, не уточнены по времени и месту и потому особенно трудны для опровержения. Изначально судебное дело строится главным образом на рассказе девушки и том доверии, которое может быть проявлено к ее словам.

Фон Квист медленно сунул лист в шредер. Аппарат лязгнул и выдал узкие, нечитаемые лоскутки бумаги.

Следующий документ.

Другие доказательства, на которые ссылались во время судебного процесса, могут как усилить, так и ослабить доверие к показаниям девушки. На допросе она рассказала о некоторых действиях, которые совершил по отношению к ней Пер-Ула Сильверберг. Однако она оказалась не в состоянии закончить допрос. Некоторые ее высказывания едва ли могут демонстрироваться в видеозаписи полицейского допроса.

Еще бумага, еще лоскутья.

Касательно допроса: защита одобряет, что следователь задавал наводящие вопросы и добивался ответов. У девушки был мотив обвинять Пера-Улу Сильверберга в том, в чем его обвиняют. Если девушка сумеет доказать, что Пер-Ула Сильверберг стал причиной ее психического нездоровья, она сможет оставить приемную семью и вернуться домой в Швецию.

Домой в Швецию, подумал прокурор Кеннет фон Квист и улыбнулся уничтожителю бумаг.

прошлое

Нет никакой причины начинать сначала, сказал он.

Ты всегда принадлежала и всегда будешь принадлежать мне.

Она чувствовала себя так, словно была двумя разными людьми.

И один человек любил его, а другой – ненавидел.

Тишина ощущается как вакуум.

Он тяжело, шумно дышит всю дорогу до Накки, и этот звук полностью занимает ее.

Около больницы он заглушает мотор.

– Ну вот, – произносит он, и Виктория выходит из машины. Дверца с глухим стуком захлопывается. Виктория знает, что он останется сидеть в образовавшейся тишине.

Она знает также, что он останется здесь, и не надо оборачиваться, чтобы убедиться: расстояние между ними и вправду увеличивается. Ее шаги становятся легче с каждым метром, отделяющим ее от него. Легкие расширяются, и она наполняет их воздухом, таким непохожим на тот, что рядом с ним. Таким свежим.

Если бы не он, я бы не заболела, думает она.

Если бы не он, она была бы никем. Эту мысль она старается не додумывать до конца.

Ее встречает терапевт – женщина пенсионного возраста, которая, однако, до сих пор работает.

Шестьдесят шесть лет – и умна, как положено в ее возрасте. Сначала было утомительно, но всего после нескольких сеансов Виктория ощутила, что открываться стало легче.

Входя в приемную, Виктория первым делом видит ее глаза.

Их она ищет в первую очередь. В них можно приземлиться.

Глаза этой женщины помогают Виктории лучше понять себя. Они – вне возраста, они видят все, им можно доверять. Они не мечутся в панике, не говорят, что она безумна, но и не говорят, что она права или что они понимают ее.

Глаза этой женщины не льстят.

Поэтому в них можно смотреть – и ощущать спокойствие. – Когда ты в последний раз чувствовала себя по-настоящему хорошо? – Каждую беседу она начинает с какого-нибудь вопроса, который действует как резонансная дека в течение всего сеанса.

Виктория закрывает глаза, как ее попросили делать, когда она не может сразу ответить на вопрос.

Углубись в себя, скажи, что ты чувствуешь, вместо того чтобы пытаться ответить правильно.

Нет никакого “правильно”. И нет никакого “неправильно”. – В последний раз… Я гладила папины рубашки, и он сказал, что я погладила их отлично. – Виктория улыбается – она помнит, что на рубашках не осталось ни морщинки, а воротнички были накрахмалены ровно настолько, насколько надо.

Эти глаза отдают ей все свое внимание, они здесь только ради нее.

– Если тебе надо будет выбрать что-то, что ты будешь делать до конца своих дней, будет ли это глажение рубашек?

– Вот уж нет! – выдыхает Виктория. – Гладить рубашки – это дико скучно. – Ей тут же становится ясно, что она сказала, почему она это сказала и что происходит на самом деле. – Я иногда переставляю предметы на его письменном столе и в ящиках бюро, – продолжает она на одном дыхании, – чтобы посмотреть, заметит ли он что-нибудь. Он почти никогда ничего не замечает – даже когда я развесила рубашки у него в гардеробе по цвету.

От белых через оттенки серого до черных.

Глаза с интересом смотрят на нее.

– Любопытно. Но он похвалил тебя, когда ты гладила рубашки?

– Ну да, похвалил.

– Как обстоит дело с твоими занятиями? – Терапевт меняет тему, ничем не выдавая своей реакции на ответ Виктории.

– Ну так. – Виктория пожимает плечами.

– Какую оценку ты получила на последнем занятии?

Виктория колеблется.

Конечно, она помнит, как звучала оценка, но не знает, сможет ли произнести это вслух.

Она звучит так смешно.

Женщина ждет ответа. Виктория вдыхает воздух помещения, где они сидят, чувствует, как кислород расходится по кровотоку и пробуждает ее, клетка за клеткой.

Она ощущает ноги, руки, ощущает, как двигаются мускулы, когда она отводит волосы со лба.

– “Отлично”, – с иронией произносит она. – У вас феноменальное понимание неврологических процессов. К тому же вы высказываете оригинальные мысли, которые, как я с удовольствием предвижу, вы разовьете в большой работе.

Терапевт внимательно смотрит на нее и складывает руки. – Великолепно, Виктория! Разве ты не почувствовала удовлетворения, когда получила свою работу с таким отзывом?

– Но, – делает попытку Виктория, – это же не играет никакой роли. Это не по-настоящему.

– Виктория, – серьезно произносит психолог. – Я помню, как ты говорила о том, что тебе сложно отделять то, что понарошку, от того, что по-настоящему, как ты обычно говоришь, или не важное для тебя от важного для тебя, как обычно говорю я… Если подумать, то сказанное тобой – не пример ли именно этого? Ты утверждаешь, что тебе хорошо, когда ты гладишь рубашки, но на самом деле тебе этого не хочется. А вот учишься ты с удовольствием, ты достигаешь многого, но… – Она поднимает палец и пристально смотрит на Викторию. – Ты не позволяешь себе радоваться, когда получаешь похвалу за то, что тебе нравится делать.

Глаза, думает Виктория. Они видят то, чего она сама не видит, а только угадывает. Они придают ей значимости, когда она пытается приуменьшить себя, они осторожно открывают ей разницу между тем, что она воображает, что видит, слышит и чувствует, и тем, что происходит в реальности.

Виктория страстно хочет научиться видеть старыми мудрыми глазами. Как психолог.

Легкость, которую она ощущала в кабинете психолога, длится всего двадцать одну ступеньку по лестнице вниз, к дверям.

Он сидит в машине, дожидаясь ее.

Его лицо неподвижно, тяжело. Даже она каменеет, увидев это лицо.

Потом – поездка домой в молчании.

Они проезжают квартал за кварталом, дом за домом, семью за семьей.

Они едут по Юртэнгену и Баккабёлю.

Она видит, что все эти люди – сами собой разумеются.

Они двигаются по улицам так, словно находятся здесь по праву рождения.

Она видит девушку, свою ровесницу, идущую под руку с мамой.

Какой у них непринужденный вид.

Этой девушкой могла бы быть я, думает Виктория.

Она могла бы быть кем угодно.

Но она стала собой.

Она проклинает порядок, проклинает случай, но стискивает зубы и старается не вдыхать его запах.

– После обеда у нас семейный совет, – говорит он, открывая дверцу и выходя на улицу. Берется за пояс брюк и так натягивает штаны на живот, что становятся видны контуры мошонки. Виктория отворачивается и идет к дому.

Слева растет рябина – ее посадили в день, когда родилась Виктория. Ягоды созрели и светятся провокативно-красным, словно демонстрируя: дерево победило, а она, Виктория, проиграла.

Дом похож на черную дыру, которая уничтожает всех, кто попадает внутрь. Она открывает дверь и дает дому поглотить себя.

Когда они входят, мама ничего не говорит, но обед уже готов. Они садятся за стол. Папа, мама и Виктория.

Когда они сидят так, она понимает, что они похожи на семью.

По телу медленно распространяется онемение. Она надеется, что оно достигнет сердца прежде, чем он заговорит.

– Виктория, – начинает он, а ее сердце все еще бьется. Он хрустит своими жилистыми пальцами, кладет руки на стол. Что бы он ни собирался сказать, она знает: это не семейный совет. Это объявление приказов.

– Мы с мамой думаем, что тебе станет получше, если ты сменишь обстановку, – продолжает он, – и мы решили, что стоит соединить приятное с полезным.

Он призывно смотрит на мать, та кивает и подает ему картошку.

– Помнишь Вигго? – Он вопросительно смотрит на Викторию.

Она помнит Вигго.

Датчанин, который периодически приезжал к ним в гости, когда она была маленькой.

И всегда – когда мамы не было дома.

– Да, помню. Что с ним? – Она не понимает, как ей удается выговаривать слова, фразы, но что-то в ней просыпается.

– Сейчас скажу. У Вигго дом в Ютландии, и ему нужен кто-нибудь, кто вел бы хозяйство. Ничего сложного, мы понимаем, в каком ты сейчас состоянии.

– В каком я сейчас состоянии? – Она снова ощущает пульсирующий гнев, который светящимся пунктиром протянулся поверх паралича.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Он повышает голос. – Ты разговариваешь сама с собой. У тебя воображаемые приятели, хотя тебе семнадцать лет. У тебя бывают вспышки гнева, и ты ведешь себя, как малое дитя!

Она скрипит зубами, уставившись в стол.

Он покорно вздыхает на ее молчание:

– Да-да. Всегда это виноватое молчание. Но мы желаем тебе добра, а у Вигго в Ольбурге связи, которые могут помочь тебе. Поживешь у него всю весну, и довольно.

Они молчат, пока он завершает обед чашкой чаю. Зажимает кусок сахара между губами. Будет цедить чай, пока сахар не растает.

Они молчат, пока он пьет. Хлюпает, как всегда.

– Это ради твоей же пользы, – подытоживает он, встает из-за стола, подходит к раковине и, стоя к ним спиной, споласкивает чашку. Мать ерзает на стуле, глядя в сторону.

Он закрывает воду, вытирает руки и прислоняется к мойке. – Ты еще несовершеннолетняя, – говорит он. – Мы за тебя отвечаем. И обсуждать тут нечего.

Да уж, знаю, думает она. Обсуждать тут нечего, а ничего никогда и не обсуждается.

Квартал Крунуберг

Когда Андрич, Шварц и Олунд вышли из кабинета, Хуртиг перегнулся через стол и тихо заговорил:

– Прежде чем мы двинемся дальше в деле Сильверберга: что у нас с теми старыми случаями?

– Затишье. Во всяком случае, с моей стороны. А как у тебя? Нашел что-нибудь?

Жанетт понравилось, что он слегка просиял. Гордится своей работой, подумала она. Явно что-то нарыл.

Во взгляде читалось наигранное безразличие. Жанетт понимала: Хуртигу не терпится рассказать о добытом.

Еще одно доказательство того, что она работает с правильным человеком.

– Две новости: хорошая и плохая, – сказал Хуртиг. – С какой начать?..

– Во всяком случае, не начинай со штампов, – перебила Жанетт. Хуртиг сбился, и Жанетт широко улыбнулась ему. – Прости, я пошутила. Начни с плохой. Ты же знаешь, я предпочитаю плохие новости.

– Ладно. Во-первых – судебная история Дюрера и фон Квиста. За исключением пяти-шести закрытых дел, где они оказались по разные стороны, там нет ничего странного. И это не особо удивительно – они специализируются на преступлениях одного типа. Я нашел еще нескольких адвокатов, которые представляли защиту в делах, где фон Квист был прокурором. Ты, конечно, можешь перепроверить, но навряд ли что-нибудь найдешь.

– Продолжай, – кивнула Жанетт.

– Список жертвователей. Фонд Sihtunum i Diaspora поддерживала группа бывших учеников Сигтуны: предприниматели и политики, добившиеся успеха люди с безупречным прошлым. Кое-кто не связан со школой напрямую, но можно предположить, что они знают кого-то из бывших учеников или имеют другие косвенные связи с Сигтуной.

Резкая остановка – пока, во всяком случае, подумала Жанетт и сделала Хуртигу знак продолжать.

– С IP-адресом вышло трудновато. Пользователь, который опубликовал список жертвователей, написал всего один комментарий, и мне пришлось долго рыться, прежде чем я идентифицировал IP-адрес. Угадай, куда он ведет.

– В тупик?

– В магазин “Севен-Элевен” в Мальмё! – Хуртиг взмахнул руками. – Подозреваю, что это тупик – нам обоим известно, что там не хранят старые записи с видеокамер наблюдения, если не произошло ничего экстраординарного. Если у тебя есть двадцать девять крон, ты можешь совершенно анонимно купить билет в автомате и просидеть час за компьютером.

– Но у нас, по крайней мере, есть точное время, когда наш человек, как ты говоришь, находился в Мальмё. Это все-таки что-то, верно? Ты закончил с плохими новостями?

– Да.

– Можешь поднапрячься, чтобы все бумаги были у меня на столе завтра утром? Я хочу перепроверить, надежности ради. Не принимай на свой счет, ты знаешь, что я могу на тебя положиться, но четыре глаза видят больше двух, а две головы думают лучше, чем одна.

– Естественно.

– А хорошие новости?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Пер-Ула Сильверберг – один из жертвователей.

До того как Жанетт ушла в тот день из полицейского управления, Деннис Биллинг сообщил ей, сколько денег выделят на расследование убийства Сильверберга. Проезжая мимо ратуши, она подумала, что бюджет, который обещал ей Биллинг только для начала, в десять, а то и больше раз превышает таковой для работы по делу убитых мальчиков.

Убитые дети без документов менее ценны, чем убитые шведы с карьерой и счетом в банке, констатировала она, ощущая, как внутри закипает гнев.

По каким критериям определяется ценность человеческой жизни?

Число скорбящих на похоронах, наследство или интерес, который проявляют журналисты к смертельному случаю?

Влияние, которое имел покойный в обществе? Происхождение, цвет кожи?

Или сумма полицейских ресурсов, брошенных на расследование убийства?

Смерть министра иностранных дел Анны Линд стоила пятнадцать миллионов крон. Финансирование закончилось, когда суд первой инстанции Свеи приговорил убийцу, Михайло Михайловича, к принудительному психиатрическому лечению. Жанетт знала, что с точки зрения полицейской системы это недорого. Расследование убийства премьер-министра Улофа Пальме стоило обществу триста пятьдесят миллионов крон.

Вита Берген

Когда София проснулась, тело болезненно ныло, словно она пробежала во сне несколько миль. Она встала и отправилась в ванную.

Ну и вид у меня, подумала она, увидев свое отражение в зеркале над раковиной.

Волосы торчали во все стороны, к тому же она забыла смыть перед сном косметику. Из-за расплывшейся туши ей как будто наставили синяков под обоими глазами, а помада розовыми пятнами покрывала весь подбородок.

Что вообще произошло?

София открутила кран и подставила руки под прохладную воду, сложила ладони ковшиком и ополоснула лицо.

Она помнила, что сидела дома и смотрела телевизор. А вот что было потом?

София вытерла лицо, повернулась и отдернула занавеску для душа. Ванна была до краев полна воды. На дне покоилась пустая винная бутылка, а этикетка, тихо покачивающаяся на поверхности, подтверждала: вино – дорогая риоха, несколько лет простоявшая в глубине бара.

Это не я его выпила, подумала София. Это Виктория.

Но что еще, помимо пары бутылок вина и ванны? Неужели я была ночью на улице? Выходила из дому?

Она открыла дверь и выглянула в прихожую. Ничего необычного.

Но когда она прошла на кухню, то увидела возле шкафчика под мойкой целлофановый мешок. Не успев еще наклониться и развязать мешок, она уже поняла, что в нем – не мусор.

Вся одежда промокла насквозь, и София выволокла ее из мешка.

Ее черный вязаный свитер, черная юбка, темно-серые спортивные штаны. Глубоко вздохнув, София покорно разложила вещи на полу и принялась изучать их.

Вещи не были грязными, но пахли чем-то кислым. Может, из-за того, что пролежали всю ночь в мешке. София выжала пропитанный водой свитер над раковиной.

Вода оказалась грязно-коричневого цвета. Взяв немного на язык, София ощутила привкус соли, но невозможно было понять, откуда этот привкус: из-за впитавшегося в нитки пота или от солоноватой воды, которой свитер пропитался на улице.

София понимала, что прямо сейчас не узнает, что она делала ночью. Она собрала одежду и повесила сушиться, потом слила из ванны воду и достала бутылку.

Вернувшись в спальню, София подняла жалюзи и бросила взгляд на радиочасы. Без пятнадцати восемь. Нормально. Десять минут – душ, еще десять – перед зеркалом, потом – в такси на прием. Первый клиент будет в девять.

Линнея Лундстрём придет в час, это она помнит. Но до нее?

София не знала.

Она закрыла окно и сделала глубокий вдох.

Так не пойдет. Я не могу так продолжать. От Виктории надо избавиться.

Полчаса спустя, в такси, София глянула на свое лицо в зеркале заднего вида. Машина ехала по Боргместаргатан.

София осталась довольна увиденным.

Маска сидела как положено, но внутри ее трясло.

Она понимала, что ничего нового с ней не случилось.

Разница с прошлыми случаями только в том, что теперь она знает о своих провалах в памяти.

Раньше эти выпадения из реальности были такой естественной ее частью, что мозг их не фиксировал. Их просто не существовало. Теперь в жизни Софии появились тревожащие ее черные дыры.

Она понимала, что должна научиться обращаться с ними. Должна заново научиться жить, должна познакомиться с Викторией Бергман. С ребенком, которым когда-то была. Со взрослой женщиной внутри нее, скрытой от мира и себя самой.

Воспоминания о жизни Виктории, о том, как она росла в семье Бергманов, не были фотоархивом, где можно просто выдвинуть ящик, порыться в папках с определенными датами или событиями и посмотреть картинки. Воспоминания о детстве приходили когда хотели, подкрадывались, когда она меньше всего этого ожидала. Иногда они являлись без видимой причины, а иногда какой-нибудь предмет или разговор отбрасывал ее назад во времени.

Десять минут назад, ожидая на кухне такси, София чистила апельсин. Аромат апельсина разбудил воспоминания об апельсиновом соке в саду, летом в Дала-Флуда, когда ей было восемь лет. Шел чемпионат мира по футболу в Аргентине, и папа оставил ее в покое, потому что Швеция играла решающий матч группового этапа, но проигрыш футболистов так огорчил папу, что ей пришлось утешать его руками. Она вдруг вспомнила, как папа сел на нее верхом на кухонном полу и она тянула его штуку, пока не пролилась влага. Отвратительный вкус, почти как у оливок.

Такси остановилось на красный свет, и София подумала об Аннет Лундстрём. Еще одно воспоминание о прошлом, которое бросил ей случай.

В истощенном лице Аннет Лундстрём София увидела лицо девочки из первого дня Виктории Бергман в Сигтуне. Девочки на два года старше Виктории, одной из тех, кто шептался о ней, косо поглядывал на нее в коридорах школы.

Она была уверена, что Аннет помнит о происшествии в сарае. Что она смеялась над ней. Так же уверена она была в том, что Аннет понятия не имеет, что женщина, которой она доверила терапевтические беседы со своей дочерью, – это та самая девочка, над которой она некогда посмеялась.

Скоро она окажет услугу этой женщине. Поможет ее дочери преодолеть травму. Ту же травму, через которую прошла сама и которую, она знала, невозможно стереть из памяти.

И все же она обхватила себя руками – от надежды, что это получится, что она избежит столкновения воспоминаний и сможет смотреть на них как на принадлежащие ей. Мозг пытался избавить ее от этого, не позволяя осознавать их. Но это не помогало.

Без воспоминаний она не более чем оболочка.

Ей не стало лучше. Ей стало только хуже.

Когда такси свернуло на Фолькунгагатан, София задумалась, не пора ли переходить к более решительным методикам. Регрессия, возвращение к ранним воспоминаниям под гипнозом могли бы стать выходом, но такой метод потребовал бы привлечения другого терапевта, и София поняла, что это неверный путь. Слишком рискованно, принимая во внимание то, что София понятия не имела, какие действия Виктории, иными словами – ее собственные, относятся к прошлому, а какие – к последним месяцам.

Она вспоминала свои беседы с Викторией, которые велись при включенном диктофоне, сеансы, которые оказались не чем иным, как терапией под самогипнозом, но она сознавала, что это не метод. Монологи Виктории Бергман жили своей собственной жизнью, и если она хочет понять, что же в них принадлежит ей, то именно ей, Софии Цеттерлунд, придется направлять эти разговоры.

Она крутила мысль так и сяк, но каждый раз приходила к одному выводу: Виктория Бергман и София Цеттерлунд интегрировались в единую личность, с единым сознанием и доступом к мыслям и воспоминаниям обоих составляющих ее личностей.

София сознавала, что полное слияние невозможно, пока Виктория стоит у нее на пути и даже презирает ту ее часть, которую зовут София Цеттерлунд. И сама София не желает мириться с жестокостями, которые совершала и совершает Виктория. Они – два человека, не имеющие никакого общего знаменателя.

За исключением того, что они делят одно тело.

Квартал Крунуберг

– К тебе посетитель! – крикнул Хуртиг, когда Жанетт выходила из лифта. – Шарлотта Сильверберг сидит у тебя в кабинете. Хочешь, чтобы я присутствовал при вашем разговоре?

Жанетт считала очевидным, что именно она должна связаться с Шарлоттой Сильверберг, а не наоборот. Сразу после убийства Шарлотта была слишком потрясена, чтобы с ней можно было разговаривать, но сейчас у нее явно что-то лежало на сердце. – Нет, я сама. – Жанетт махнула рукой, отвергая помощь Хуртига, прошла по коридору и увидела, что дверь в ее кабинет открыта.

Шарлотта Сильверберг стояла спиной к двери, глядя в окно. – Здравствуйте. – Жанетт подошла к рабочему столу. – Хорошо, что вы пришли. Я собиралась позвонить вам. Как вы?

Шарлотта обернулась, но от окна не отошла. Она не ответила.

Жанетт заметила, что у нее неуверенный вид.

– Присядьте, если хотите. – Жанетт жестом пригласила ее сесть на стул по другую сторону стола.

– Все нормально, я лучше постою. Я скоро уйду.

– Итак… Вы хотели поговорить о чем-то конкретном? Если нет, то у меня есть несколько вопросов, которые я хотела бы вам задать.

– Спрашивайте.

– Sihtunum i Diaspora, – начала Жанетт. – Ваш муж в списке жертвователей. Что вам известно о целях фонда?

Шарлотта заерзала.

– Я знаю только, что это группа людей, которые встречаются несколько раз в год и обсуждают благотворительные проекты. Сама я считаю, что это просто предлог, чтобы выпить спиртного и повспоминать, как они служили в армии.

– И ничего больше?

– На самом деле – ничего. Пео как будто не особенно интересовался всем этим. Он несколько раз говорил, что прекратит давать деньги.

– Он много давал?

– Нет, по нескольку тысяч в год. Самое большее, думаю, десять тысяч.

Жанетт предполагала, что Шарлотта и в самом деле не осведомлена о делах фонда. Она спросила:

– Значит… О чем вы хотели поговорить со мной?

– Я должна рассказать кое о чем. – Шарлотта помолчала, тяжело сглотнула и скрестила руки. – Мне кажется, это важно. – Хорошо. – Жанетт полистала блокнот, нашла чистый лист. – Я слушаю.

– Значит, так, – неуверенно начала Шарлотта. – Тринадцать лет назад, за год до того, как мы переехали сюда, Пео кое в чем обвинили. Его освободили, и все, конечно, разрешилось…

Кое в чем обвинили, подумала Жанетт и припомнила прочитанную статью. Значит, все-таки нечто компрометирующее? Она уже готова была перебить Шарлотту, но решила – пусть та продолжает.

– С тех пор у меня… Ну, это случалось очень редко. Вряд ли Пео что-то заметил.

Давай к делу, нетерпеливо подумала Жанетт, изо всех сил стараясь скрыть раздражение.

Шарлотта прислонилась к подоконнику.

– Иногда мне казалось, что меня преследуют, – сказала она наконец. – Я получила пару писем.

– Письма? – Жанетт больше не могла молчать. – Что за письма? – Ну, я не знаю… Так странно. Первое пришло сразу после того, как с Пео сняли обвинение. Мы решили, что это какая-нибудь феминистка, недовольная тем, что против него не возбудили дела.

– Что было написано в том письме? Вы его сохранили? – Нет, там были только какие-то несвязные фразы, и мы его выбросили. Потом оказалось – зря.

Дьявол, подумала Жанетт.

– Почему вы думаете, что оно было от феминистки? В чем подозревали Пео?

Голос Шарлотты Сильверберг вдруг зазвучал враждебно:

– Вам же нетрудно это выяснить! Я не хочу говорить об этом. С моей стороны эта тема исчерпана.

Жанетт заподозрила, что Шарлотта воспринимает ее как врага. Как кого-то, кто не на ее стороне, несмотря на полицейское звание. Или именно поэтому, подумала Жанетт и кивнула. Она сочла за лучшее не вызывать у женщины таких сильных чувств и угодливо улыбнулась:

– И вы понятия не имеете, от кого пришло письмо?

– Нет. Как я уже сказала, это был кто-то, кому не понравилось, что Пео оправдали. – Она помолчала, глубоко вздохнула и продолжила: – Неделю назад пришло еще одно письмо. Я его принесла.

Шарлотта вынула из сумочки белый конверт и положила на стол.

Жанетт нагнулась, достала из нижнего ящика стола латексные перчатки. Она понимала, что конверт уже весь в отпечатках пальцев самой Шарлотты и бесконечного количества почтовых служащих, но рефлекторно надела перчатки.

С сильно бьющимся сердцем она взяла конверт.

Совершенно обычный, белый. Такие можно купить в “Иса” или “Консуме”, десять штук в упаковке.

Марка погашена в Стокгольме, письмо адресовано Перу-Уле Сильвербергу. Детский почерк, черная ручка. Жанетт наморщила лоб.

Она осторожно вскрыла конверт по верхнему краю.

Бумага была такой же белой, лист А4, сложен как обычно. Такая бумага продается в пачках по пятьсот листов.

Жанетт развернула письмо и стала читать. Тот же почерк, та же черная ручка: “От прошлого ни кому не убежать”.

Оригинально, подумала Жанетт и вздохнула. Потом внимательно посмотрела на посетительницу.

– “Никому” написано неправильно. Это вам о ком-нибудь напоминает?

– Это не обязательно ошибка, – ответила Шарлотта. – Возможно, это писал не швед.

– Вы понимаете, что это письмо – улика. Почему вы ждали неделю, прежде чем прийти сюда?

– Я была не в себе. Я только сейчас снова в состоянии находиться в квартире.

Стыд, подумала Жанетт. Стыд – вот что всегда мешает.

В чем бы ни подозревался Пер-Ула Сильверберг, это что-то было позорным. В этом Жанетт была уверена.

– Понимаю. Еще какие-нибудь мысли?

– Нет… во всяком случае, ничего насчет конкретно вот этого. – Шарлотта кивнула на письмо. – На прошлой неделе мне дважды позвонили. Когда я говорила “алло”, на том конце молчали, а потом клали трубку.

Жанетт покачала головой, извинилась перед Шарлоттой, сняла трубку телефона и набрала внутренний номер Хуртига.

– Пер-Ула Сильверберг, – сказала она, когда Хуртиг ответил. – Вчера я связывалась с копенгагенской полицией насчет обвинения, которое против него выдвинули, а потом сняли. Можешь проверить, пришел ли факс на мое имя?

Жанетт положила трубку и откинулась на спинку кресла.

Щеки Шарлотты запылали.

– Я хотела бы знать… – неуверенно начала она, кашлянула и продолжила: – Можно ли получить какую-нибудь форму защиты?

Жанетт поняла, что все серьезно.

– Я сделаю, что могу, но не уверена, что успею предоставить вам защиту уже сегодня.

– Спасибо. – На лице Шарлотты читалось облегчение. Она быстро собрала свои вещи и пошла к двери, а Жанетт добавила:

– Мне может понадобиться более подробная беседа с вами.

Может быть, уже завтра.

Шарлотта остановилась в дверном проеме.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь.

В ту же минуту появился Хуртиг с коричневой папкой. Он кивком поздоровался с Шарлоттой, протиснулся мимо нее и кинул папку на стол Жанетт, после чего ушел к себе.

Шарлотта направилась к лифту, ее шаги постепенно затихали.

Прежде чем начать читать документы, Жанетт сходила за чашкой кофе.

Материалы предварительного расследования по делу Пера-Улы Сильверберга составляли вместе с приложениями в общей сложности семнадцать страниц.

Первым делом Жанетт поразило, что Шарлотта не только утаила информацию о сути судебного процесса. Она удержала при себе еще одну не вполне незначительную деталь.

У Шарлотты и Пера-Улы Сильверберга была дочь.

Мыльный дворец

В десять – клиент с бессонницей, в одиннадцать – клиент с анорексией.

София едва помнила их имена, когда села за рабочий стол и начала просматривать записи о результатах предыдущих сеансов.

После ночного провала в памяти тело едва слушалось. Руки покрыты холодным потом, во рту сухо. Состояние усугублялось тем, что она знала: сейчас ей предстоит разговор с Линнеей Лундстрём. Через пару минут София встретится с собой четырнадцатилетней. С подростком, от которого она отвернулась.

Она пришла на встречу в час дня, в сопровождении сотрудника отделения детской и юношеской психиатрии.

Линнея Лундстрём оказалась девочкой с телом и лицом весьма зрелыми для своих четырнадцати лет. Ей пришлось повзрослеть слишком рано, она уже носила в своем теле накопленный за четырнадцатилетнюю жизнь ад, и всю оставшуюся жизнь ей придется посвятить тому, чтобы научиться жить с этим адом внутри.

София поздоровалась, вложив в приветствие всю возможную доброжелательность, и пригласила Линнею садиться.

– Вы можете пока посидеть в приемной с газетой, – сказала она санитару. – Мы закончим через сорок пять минут.

Санитар улыбнулся и закрыл дверь.

– Увидимся, Линнея, – сказал он, но девочка не ответила.

Через четверть часа София поняла, что легко не будет.

Она ожидала увидеть девочку, полную тьмы и ненависти, иногда формулируемых молчанием, но также и с импульсивными вспышками, вызываемыми глубоко укоренившейся деструктивностью. С этим София знала, что делать.

Но теперь перед ней было нечто совершенно другое.

Линнея Лундстрём на вопросы отвечала уклончиво, язык тела говорил о безразличии, зрительный контакт установить не удавалось. Девочка сидела вполоборота к Софии и вертела в руках брелок в виде куклы Братц. София поражалась, как руководитель психиатрического отделения согласился отпустить Линнею на встречу.

Лишь когда София спросила Линнею, чего она ждет от их беседы, девочка сама задала вопрос, который застал Софию врасплох:

– Что папа вам сказал? По-честному?

Голос Линнеи был на удивление чистым и сильным, но взгляд был прикован к брелоку. София не ожидала столь прямого вопроса и задумалась. Нельзя, чтобы после ее ответа девочка окончательно дистанцировалась.

– Он пришел с признаниями, – начала София. – Некоторые из них казались неправдой, другие – более или менее правдивыми.

Она сделала паузу, чтобы посмотреть на реакцию Линнеи. Ни один мускул на лице девочки не дрогнул. Помолчав, она спросила:

– Но что он говорил обо мне?

София подумала о трех рисунках. Три сценки, которые Линнея нарисовала в детстве и которые с большой вероятностью отобразили эпизоды сексуального посягательства.

– Он сказал мне то же, что и полиции. Я знаю не больше, чем полицейские.

– Тогда почему вы захотели встретиться со мной? – Линнея в первый раз взглянула на Софию, хотя тут же снова опустила глаза. – Аннет сказала, что вы понимаете… понимали папу. Он так сказал Аннет. Что вы его понимаете. Вы правда его поняли?

Еще один прямой вопрос. София обрадовалась, что девочка начинает проявлять интерес, и задала встречный вопрос, который, приложив изрядное усилие, постаралась выговорить как можно спокойнее:

– Если ты поймешь папу, тебе станет легче? Это может нам помочь. Ты правда хочешь его понять?

Линнея не ответила прямо. Она немного поерзала, и София заметила, что она колеблется.

– Вы можете помочь мне? – спросила она наконец и сунула брелок в карман.

– Думаю, да. У меня большой опыт работы с такими людьми, как твой папа. Но и мне нужна твоя помощь. Ты поможешь мне помочь тебе?

– Может быть. Посмотрим.

Когда время вышло, они задержались на десять минут. София чувствовала огромное облегчение. Двери лифта закрылись, скрыв Линнею. Когда появился санитар, девочка снова замкнулась, но София уже видела, как она открылась во время разговора. Она понимала, что надеяться рано, но беседа, несмотря на то что поначалу Линнея держалась выжидательно, превзошла ее ожидания. София надеялась подойти к девочке ближе, если сейчас она видела настоящую Линнею, а не просто оболочку.

Она закрыла за собой дверь и села за стол, на котором были разложены ее записи.

По опыту она знала, что иные вещи не исправить. Что-то всегда будет стоять на пути.

Квартал Крунуберг

Жанетт только что закончила долгий разговор с Биллингом. Приложив все усилия к тому, чтобы быть убедительной, Жанетт выбила двух полицейских для наблюдения за Шарлоттой Сильверберг.

Едва положив трубку, она взялась читать материалы датского расследования, касающегося Пера-Улы Сильверберга.

Потерпевшей стороной был приемный ребенок Пера-Улы и Шарлотты.

Информация о причинах удочерения отсутствовала.

Помещена после рождения в семью Сильверберг, проживающую в пригороде Копенгагена.

Так как документы были публичными, имя потерпевшей стороны было замазано широким черным линером, но Жанетт понимала, что без труда его узнает.

Она как-никак полицейский.

Однако сейчас ее в первую очередь интересовало, кто такой Пер-Ула Сильверберг. По крайней мере, кем он был.

Узор начинал вырисовываться.

Жанетт видела ошибки, упущения по небрежности, саботаж в расследовании и манипуляции. Полицейские и прокурор не выполнили свою работу, влиятельные персоны лгали и извращали факты.

В документах проглядывали нехватка энтузиазма, нежелание и неспособность дойти до сути. У Жанетт все отчетливее складывалось впечатление, будто полиция и прокуратура попросту не стремятся расследовать дело. Она листала материалы следствия и чем больше читала, тем острее ощущала отчаяние.

Она работала в отделе насильственных преступлений, ее буквально окружали преступники, совершившие сексуальное посягательство.

Один за другим.

И мертвые, и живые.

Насилие и сексуальность, подумала Жанетт.

Два явления, которые никак не должны быть связаны, но которые часто оказываются так или иначе единым целым.

Дочитав до конца, она почувствовала себя опустошенной. Надо пойти к Хуртигу и коротко изложить ему новые факты. Жанетт взяла свои записи и на трясущихся ногах направилась к его кабинету.

Хуртиг сидел, глубоко погрузившись в материалы следствия. Стопка очень походила на ту, что она сама только что прочла. – Что это? – Жанетт с удивлением указала на бумаги, которые он держал в руках.

– Датчане еще прислали. Я подумал – неплохо бы мне их прочесть, а потом мы объединим всю известную информацию. Тогда дело пойдет побыстрее. – Хуртиг улыбнулся ей. – Кто начнет, ты или я?

– Я. – Жанетт села. – Пера-Улу Сильверберга, или Пео, тринадцать лет назад подозревали в том, что он изнасиловал приемную дочь, когда той было семь лет.

– Только что исполнилось семь, – вставил Хуртиг.

– Да. А тебе известно, кто подал на него заявление? В моих документах этого нет.

– В моих тоже. Наверное, кто-нибудь из школы, куда ходила девочка.

– Вероятно. – Жанетт заглянула в свои записи. – В любом случае дочь подробно рассказала о, я цитирую, “воспитательных методах Пера-Улы, включавших побои и другое насилие, но ей было трудно рассказать о случаях сексуального посягательства”. – Жанетт отложила бумаги, глубоко вздохнула и констатировала: – По ней было видно, что она испытывает сильнейшее отвращение, она описала действия Пера-Улы как ненормальные.

– Вот сволочь! – Хуртиг покачал головой. – Если семилетка думает, что папа… – Он замолчал, и Жанетт опять взяла разбег. – Девочка снова и снова описывает физическое насилие со стороны Пео, как он требовал от нее французских поцелуев, как слишком грубо подмывал ее.

– Ну пожалуйста, – произнес Хуртиг почти умоляюще.

Но Жанетт решила договорить до конца и неумолимо продолжала:

– Девочка сообщила несколько специфических деталей и подробно описала свои ощущения, когда Пер-Ула являлся к ней в комнату по ночам. Рассказ девочки о том, как он вел себя в ее постели, позволяет утверждать, что имел место анальный и вагинальный половой акт. – Жанетт сделала паузу. – В общих чертах это все.

Хуртиг поднялся и подошел к окну.

– Я открою окно, ладно? Надо воздуху глотнуть. – Не дожидаясь ответа, он снял с подоконника горшок с цветком и открыл узкую фрамугу. – Половой акт? – проговорил он, глядя на парк. – Если речь идет о ребенке, это разве не называется изнасилованием?

Жанетт не нашла в себе сил ответить.

От свежего ветра затрепетали бумаги, и крики детей, играющих в парке, смешались с фоном – щелканьем компьютерной клавиатуры и шумом кондиционера.

– Так почему дело закрыли? – Хуртиг повернулся к Жанетт.

Та вздохнула и прочитала:

– “Принимая во внимание, что произвести расследование в отношении девочки не представлялось возможным, нельзя тем не менее исключать, что изложенное не соответствовало действительности”.

– Что? Нельзя исключить, что изложенное не соответствовало действительности?! – Хуртиг хлопнул ладонью по столу. – Это что за рыбий язык?

Жанетт хохотнула:

– Девочке просто-напросто не поверили. И когда потом защитник Пео указал, что проводивший допрос полицейский иногда задавал наводящие вопросы, а кое-что было притянуто… – Она вздохнула. – Факт совершения преступления оказался не подкреплен уликами. Дело списали со счетов.

Хуртиг открыл свою папку и принялся перебирать бумаги, ища что-то. Найдя нужный документ, он положил его на стол.

Он уже начал было читать, как вдруг какой-то ребенок в парке дико завопил, кто-то громко заплакал. Хуртиг запнулся, почесал в ухе, подождал, когда дети успокоятся или хотя бы утихнут. – Так что у тебя? Есть продолжение? – Жанетт вытащила сигарету из пачки и подвинула стул ближе к окну. – Ты не против? – спросила она, указывая на сигарету.

Хуртиг мотнул головой, высыпал ручки из жестянки и протянул ей:

– Да, продолжение имеется.

– Послушаем. – Жанетт закурила, выдохнула дым в открытое окно, однако большую часть дыма тут же затянуло назад, в кабинет.

– “Сильверберги, а именно Пер-Ула и Шарлотта, чувствуют себя после расследования выставленными напоказ и подвергшимися преследованию и не желают больше иметь дела с этой девочкой. Датская социальная служба поместила ее в семейно-воспитательную группу. Также вблизи Копенгагена”.

– А что с ней было потом?

– Этого я не знаю, но надеюсь, что люди, как говорится, были добры к ней.

– Ей сейчас около двадцати, – заметила Жанетт, и Хуртиг согласно кивнул.

– А теперь – кое-что непонятное. – Он расправил спину. – Сильверберги переехали в Швецию, в Стокгольм. Купили квартиру на Гласбруксгренд и зажили в мире и довольстве.

– Но?..

– Копенгагенская полиция по какой-то причине захотела еще раз допросить его. Датчане связывались с нами.

– Что?

– И мы вызвали его для беседы.

– Кто присутствовал?

Хуртиг положил на стол документ, который держал в руках, и пододвинул к ней, указав на верхние строчки.

Жанетт стала читать поверх его пальца.

Руководитель допроса: Герт Берглинд, отдел по делам изнасилования и инцеста.

Дети в парке, как и клавиатура в соседнем кабинете, затихли.

Только кондиционер и тяжелое дыхание Хуртига.

Указательный палец Хуртига.

Аккуратно подстриженный ноготь без траурной каемки.

Адвокат ответчика: Вигго Дюрер.

Жанетт читала, понимая, что на следующей странице тончайшей дымкой лежит другая правда. Другая реальность.

Заседатель: Кеннет фон Квист, прокурор.

Дело только в том, что эта реальность отвратительна так, что ее трудно даже представить.

прошлое

Ей не нравились старые, дряхлые люди.

У молочного прилавка какой-то старик подошел слишком близко, принес свои сладковатые запахи – моча, немытое тело, кухонный смрад. Тетка, стоявшая за мясным прилавком, пришла с ведром воды, сказала – ничего страшного, и замыла все, что Виктория запихнула в себя за завтраком.

– Чувствуешь? – Швед возбужденно смотрит на нее. – Просунь руку поглубже! Не трусь!

Свиноматка кричит, и от этого Виктория колеблется. Рука уже в свинье до самого локтя.

Еще несколько сантиметров – и Виктория наконец нащупывает головку поросенка. Большим пальцем – челюсть, указательным и средним – кожу головы, за ушами. Как учил Вигго. Потом потянуть, осторожно. – Отлично! Пора. Вытаскивай!

Они думают, что этот – последний. На соломе вокруг матки копошатся десять желто-пятнистых поросят, толкаются возле сосков. Вигго все это время стоял рядом, наблюдал за опоросом. О первых трех позаботился Швед, остальные семь родились сами.

Мышцы влагалища плотно сомкнулись вокруг руки Виктории, долю секунды ей кажется, что у свиноматки судороги. Но стоит ей потянуть покрепче, как мышцы расслабляются, и через секунду поросенок уже на полпути. Еще через пару секунд он лежит на окровавленной замызганной соломе.

Задняя ножка дергается, потом поросенок замирает.

– Вот видишь! Это совсем не трудно! – смеется Швед.

Они ждут. Вигго наклоняется, гладит поросенка по спинке. – Godt arbejde[102], – объявляет он и награждает Викторию кривой улыбкой.

С полминуты после рождения поросята лежат неподвижно. Можно подумать, что они мертвы, но они вдруг начинают копошиться и слепо тыкаться во все вокруг, пока не находят материнские соски. Однако последний поросенок задергал ножками. С другими такого не было.

Она считает про себя, и когда доходит до тридцати, начинает нервничать. Она сжала его слишком сильно? Неправильно потянула?

Вигго проверяет пуповину, и его улыбка гаснет.

– Helvede. Den er død…[103] Мертвый?

Ясное дело, мертвый, думает она. Я его задушила. Наверняка.

Вигго приспускает очки и серьезно смотрит на нее:

– Det er okay. Navlestrengen er beskadiget. Det er ikke din skyld[104].

Да нет, это я виновата. Вскоре свинья сожрет поросенка. Когда мы уйдем, она начнет отмечать удачные роды, станет ублажать себя всем, что сможет найти.

Она сожрет свое собственное дитя.

У Вигго Дюрера – большое хозяйство возле Струэра, и единственная постоянная компания Виктории, помимо учебников, – это тридцать четыре (после опороса) свиньи датской породы, один бык, семь коров и неухоженная лошадь. Хозяйство – запущенный деревянный коровник в унылой плоской местности, где гуляют вихри. Как Голландия, только хуже. Лоскутное одеяло негостеприимных, продуваемых всеми ветрами пустынных полей тянется до самого горизонта, а там уже можно разглядеть узкую синюю полоску – Венёбюктен.

Она здесь по двум причинам: занятия и отдых.

Настоящих причин тоже две.

Изоляция и дисциплина.

Он называет это отдыхом, думает Виктория и встает с кровати в гостевой комнате. На самом деле это изоляция. Жить на расстоянии от других, соблюдать дисциплину. Держаться в рамках. Работа по хозяйству и занятия. Убирать, готовить еду и учиться.

Поросята. Свиноматки. И свиньи, которые регулярно наведываются в ее комнату.

Учеба – вот что для нее что-то значит. Она выбрала дистанционный курс по психологии в Ольборгском университете, и ее единственная связь с внешним миром – это руководитель, который время от времени присылает равнодушные письменные отзывы на ее домашние задания.

Она приносит книги и пытается читать. Не получается. Мысли носятся по кругу, и она почти сразу захлопывает учебник.

Дистанция, думает она. Заперта на ферме в нигде. На расстоянии от отца. На расстоянии от людей. Дистанционный курс по психологии, заперта в комнате с самой собой, дома у фермера-свиновода с академической степенью.

Адвокат Вигго Дюрер забрал Викторию с Вермдё семь недель назад и вез ее почти сто миль в своем старом “ситроене” по черной ночной Швеции и только что проснувшейся Дании.

Виктория выглядывает в запотевшее окно, смотрит на сад, где стоит автомобиль. Смешная машина, думает она. Когда ее паркуют, она как будто пукает, стонет и приседает в покорном книксене.

Смотреть на Вигго противно, но она знает: его интерес к ней уменьшается с каждым днем. Потому что с каждым днем она становится старше. Он хочет, чтобы она брилась, но она отказывается.

– Побрей лучше свиней, – говорит она ему.

Виктория опускает шторку. Ей хочется просто лечь и спать, хотя она знает, что надо заниматься. Она отстает – но не из-за недостатка мотивации, а потому, что ей кажется – курс халтурный. С пятого на десятое. Поверхностные знания без глубокого обдумывания.

Она не хочет спешить и потому вязнет в текстах, скользит по ним глазами и углубляется в себя.

Почему никто не понимает, как это важно? Человеческую психику не обсудишь за одну экзаменационную работу. Жалкие две сотни слов о шизофрении и бредовом расстройстве! Разве это доказывает, что человек что-то понял?

Виктория снова ложится на кровать, думает о Солес. Девочке, которая сделала пребывание на Вермдё сносным. Солес стала суррогатом, который ее отец употреблял почти шесть месяцев.

Пробыв на Вермдё семь месяцев, Солес уехала.

Виктория дергается – на нижнем этаже хлопнула входная дверь. Из кухни донеслись торопливые голоса. Вигго и еще кто-то. “Опять Швед? – думает Виктория. – Кажется, да”.

Она не различает слов, а старый пол искажает голоса, не пропуская высоких звуков, так что голоса просто глухо бубнят, но Виктория узнает интонацию.

Явно Швед. В третий раз на этой неделе.

Виктория осторожно вылезает из постели, выливает воду из стакана в цветочный горшок, стакан ставит на пол и прикладывает ухо к донышку.

Сначала она слышит только свой собственный пульс, но внизу снова начинают говорить, и теперь она отчетливо слышит, о чем. – Забудь об этом! – Это голос Вигго. Шведу, хоть он и прожил в Дании несколько лет, трудно дается ютландский диалект, и Вигго всегда говорит с ним по-шведски.

Она терпеть не может шведский Вигго – нарочитый акцент, медленная речь, Вигго словно разговаривает с идиотом или маленьким ребенком.

В первые ее недели здесь он и с ней говорил по-шведски, пока она не решила отвечать ему по-датски.

Обращаться к нему первой – это нет.

– Почему “забудь”? – Голос у Шведа раздраженный.

Вигго несколько секунд молчит.

– Это слишком рискованно. Понимаешь?

– Я полагаюсь на русского, и Берглинд за него ручается. Если ты доверяешь мне и Берглинду, можешь доверять и русскому. Какого хрена ты вообще волнуешься?

Русский? Берглинд? Виктория не понимает, о чем они говорят. А Швед – понимает.

– И что, этот щенок из России совсем никому не нужен? – Потише. Там наверху есть еще один щенок, который может все слышать.

– А кстати… – Швед издает смешок и продолжает говорить в полный голос, игнорируя замечание Вигго: – Как все прошло в Обурге? С тем ребенком все ясно?

Вигго отвечает после небольшого молчания:

– Последние бумаги заказали на этой неделе. Успокойся, получишь ты своего поросеночка.

У Виктории голова идет кругом. Обург, две недели назад? Это же одновременно с…

Она слышит, как они двигаются там, внизу, шаги стучат по кухонному полу, потом – звук открывающейся входной двери.

Отодвинув штору, она видит, как они направляются к сараю.

Виктория достает из ночного столика дневник, заползает в постель и ждет. Лежит без сна в темноте, а рюкзак, как всегда, стоит собранный на полу.

Швед остается в усадьбе до раннего утра. На рассвете они отправляются в путь, и в половине пятого она слышит шум удаляющихся автомобилей.

Виктория знает: они едут в Тистед, на другом берегу Лим-фьорда, и Вигго не будет несколько часов.

Она встает, засовывает дневник во внешний карман, застегивает “молнию” и смотрит на часы. Без четверти пять. Он вернется не раньше десяти, а к тому времени она будет уже далеко отсюда.

Прежде чем выйти из дома, Виктория открывает шкафчик в гостиной на первом этаже.

Там лежит старинная музыкальная шкатулка, восемнадцатый век, Вигго имеет обыкновение заводить ее для гостей, и Виктория решает узнать, такая ли она ценная, как он говорит.

Утреннее солнце уже припекает, когда она входит в Струэр, откуда ее на попутке подвозят до Виборга.

В Виборге она садится на отходящий в половине седьмого поезд до Копенгагена.

Мыльный дворец

Сев за компьютер в приемной, она за минуту нашла фотографию Вигго Дюрера. Когда она увидела его лицо, сердце застучало, и она поняла: Виктория хочет ей что-то сказать. Изображение пожилого мужчины с худощавым лицом и в круглых очках с толстыми линзами не говорило ей ничего – только возникло неприятное чувство в груди и воспоминание о запахе лосьона после бритья.

Она сохранила фотографию на жесткий диск и распечатала в высоком разрешении. Потом посидела десять минут за письменным столом, держа перед глазами цветную распечатку и пытаясь вспоминать.

На фотографии Дюрер стоял в три четверти, и она принялась подробно рассматривать лицо и одежду. Бледный, с жидкими волосами, лет семидесяти, но морщин немного. Лицо скорее чистое. Несколько больших старческих пятен, полные губы, узкий нос, запавшие щеки… Серый костюм, черный галстук и белая рубашка; на кармашке пиджака – значок с логотипом адвокатской конторы.

Всё.

Никаких конкретных воспоминаний. Виктория не дала ей ни единого образа, ни единого слова – одну только дрожь.

София положила распечатку на стопку бумаг, вздохнула, сдаваясь, и посмотрела на часы. Ульрика Вендин опаздывала.

Истощенная девушка ответила на приветствие Софии слабой улыбкой.

Повесила куртку на спинку стула, села:

– Я торопилась изо всех сил.

Глаза у нее были как две дыры. Пила несколько дней, подумала София.

– Как ты?

Ульрика криво, смущенно улыбнулась, но ответила сразу:

– В прошлую субботу я была в пивной, увидела парня, который показался мне вроде ничего, и поехала к нему домой. Мы распили бутылку “Роситы” и отправились в постель.

София не поняла, к чему она клонит, так что просто ободряюще кивнула и стала ждать продолжения.

Ульрика хохотнула:

– Я не знаю, действительно ли я это сделала. Я, значит, пошла в пивную, поехала к нему домой… Такое ощущение, что все это делал кто-то другой, но, с другой стороны, я здорово набралась.

Ульрика сделала короткую паузу и достала из кармана пачку жевательной резинки. Вместе с пачкой высунулись несколько купюр по пятьсот крон.

Ульрика живо запихнула их обратно в карман, ничего не говоря.

София молча наблюдала за ней.

Она знала, что Ульрика сидит без работы и едва ли может получать сколько-нибудь большие суммы.

“Откуда взялись эти деньги?” – подумала она.

– С ним я смогла расслабиться, – продолжила Ульрика, не глядя на нее. – Потому что спала с ним не я. У меня вульводиния. Неудобно, да? Я никого не могу впустить в себя по своей воле, но его принять смогла, потому что легла с ним не я.

Вульводиния? Не она спала с парнем? София задумалась, что же сотворил с Ульрикой насильник Карл Лундстрём. Она знала, что одна из предполагаемых причин вульводинии – не в меру старательное подмывание промежности. Слизистые оболочки высыхают и становятся хрупкими, нервы и мышцы повреждаются, и боль становится постоянной.

В памяти возникла картинка: вот она отскребает себя дочиста, часами в горячем душе, от воды идет пар, жесткая губка, запах мыла, но ей так и не удается смыть с себя зловоние этого мужчины.

– Все было отлично, – продолжила Ульрика. – Утром он ушел. Я и не заметила, когда он свалил.

– Он дал тебе деньги? – София кивнула на карман Ульрики. Она сразу поняла, насколько равнодушно прозвучал ее вопрос. – Нет. – Ульрика покосилась на карман и застегнула “молнию”. – Ничего такого. Я этим не занимаюсь. На самом деле ничто во мне не хотело этого парня.

Ей приходится быть кем-то другим, чтобы осмелиться чувствовать желание, близость. Чтобы быть нормальной. Она поломана навсегда – и это сделал один-единственный мужчина. В Софии все заклокотало.

– Ульрика… – София перегнулась через стол, чтобы подчеркнуть важность своего вопроса. – Ты можешь рассказать мне, что такое наслаждение?

Девушка посидела какое-то время молча, а потом ответила:

– Спать.

– И как ты спишь? – спросила София. – Можешь рассказать?

Ульрика глубоко вздохнула:

– Пустота. Спать – это ничто.

– Значит, для тебя наслаждение – это ничего не чувствовать? – София подумала о собственных натертых пятках, о боли, необходимой ей, чтобы чувствовать себя спокойно. – Значит, наслаждение – это ничто?

Ульрика не ответила на вопрос. Она распрямила спину и зло сказала:

– После того как те козлы изнасиловали меня в гостинице, – ее глаза потемнели, – я пила четыре года каждый божий день. Потом попыталась взять себя в руки, не знаю зачем. Я все время влипаю в какое-нибудь дерьмо. – Взгляд Ульрики наполнился ненавистью. – Конечно, началось все в том гостиничном номере, но потом этот ад продолжился – и все.

– Что это за дерьмо, в которое ты влипаешь?

Ульрика сгорбилась.

– Как будто мое тело – не мое, или оно как будто излучает что-то, отчего люди думают, что могут делать со мной, что хотят. Могут ударить меня, трахнуть меня, им все равно, хочу я этого или нет.

Я говорю, что мне ужасно больно, но им без разницы.

Вульводиния, подумала София. Нежеланный секс и сухая слизистая оболочка.

Вот девушка, которая не знает, как это – желать, которая научилась только спать и видеть сны о том, чтобы уйти. Пустота, которую дает сон, для нее означает свободу.

Может быть, поведение Ульрики в пивной содержало необходимый элемент. Ситуация, в которой именно она принимала решение, контролировала положение. Ульрика настолько не привыкла действовать, исходя из собственных желаний, что просто не ощущает саму себя.

Можно впасть в заблуждение, думая, что речь идет о диссоциации. Однако диссоциация развивается в подростковом возрасте, это детский защитный механизм.

Случай Ульрики – это скорее конфронтационное поведение, подумала София, у нее пока не было лучшего определения. Нечто вроде когнитивной самотерапии.

София знала, что во время изнасилования в гостинице девушку накачали каким-то веществом, из-за которого мышцы влагалища парализовало и она не могла сомкнуть их.

Она понимала состояние Ульрики – возможная ано рексия, презрение к себе, долгий период алкоголизма плюс биография, расцвеченная дружками-абьюзерами. Все это было результатом одного-единственного события, произошедшего семь лет назад.

Во всем был виновен Карл Лундстрём.

Вдруг Ульрика побледнела еще больше:

– Что это?

София не поняла, о чем она спрашивает. Взгляд девушки был прикован к чему-то, лежащему на столе.

Пять секунд прошли в молчании. Потом Ульрика поднялась и взяла в руки распечатку, которая все это время пролежала на стопке бумаг. Портрет Вигго Дюрера.

София не знала, как реагировать. Черт, подумала она. Ну как можно быть такой опрометчивой.

– Это адвокат Карла Лундстрёма, – выдавила она. – Ты встречала его?

Несколько секунд Ульрика смотрела на фотографию, потом положила распечатку на стол.

– Да забудьте. Первый раз его вижу. Обозналась. – Девушка попыталась улыбнуться – по мнению Софии, неудачно.

Ульрика Вендин где-то видела Вигго Дюрера.

Гамла Эншеде

– Ну, как поступим с дочерью? – Хуртиг посмотрел на Жанетт. – Она, конечно, крайне интересна. Добудь о ней столько информации, сколько сможешь. Имя, где живет и так далее. Ну, ты сам знаешь.

Хуртиг кивнул:

– Объявить ее в розыск?

Жанетт подумала.

– Пока не надо. Подождем, посмотрим, что мы о ней найдем. – Она встала, собираясь вернуться к себе. – Я позвоню фон Квисту, предложу встретиться завтра. Хочу услышать, что произошло. – Перекусим, прежде чем ехать по домам? – Хуртиг посмотрел на часы.

– Нет, я поем дома. Хочу глянуть на Юхана, прежде чем он свалит к приятелю или запрется у себя.

После короткого телефонного разговора (назначить встречу касательно закрытого предварительного расследования по делу Пео Сильверберга) Жанетт села в машину и поехала домой.

Стокгольм показался ей еще более серым и сырым, чем когда-либо. Бесцветный вечер. Черно-белый город. Ни одной краски.

Но на горизонте, сквозь светящиеся края разорванных туч, проглядывало синее небо. Когда Жанетт вылезала из машины, пахло земляными червями и мокрой травой.

Когда в начале шестого Жанетт вошла в дом, Юхан сидел перед телевизором. Она заглянула в кухню – посмотреть, поел ли он уже. Жанетт подошла к сыну и поцеловала его в голову:

– Привет, старик. Хороший был день?

Юхан, не отвечая, пожал плечами.

– Какие планы на вечер?

– Ну хватит, – кисло буркнул мальчик, поджал ноги и потянулся за пультом. – Бабушка с дедушкой прислали открытку. Я положил ее на стол в кухне. – Он сделал звук погромче.

Жанетт вернулась на кухню, взяла открытку, посмотрела на картинку. Великая китайская стена, высокие горы и волнистый зеленый пейзаж.

Жанетт прочитала, что написано на обороте. Чувствуют себя хорошо, но скучают по дому. Обычные фразы. Все под контролем. Жанетт прикрепила открытку на холодильник, собрала из мойки грязную посуду и загрузила посудомоечную машину, после чего поднялась наверх, принять душ.

Когда она снова спустилась, Юхан уже скрылся у себя, и Жанетт услышала, что он запустил какую-то компьютерную игру.

Несколько раз она пыталась проявить интерес к этим играм, но почти сразу сдавалась – игры всегда оказывались слишком мудреными и жестокими.

Они с Оке когда-то размышляли, не запретить ли Юхану эти игры, становящиеся все более кровавыми, но быстро поняли: запрещать бессмысленно. Такие игры есть у всех его приятелей, так что на практике запрет не имел бы никакого эффекта. Жанетт вспомнила, как Юхан, тогда восьмилетний, ночевал у приятеля и на следующий день гордо сообщил, что они смотрели “Сияние”.

Фильм, который они с Оке не разрешили бы ему смотреть.

А родители того приятеля – учителя из школы Юхана.

“Я – гиперопекающая мамаша?” – подумала она, и тут ей кое-что пришло в голову. Какую там игру он клянчил в последний раз? Которая есть у всех, кроме него? Жанетт пошла на кухню и позвонила Хуртигу.

– Привет. Можешь мне кое с чем помочь?

Хуртиг отвечал, как будто запыхавшись:

– Конечно. С чем? Или… можно я перезвоню? Снова совершаю самоубийство на лестнице. – Его слова отдавались эхом, и Жанетт поняла, что он поднимается в свою квартиру. Шестой этаж без лифта.

– На этот вопрос ты можешь ответить и во сне. Какие сейчас самые популярные игры?

Хуртиг хмыкнул.

– Игры? В смысле – Олимпийские игры в Пекине, компьютерные игры, X-box или еще какие?

– Компьютерные.

– Assassin’s Creed, – тут же ответил Хуртиг.

– Нет.

– Почему “нет”? Ты же спросила – какая игра…

– Я не эту игру имела в виду, – перебила Жанетт. – Еще какие?

Она услышала, как Хуртиг скрежещет ключом в замке.

– Call of Duty?

– Нет.

– Counter Strike?

Жанетт узнала название.

– Нет. Если мне не изменяет память, это был не боевик.

Хуртиг шумно сопел в трубку, потом послышался звук захлопнувшейся двери.

– Тогда ты наверняка имеешь в виду Spore?

– Да-а, именно. Там много насилия?

– Зависит от того, какой путь ты выберешь, это игра-эволюция. Там надо развивать свой персонаж от маленькой клетки до хозяина вселенной, и для этого иногда приходится прибегать к насилию.

Эволюция. Именно так, подумала Жанетт.

– Интересно. Где мне ее найти?

– Можешь купить. Но первая версия с багами, проблемы с неверным серийным номером и защитой от копирования, они вроде как новаторские, но только вносят путаницу.

Жанетт разочарованно вздохнула:

– Ладно, забудь…

– Есть, конечно, еще одна возможность, – добавил Хуртиг. – Можешь позаимствовать ее у меня, мне случайно перепала взломанная версия. У Юхана день рождения?

– Нет. А что значит “взломанная”? Пиратская копия?

– Ну-у, мне больше нравится “модифицированное программное обеспечение”.

В этот момент звуки из компьютера в комнате Юхана затихли. Мальчик открыл дверь, вышел в прихожую и принялся зашнуровывать ботинки. Жанетт попросила Хуртига подождать минутку. Она спросила сына, куда он собрался, но в ответ ей лишь хлопнула дверь.

Когда сын ушел, Жанетт бессильно улыбнулась и взяла трубку. – Я сегодня уехала домой пораньше – боялась, что Юхан запрется у себя или сбежит к какому-нибудь приятелю. Ну и я приехала – и случилось и то и другое.

– Понимаю, – отозвался Хуртиг. – И теперь ты хочешь устроить сюрприз?

– Ага. Прости мое невежество, но если ты одолжишь мне игру, я смогу скопировать ее на компьютер Юхана, а потом отдать тебе?

Сначала Хуртиг ничего не ответил, и Жанетт показалось, что он фыркнул.

– Слушай, – сказал он наконец, – сделаем так… Я приеду к тебе прямо сейчас и установлю игру, так что Юхан получит свой сюрприз уже сегодня вечером.

Жанетт, которая оскорбилась было – ей показалось, что он забавляется над ее неосведомленностью, – тут же простила его.

– Ты классный. Если ты не успел поесть, я закажу пиццу.

– Отлично.

– Ты какую хочешь?

Хуртиг рассмеялся:

– Ну, это зависит от того, какие сейчас самые популярные. Ты же сможешь ответить на этот вопрос даже во сне?

Жанетт поняла намек:

– “Провансаль”?

– Нет.

– “Четыре сезона”?

– Нет, и не эту. Никакого снобизма.

– Ну тогда наверняка “Везувио”?

– Именно. Везувий.

В тот вечер Жанетт уснула на диване в гостиной. В полудреме она несколько секунд соображала, прежде чем поняла: звонит телефон. Она встала с дивана.

– Алло? – Жанетт, вырванная из сна, заметила на столе две пустые коробки из-под пиццы. Ну конечно, подумала она. Приезжал Хуртиг, мы ели пиццу, и я уснула, пока он устанавливал игру.

– Привет, это я. Как самочувствие?

Бойкий тон Оке взбесил Жанетт.

– Сколько времени, ты знаешь? – Она потянулась, чтобы посмотреть на дисплей стереосистемы, и застонала, увидев, что на часах без пяти четыре. – Оке! Надеюсь, что это важно. Ради твоей же безопасности.

– Sorry! – Оке рассмеялся. – Я забыл про разницу во времени.

Я в Бостоне. Просто хотел поболтать с Юханом.

Что он несет?

– Бостон? Разве ты не в Кракове? Прекрати. Ты что, пьян? В любом случае Юхан спит, и я не собираюсь… – Она замолчала, увидев полоску света под дверью Юхана. – Подожди-ка.

Она положила телефон, на цыпочках подкралась к двери и приоткрыла ее.

Хуртиг и Юхан сидели спиной к ней за компьютером, с головой уйдя в наблюдение за какими-то синими клещами, плававшими по экрану.

Они так увлеклись игрой, что не заметили Жанетт.

– Давай! Давай! – приглушенно, но явно возбужденно прошептал Хуртиг и толкнул Юхана в спину, когда клещ сожрал нечто, напоминающее красную ворсистую спираль.

Первым порывом Жанетт было вопросить, чем они, черт побери, занимаются в четыре часа утра, и отправить их спать. Она открыла было рот – но остановилась.

Да ладно. Пусть играют.

Несколько секунд она смотрела на них, а потом поняла, что в первый раз за долгое время Юхан выглядит довольным под той же крышей, что и она, хотя сейчас он наверняка думает, что мама спит. Жанетт тихо закрыла дверь и вернулась в гостиную. – Оке! Будь любезен, объясни. – Она почувствовала, что приближается к точке, где она или выйдет из себя, о чем потом пожалеет, или успокоится, и появится это давящее чувство в желудке. – Я как раз собирался это сделать, но ты налетела, как паровоз, я и рта не успел открыть. К тому же я достаточно долго женат на тебе, чтобы знать, когда ты не слушаешь. Мы в отпуске и приехали сюда сегодня утром. Спонтанно.

– Спонтанно? Удрать в Бостон, не сказав ни слова ни мне, ни Юхану?

– Я звонил Юхану вчера, – вздохнул Оке. – Он обещал передать тебе, что я буду здесь через неделю.

– Да-да, в любом случае он ничего не сказал. Ничего не поделаешь. Приятного отпуска. Пока.

– Я…

Жанетт положила трубку. Не стоит тратить душевные силы на препирательства.

Она закрыла лицо руками.

Она не плакала, но сдавленные всхлипы прорывались, как хрип.

Снова залезла на диван, натянула на себя одеяло и попыталась заснуть.

Неужели работа Оке значительнее и важнее моей, подумала она. Почему бы не участвовать в воспитании ребенка на равных?

Оке смотрит на Юхана как на обузу, а меня саму раздражает молчание сына.

“Может ли человек не любить собственного ребенка? – подумала Жанетт. – Иногда, естественно?”

Она перевернулась на живот. Из комнаты Юхана донесся приглушенный смех. Жанетт про себя поблагодарила Хуртига, но в то же время подивилась его безответственности: неужели он не понимает, что подростку надо спать, чтобы нормально чувствовать себя в школе? Завтрашняя тренировка тоже, кажется, будет испорчена. Ладно, Хуртиг, может, и сосредоточится на работе, но Юхан точно будет бродить как зомби.

Очень скоро Жанетт поняла, что пытаться уснуть бессмысленно. Едва она закрывала глаза, как мысли принимались гудеть точно пчелы. Жанетт снова легла на спину и уставилась в потолок.

Там все еще были видны три буквы, которые Оке как-то спьяну намалевал зеленой краской. Хотя он через день закрасил их, это не помогло, и, как и многое другое, чем он обещал заняться, дело застряло на месте. Темным по белому проступало H, I и F, как в Hammarby IF[105].

Если мы будем продавать дом, Оке, черт возьми, придется помочь мне, подумала она.

Будет до фига бумажной работы и маклеров, начнется нытье о дизайнах-интерьерах. Но нет, Оке укатил в Польшу, попивает шампусик и продает старые картины, которые он давно бы порезал, если бы я ему не помешала.

И раскатывает из отпуска в отпуск. В Бостон с Александрой.

Узаконенный шестимесячный испытательный срок между браком и разводом вдруг представился Жанетт чистилищем.

А потом ее ждет настоящий ад – раздел дома. Однако Жанетт не удержалась от улыбки, вспомнив, что имеет законное право на половину совместного имущества. А не припугнуть ли Оке, притворившись, что она требует свою долю? Просто чтобы посмотреть, как он среагирует? Чем больше картин бывший муж продаст до развода, тем больше денег ей достанется.

Из комнаты Юхана снова донесся смех, и хотя Жанетт радовалась за него, она почувствовала себя одинокой. Ей захотелось, чтобы звонил не Оке, а София. Ожидая, когда принесут пиццу, она дважды звонила Софии – сначала с городского телефона, потом с мобильного, но та не ответила.

Милая София, приходи ко мне поскорее, подумала Жанетт и легла на бок, съежившись под пледом.

Ей так хотелось ощущать, как спина Софии прижимается к ее животу; ей не хватало этих рук, что отводят волосы со лба.

Жанетт долго лежала так. Понемногу всхлипывания утихли, словно в комнате перестал плакать ребенок.

Вита Берген

София достала диктофон, встала у окна и выглянула на улицу. Дождь кончился. По тротуару напротив шла женщина с черно-белым бордер-колли на поводке. При виде собаки София вспомнила Ханну, которую вскоре после того, как они вернулись домой из своего тура на разнообразных поездах, укусила такая же собака – настолько серьезно, что пришлось ампутировать палец.

Но Ханна и после этого любила собак больше всего на свете.

София включила диктофон и заговорила:

– Что со мной не так?

Почему я не могу чувствовать нежность к животным, как другие люди?

В детстве я много раз пыталась.

Сначала были обычные палочники, потому что с ними проще, чем с аквариумными рыбками, к тому же они хорошо подходили – у него ведь была ужасная аллергия на Эсмеральду, которая уехала к кому-то, у кого нет аллергии на кошек. Потом была попытка приобрести что-нибудь на лето; явился крольчонок, который умер в машине, потому что никто не сообразил, что даже простому кролику нужна вода; а потом они одолжили козу, у которой все лето была мнимая беременность, и единственное, что запомнилось о ней, – это черные катышки помета, которые везде валялись и липли к ногам. А потом была курица, которую никто не любил, а потом – соседская лошадь, незадолго до кролика – верного, счастливого, послушного и теплого, о котором надо было заботиться в любую погоду и кормить перед школой, и кролика порвала овчарка соседа (у которого лошадь) – конечно, сначала она была незлая, но все, кого бьют, под конец становятся злыми и кидаются на тех, кто слабее…

На этот раз ей не надоел ее собственный голос. Она знала, кто она.

Она стояла у окна, поглядывала сквозь опущенные жалюзи на то, что происходит снаружи, и не мешала мозгу работать.

– Кролик не мог убежать, потому что везде, где он обычно прятался, лежал снег, и собака перекусила ему шею так же, как до этого перекусила палец трехлетке, хотевшей угостить ее мороженым. Собака ненавидела все, и мороженое тоже, и потому схватила ребенка прямо за лицо, а никто и не испугался особо – просто зашили поаккуратнее. Так что оставалось надеяться на лучшее. Потом опять была лошадь, и школа верховой езды, и пони, и сердечко в дневнике, которое означало какого-нибудь мальчика постарше – хотелось бы, чтобы он обожал тебя или хотя бы взглянул на тебя, когда ты идешь по коридору с новенькой грудью и в самых узких штанах. Можно было глубоко затянуться не закашлявшись и не сблевав, как бывает, когда примешь валиум и переберешь спиртного, а потом сдуру припрешься домой и упадешь в прихожей, и бабушке придется хлопотать над тобой, и хочется просто забраться к ней на колени и стать маленькой – какой ты, собственно, и являешься, – чувствовать ее объятия и запах выкуренных украдкой сигарет, потому что бабушка тоже боялась его и пряталась со своими сигаретами…

Она выключила диктофон, ушла в кухню, села у стола.

Отмотала назад и вынула кассету. Изрядное количество воспоминаний теперь стояло аккуратным рядком на полке в кабинете.

Легкие, почти беззвучные, крадущиеся шаги Гао. Скрипнула дверь позади книжных полок и гостиной.

Она поднялась и пошла к нему, в тайную, мягкую, безопасную комнату, принадлежавшую только им.

Он рисовал, сидя на полу. Она опустилась на кровать, вставила в диктофон пустую кассету.

Комната – это шалаш, убежище, где она может быть собой.

Озеро Клара

Слова рекой изливались из уст Кеннета фон Квиста, когда он повествовал о своем участии в сложнейшем допросе Пео Сильверберга. Жанетт заметила, что он не сверяется с собственными записями. Все подробности были у фон Квиста в голове, и у Жанетт создалось впечатление, что он скороговоркой выпаливает заученную наизусть историю.

Был полдень. Они сидели в офисе прокурора, откуда открывался вид на озеро Клара, где несколько гребцов на каноэ боролись с непогодой, тыкались туда-сюда в узком канале. “Как можно в такой ветер болтаться в этих скорлупках?” – подумала Жанетт, ожидая, когда фон Квист продолжит.

Прокурор прищурился, критически изучая ее, словно пытался угадать, зачем она явилась.

Откинулся на спинку стула, самоуверенно сцепил руки на затылке и продолжил:

– Насколько я помню, в первой половине дня позвонили из копенгагенской полиции. Хотели, чтобы я в качестве прокурора принял участие в беседе с Сильвербергом. Допрос проводил бывший шеф управления Герт Берглинд. С Пером-Улой Сильвербергом был его адвокат, Вигго Дюрер.

– Значит, на допросе присутствовали только вы вчетвером?

Фон Квист утвердительно кивнул и глубоко вздохнул: – Да. Мы говорили пару часов, он отрицал все обвинения. Стоял на том, что у его приемной дочери всегда была живая фантазия. Девочке ведь пришлось нелегко. Помню, как он говорил: биологическая мать предала ее сразу после рождения, и девочку отправили в приемную семью, к Сильвербергам. Я отчетливо помню, как он был огорчен и глубоко оскорблен тем, что его выставили в таком вот свете.

Когда Жанетт спросила, как ему удается так хорошо помнить такое количество подробностей столь давнего дела, фон Квист со смехом ответил, что у него блестящая память и быстрый ум.

– Была ли причина верить ему? – сделала попытку Жанетт. – Пер-Ула с женой покинули Данию, как только его выпустили из тюрьмы. По мне – похоже, им было что скрывать.

Прокурор тяжело вздохнул.

– Мы ведь полагались на то, что его слова – правда.

Жанетт обескураженно покачала головой:

– Хотя его дочь утверждала, что он делал с ней много всякого такого? Мне абсолютно непонятно, почему его освободили с такой легкостью.

– А мне понятно. – Глаза прокурора за стеклами очков сжались в две узкие щелочки. Слабая улыбка играла в ямочках щек. – Я сижу на этом месте достаточно давно и знаю, как часто случаются ошибки по небрежности.

Жанетт поняла, что дальше она не продвинется, и сменила тему:

– Что вы можете сказать о случае Ульрики Вендин?

Улыбка увяла, на фон Квиста внезапно напал кашель. Прокурор извинился и “на минутку” вышел из кабинета. Вернулся он, неся два стакана и графин воды. Поставил стаканы на стол, налил воды, протянул один Жанетт.

– Что ты хочешь знать об Ульрике Вендин? – Он отпил воды. – Это же было так давно, – прибавил он.

– Да, но вы, при вашей-то памяти, конечно, помните, что тот же самый шеф полиции, Герт Берглинд, вел следствие и по Лундстрёму – следствие, которое потом свернули. Не видите связи?

– Нет. Я никогда не думал об этом.

– Аннет обеспечила Карлу алиби на вечер, когда была изнасилована Ульрика Вендин, но вы по этому поводу не стали напрягаться. Вы даже не проверили, соответствуют ли ее слова действительности. Я правильно поняла?

Жанетт почувствовала, как в ней закипает злость, и постаралась взять себя в руки. Нельзя позволить себе взорваться. Надо сохранять спокойствие, независимо от того, нравятся ей действия прокурора или нет.

– Я сделал именно такой выбор, – спокойно произнес прокурор. – У меня составилось общее мнение о собранной информации. На допросе я выяснял, был ли Лундстрём в гостинице. И моя беседа с ним показала: не был. Вот так просто. У меня нет причин подозревать, что он лгал.

– Сегодня вам не кажется, что дело стоило расследовать немного тщательнее?

– Сообщение Аннет Лундстрём было только частью имевшейся у меня информации, но, разумеется, его можно было отследить и получше. Все можно было бы отследить получше.

– Но этого не произошло?

– Нет.

– И вы сказали Герту Берглинду и руководителю оперативной группы, что следует продолжить расследование?

– Разумеется.

– Однако этого не произошло?

– Это был выбор, который они сделали, исходя из имеющейся у них информации.

Фон Квист улыбался. Змеиный голос.

В один прекрасный день ты поскользнешься на собственной хитрости, подумала Жанетт.

Улица Ютас Бакке

Психиатрическая реформа, вступившая в силу первого января 1995 года, была плохая реформа. В том, что она ударила лично по председателю правительства, министру-социалисту Бу Хольмбергу, усматривалась своеобразная ирония судьбы.

Его жену, министра иностранных дел Анну Линд, убил человек, которого суд признал психически больным. Человек этот должен был бы находиться в больнице под присмотром врачей.

Вместо этого убийца, Михайло Михайлович, свободно перемещался по улицам Стокгольма, словно по полю битвы со своими незримыми демонами.

Огромное количество психиатрических больниц закрыли еще в семидесятые, но невозможно не задаваться вопросом, что могло бы случиться, если бы государство уделяло психиатрии больше внимания, чем она получала de facto.

В распоряжении ночлежек Стокгольма – приблизительно две тысячи коек, и пять тысяч бездомных, большинство которых имеют проблемы с алкоголем или наркотиками, ведут постоянную борьбу за крышу над головой.

А если учесть, что к тому же почти половина из них имеет психические проблемы, часто происходят ссоры из-за плохих кроватей, и многие выбирают другие места для ночлега.

В огромной пещере под церковью Святого Юханнеса в Норрмальме выросла целая колония людей, которых объединяет одно: они предпочитают держаться подальше от милосердной руки общества.

В сочащихся сыростью залах, напоминающих церковные, они нашли что-то, что хотя бы напоминает безопасность.

Целлофановые палатки или брезент над парой кусков картона, спальный мешок.

Качество жилищ варьируется, иные из них по здешним меркам – дворцы.

На Ютас Бакке она свернула направо, на Юханнесгатан, и пошла вдоль кладбищенской ограды.

Каждый шаг приближал ее к чему-то новому, к месту, где можно остаться и быть счастливым. Сменить имя, сменить одежду и расквитаться со своим прошлым.

К месту, где жизнь может сделать поворот.

Она достала шапку из кармана пальто. Шапки хватило, чтобы скрыть ее светлые волосы.

Она узнала привычный спазм в животе и, как тогда, подумала: что делать, если ей понадобится в туалет?

Тогда все легко решилось, потому что жертва сама впустила ее – даже пригласила. Пер-Ула Сильверберг был наивным, слишком доверчивым, что показалось ей странным – он ведь был закаленный в боях бизнесмен.

Пер-Ула Сильверберг стоял к ней спиной, когда она вытащила большой нож и перерезала ему артерию на правой руке. Пер-Ула опустился на колени и оглянулся на нее почти удивленно. Посмотрел сначала на нее, потом – на лужу крови, медленно растекающуюся по светлому паркету. Он тяжело дышал, но все еще пытался подняться. Она не препятствовала – все равно у него не оставалось шансов. Когда она вытащила свой “поляроид”, у Сильверберга был все тот же изумленный вид.

Почти две недели ушло на то, чтобы определить местонахождение этой женщины – в пещере под церковью. Какой-то нищий с площади Сергельторг рассказал, что она, несмотря на свое нынешнее положение, разговаривает и держит себя как аристократка, каковой и не переставала себя считать.

Несмотря на свою биографию, Фредрика Грюневальд оказалась на улице и последние десять лет была известна под именем Графиня. Из-за рискованных вложений Фредрики семейство Грюневальд потеряло все свое состояние.

Какое-то время она сомневалась, стоит ли мстить Фредрике, которая и так уже оказалась в преисподней, но решила: начатое должно быть завершено.

Значит, решено. Точка. Состраданию нет места. Будь она хоть бомжиха, которой негде спать, хоть богатая дама из высшего общества.

Перед внутренним взглядом снова предстала Фредрика Грюневальд.

Грязный пол, шумное дыхание. Отвратительный запах пота, влажной земли и машинного масла.

Независимо от того, была ли Фредрика Грюневальд зачинщицей или просто исполняла свою роль, она виновна. Бездействие тоже может считаться виной.

Молчание – знак согласия.

Она свернула налево, на Каммакаргатан, а потом еще раз налево и вниз, на Дёбельнсгатан. Теперь она оказалась на противоположной стороне кладбища, где никого не было. Она замедлила шаг и принялась высматривать железную дверцу, о которой говорил нищий.

Пожилая пара прошла, прогуливаясь, мимо нее по тротуару, и она надвинула шапку пониже на лоб. Метрах в пятидесяти, ниже, стояла под деревом темная мужская фигура. За мужчиной виднелась приоткрытая серая железная дверца, из-за которой доносился слабый шум.

Она все-таки нашла пещеру.

– Тебе чего здесь надо? – Стоявший под деревом человек в темноте шагнул ей навстречу.

Мужчина был пьян. Это хорошо, потому что он плохо запомнит ее, может, даже решит, что ее вовсе не было.

– Графиню знаешь? – Она взглянула ему в глаза, но мужчина страдал сильным косоглазием, и она так и не поняла, в какой именно глаз посмотрела.

– Как? – Мужчина в ответ уставился на нее.

– Я ее подруга. Хочу с ней повидаться.

Мужчина рассмеялся, словно курица закудахтала:

– Вот черт, так у этой ведьмы есть друзья! Понятия не имел. – Он вытащил мятую сигаретную пачку и зажег окурок. – А что я за это получу? В смысле – если покажу тебе дорогу?

Она больше не была уверена, что мужчина пьян. В его взгляде вдруг появилась ясность, от которой ей стало страшно. А что, если он запомнит ее?

– Что ты хочешь за то, чтобы проводить меня к ней? – Она понизила голос почти до шепота. Не нужно, чтобы посторонние слышали их разговор.

– Может, пару сотен. Да, пожалуй, достаточно. – Мужчина улыбнулся.

– Получишь три, если покажешь, где она живет. Договорились?

Мужчина кивнул, пошлепал губами.

Она достала кошелек и отсчитала три сотенных, мужчина наблюдал с довольной ухмылкой. Получив деньги, он придержал ей дверь и жестом пригласил войти.

В ноздри ей ударил сладковатый тошнотворный запах. Она достала из кармана носовой платок и прижала его к носу и рту, чтобы не вырвало. Мужчина захихикал над ее реакцией.

Лестница оказалась длинной. Когда глаза привыкли к темноте, глубоко внизу она увидела слабый свет. – Смотри не упади. Здесь может быть скользко.

Мужчина осторожно взял ее под локоть, и она передернулась от прикосновения.

– Ладно, ладно, – вздохнул он. – Понимаю. Думаешь, я роюсь в помойках или вроде того? Он убрал руку, и она поняла, что он и правда обиделся.

Гадость, подумала она. Ты сам – одна большая помойка.

Когда она вошла в огромный зал, то сначала не поверила своим глазам. Зал был с небольшое футбольное поле и добрых десять метров в высоту. Везде набросаны одеяла, расставлены картонные лачужки, горят костры. А у огня в страшной тесноте лежали и сидели люди.

Но всего заметнее было молчание.

Слышались только шепот и тихий храп.

Во всем этом было что-то уважительное. Словно живущие здесь, внизу, когда-то договорились не мешать друг другу, давать жить другим и хлопотать только о своих собственных заботах.

Мужчина опередил ее, она следовала за ним среди теней. Никто, кажется, не обращал на нее внимания.

Мужчина замедлил шаг и остановился.

– Вот тут она, ведьма. – Он указал на шалаш, сложенный из черных мусорных мешков, достаточно просторный, чтобы в нем поместились человека четыре, а то и больше. Вход был занавешен синим пледом. – Я пошел. Если она спросит, кто показал путь, скажи – Бёрье.

– Конечно. Спасибо за помощь.

Мужчина повернулся и ушел тем же путем, каким они пришли.

Присев на корточки, она увидела, что в шалаше кто-то ворочается. Она медленно отвела платок ото рта, осторожно вдохнула. Воздух был спертым и душным, и она стала дышать ртом. Вынула рояльную струну, спрятала в ладони.

– Фредрика? – прошептала она. – Ты там? Мне надо поговорить с тобой.

Она придвинулась поближе к входу, достала “поляроид” из сумочки и осторожно отогнула одеяло.

Если у позора есть запах, то именно он ударил ей в ноздри.

Мыльный дворец

Анн-Бритт позвонила по внутреннему телефону: пришла Линнея Лундстрём. София встретила девочку в приемной.

Как и с Ульрикой, София решила разрабатывать с Линнеей трехшаговую модель.

На первой стадии терапии речь шла только о стабилизации и доверии. Ключевые слова – поддержка и структурирование. София надеялась, что ни Ульрике, ни Линнее лекарства не понадобятся. Однако применения медикаментов нельзя было исключать. На второй стадии полагалось вспоминать и перерабатывать, обсуждать и вновь переживать сексуальную травму. И наконец, в последней фазе следовало отделить травматические переживания от сексуального опыта в настоящем и будущем.

Софию поразил рассказ Ульрики о незнакомце из пивной. Встреча с тем парнем оказалась для Ульрики чисто сексуальным переживанием и явно пошла на пользу девушке.

Ее много раз насиловали, она страдала от вульводинии. Встреча с незнакомцем помогла Ульрике расслабиться, и она – сознательно или бессознательно – опытным путем определила, что есть интимность и что есть сексуальность.

Потом София вспомнила реакцию Ульрики на фотографию Вигго Дюрера. Дюрер сыграл важную роль во взрослении Линнеи.

А какую роль он мог играть в жизни Ульрики?

Линнея Лундстрём села на стул для посетителей.

– Будто и не уходила. Я так больна, что мне надо ходить сюда каждый день?

София исполнилась признательности: Линнея настолько расслабилась, что даже шутит.

– Нет, это не требуется. Но для начала хорошо бы нам с тобой поближе узнать друг друга.

Первые десять минут прошли спокойно. Говорили об обычном состоянии Линнеи, физическом и психическом.

Мало-помалу София уводила разговор к теме, которая на самом деле была причиной ее встреч с Линнеей: отношение девочки к отцу.

София предпочла бы, чтобы Линнея сама затронула вопрос, как она сделала это в предыдущий раз, и вскоре ее надежды оправдались.

– Вы говорили, что надо помогать друг другу, – сказала Линнея. – Да, это условие.

– Вы думаете, я смогу лучше понять себя, если лучше пойму его?

София помедлила с ответом.

– Может быть… Сначала я хочу убедиться, что я – тот человек, с которым ты можешь говорить откровенно.

У Линнеи сделался удивленный вид.

– А что, разве есть другие? Ну, мои приятели или вроде того? Мне было бы до смерти стыдно…

– Ну, не обязательно с кем-нибудь из приятелей, – улыбнулась София. – Но есть и другие терапевты.

– Вы разговаривали с ним. Вам можно доверять больше, чем другим, во всяком случае, так сказала Аннет.

Взглянув на Линнею, София констатировала: самое подходящее здесь слово – настойчивость. Я не имею права бросать эту девочку, подумала София.

– Понимаю… Вернемся к твоему отцу. Если ты хочешь поговорить о нем, с чего бы ты начала?

Линнея вытащила из кармана куртки смятую бумагу и положила на стол. Она словно чего-то стыдилась.

– Я кое-что скрыла от вас вчера. – Сначала Линнея колебалась, но потом подвинула лист Софии. – Это письмо, которое папа написал мне прошлой осенью. Вы ведь можете его прочесть?

София взглянула на лист бумаги. Письмо как будто читали не один раз.

Захватанный разлинованный лист из большой тетради, полностью покрытый буквами в завитушках.

– Хочешь, чтобы я прочитала это прямо сейчас?

Линнея кивнула, и София взяла письмо в руки.

Красивый, но трудночитаемый почерк. Письмо написано в самолете, попавшем в зону сильной турбулентности. В уголке значилось: “Ницца – Стокгольм, 3 апреля 2008 г.”. Из того, что рассказал Карл Лундстрём, София заключила, что он был на Французской Ривьере по делам. Значит, письмо написано всего за несколько недель до того, как Карла Лундстрёма арестовали.

Сначала сплошное пустословие. Потом текст становился все более фрагментарным и бессвязным.

Талант – это терпение и страх поражений. Ты наделена тем и другим, Линнея, так что у тебя есть все предпосылки для удачи, даже если сейчас ты этого не чувствуешь.

Но для меня все уже в прошлом. Раны, подобно проказе, разъедают душу.

Нет, я должен искать тени! Здоровые и полные жизни, проходят они рядом, следуют за трепещущими и делают их дорогими, я ищу дом в доме теней.

София узнала это выражение. Во время их встречи в Худдинге Карл Лундстрём говорил о доме теней. Он объяснял, что это – метафора некого тайного, запретного места.

София взглянула на Линнею поверх листа.

Неуверенно улыбнувшись, девочка опустила взгляд в пол, и София продолжила читать.

Все написано здесь, в книге, которая у меня с собой. В ней говорится обо мне и о тебе.

В ней говорится, что то единственное, что мне нужно в жизни, было тысячи и даже миллионы раз сделано до меня, что все мои деяния освящены историей. Корень моих желаний – не в моей совести, а во взаимодействии с другими. С желаниями других.

Я просто делаю, как другие, и совесть здесь ни при чем.

И все же совесть говорит: что-то неправильно! Не понимаю! Я мог бы спросить Дельфийского оракула – пифию, женщину, которая никогда не лжет.

Благодаря ей Сократ понял: мудрый знает, что ничего не знает. Невежда думает, что знает что-то о том, с чем не знаком, и потому он невежда вдвойне – ему невдомек, что он не знает! Но я знаю, что ничего не знаю! Значит ли это, что я мудрец?

Потом шли несколько нечитаемых строк, а также большое темно-красное пятно, которое София определила как пятно от красного вина. Она снова подняла глаза на Линнею и вопросительно вскинула бровь.

– Я знаю, – сказала девочка. – Он как будто немного не в себе – он же был пьяный.

София молча стала читать дальше:

Подобно Сократу, я преступник, обвиненный в растлении юношества. Но Сократ был педерастом. Что, если обвинители были правы? Общество славит своих богов, а нас, других, обвиняют в том, что мы поклоняемся демонам.

Сократ был таким же, как я! Разве мы ошибались? Обо всем написано в этой книге! Кстати, ты знаешь, что произошло в Кристианстаде, когда ты была маленькой? О Вигго и Генриетте? О них написано в этой книге!

Вигго и Генриетта Дюрер, подумала София. Аннет Лундстрём говорила, что на разных рисунках Линнея изображала то чету Дюреров, то Вигго.

София узнала амбивалентное отношение Карла Лундстрёма к правильному и неправильному – оно уже звучало в Худдинге. Фрагменты головоломки начинали вставать на свои места. София читала дальше, хотя письмо болезненно задевало ее.

Этот великий сон. И образность. Аннет слепа, и Генриетта слепа, как подобает девочкам из Сигтуны.

Школа в Сигтуне, подумала София. Генриетта? Кто это? Она отложила письмо. Кое-что не давало ей покоя.

София поняла, что Генриетта Дюрер была одноклассницей Аннет Лундстрём. На ней тоже была маска свиньи, она хрюкала и смеялась. У нее тогда была другая фамилия, что-то обыденное – Андерссон, Юханссон? Но она была среди тех, в масках и слепых.

И она вышла замуж за Вигго Дюрера.

Это уже слишком. София ощутила, как свело желудок.

Ее мысли прервала Линнея:

– Папа сказал, вы его поняли. Я подумала – он говорил о письме с кем-нибудь вроде вас, с пифией, его словами… хотя он такой странный.

– Что ты помнишь о Вигго Дюрере? О Генриетте?

Линнея, не отвечая, сгорбилась на стуле. Взгляд сделался пустым.

– О какой книге он упоминает?

Линнея снова вздохнула:

– Не знаю… Он так много читал. Но он часто говорил о рукописи, которая называется “Подсказки пифии”.

– “Подсказки пифии”?

– Да, хотя он никогда мне ее не показывал.

– А когда упоминает Кристианстад, что ты в этот момент думаешь? – Не знаю.

Меньше чем за неделю София успела поговорить с двумя девушками, которых сломал человек с одним и тем же именем. Карл Лундстрём мертв, а его жертвы нуждаются в реабилитации.

Что есть слабость? Быть жертвой? Женщиной? Использованной?

Нет. Слабость – не обернуть все это себе на пользу.

– Я помогу тебе вспомнить, – сказала София.

Линнея посмотрела на нее:

– Правда?

– Я уверена.

София выдвинула ящик стола и достала рисунки, которые Линнея сделала, когда ей было пять, девять и десять лет.

Пещера Св. Юханнеса

Имя Юханнес, Иоанн, – еврейское и означает “милость Божья”. С 1100 года девиз ордена иоаннитов – “Помощь бедным и страждущим”.

Так, по логике провидения, пещера под церковью Святого Юханнеса в стокгольмском Норрмальме функционировала как убежище для бедных и отверженных.

На двери, ведущей в пещеру, красовалась истрепанная наклейка такого вида, будто кто-то по ошибке приклеил сюда датский флаг. На самом деле она означала знамя иоаннитов – перевернутые, сведенные в одной точке мечи, образующие белый крест на красном поле. Кто-то наклеил его, чтобы показать: кто бы ты ни был, здесь ты в безопасности.

Однако логика провидения оборачивалась издевательским, не сразу видным смыслом: иногда обещание безопасности отдава лось фальшивым эхом. Бесполезно кричать “помогите!” здесь, среди стен-скал, в подземном склепе.

Телефонный звонок разбудил Жанетт Чильберг в половине седьмого утра. Начальник участка Деннис Биллинг приказывал немедленно ехать в город: в пещере Святого Юханнеса обнаружена мертвая женщина.

Жанетт быстро набросала записку Юхану и положила ее на кухонный стол вместе с сотенной купюрой, потом как можно тише выскользнула из дому и села в машину.

Оттуда она позвонила Хуртигу. Ему уже звонили из диспетчерской. Если поток транспорта будет не слишком плотным, он окажется на месте через пятнадцать минут. Из слов Хуртига следовало, что в пещере он будет как раз в обед, и они договорились встретиться на поверхности.

У грузовика в туннеле Сёдерлед лопнула шина, и поток машин практически встал. Жанетт поняла, что опоздает, перезвонила Хуртигу и сказала, чтобы спускался, не дожидаясь ее.

На Центральном мосту машины снова двинулись, и через пять минут Жанетт уже сворачивала в туннель Клара; потом она выехала на Свеавэген и проскочила мимо Концертного зала. Каммакаргатан была частично односторонней; Жанетт поехала по Теньергатан, после чего свернула направо, на Дёбельнсгатан.

Дорогу ей преградила группка людей. Жанетт въехала на тротуар, припарковалась и вышла из машины.

Вход в пещеру охраняли три патрульные машины с включенными мигалками и с десяток полицейских.

Жанетт подошла к Олунду и тут же увидела Шварца – тот стоял поодаль, перед массивной железной дверью. – Как тут? – Ей пришлось кричать, чтобы ее услышали.

– Бардак. – Олунд пожал плечами. – Мы очистили место от людей, вышло почти пятьдесят человек. Сама видишь… – Он махнул рукой. – Черт, да им просто некуда пойти.

– В Городскую миссию[106] звонили? – Жанетт отступила в сторону, пропуская полицейского, направляющегося задержать самых агрессивных.

– Разумеется, но у них все забито, и они не могут помочь прямо сейчас.

Олунд выжидательно смотрел на нее, и Жанетт, поразмыслив, продолжила:

– Сделаем так. Позвони в Стокгольмскую транспортную компанию, скажи, чтобы как можно быстрее прислали сюда автобус. В автобусе люди согреются, и тогда мы сможем поговорить с теми, кому есть что рассказать. Но, подозреваю, из большинства мы не много информации добудем. Им такое непривычно.

Олунд кивнул и достал рацию.

– Я спущусь, посмотрю, что произошло. Будем надеяться, что скоро они смогут вернуться по домам.

Жанетт подошла к железной двери. Шварц остановил ее и протянул медицинскую маску:

– По-моему, тебе лучше надеть вот это. – Он поморщился.

Запах действительно был невыносимый. Жанетт натянула резиновую ленту на уши и, прежде чем спуститься в темноту, убедилась, что маска плотно прилегает к лицу.

Огромный зал был залит резким светом прожекторов. Где-то тарахтел дизельный мотор, снабжавший током источники света.

Жанетт остановилась, оглядывая причудливое подземное поселение.

Трущобы, перенесенные сюда из беднейших районов Рио-де-Жанейро. Жилища, возведенные из мусора и всего, что можно найти на улице. Создатели иных “домов” явно были искусными и обладали чувством прекрасного. Другие домики выглядели как шалаши, построенные детьми. Несмотря на беспорядок, во всем чувствовалась своеобразная организованность.

Некое базовое стремление к структуре.

Хуртиг, стоявший метрах в двадцати, махнул ей, и Жанетт осторожно двинулась между горами спальных мешков, мусорных пакетов, картонками и ворохами одежды. Возле чьего-то одеяла стояла полочка, набитая книгами. Табличка извещала, что книги можно брать, только пусть возвращают.

Жанетт знала, что представление о бездомных как о людях глупых и лишенных культурных потребностей, не имеет под собой основания. Шаг сюда, вниз – не более чем невезение, неоплаченный счет или депрессия.

Хуртиг стоял перед палаткой из пластиковых мешков. Вход занавешивал вытертый голубой плед. Жанетт поняла, что внутри кто-то лежит.

– Ладно, так что здесь случилось? – Жанетт нагнулась, пытаясь заглянуть в палатку.

– Женщину, которая лежит внутри, зовут Фредрика Грюневальд по прозвищу Графиня – говорят, она из какого-то знатного рода.

Мы проверяем эту информацию.

– Хорошо. Что еще?

– Некоторые свидетели говорят, что мужчина по имени Бёрье спускался сюда вчера во второй половине дня и с ним была неизвестная женщина.

– Мы уже нашли этого Бёрье?

– Еще нет, но он нечто вроде здешней знаменитости, так что найти его не проблема. Мы уже объявили его в розыск.

– Отлично, отлично. – Жанетт продвинулась немного дальше в палатку.

– Она жутко пострадала. Голова полностью отделена от шеи.

– Нож? – Жанетт поднялась, расправляя спину.

– Вряд ли. Мы нашли вот это. – Хуртиг покачал в руке целлофановый пакет, в котором находилась длинная стальная струна. – Вероятное орудие убийства.

Жанетт кивнула:

– И никто из здешних не мог этого сделать?

– Сомневаюсь. Если бы ее, скажем, избили до смерти, а потом ограбили, то… – Хуртиг на мгновение умолк, задумавшись. – Струна – нечто совершенно другое.

– Значит, у нее ничего не украли?

– Нет. Бумажник на месте, а в нем почти две тысячи крон и действующий проездной на месяц.

– Ладно. И что ты думаешь?

Хуртиг пожал плечами:

– Возможно, месть. Убийца, после того как прикончил ее, вымазал ее экскрементами. Прежде всего – вокруг рта.

– Ну и мерзость.

– Иво проверит, было ли это ее собственное дерьмо, но если нам повезет – оно окажется из убийцы. – Хуртиг указал внутрь палатки, где Иво Андрич и двое его коллег укладывали тело в серый мешок для трупов, чтобы везти его в Сольну.

Техники разобрали мешки, из которых был сложен шалаш, и Жанетт увидела печальное жилье. Маленькая спиртовка, консервы, гора одежды. Жанетт осторожно подняла какое-то платье. “Шанель”. Едва ли ношеное.

Жанетт почитала надписи на банках с едой и заметила, что многие – импортные. Мидии, паштет из гусиной печени, мясной паштет. Такое в “Консуме” не купишь.

“Зачем Фредрика Грюневальд жила здесь, в пещере?” – подумала она. Кажется, недостатка в деньгах у нее не было. Должна быть другая причина. Но какая?

Жанетт оглядела имущество убитой. Что-то не сходится. Чего-то не хватает. Жанетт прищурилась, отключила чувства и попыталась беспристрастно взглянуть на все в целом.

“Чего я не вижу?” – подумала она.

– Послушай, Жанетт. – Иво Андрич постучал ее по спине. – Всего одно слово, прежде чем я уйду. У нее на лице не человеческие экскременты. Это собачье дерьмо.

В тот же миг Жанетт осенило.

Дело не в том, что чего-то не хватает.

Дело в том, что здесь есть нечто, чего здесь быть не должно.

прошлое

А сегодня посмеешь сделать это, трусиха чертова? Посмеешь? Посмеешь?

Конечно же нет! Не посмеешь! Ты слишком труслива!

Какая же ты жалкая! Неудивительно, что никто тебя в грош не ставит!

Облезлые фасады, отели, бары и секс-шопы тянутся вдоль тротуаров Истедгаде. Она улыбается – это радость узнавания. Свернула на перпендикулярную улицу потише, Викториагаде. С тех пор как она была тут в последний раз, и года не прошло. Она помнит, что гостиница где-то поблизости, в следующем квартале слева, после перекрестка, впритык к магазину пластинок.

Год назад она выбирала гостиницу очень придирчиво. В Берлине она жила в “Кройцбурге” на Бергманштрассе, и когда она оказалась здесь, круг замкнулся. Умереть на улице с названием Викториагаде представлялось логичным.

Открывая старую деревянную дверь, ведущую к стойке администратора, она замечает, что в неоновом названии гостиницы все так же не горят некоторые буквы. За стойкой сидит тот же скучающий мужчина, что и в прошлый раз. Тогда он курил, а сейчас у него во рту зубочистка. Вид у него такой, словно он спит сидя.

Администратор отдает ей ключи, она расплачивается мятыми купюрами, найденными в банке из-под печенья на кухне у Вигго.

Всего у нее две тысячи датских крон и больше девятисот шведских. Должно хватить на несколько дней. Шкатулка, которую она украла у Вигго, принесет, может быть, еще несколько сотен.

В комнату номер семь – там она пыталась повеситься прошлым летом – надо подниматься по лестнице.

Она шагает вверх по скрипучей деревянной лестнице, и ей любопытно, починили ли треснувшую фарфоровую раковину в туалете. Перед тем как ей в голову пришла идея повеситься, она уронила флакон духов на край раковины, и фарфор треснул до самого сливного отверстия.

Дальше все было весьма недраматично.

Крюк вывалился из потолка, и она очнулась на полу туалета с ремнем на шее, разбитой губой и сломанным резцом. Кровь она замыла футболкой.

Потом все было, как будто ничего не случилось. В туалете все осталось, как и до, не считая трещины на раковине и дыры от крюка на потолке. Неудавшееся повешение оказалось почти незаметным, не имеющим значения событием.

Она отпирает дверь и входит в номер. Как и год назад, узкая кровать стоит у правой стены, шкаф – у левой, а выходящее на Викториагаде окно все такое же грязное. Пахнет дымом и плесенью, дверь в тесный туалет открыта.

Она стаскивает туфли, сбрасывает сумку на кровать и открывает окно, чтобы проветрить.

Снаружи доносится шум машин и лай бездомных собак.

Потом она заходит в туалет. Дыру в потолке зашпаклевали, трещину в раковине заделали силиконом, и она превратилась в грязно-серую черту.

Она закрывает дверь и ложится на кровать.

Меня не существует, думает она и усмехается.

Достает из сумки ручку и дневник и начинает писать.

Копенгаген, двадцать третье мая 1988 г. Дания – страна дерьма. Свиньи и крестьяне, немецкие свиноматки и немчики.

Я – дыры, и трещины, и не имеющие значения события. На Викториагаде и на Бергманштрассе. Изнасилованная тогда немцами на датской земле. Фестиваль в Роскилле, трое немецких юнцов.

Изнасилованная теперь датско-немецким детенышем в бункере, который немцы построили в Дании. Дания и Германия. Вигго – полунемец-полудатчанин. Сын датской немецкой подстилки.

Она смеется вслух:

– Solace Aim Nut. Утешь меня, я безумна.

Как, черт побери, про это сказать?

Потом она откладывает дневник в сторону. Она не безумна.

Безумны все остальные.

Она думает о Вигго Дюрере. О Немчике.

Придушить бы его и швырнуть в бомбоубежище где-нибудь возле Оддесунда.

Родился из датской пизды, сдохнет в немецкой жопе. А потом пусть его сожрут свиньи.

Она снова берет в руки дневник.

Помедлив, начинает перелистывать от конца к началу. Два месяца, четыре месяца, полгода.

Читает:

Вермдё, тринадцатое декабря 1987 г.

Солес не просыпается после того, что он делал в бане. Я боюсь, что она умерла. Она дышит, и глаза открыты, но она не здесь. Он был груб с ней. Пока он делал это, ее голова билась о стену, и потом она выглядела как ворох палочек для игры в “Микадо”, рассыпанных на лавке в бане.

Я вымыла ее лицо влажной тряпкой, но Солес никак не приходит в себя.

Может, она умерла?

Я ненавижу его. Доброта и прощение – это не более чем еще одна форма подавления и провокации. Ненависть – чище.

Виктория пролистывает еще несколько страниц.

Солес не умерла. Она очнулась, но ничего не говорила, у нее болел живот, и она так мучилась, словно должна родить. И тут он вошел к нам, в нашу комнату.

Когда он увидел нас, у него сначала стал несчастный вид. А потом он сморкнулся на нас. Прижал одну ноздрю пальцем и высморкался на нас!

Неужели не мог просто плюнуть?!

Она едва узнает свой собственный почерк.

Двадцать четвертое января 1988 г.

Солес отказывается снять маску. Меня начинает угнетать ее деревянное лицо. Она просто лежит и ноет. От нее исходит скрежет. Маска, должно быть, приросла к лицу, словно волокна дерева въелись в нее.

Она – деревянная кукла. Безмолвная и мертвая лежит она там, и деревянное лицо поскрипывает, ведь в бане так дьявольски влажно.

У деревянных кукол не бывает детей. Они просто распухают от влаги и тепла.

Я ее ненавижу!

Виктория захлопывает дневник. С улицы доносится чей-то смех.

Ночью ей снится, что она – дом, в котором все окна открыты. Ее задача – закрыть их, но едва она успевает закрыть последнее, одно из только что закрытых ею окон открывается снова. Странность в том, что именно она решает, что нельзя закрыть все окна одновременно, потому что это слишком просто. Закрыть, открыть, закрыть, открыть… Утомившись, она садится на пол и мочится.

Когда она просыпается, постель пропитана влагой настолько, что капли стекают по матрасу на пол.

На часах не больше четырех утра, но она решает выйти. Моется, собирает вещи, выходит из номера, прихватив простыню, которую бросает в мусорную корзину в коридоре, а потом спускается к стойке администратора.

Садится в маленьком кафе, закуривает сигарету.

Это уже четвертый или пятый раз за месяц, когда она просыпается от того, что обмочилась. Такое и раньше случалось, но не с такими короткими промежутками и не в связи с такими яркими снами.

Она вытаскивает из рюкзака несколько книг.

Курсовой учебник по психологии для учащихся университетов и несколько книжек Роберта Столлера. Ей кажется забавным, что книжки по психологии пишет человек по фамилии Столлер, и так же забавно, если не сказать смехотворно, что карманное издание “Теории сексуальности” Фрейда, которое она тоже прихватила с собой, такое тоненькое.

Экземпляр “Толкования снов” зачитан почти до дыр. Прочитав книгу, она оказалась в полной оппозиции к теориям Фрейда, чего сама не ожидала.

Почему сны должны быть выражением бессознательных желаний и скрытых, внутренних конфликтов?

И какой смысл скрывать от себя свои собственные цели? Как будто она один человек, когда спит, и другой – когда просыпается. Где логика?

Сны просто-напросто отражают ее мысли и фантазии. Может, в них и есть какая-то символика, но ей не кажется, что она узнает себя лучше, слишком много размышляя над тем, что они значат.

Какой идиотизм – пытаться решить реальные жизненные проблемы, толкуя свои собственные сновидения. По ее мнению, это может оказаться просто опасным.

Что, если припишешь им смысл, которого они не несут?

Интересно, что ее сны – осознанные сновидения, это она поняла после чтения одной статьи по теме. Во сне она осознает, что видит сон, и может управлять событиями.

Она фыркает: выходит, когда она мочится во сне – это каждый раз ее собственный активный выбор?

Еще забавнее то, что психологическая наука приписывает осознанные сновидения необычно высокой мозговой активности. Так, значит, она ходит под себя из-за того, что ее столь утонченный мозг развит лучше, чем у других?

Она тушит сигарету и вынимает из сумки еще одну книгу. Это обзор научных трудов по теории привязанности. Как привязанность грудного ребенка к матери накладывает отпечаток на всю его последующую жизнь.

Хотя эта книга и не входит в список литературы и к тому же ввергает ее в подавленное состояние, она не может не перечитывать ее снова и снова. Страница за страницей, глава за главой повествуют о том, чего ее лишили и от чего она отказалась сама.

Отношения с другими людьми.

Все оказалось испорчено ее матерью, уже когда она родилась. Испещренные трещинами, поросшие мхом руины, каковые являли собой ее отношения, заботливо обихаживал отец, не подпуская к ней других людей.

Она больше не улыбается.

Неужели ей не хватает отношений? Желает ли она вообще хоть кого-нибудь?

У нее нет друзей, которых ей недоставало бы, и нет друзей, которым бы недоставало ее.

Ханна и Йессика давным-давно забыты. Может, они тоже забыли ее? Забыли, что они обещали друг другу? Верность навсегда и все тогдашнее?

Но есть один человек, которого ей не хватает с тех пор, как она приехала в Данию. И это не Солес. Здесь она справляется и без Солес.

Ей не хватает пожилой женщины-психолога из больницы Накки.

Если бы она была здесь, она бы поняла: Виктория вернулась в ту гостиницу по одной причине. Чтобы пережить собственную смерть.

В то же время она начала понимать, что ей делать дальше.

Если у тебя не получилось умереть, можно стать кем-нибудь другим, и она знала, как это произойдет.

Сначала она сядет на пароход до Мальмё, потом на поезд до Стокгольма, а потом – на автобус до Тюресё, где живет та пожилая женщина.

И на этот раз она расскажет все, а именно – все, что она знает о себе самой.

Она должна это сделать.

Если Виктория Бергман сможет умереть по-настоящему.

Патологоанатомическое отделение

Последний раз Иво Андрича рвало в осажденном Сараеве больше пятнадцати лет назад. После очередного рейда сербов на окраины города в составе группы добровольцев он собирал то, что осталось от десятка семей, имевших несчастье оказаться на пути эскадрона смерти.

Проработав пятнадцать минут с телом Фредрики Грюневальд, Андрич скорым шагом направился к ближайшему туалету.

Сейчас было как тогда. Ненависть, унижение, возмездие.

Возвращаясь в секционную, он пытался не думать о девочке, которую он достал из многоквартирного дома в Илидже. – Jebiga! – выругался он, открыв дверь и снова ощутив вонь от лежащего на столе тела.

Забудь про Илиджу, велел он себе и снова натянул защитную маску.

Это большая толстая женщина, а не худенькая девчушка.

Забудь ее.

Иво был не из тех, кто часто плачет, и тем более не мог понять, почему слезы льются именно сейчас.

Тыльной стороной одной руки он утирал слезы, а другой бессознательно стаскивал покрывало с обнаженного тела Фредрики Грюневальд.

Взяв блокнот и подавляя рвотный позыв, Андрич записал, что несчастная, вероятно, задохнулась, когда ей в горло затолкали собачьи экскременты.

Помимо экскрементов, во рту, дыхательных путях в носоглотке содержались следы рвоты с остатками креветок и белого вина.

“Почему я работаю со всем этим?” – подумал Иво и закрыл глаза.

Мысли невольно снова вернулись к девочке, заглянувшей в гости к кузине в Илидже.

Девочка, которую звали Антония, была его младшей дочерью.

Мыльный дворец

Линнея сидела в кресле для посетителей по ту сторону стола.

София гадала, как быстро ей удастся внушить девочке доверие.

Она показала Линнее фотографии трех рисунков.

Линнея, пять, девять и десять лет, цветные мелки.

– Это ведь ты? – спросила София, указывая на рисунки. – А это – Аннет?

Линнея явно удивилась, но ничего не ответила.

– А это, наверное, ваш знакомый? – София указала на Вигго Дюрера. – Из Сконе. Кристианстад.

Софии показалось, что девочке стало легче.

– Да, – вздохнула Линнея, – но рисунки, по-моему, плохие. Он был другой. Худее, чем на рисунке.

– Как его звали?

Линнея поколебалась и наконец шепотом ответила:

– Это Вигго Дюрер, папин адвокат.

– Не хочешь рассказать о нем?

Девочка задышала поверхностно и прерывисто, словно хватая воздух ртом.

– Вы – первая, кто догадался, что я нарисовала, – выговорила она наконец.

София подумала об Аннет Лундстрём – та истолковала превратно каждый штрих на рисунках Линнеи.

– Как хорошо, что есть кто-то, кто понял, – продолжала Линнея. – А вы – та, о которой писал папа? Пифия? Кто-то, кто понимает?

– Я могу быть тем, кто понимает, – улыбнулась София. – Но для этого мне понадобится твоя помощь. Можешь рассказать, что ты нарисовала?

Линнея ответила быстро и с внезапной прямотой, хотя ее ответ и не касался непосредственно рисунков:

– Он был… он нравился мне, когда я была маленькой.

– Вигго Дюрер?

Линнея смотрела в пол:

– Да… Он был таким милым вначале. Потом – кажется, когда мне исполнилось пять лет – он иногда вел себя очень странно.

Именно Линнея проявила инициативу и заговорила о Вигго Дюрере, и София поняла: начался второй этап лечения. Тот, где надо вспоминать и перерабатывать.

– Ты хочешь сказать – он хорошо относился к тебе до того, как тебе исполнилось пять лет?

– Я так думаю.

– Значит, ты отчетливо помнишь себя в таком раннем возрасте?

Линнея подняла взгляд и посмотрела в окно:

– Ну-у, “отчетливо” бывает разное. Я помню, что он мне нравился до того случая в Кристианстаде… Когда он приехал к нам в гости.

София подумала о рисунке, представлявшем Вигго Дюрера и его собаку в кристианстадском доме Лундстрёмов.

Карл Лундстрём сам упоминал о том событии в письме, которое принесла с собой Линнея. Девочка презирала отца, но Вигго – боялась. Она делала, что он велел, а Аннет и Генриетта вели себя как слепые. Они не видели того, что совершалось рядом с ними. Как обычно, подумала София.

Потом Лундстрём написал, что Вигго дважды невежда. Вообще из письма Лундстрёма София сделала вывод, что двойное невежество Вигго состоит в том, что он совершил ошибку и не осознал этого.

Остается всего один вопрос, констатировала София. В чем именно оказался невежествен Вигго Дюрер?

Она была твердо уверена, что понимает, на что намекал Карл Лундстрём. Перегнувшись через стол и глядя Линнее в глаза, она спросила:

– Ты не хочешь рассказать мне, что случилось в Кристианстаде?

Озеро Клара

Прокурор Кеннет фон Квист, вообще говоря, не был знатного рода. Просто однажды, еще учась в гимназии, он присоединил “фон” к своей фамилии, чтобы придать себе значительности. Он так и остался не в меру тщеславным и уделял исключительное внимание не только своей репутации, но и своему внешнему виду.

У Кеннета фон Квиста появилась проблема, и эта проблема его беспокоила. Да что там, его настолько встревожил только что имевший место разговор с Аннет Лундстрём, что он почувствовал, как мирно спавший до сих пор гастрит превращается в хроническую язву желудка.

Бензодиазепины, подумал он. Они вызывают такую зависимость, что свидетельские показания человека, получающего столь сильные лекарства, должны ставиться под вопрос. Да, именно так. Покойный Лундстрём все выдумал под влиянием тяжелых медикаментов.

Фон Квист уставился на стопку бумаг, лежащих перед ним на столе.

5 миллиграммов стесолида, прочитал он. 1 миллиграмм ксанора и, наконец, 0,75 миллиграмма гальциона. Ежедневно!

На Лундстрёма мог накатить такой абстинентный синдром, что бедняга признался бы в чем угодно, лишь бы ему дали новую дозу, думал фон Квист, читая протокол допроса.

Протокол был бесконечен, почти пятьсот машинописных страниц.

Прокурора Кеннета фон Квиста терзали сомнения.

Слишком много замешано посторонних людей. Людей, которых он знает лично или, во всяком случае, думал, что знает.

Вроде Вигго Дюрера.

Неужели он, Кеннет фон Квист, все это время был просто полезным идиотом и помог группе педофилов и насильников избежать тюремного заключения?

Неужели дочь Пера-Улы Сильверберга была права, обвинив приемного отца в сексуальном посягательстве на нее?

И неужели Карл Лундстрём действительно накачал Ульрику Вендин наркотиками, отвез в гостиницу и изнасиловал?

Правда ухмылялась прокурору фон Квисту прямо в лицо. Он позволил использовать себя, вот и все. Но как он сможет умыть руки, не подводя своих так называемых друзей?

Потом фон Квист увидел повторяющиеся ссылки на беседу в отделении судебной психиатрии в Худдинге. Карл Лундстрём явно пару раз встречался с психологом Софией Цеттерлунд.

Можно ли замолчать все это?

Кеннет достал таблетку лосека и попросил секретаршу найти телефонный номер Софии Цеттерлунд.

Мыльный дворец

После ухода Линнеи София еще долго сидела, записывая беседу.

По привычке она пользовалась двумя шариковыми ручками – красной и синей, чтобы отделять рассказ клиента от своих собственных мыслей.

Когда она перевернула седьмой разлинованный, формата А4 лист, чтобы начать восьмой, на нее вдруг накатила парализующая усталость. София сидела как во сне.

Она пролистнула назад несколько страниц, чтобы освежить в памяти написанное, и начала наугад читать страницу, которую пометила как пятую.

Там был рассказ Линнеи, записанный синей шариковой ручкой.

Ротвейлер Вигго всегда был где-нибудь привязан. К дереву, к перилам крыльца, к гудящей батарее. Собака кидается на Линнею, и девочка обходит ее. Вигго приходит к Линнее по ночам, собака сторожит в холле, и Линнея помнит, как сверкают ее глаза в темноте.

Вигго показывает Линнее фотоальбом с обнаженными детьми ее возраста. Она помнит вспышку фотоаппарата в темноте. На Линнее большая черная дамская шляпа и красное платье, которое дал ей Вигго. Отец Линнеи входит в комнату, Вигго в ярости, они ссорятся, отец выходит и оставляет их одних.

София была поражена тем, что слова буквально лились из Линнеи. Словно ее рассказ всегда лежал где-то у нее в голове, уже готовый, лежал давно и теперь, когда у девочки появился слушатель, способный разделить с ней пережитое, смог излиться свободно.

Линнея боится оставаться с Вигго наедине. Он добрый днем и злой ночью и раньше делал с ней такое, что она едва могла ходить без посторонней помощи. Я спрашиваю, что Вигго сделал с ней. Линнея думает, что “это все его собака и его шоколадка, он фотографировал меня, а я ничего не сказала папе с мамой”.

София поняла, что “шоколадка” – это эвфемизм.

Линнея повторяет: “Его руки, его шоколадка, а потом – вспышка фотоаппарата” – и говорит, что они с Вигго будут играть в казаки-разбойники и что она – разбойник и на нее надо надеть наручники. Наручники и грубая шероховатая шоколадка натирают ей кожу целое утро. Линнея спит и не спит, потому что от фотовспышки делается красно под веками, когда она закрывает глаза. И все это снаружи, а не внутри, как зудящий в голове комар…

София дышала все тяжелее. Она больше не узнавала формулировок.

Дальше текст оказался записан красной ручкой.

…зудящий в голове комар, который может вылететь, если она ударится головой о стену. Тогда комар вылетит в окно, и в окно же улетучится затхлая вонь от рук Немчика, пахнущих свиньей, и от его одежды, пахнущей аммиаком, сколько он ни стирай ее, и от его шоколадки, у которой вкус конского волоса и которую надо порезать и скормить свиньям… Софию прервал стук в дверь.

– Войдите, – рассеянно сказала она, продолжая листать дальше.

В кабинет вошла Анн-Бритт и жестом дала понять: это срочно. – Вам звонили. Прокурор Кеннет фон Квист просил перезвонить, как только у вас появится время.

София вспомнила дом среди бескрайних полей.

Она часто сидела наверху, у немытого окна, следя за движениями морских птиц в небе.

Море было недалеко.

– Ладно. Дайте мне номер, я позвоню.

Еще она вспомнила прикосновение холодного металла к руке, обхватывающей аппарат для оглушения скота. Она могла бы убить Вигго Дюрера.

Если бы она сделала это, рассказ Линнеи был бы другим.

Анн-Бритт дала ей бумажку. Вид у секретарши был встревоженный.

– Вы вообще как? Выглядите не особенно бодро. – Она потрогала лоб Софии и улыбнулась материнской улыбкой. – Но, во всяком случае, температуры у вас нет, по-моему.

Воспоминания поблекли. То же чувство, что и при дежавю. Сначала все так ярко, знаешь, что случится или будет сказано, потом это чувство исчезает и пытаться вернуть его бесполезно. Словно кусочек льда, который тает тем быстрее, чем крепче сжимаешь его в руке.

– Я просто неважно спала. – Подавляя раздражение, София осторожно отвела со лба руку Анн-Бритт. – Пожалуйста, оставьте меня пока в покое. Я позвоню прокурору через десять минут.

Анн-Бритт коротко кивнула ей и с той же озабоченной физиономией вышла из кабинета.

София продолжила просматривать записи. Последние три страницы – речь Виктории. Виктории Бергман, которая рассказывает о Вигго Дюрере и Линнее Лундстрём.

…позвонки выпирают, даже когда на нем пиджак. Он заставляет Линнею раздеваться, играть в его игры с его игрушками в ее комнате, дверь в которую всегда закрыта, за исключением случая, когда Аннет, или это была Генриетта, помешала им. Ей было стыдно, потому что она стояла полуголая на четвереньках на полу, а он был одет полностью и сказал, мол, девчушка говорила, что хочет показать ему, что умеет садиться на шпагат, и они тогда захотели, чтобы она показала, и когда она села на шпагат, а потом сделала мостик, они оба ей аплодировали, хотя все это было совершенно ненормально, потому что ей было двенадцать лет и у нее начала расти грудь…

София частично узнавала рассказ Линнеи, но слова девочки смешались с воспоминаниями Виктории. Несмотря на это, текст не вызвал к жизни новых воспоминаний.

Разлинованная бумага содержала только бессвязные речи.

София пробежалась по последней странице, после чего решила посмотреть записи позже и набрала номер прокурора.

– Фон Квист. – Голос был высоким, почти женским.

– Это София Цеттерлунд. Вы меня искали. Что вы хотели?

Прокурор Кеннет фон Квист коротко изложил свое дело: Карл Лундстрём получал лечение бензодиазепинами. Прокурора интересовало, какова в этом случае может быть картина в целом. – Более или менее все равно. Даже если Лундстрём дал показания под воздействием тяжелых препаратов, их все равно подтвердила его дочь. Сейчас важна она.

– Тяжелые препараты. – Прокурор фыркнул. – Вы знаете, для чего используют ксанор?

София услышала знакомую высокомерную интонацию “мужчина всегда прав” и начала закипать.

Она сделала над собой усилие и заговорила спокойно и размеренно, стараясь, чтобы ее голос звучал по-учительски, как при разговоре с ребенком:

– Широко известно, что у пациентов, получающих препарат длительного действия ксанор, развивается зависимость. Это следствие того, что препарат относится к классу наркотических. К сожалению, не все врачи учитывают эту информацию. – София подождала, но прокурор молчал, и она продолжила: – У многих из-за препарата возникают серьезные проблемы, ухудшается самочувствие. Абстинентный синдром протекает тяжело, и насколько хорошо больной чувствует себя после впрыскивания ксанора, настолько плохо он себя чувствует, когда препарат выводится из организма. Один мой клиент описывал ксанор как короткий путь между небесами и преисподней.

Она услышала, как прокурор тяжело вздыхает.

– Хорошо, хорошо. Я вижу, что вы учили уроки. – Он хохотнул, пытаясь сгладить впечатление. – Но я все равно не могу отделаться от мысли, что его слова о том, что он делал со своей дочерью, не соответствуют… – Тут он оборвал фразу.

– Вы хотите сказать, у меня есть причина не слишком доверять его высказываниям? – София сама услышала, что теперь ее голос звучит по-настоящему зло.

– Что-то в этом роде, да. – Прокурор замолчал.

– Я не просто думаю, что вы ошибаетесь. Я знаю, что вы ошибаетесь. – В памяти снова всплыл рассказ Линнеи.

– Что вы имеете в виду? У вас есть какие-то доказательства? Нечто большее, чем рассказ его дочери?

– Имя. У меня есть имя. Линнея рассказала о человеке по имени Вигго Дюрер.

Едва упомянув имя адвоката, София пожалела об этом.

Улица Гласбруксгренд

Букет желтых тюльпанов – вот что сразу привлекло взгляд Жанетт в шалаше Фредрики Грюневальд. Жанетт среагировала не только на цвет – на одном из стеблей была карточка.

Колокол на церкви Катарины глухо ударил шесть раз. Жанетт снова уязвила неспокойная совесть – она все еще на работе, а не дома с сыном.

Но после обнаружения Фредрики Грюневальд дальше надо было двигаться быстро. Вот почему они с Хуртигом стояли сейчас перед роскошной квартирой Сильвербергов. До этого они позвонили и условились о встрече.

Шарлотта Сильверберг открыла дверь и впустила их.

Пахло свежей краской, на полу все еще лежало защитное бумажное покрытие с пятнами краски. Жанетт поняла, что квартира подверглась полному ремонту, необходимому, если учесть, как она выглядела совсем недавно. Везде кровь, и изуродованное тело Пера-Улы Сильверберга.

“Почему она вообще все еще живет здесь?” – подумала Жанетт и кивнула женщине. Она знала, что они с Шарлоттой почти ровесницы, но благодаря беспроблемной жизни, здоровому питанию и некоторому хирургическому вмешательству Шарлотта выглядела значительно моложе.

– Полагаю, это касается Пера-Улы. – Голос женщины звучал почти требовательно.

– Да, можно и так сказать. – Жанетт оглядела прихожую.

Шарлотта Сильверберг жестом пригласила их в гостиную. Жанетт подошла к огромному панорамному окну, и у нее захватило дух – настолько прекрасен был вид на Стокгольм.

Прямо напротив – Национальный музей и “Гранд-отель”, направо – недорогая гостиница на паруснике “Аф Чапман”. Жанетт отметила, что с этой точки силуэт города безупречен. Оглянувшись, Жанетт увидела, что Хуртиг уселся в кресло, а женщина осталась стоять.

– Подозреваю, дело срочное. – Шарлотта встала рядом с другим креслом и обеими руками взялась за его спинку, словно чтобы удержать равновесие. – Поэтому, полагаю, вы ничего не хотите? Ну, кофе или вроде того.

Жанетт покачала головой. Она решила пока не упоминать о карточке со странной фразой. Если Шарлотта не захочет отвечать на их вопросы, можно будет достать этот туз из рукава. – Нет, нет, все нормально. – Жанетт изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал располагающе, чтобы женщина расслабилась и пошла им навстречу. Жанетт села на диван. – Для начала я хотела бы знать, почему вы не рассказали мне о вашей дочери. – Она произнесла это как бы между прочим, наклоняясь и беря в руки блокнот. – Или, точнее, приемной дочери.

Шарлотта дернулась, отпустила спинку кресла, обошла его и села.

– О Мадлен? А что с ней?

Значит, ее зовут Мадлен, подумала Жанетт.

– Почему вы не рассказали о ней в нашу последнюю встречу?

И о том, что она подала заявление на Пера-Улу?

Шарлотта ответила не раздумывая:

– Потому что она для меня – завершенная глава. Она опозорила себя, и теперь ее появление здесь нежелательно.

– Что вы имеете в виду?

– Перескажу коротко одну длинную историю. – Шарлотта перевела дыхание и продолжила: – Мадлен попала к нам сразу после рождения. Ее мать была очень юна и к тому же страдала тяжелым психическим заболеванием и поэтому не могла позаботиться о ребенке. Итак, девочка оказалась у нас, и мы любили ее, как свою собственную дочь. Любили, даже когда она начала подрастать и с ней стало нелегко. Она часто болела, ныла… Не знаю, сколько ночей я провела на ногах, когда она кричала без конца. Просто безутешно. – Вы никогда не пытались узнать, что с ней не так? – Хуртиг подался вперед и положил руки на столик перед диваном. – Что там было узнавать? Девочка была… ну, как говорится, порченый товар. – Шарлотта Сильверберг поджала губы, и Жанетт захотелось дать ей пощечину.

Порченый товар?

Так это называется? Когда ребенок настолько болен, что прибегает к единственной своей защите – крику?

Жанетт задержала взгляд на женщине, и от увиденного ей стало страшновато.

Шарлотта Сильверберг была не только скорбящей женой. Она была злым человеком.

– Ну вот, она подросла и пошла в школу. Папина дочка. Они с Пером-Улой очень много времени проводили вместе, и это была ошибка. Девочке нельзя иметь такие близкие отношения с отцом.

За столиком воцарилось молчание, и Жанетт поняла, что все они так или иначе думают об одном: девочка утверждала, что отец посягал на нее. Но прежде чем Жанетт успела что-нибудь сказать, Шарлотта продолжила:

– У нее развилась такая зависимость от него, что Пео почувствовал: пора поставить жесткие границы. Мадлен ощутила себя обделенной и в отместку втравила Пео в компрометирующую его ситуацию.

– Компрометирующую ситуацию? – Жанетт больше не могла сдерживать злости. – Да черт возьми, девочка сказала, что Пер-Ула изнасиловал ее.

– Я попросила бы вас следить за языком, разговаривая со мной. – Шарлотта воздела руки. – Я не хочу больше говорить об этом. End of discussion[107].

– К сожалению, мы еще не закончили. – Жанетт отложила блокнот. – Мадлен с высокой степенью вероятности подозревают в убийстве вашего мужа.

Только теперь Шарлотта Сильверберг, кажется, поняла всю серьезность разговора и молча кивнула.

– Вам известно, где она сейчас? – продолжала Жанетт. – Можете описать Мадлен? У нее есть какие-нибудь особые приметы?

Шарлотта покачала головой:

– Думаю, она все еще в Дании. Когда наши пути разошлись, ее взяла под опеку социальная служба и отправила в детскую психиатрическую клинику, а что с ней было потом, я не знаю. – Ладно. Что еще?

– Она уже взрослая, и… – Шарлотта выглядела теперь поразительно усталой, и Жанетт показалось, что она вот-вот заплачет. Однако Шарлотта собралась и продолжила: – У нее синие глаза и светлые волосы. Конечно, если она не перекрасилась. В детстве она была очень миленькой и, вполне вероятно, стала красивой молодой женщиной. Но этого я не могу знать наверняка… – Какие-то особые приметы?

Шарлотта энергично кивнула и пробормотала:

– Да, именно это. Именно это.

– Что именно? – Жанетт вопросительно взглянула на Хуртига, тот пожал плечами.

Женщина подняла взгляд:

– Она была амбидекстром.

Жанетт растерялась – она понятия не имела, что это значит, однако Хуртиг усмехнулся:

– Как интересно. Я тоже.

– Вы о чем? – Жанетт была раздосадована тем, что не может определить, насколько важна эта деталь.

– Управляется и правой, и левой рукой. – Хуртиг взял ручку и написал что-то в блокноте. Сначала правой, потом левой рукой. Вырвал листок и протянул Жанетт. – Джими Хендрикс тоже был амбидекстр. И Сигэру Миямото.

Жанетт прочитала написанное. Хуртиг дважды написал свое имя, и Жанетт не заметила разницы в почерке. Абсолютно одинаково. Неразличимо. – Сигэру Миямото?

– Гений видеоигр из “Нинтэндо”, – пояснил Хуртиг. – Человек, который стоял в числе прочего за “Донки Конгом”.

Жанетт отмахнулась от не идущих к делу подробностей: – Значит, Мадлен без проблем может пользоваться обеими руками?

– Конечно. Иногда она рисовала левой рукой и одновременно писала что-нибудь правой.

Жанетт вспомнила отчет Иво Андрича о том, как разделали Пера-Улу Сильверберга. Расположение ударов не исключало того, что в деле участвовали два человека.

Правша и левша.

Два человека с разными познаниями в анатомии.

– Понятно, – рассеянно сказала она.

Хуртиг посмотрел на Жанетт. Она знала его и поняла: он думает, не пора ли показать карточку. Жанетт едва заметно кивнула, и Хуртиг, сунув руку в карман, вытащил пакетик с уликой.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – Он подтолкнул пакетик к Шарлотте, которая вопросительно посмотрела на лежащую в нем поздравительную открытку. На лицевой стороне – три свинки, а ниже: “Лучшие пожелания в твой лучший день!”

– Что это? – Она взяла пакет, перевернула открытку и стала рассматривать оборот. Сначала она как будто удивилась, потом рассмеялась. – Где вы ее нашли?

Шарлотта положила карточку на стол, и теперь все трое смотрели на фотографию, прикрепленную к обратной стороне.

– Что это за карточка? – Жанетт указала на фотографию. – Это я, и снимок сделан во время выпускного. Все выпускники сфотографировались и обменивались снимками. – Шарлотта с улыбкой смотрела на свое изображение. Жанетт показалось, что ее охватила ностальгия.

– Можете немного рассказать о своей школе, о времени, когда вы ходили в гимназию?

– Про Сигутну? О чем вы? Что общего с Сигтуной у человека, убившего Пео? И откуда вы взяли эту карточку? – Шарлотта наморщила лоб и сначала посмотрела на Жанетт, а потом повернулась к Хуртигу. – И вообще, вы здесь из-за нее?

– Именно. Но так или иначе, нам нужно узнать немного о том времени, когда вы ходили в Сигтуну. – Жанетт пыталась установить визуальный контакт с женщиной, но та так и сидела, повернувшись к Хуртигу.

– Я не глухая! – Шарлотта повысила голос, повернулась наконец к Жанетт и посмотрела ей прямо в глаза. – И не идиотка! Если вы хотите, чтобы я рассказала о своих школьных годах, вы должны объяснить мне, что вы хотите знать и почему вы хотите это знать.

Жанетт поразмыслила. Похоже, они встали на курс, ведущий к столкновению, и она решила двигаться поосторожнее.

– Простите, объяснюсь. – Жанетт, ища помощи, посмотрела на Хуртига, но тот с издевательским видом возвел глаза к потолку. Жанетт поняла, что он думает. Стерва чертова. Жанетт глубоко вздохнула и продолжила: – Есть только одна возможность узнать то, что нас интересует. – Она сделала короткую паузу. – У нас еще одно убийство, и на этот раз речь идет о женщине, которая, к сожалению, явно связана с вами. Поэтому нам надо знать о годах, которые вы провели в Сигтуне. Убита, если конкретно, ваша бывшая одноклассница. Фредрика Грюневальд. Помните ее?

– Фредрика мертва? – Шарлотта Сильверберг выглядела искренне потрясенной.

– Да, и кое-что указывает на то, что речь может идти о том же самом убийце. Карточка лежала рядом с ее телом.

Шарлотта Сильверберг глубоко вздохнула и поправила скатерть на столе.

– О мертвых плохо не говорят, но она была настоящей дрянью, Фредрика. Это уже тогда было видно.

– В каком смысле? – Хуртиг наклонился вперед, упер локти в колени. – Почему она была дрянью?

Шарлотта Сильверберг покачала головой:

– В жизни не видела никого отвратительнее Фредрики. Не могу сказать, что я скорблю по ней. Скорее наоборот.

Шарлотта замолчала, но ее слова эхом звучали между свежеокрашенных стен.

“Что она за человек? – думала Жанетт. – Откуда в ней столько ненависти?”

Все трое молча обдумывали услышанное, однако Шарлотта нетерпеливо ерзала, и Жанетт осмотрелась в просторной гостиной.

Миллиметровый слой стокгольмской белизны прикрывал кровь ее мужа.

Жанетт стало трудно дышать и нестерпимо захотелось выйти отсюда.

По стеклам застучал дождь. Жанетт надеялась, что успеет добраться до дому прежде, чем Юхан ляжет спать.

Хуртиг кашлянул.

– Расскажите.

И Шарлотта Сильверберг рассказала о своих годах в Сигтуне. Жанетт и Хуртиг выслушали ее, не перебивая.

Жанетт оценила искренность Шарлотты, когда та не утаила даже фактов, невыгодных для себя. Она не стала скрывать, что была подручной Фредрики Грюневальд. Принимала участие в травле и учеников, и учителей.

Больше получаса слушали они Шарлотту. Наконец Жанетт наклонилась к своим записям:

– Подведем итоги. Вы помните Фредрику как человека склонного к интригам. Она заставляла вас, других, делать разные вещи против вашей воли. Вы и еще две девочки, Регина Седер и Генриетта Нордлунд, были ее ближайшими подругами. Верно?

– Ну можно и так выразиться. – Шарлотта кивнула.

– В один прекрасный день вы, три девочки, приняли участие в унизительном ритуале, так сказать, посвящения. Все это – по приказу Фредрики?

– Да.

Жанетт, внимательно изучавшая Шарлотту Сильверберг, заметила что-то вроде стыда. Этой женщине было стыдно.

– Помните, как звали девочек?

– Две бросили школу, так что я с ними так и не познакомилась.

– Ну а третья? Та, которая осталась?

– Ее я помню довольно хорошо. Она сделала вид, что ничего не случилось. Холодная как лед. Ходила по коридорам с гордым видом. После случившегося никто ничего ей не сделал. Я имею в виду – ректор был готов подать на нас заявление в полицию, так что все до единого поняли, что мы перешли границу. Мы оставили ту девочку в покое. – Шарлотта Сильверберг замолчала. – Как звали девочку, которая осталась в школе? – Жанетт закрыла блокнот и приготовилась ехать наконец домой. – Виктория Бергман, – произнесла Шарлотта Сильверберг.

Хуртиг охнул, словно ему заехали кулаком в промежность, а сама Жанетт почувствовала, как замерло сердце, и уронила блокнот на пол.

Абиджан

Ранним вечером Регина Седер вышла из генерального консульства и попросила водителя отвезти ее прямо в аэропорт. Тень небоскребов в центре города, тонированные стекла лимузина и кондиционер дали ей наконец ту прохладу, которой она жаждала с тех пор, как после ланча начала первую встречу. Жара стояла невыносимая, и Регина надеялась, что никто из дипломатов или членов правительства не заметил пятен пота на ее блузке. Отлучиться в туалет ей не удавалось до пяти часов – переговоры сильно затянулись.

Время здесь не уважают, подумала она. Облеченных властью женщин тоже, судя по тому, как вели себя с ней делегаты правительства. Даже министр иностранных дел, который в другое время бывал вежлив с ней, впал в общий пренебрежительный тон и даже громко фыркнул, когда Регина излагала детали вопроса.

Им прекрасно известно, что такое оскорбление. А вот понимать, что такое международное право, они не так готовы.

Регина выглянула в окно и вытянула ноги под переднее сиденье. Хотя она целые дни проводила в помещении, ее светлые полотняные брюки стали почти серыми из-за грязного воздуха.

Транспортный поток был плотным и шумным, как всегда, и Регина поняла, что дорога до аэропорта займет не меньше часа. Парижский самолет, который должен был доставить ее в Стокгольм, улетает в половине восьмого, регистрация – за час. Взглянув на часы, Регина поняла, что вряд ли успеет. Но ее может выручить дипломатический паспорт. В худшем случае задержат вылет. Такое уже случалось.

Гудок проехавшего совсем рядом грузовика вырвал ее из размышлений.

– À gauche![108] – крикнула она водителю, который как раз собирался повернуть на перекрестке не в ту сторону. Он круто свернул налево за секунду до того, как на светофоре загорелся красный свет.

Черт, подумала Регина. Он не успеет, хотя ездил по этой дороге раз сто, не меньше.

Через полчаса поток машин поредел, и шофер свернул на шоссе, которое через милю с небольшим должно привести ее к Слоновьим воротам – колонне из четырех стоящих на задних ногах белых каменных слонов, обозначающей въезд в международный аэропорт Абиджана.

Регина чувствовала себя совершенно выжатой.

Последняя неделя была сплошной катастрофой, но она, Регина, не опускала голову и держалась образцово. Методически продиралась сквозь горы бумаг, выдерживала ехидные шуточки курьеров и других подчиненных, короче говоря – дотерпела здесь еще один месяц. Теперь, когда она могла расслабиться, ее накрыла усталость, тяжелое одеяло тропической сонливости.

Пять лет…

Регина вздохнула. Пять лет с невыносимыми людьми, в отсутствие уважения и профессионализма, со всеобщей некомпетентностью и незамутненной глупостью. Не-ет, после Нового года заканчиваю, подумала она. Если все пойдет как надо, работа в Брюсселе – моя.

Машина остановилась на красный свет возле щита, рекламирующего импортную зубную пасту. Поток опять сгустился, и какоето время они стояли, окруженные красными машинами такси.

Регина, зевая, рассматривала рекламный щит на другой стороне улицы – красный фон, улыбающаяся блондинка в розовом платье держит полосатый тюбик зубной пасты. Под рекламой какой-то мальчик поставил стол с тремя птичьими клетками, в руках у него хлопают крыльями два цыпленка, которых он упорно пытается продать прохожим.

Большая черная птица пролетела перед щитом и села на залитые светом перила, и в ту же минуту Регина почувствовала, как в кармане жакета завибрировал телефон.

Увидев на дисплее номер матери, она встревожилась.

Что-то случилось, инстинктивно подумала она.

Время как будто замерло.

Водитель включил радио. Новости на французском. Телефон у нее в руке, реклама с улыбающейся женщиной, мальчик, который продает цыплят. Все сложилось в картинку, которую она уже никогда не забудет.

Голос на том конце сказал, что ее сын погиб.

Несчастный случай в бассейне.

Мальчик и рекламный щит скрылись за гудящими такси.

Шофер обернулся и посмотрел на нее:

– Pourquoi tu pleures?

Он спросил, почему она плачет.

Не отвечая, Регина уставилась в окно.

У нее просто не было слов, чтобы объяснить.

Лестница Последних грошей

Когда дело касается тяжкого преступления, ни о каких случайных совпадениях не может быть речи. В этом Жанетт Чильберг, с ее многолетним опытом расследования изощренных убийств, была вполне уверена.

Когда Шарлотта Сильверберг рассказала, что Виктория Бергман, дочь насильника Бенгта Бергмана, ходила в ту же школу, что и она, Жанетт поняла: это не просто совпадение.

Выйдя из квартиры Сильвербергов на Гласбруксгренд, Жанетт спросила Хуртига, не подвезти ли его – шел дождь, но он сказал, что лучше прогуляется немного пешком до метро.

– К тому же кто знает, дотащится ли эта развалюха хотя бы до Слюссена. – Хуртиг с ухмылкой ткнул пальцем в ее ржавую красную “ауди”, распрощался и зашагал в сторону Лестницы Последних грошей. Жанетт села в машину и, прежде чем завести мотор, отправила эсэмэску Юхану, обещая быть дома минут через пятнадцать.

В машине по дороге домой Жанетт думала о своем странном разговоре с Викторией Бергман несколько недель назад. Она тогда позвонила Виктории в надежде, что та поможет им в расследовании дела мертвых мальчиков, ведь ее отец фигурировал в нескольких других расследованиях об изнасиловании и сексуальной эксплуатации детей. Но Виктория отказалась от разговора, сказав, что не поддерживает отношений с родителями уже двадцать лет.

Конечно, после того звонка прошло какое-то время, но Жанетт помнила произведенное Викторией сильное впечатление – горечь, как будто отец посягал и на нее. Одно было ясно. Нужно дотянуться до Виктории Бергман.

Дождь усилился, видимость была плохая. Когда Жанетт проезжала Блосут, три машины стояли на обочине. Одна была сильно помята – видимо, столкнулось несколько машин сразу. Рядом стоял автомобиль спасательной службы и полицейская машина с включенной мигалкой. Осталась всего одна свободная полоса. Полицейский из дорожной службы регулировал поток транспорта. Жанетт поняла, что опоздает минут на двадцать, а то и больше.

“Как же быть с Юханом?” – подумала Жанетт. Может, все-таки пора звонить детскому психологу?

И почему Оке молчит? Может, взял бы на себя часть ответственности? Но нет, он, как всегда, собирает чемоданы, чтобы воплотить свои мечты в жизнь, и у него нет времени на кого-то еще, кроме себя.

Он недосягаем, подумала Жанетт, неподвижно стоя в пятидесяти метрах от съезда на Гамла Эншеде.

Может, очередь в столовой полицейского участка и не самое подходящее место, чтобы задавать вопросы, но Жанетт Чильберг знала, что пробиться к начальнику управления Деннису Биллингу нелегко, и решила воспользоваться случаем.

– Что вы думаете о своем предшественнике, Герте Берглинде?

Жанетт показалось, что Биллинг встревожился, и у нее тут же возникло чувство, что она наступила на больную мозоль. – Вы же несколько лет работали непосредственно под его начальством, – добавила она. – Я тогда была сержантом, так что едва ли его встречала.

– Братец Знайка, – ответил шеф, помолчав, повернулся к ней спиной и вылил на тарелку целый половник картофельного пюре.

Жанетт подождала продолжения, но, не дождавшись, постучала его по плечу:

– Братец Знайка? В каком смысле?

Биллинг продолжал комплектовать свое блюдо. Несколько тефтелек, потом – сливочный соус, соленые огурцы и, наконец, капелька брусничного джема.

– Больше академик, чем полицейский, – пояснил он. – Между нами говоря – плохой начальник. Редко бывал на месте, когда нужен. Слишком много посторонних дел. Заседание то в одном правлении, то в другом, да еще все эти лекции.

– Лекции?

Биллинг кашлянул:

– Именно… Может, присядем?

Он выбрал столик подальше в глубине зала, и Жанетт поняла, что начальник по какой-то причине предпочитает говорить в отсутствие лишних ушей.

– Активное участие в “Ротари” и в нескольких фондах, – проговорил Биллинг с набитым ртом. – Общество трезвости, религиозный, чтобы не сказать – не в меру набожный. Читал лекции по этике по всей стране. Я слышал его выступления пару раз и должен признать, что он говорил очень увлекательно, хотя после некоторого размышления и стало ясно, что его лекции состояли из банальностей. Но ведь именно так всё и работает? Люди хотят слышать подтверждение того, что и так знают. – Он усмехнулся, и хотя Жанетт с трудом переносила его циничный тон, она готова была согласиться.

– Вы сказали – фонды. Не помните какие?

Биллинг покачал головой, перекатывая тефтельку между соусом и вареньем.

– Вроде что-то религиозное. Легендарно обходительный, но, между нами говоря, он, вероятно, не был таким набожным, каким хотел казаться.

– О’кей. – Жанетт навострила уши. – Я слушаю.

Биллинг отложил вилку и глотнул легкого пива.

– Я рассказываю это тебе по секрету и не хочу, чтобы ты делала из моих слов далеко идущие выводы. Хотя подозреваю, именно на выводы ты и настроена, поскольку никак не можешь забыть про Карла Лундстрёма.

Вот это да, подумала Жанетт, пытаясь сохранить невозмутимый вид и чувствуя, как свело желудок.

– Лундстрём? Он же умер. С чего мне хлопотать о нем?

Биллинг откинулся на спинку стула и улыбнулся ей: – По тебе заметно. Ты не можешь бросить дело мальчиков-иммигрантов, и это не так уж странно. Все нормально, пока от этого не страдает твоя работа, но я положу твоим занятиям конец, если замечу, что ты крутишь что-то за моей спиной. Я не шучу.

Жанетт улыбнулась ему в ответ:

– Да бросьте. У меня сейчас дел выше крыши. Но какое отношение имеет Берглинд к Лундстрёму?

– Берглинд знал его. Они были знакомы через какой-то из фондов Берглинда, и я знаю, что они несколько раз встречались в Дании.

В каком-то местечке в Ютландии.

У Жанетт подскочил пульс. Если речь идет о том фонде, о котором она думает, то, возможно, это след.

– Так что, оглядываясь назад… – продолжал Биллинг. – После того как мы узнали, чем занимался Лундстрём, думаю, что слухи насчет Берглинда, которые тогда цвели пышным цветом, имели под собой некоторые основания.

– Слухи? – Жанетт старалась формулировать вопросы как можно короче. Она боялась, что голос выдаст ее возбуждение. Биллинг кивнул:

– Шептались, что он ходил к проституткам, а кое-кто из служивших в участке женщин говорил о сексуальных предложениях, проще говоря – домогательствах. Но ничего никуда не привело, и он вдруг взял и умер. Сердечный приступ, похороны по высшему разряду, и Берглинд будто по мановению руки стал героем, который останется в памяти народной тем, что заложил основу новым этическим принципам полицейской работы. Ему воздали почести за то, что он покончил с расизмом и сексизмом в полицейском деле, хотя мы с тобой оба знаем, какая это все чушь.

Жанетт кивнула. Ей вдруг начал нравиться Биллинг. Они никогда не говорили друг с другом так откровенно.

– А частным образом они общались? В смысле – Берглинд и Лундстрём.

– Сейчас и до этого дойду… У Берглинда в кабинете на доске висела фотография, которая пропала с этой доски за несколько дней до того, как Лундстрёма допросили насчет изнасилования в гостинице. Как же звали ту девочку? Вендин?

– Вендин. Ульрика Вендин.

– Да. Отпускная фотография – Берглинд с Лундстрёмом стоят, у каждого в руках по огромной рыбине. Какое-то морское сафари в Таиланде. Когда я сказал ему – не дело, что именно он допрашивал девочку, он отговорился тем, что знает Лундстрёма более чем поверхностно. Он был пристрастным, и он это понимал, но сделал все, чтобы спрятать концы в воду. Фотография из отпуска развеялась дымом, и Лундстрём вдруг сделался просто случайным знакомым.

Деннис Биллинг поражал Жанетт.

“Зачем он это рассказывает? – думала она. – Если он не хочет, чтобы я копала дальше про Лундстрёма, Вендин и все закрытые дела, этому едва ли есть причина”.

Или он просто настолько не любит своего предшественника, что даже через шесть лет после его смерти готов устроить так, чтобы кто-нибудь копал под него?

Поблагодарив Биллинга за содержательную беседу, Жанетт подумала: фонд. Очевидно, тот самый фонд, который финансировали Лундстрём, Дюрер и Бергман. Sihtunum i Diaspora.

Свавельшё

Юнатан Седер поскользнулся на бортике, ударился головой и, потеряв сознание, упал в бассейн. В легких было полно воды. Патологоанатом констатировал, что мальчик захлебнулся.

Беатрис Седер, бабушка Юнатана, проклинала себя за то, что оставила его плескаться одного, а сама отправилась пить кофе в буфете бассейна. Телефонный разговор с Региной, во время которого Беатрис пришлось сказать дочери, что ее сын мертв, стал самым тяжелым в ее жизни.

Она вспомнила, как Юнатан плакал, когда они прощались с Региной в аэропорту Абиджана. Он был единственным ребенком Регины, светом в окошке. Беатрис налила очередной стакан виски и посмотрела в окно.

Ночь вокруг виллы в Свавельшё в Окерсберге была черной и холодной. Туман прокрался по дороге, пожрал лужайку, и Беатрис едва различала контуры своего автомобиля, стоящего в двадцати метрах.

Теперь они с Региной остались совсем одни. Юнатана больше нет, и в этом виновата она, Беатрис.

Даже неделю она не смогла присмотреть за мальчиком.

Беатрис рассматривала красные качели, которые свисали с дерева посреди участка, не понимая, о чем думала, когда вешала эти качели для Юнатана. Зачем тринадцатилетнему парню качели? Это забава для малышей.

Она оказалась плохой бабушкой. Бабушкой, которая видела своего единственного внука от случая к случаю. Он рос вдали от нее. В ее представлении Юнатан оставался шестиили семилетним. Они виделись не чаще двух раз в год, обычно на Рождество или Новый год, или вот как сейчас, когда она полетела в Абиджан встречать их. Она не знала, действительно ли Юнатан хотел улететь с ней домой в Швецию. Но речь шла всего о неделе, потом должна была вернуться Регина, и они собирались отправиться в Лансароте недели на две-три.

Теперь ничего не будет. В полночь Регина прилетит в аэропорт Арланда, и через час с небольшим Беатрис будет стоять там у терминала и ждать свою дочь, не представляя, что скажет ей.

Что тут можно сказать?

“Прости, это я во всем виновата”? “Не надо было…” “Не надо было разрешать ему…” “Он же всегда был таким осторожным…”

“Почему в бассейне не оказалось никого, кто спас бы его?” – подумала бабушка Юнатана Седера.

Никто не видел случившегося. Но когда она оставляла мальчика у бассейна, там было не меньше трех ребят, а в шезлонге у бортика сидела какая-то женщина.

Когда Беатрис сказала об этой женщине полицейским, они не придали ее словам никакого значения.

Беатрис не курила почти десять лет, но сейчас зажгла сигарету. Первое, что она сделала, когда поняла, что произошло с ее внуком, – это купила в киоске бассейна пачку сигарет. То же самое она сделала десять лет назад, когда врачи говорили, что муж Регины умирает от рака легких. Тогда она купила сигареты в киоске Каролинской больницы.

Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать.

Шум электрички напомнил ей, что время продолжает идти вперед, чтобы ни происходило.

В этом смысле один погибший мальчик ничего не значит.

Как ничего не значит и раздавленная горем мать, которую она встретит через час. Да и сама она ничего не значит.

Такси будет через пятнадцать минут. Что она скажет водителю, если тот спросит, куда она едет? Соврет, скажет, что отправляется в отпуск на Лансароте с дочерью и внуком. Тогда все это будет существовать хотя бы для чужого человека, который везет ее в аэропорт. Для чужака она будет счастливой бабушкой, которой предстоит две недели солнца.

Надо уложить вещи, подумала она. Багаж и ручную кладь.

Беатрис затушила сигарету и поднялась наверх.

Трусы, купальник, косметичка и масло для загара. Полотенце, паспорт, три книжки в мягких обложках и одежда. Рубашка, две полотняные юбки и длинные брюки, если ночи в Испании окажутся прохладными.

Беатрис Седер бросила сумку, села на кровать и наконец разрыдалась.

Квартал Крунуберг

Фредрику Грюневальд убил кто-то, кого она знала. Во всяком случае, Жанетт собиралась работать, исходя из этой гипотезы.

Обследование тела не показало признаков того, что женщина пыталась хоть как-то защищаться, и ее убогий шалаш выглядел так, как и следовало ожидать. Убийству не предшествовала борьба, следовательно, Фредрика сама впустила убийцу, который потом внезапно напал на нее. К тому же Грюневальд была в плохой физической форме. Хотя ей было всего сорок, лишения последних десяти лет и жизнь бездомной оставили свои следы.

По словам Иво Андрича, функциональная проба печени была так плоха, что Фредрике оставалось прожить от силы года два, так что убийца принял на себя ненужные хлопоты.

Но если, как сказал Хуртиг, это убийство несет на себе отпечаток мести, то главное было не убить жертву, а унизить, помучить. И с этой точки зрения задуманное удалось убийце на сто процентов.

Судя по предварительной информации, удушение длилось от тридцати минут до часа. В конце концов рояльная струна так глубоко врезалась Фредрике в шею, что голову с телом соединяли только позвонки и несколько сухожилий.

Вокруг рта Фредрики обнаружили клей, и Андрич предположил, что это следы обычной липкой ленты. Это объясняло, почему, пока все продолжалось, никто не слышал ни криков, ни призыва на помощь.

Кроме того, не лишенные интереса наблюдения судебного медика касались подробностей и способа убийства. Андрич считал, что они столкнулись с очень, очень необычным преступлением.

Жанетт взяла протокол вскрытия и прочитала:

“Если убийство совершено одним убийцей, то таковой физически силен или действовал под влиянием адреналина. К тому же ему прекрасно даются синхронные действия обеими руками”.

Мадлен Сильверберг, подумала Жанетт. Но достаточно ли она сильна? И зачем ей нападать на Фредрику Грюневальд?

Она стала читать дальше.

“Альтернатива: речь идет о двух преступниках, что представляется более вероятным. Один человек душит, еще один – держит голову жертвы и кормит ее экскрементами”.

Два человека?

Жанетт полистала протоколы опроса свидетелей. Допрашивать людей из пещеры под церковью Святого Юханнеса оказалось нелегко. Большинство были не особо разговорчивыми, а многие из тех, кто согласился дать показания, не вызывали доверия – наркотики, алкоголь, психические отклонения.

Единственным, что Жанетт посчитала стоящим внимания, было упоминание нескольких свидетелей о том, что в примерное время убийства они видели, как мужчина по имени Бёрье спускался в пещеру вместе с женщиной, которую они не знают. Бёрье объявили в розыск – пока безрезультатно.

Что касается женщины, то тут показания свидетелей расходились. Кто говорил, что на ней был какой-то головной убор, другие упоминали и светлые, и темные волосы. Возраст женщины, согласно объединенным свидетельским показаниям, был от двадцати до сорока пяти, та же вариативность касалась ее роста и телосложения.

“Женщина?” – подумала Жанетт. Неправдоподобно. Никогда еще она не сталкивалась с тем, чтобы женщина совершала такие четко спланированные жестокие убийства.

Двое убийц? Женщина и мужчина-подручный?

Такое объяснение Жанетт нравилось гораздо больше. Но она была уверена, что этот Бёрье здесь ни при чем. Он живет в пещерах несколько лет, его все знают, к тому же, по словам свидетелей, он едва ли склонен к жестокости. И хотя деньги могут сподвигнуть людей на что угодно, Жанетт не думала, что убийца мог нанять Бёрье как сообщника. На такую зверскую жестокость способен только чистый, беспримесный психопат. Нет. Этот человек получил две-три сотни за то, чтобы проводить убийцу к Фредрике, а потом отправился пропивать деньги.

Идя по коридору к кабинету Хуртига, Жанетт задала себе риторический вопрос.

Идет ли речь о том же убийце, что и в случае разделанного, как туша, финансиста Сильверберга?

Очень может быть, констатировала она, без стука входя в кабинет.

Хуртиг, с задумчивым видом стоявший у окна, обернулся, обошел стол и тяжело уселся в кресло.

– Слушай, я совсем забыла сказать тебе “спасибо” за помощь с компьютером. – Жанетт улыбнулась ему. – Юхан на седьмом небе от счастья.

Хуртиг криво улыбнулся в ответ и махнул рукой, как бы отвергая благодарность:

– Значит, ему понравилось?

– Да, за уши не оттащишь.

– Ну и хорошо.

Оба молча смотрели друг на друга.

– Что сказала Дания? – спросила наконец Жанетт. – В смысле – о Мадлен Сильверберг?

– Я в датском не силен. – Хуртиг улыбнулся. – Я говорил с врачом из реабилитационной клиники, куда Мадлен поместили после расследования о посягательствах, и все те годы, что она там провела, она твердила, что Пео Сильверберг ее изнасиловал. К тому же в дело якобы были вовлечены еще несколько человек и все якобы происходило с благословения мамы Шарлотты.

– Но ей никто не верил?

– Никто. Ее считали психотиком с тяжелым бредом и накачивали лекарствами. – Она все еще там?

– Нет, ее выписали два года назад, и она, согласно полученным сведениям, переехала во Францию. – Хуртиг поискал что-то в своих бумагах. – В место под названием Бларон. Я зарядил заниматься этим Шварца и Олунда, но, думаю, мы можем о ней забыть.

– Возможно. Но я все же думаю, что нам следует ее проверить.

– Особенно учитывая, что она амбидекстр.

– Кстати, а с этим что? Почему ты никогда не говорил, что ты тоже амбидекстр?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Я от природы левша и в школе был единственным левшой. Другие юнцы дразнили меня инвалидом. Тогда я выучился пользоваться правой рукой, так что теперь могу орудовать обеими.

Жанетт подумала о том, сколько всякого-разного она произнесла за свою жизнь, не подозревая о последствиях. Она кивнула. – Но, возвращаясь к Мадлен Сильверберг, – ты спрашивал врача, способна ли она на жестокость?

– Разумеется, спрашивал. Он сказал, что единственный человек, с которым она жестоко обошлась в больнице, – это она сама. – Да, им это свойственно, – вздохнула Жанетт, думая об Ульрике Вендин и Линнее Лундстрём.

– Черт, как же мне надоело все то дерьмо, в котором приходится ковыряться!

Жанетт заметила, что он предпринял неловкую попытку скрыть свой норрландский диалект. Обычно ему это удавалось, но когда он бывал взволнован, то забывался, и становилось ясно, откуда он родом.

Они смотрели друг на друга поверх стола, и Жанетт вновь сориентировалась во внезапной слабости Хуртига.

– Нельзя сдаваться, Йенс! – Она пыталась ободрить его, но сама услышала, как неуклюже звучат ее слова.

Хуртиг распрямился, робко улыбаясь.

– Итак, что у нас есть, – начала Жанетт. – Двое убитых. Пео Сильверберг и Фредрика Грюневальд. Убийства на редкость жестокие. Шарлотта Сильверберг была одноклассницей Грюневальд, а мир не так уж велик, так что можно исходить из того, что мы имеем дело с двойным убийцей. Возможно, в обоих смыслах двойным.

Хуртиг задумчиво произнес:

– Ты говоришь – “возможно”. Насколько ты на самом деле уверена, что речь о двух убийцах? Думаешь, нам надо исходить из этого?

– Нет, но это надо учитывать. Помнишь, что Шарлотта Сильверберг рассказывала о ритуале с унижением?

– Виктория Бергман, – кивнул Хуртиг.

– Конечно, ее найти надо, но не только это. Что еще говорила Шарлотта?

Хуртиг поглядел в окно. По мере того как он соображал, что имела в виду Жанетт, по его лицу расползалась тусклая улыбка.

– Понимаю. Те две девочки, которые исчезли из поля зрения. Сильверберг не помнила, как их звали.

– Я хочу, чтобы ты связался со школой в Сигтуне и попросил выслать списки класса за интересующий нас год. Хорошо бы еще фотографии класса, если есть. У нас имеются кое-какие интересные имена. Фредрика Грюневальд и Шарлотта Сильверберг. Две подружки – Генриетта Нордлунд и Регина Седер. Но больше всего меня интересует все, что связано с исчезнувшей Викторией Бергман. Как она выглядит? Ты об этом не думал?

– Ну как “не думал”, – начал Хуртиг, но Жанетт по его лицу поняла, что не думал.

– Было бы крайне интересно послушать, что Регина Седер и Генриетта Нордлунд имеют сказать о Виктории Бергман и Фредрике Грюневальд и даже о Шарлотте Сильверберг. Во второй половине дня я соберу совещание, и мы распределим рабочие задачи.

Хуртиг опять кивнул. Жанетт начало казаться, что он как-то на себя не похож. Такое впечатление, что его мысли где-то бродят.

– Ты меня слушаешь?

– А как же. – Хуртиг кашлянул.

– Прежде чем мы пойдем дальше, надо учесть еще кое-что, но сегодня мы это обсуждать не будем. Понимаешь, о чем я?

У Хуртига в глазах снова зажегся огонек внимания, он жестом попросил ее продолжать.

– У нас есть Бенгт Бергман, Вигго Дюрер и Карл Лундстрём. Все трое, как и Пер-Ула Сильверберг, состоят в фонде Sihtunum i Diaspora, и это может иметь отношение к нашему делу. Потом, сегодня за ланчем Биллинг рассказал мне кое-что интересное. Бывший начальник участка, Герт Берглинд, знал Карла Лундстрёма. – Что ты хочешь этим сказать? – Вот теперь Хуртиг проснулся. – Они общались частным образом?

– Да, и не только. Они знали друг друга по одному фонду. Любой дурак вычислит, о каком фонде речь. Сколько же дерьма во всем этом, правда?

– Да уж. – Заинтересованный Хуртиг вернулся на землю, и Жанетт гостеприимно улыбнулась ему.

– Слушай, – сказала она, – я заметила, что ты о чем-то сейчас думал, и, по-моему, не только рабочие вопросы тебя тревожат.

Что-нибудь случилось?

– Ну-у, – протянул Хуртиг, – ничего особо страшного. Но глупо.

– Так что случилось?

– Снова папа. Говорят, ему будет еще труднее столярничать и играть на скрипке.

Только не это, подумала Жанетт.

– Скажу коротко, потому что у нас с тобой много дел. Во-первых, он ходил за дровами, произошел несчастный случай, и отцу после него назначили не те лекарства. Хорошая новость, что больница действовала в соответствии с “законом Марии”[109] и отцу возместят ущерб, а плохая – у него началась гангрена, и пальцы придется отнять. Во-вторых, ему в голову ударила “феррари джи-эф”.

Жанетт только рот разинула.

– Я вижу, ты не знаешь, что такое “феррари джи-эф”. Это папина мотокоса, довольно большая штуковина.

Если бы Хуртиг не улыбался, Жанетт решила бы, что дела по-настоящему плохи. – Что случилось?

– Да вот… Он хотел вытащить ветки, которые застряли в ножах, подпер машину большой рогаткой, лег, чтобы лучше видеть, а рогатка, конечно, выскочила. Мать сбрила отцу волосы, и сосед наложил ему швы. Пятнадцать стежков прямо через лоб и макушку.

Жанетт онемела, и в голове у нее вертелись всего два имени: Жак Тати и Карл Гуннар Паппхаммар.

– Ему всегда удается выкрутиться. – Хуртиг вскинул ладони. – Чем мне заняться после того, как свяжусь с Сигтуной? Ведь до собрания останется еще несколько часов.

– Фредрика Грюневальд. Проверь ее историю. Начни с того, как она оказалась на улице, и потом углубляйся в прошлое. Чем больше имен, тем лучше. Продолжим разрабатывать мотив мести, поищем людей из ее ближнего окружения. Обиженных или тех, кто хотел бы свести с ней счеты.

– По-моему, у таких, как она, врагов чуть больше, чем население страны. Аристократка-мошенница, подделка, дутые компании. Такие идут по головам и предают друзей ради хорошей сделки. – У тебя голова забита предрассудками, Йенс, и к тому же я помню, что ты социалист. – Жанетт рассмеялась и встала, собираясь идти к себе.

– Коммунист, – поправил Хуртиг.

– Чего?

– Я коммунист. Это, как говорится, две большие разницы.

Нечистые части

позволяют, чтобы их трогали, и потому следует беречься, чтобы рука чужого или рука, предлагающая деньги, не коснулась их. Только руки светлой женщины могут коснуться Гао Ляня.

Она расчесывает его сильно отросшие волосы. Ему нравится, что они стали светлее – может, из-за того, что он провел столько времени в темноте. Словно память о свете отложилась в его голове и окрасила волосы в цвет солнечных лучей.

Сейчас в комнате бело, и глазам трудно видеть. Она оставила дверь открытой и внесла корыто с водой, чтобы вымыть его, и он наслаждается ее прикосновениями.

Когда она вытирает его, из прихожей доносится звонок.

руки

берут чужое, если человек не бдителен, но она научила его контролировать их. Все, что они делают, должно иметь смысл.

Он упражняет свои руки, рисуя.

Если бы он мог поймать мир и вместить его в себя, а потом излить его через руки, ему никогда больше не пришлось бы ничего делать. Тогда он обрел бы могущество изменять мир.

ноги

ходят в запретные места. Это он знает – однажды он покинул ее, чтобы посмотреть город за пределами комнаты. Это было ошибкой, теперь он понимает. Там, во внешнем мире, не было ничего, что было бы хорошо. Мир за пределами его дома полон зла – вот почему она оберегает его от мира.

Город казался таким чистым и красивым, но теперь он знает, что там, под землей и в воде, тысячелетний прах от человеческих трупов, что в домах и внутри ныне живущих – одна лишь смерть.

Если сердце будет больным, станет больным все тело, и человек умрет.

Гао Лянь из Уханя размышляет о черноте в человеческих сердцах. Он знает, что злоба есть черное пятно и что к сердцу ведут семь путей.

Два пути, еще два и, наконец, еще три.

Два, два, три. Тот же год, когда основали родной Ухань. Год двести двадцать третий.

Первый путь к черному пятну тянется с языка, который лжет и клевещет, второй путь лежит через глаза, которые смотрят на запретное.

Третий путь – через раковины, которые слушают ложь, а четвертый – через желудок, который переваривает ложь.

Пятый путь – через нечистые части, которые позволяют, чтобы их трогали, шестой – через руки, что берут чужое, а седьмой – через ноги, которые ходят в запретные места.

Говорят, в минуту смерти человеку показывают все, что есть у него в сердце. Гао думает: что же увижу я сам?

Может быть, птиц.

Руку, что утешает.

Он рисует и пишет. Складывает лист к листу. Работа успокаивает его, и он забывает свой страх перед черным пятном.

Звонок слышится снова.

Гамла Эншеде

Все так или иначе связано, думала Жанетт, спускаясь в лифте в гараж под полицейским участком и направляясь к машине, чтобы ехать домой. Хотя формально рабочий день уже закончился, она не могла перестать думать обо всех странностях и примечательных совпадениях.

Две девочки, Мадлен Сильверберг и Линнея Лундстрём. Их папы, Пер-Ула Сильверберг и Карл Лундстрём соответственно. Обоих подозревают в педофилии. А Лундстрёма к тому же – в изнасиловании Ульрики Вендин. А жена педофила Шарлотта Сильверберг и убитая Фредрика Грюневальд были одноклассницами в Сигтуне.

Жанетт направила машину к выезду, помахала охраннику. Тот помахал в ответ и поднял шлагбаум. Яркое солнце ослепило ее, и несколько секунд она ничего не видела.

Один и тот же адвокат, Вигго Дюрер, Бенгт Бергман тоже был его клиентом. Пропавшая неизвестно куда дочь Бергмана, Виктория, училась в Сигтуне.

Ныне покойный начальник полицейского участка, Герт Берглинд, допрашивал и Сильверберга, и Лундстрёма. Одни и те же люди – жертвователи одного фонда. А прокурор фон Квист? Нет, подумала Жанетт, он не замешан. Он просто полезный идиот.

Пер-Ула Сильверберг и Фредрика Грюневальд убиты. Возможно, одним и тем же человеком.

Карл Лундстрём скончался в больнице, Бенгт Бергман сгорел вместе с женой, будучи запертым в бане. Последнее выглядит несчастным случаем, первое – следствием болезни.

Когда Жанетт поворачивала в туннель Сёдерлед, ей вдруг пришло в голову, что последние несколько дней они с Софией не созванивались. Расследование вошло в интенсивную фазу, к тому же она голову сломала, пытаясь понять, что происходит с Юханом.

Припарковавшись перед домом и вылезая из машины, Жанетт поняла, что ей нужна помощь. Она ощущала настоятельную потребность поговорить с кем-то, кому можно доверять, перед кем можно открыться и побыть самой собой. София – единственный человек, который полностью соответствует этим критериям.

Ветер играл листьями большой березы, гладил стену дома. Обманчивый сырой ветер. Жанетт сделала глубокий вдох, словно нюхая цветок. Не надо больше дождя, подумала она, глядя на красное, больное от выхлопных газов небо на западе.

Дом был пустым, безлюдным. На кухонном столе записка – Юхан сообщал, что будет ночевать у Давида, они собираются сыграть в Warcraft.

Warcraft, подумала Жанетт. Она точно помнила: когда-то Юхан объяснял ей, что это. Неужели она настолько плохая мать, что не знает, чем занимается в свободное время ее сын? Это ведь наверняка что-то, связанное с компьютерами.

Чтобы успокоить нечистую совесть, Жанетт спустилась в подвал и загрузила стиральную машину, после чего вернулась на кухню и занялась раковиной.

Когда она закончила, мойка сверкала. Жанетт налила себе бокал пива и села за стол.

Она пыталась расслабиться, забыть все проблемы, связанные с разводом, а главное – не думать о работе, но мысли так и лезли в голову.

Днем они с Хуртигом обсудили все, что им было известно. Или неизвестно.

Для начала – закрытое начальством дело об убитых мальчиках.

Разыскания Хуртига среди врачей, которые оказывали помощь нелегальным иммигрантам, ничего не дали; запросы Жанетт в Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев тоже не прояснили личности мальчиков.

Потом – убийство Пера-Улы Сильверберга, самое жестокое из всех, какие им доводилось видеть.

Самый обычный малярный валик. Абсолютный абсурд, подумала Жанетт. И, словно этого недостаточно, показательная расправа над Фредрикой Грюневальд под церковью Св. Юханнеса. Теперь полиции точно есть чем заняться.

Хуртиг пребывал в унынии, и неуверенные попытки Жанетт воодушевить его оказались бесплодными. Под конец она спросила его, как дела с Сигтуной, но Хуртиг только покачал головой и сказал, что ждет ответа.

Чертовы снобы из Сигтуны, подумала Жанетт и допила пиво.

Взяв телефон, она набрала номер Софии. София взяла трубку гудков через десять. Голос был хриплый и напряженный. – Привет, как дела? – Жанетт привалилась к стене. – Ты как будто простыла?

София долго молчала, потом кашлянула и вздохнула:

– Вряд ли. Я совершенно здорова.

Жанетт растерялась. Она не узнавала голоса Софии.

– У тебя есть время поболтать?

София снова долго молчала, потом сказала:

– Не знаю. Это важно?

Жанетт уже сомневалась, надо ли было звонить, но решила изобразить легкость, чтобы немного смягчить Софию.

– Важно и важно, – рассмеялась она. – Оке и Юхан, как обычно. Заморочки. Мне просто нужно с кем-нибудь поболтать… Кстати, спасибо за последнюю встречу. Как обстоит сама-знаешь-с-чем?

– О чем я сама знаю? Что ты имеешь в виду?

София как будто фыркнула, но Жанетт сказала себе, что ей послышалось.

– Ну, когда мы в последний раз говорили у меня дома. Психологический профиль преступника.

Ответа не последовало. Судя по звуку, София протащила стул по полу. Потом поставила стакан на стол.

– Алло? – позвала Жанетт. – Ты тут?

Еще несколько секунд тишины, и София заговорила. Голос теперь стал гораздо ближе, и Жанетт слышала, как София дышит.

София заговорила быстрее.

– Меньше чем за одну минуту ты задала пять вопросов, – начала она. – “Привет, как дела? У тебя есть время поболтать? Как обстоит сама-знаешь-с-чем? Алло? Ты тут?” – София вздохнула и продолжила: – Вот ответы: Хорошо. Я не знаю. Я еще не начинала. Привет. Я тут, иначе как бы я отвечала тебе?

Жанетт не знала, как реагировать. София что, напилась? – Прости, если помешала… Мы можем поговорить как-нибудь в другой раз… – Она неуверенно посмеялась. – Ты не пила?

София снова куда-то пропала. Что-то загремело, как будто она положила трубку на стол. Потом послышались легкие шаги и звук закрываемой двери.

– Алло?

– Да, алло. Прости.

София хихикнула, и Жанетт выдохнула:

– Ты смеешься надо мной?

– Еще три вопроса. – Вздох. – “Ты не пила? Алло? Ты смеешься надо мной?” Ответ: Нет. Привет. Нет.

– Пьяная совсем! – засмеялась Жанетт. – Я тебе помешала?

Голосом, преувеличенно внушительным:

– Вопрос номер девять, ответ – да.

Она меня дурачит, подумала Жанетт.

– Мы увидимся?

– Да, мне этого хочется. Вот только осилю профиль. Скажем, завтра вечером?

– Да, отлично.

Они попрощались. Жанетт пошла на кухню и достала из холодильника еще бутылку пива. Села на диван, открыла бутылку зажигалкой.

Она еще раньше поняла, что София сложный человек, но игра стоила свеч. Жанетт пришлось снова признаться себе, что она болезненно очарована Софией Цеттерлунд.

Чтобы узнать, кто ты, София, понадобится время, подумала Жанетт и сделала глоток пива.

Но, черт меня возьми, я постараюсь разобраться.

Мыльный дворец

София посидела, положив телефон на колени. Потом поднялась и, пошатываясь, пошла на кухню за очередной бутылкой вина. Поставила бутылку на стол, взяла штопор. На второй попытке штопор сломался. София большим пальцем протолкнула пробку в бутылку и вернулась в гостиную.

В горле пересохло, и София несколько раз глотнула прямо из бутылки. На улице было темно, и София видела в окне свое отражение.

– Несчастная старая шлюха, – сказала она самой себе. – Ты грязная, спившаяся старая шлюха. Неудивительно, что тебя никто не хочет. Я бы сама себя не захотела.

София села на пол. Нутро сводило от презрения и ненависти к себе, и она не знала, что с этим делать.

Когда на следующий день София явилась к восьми в приемную, она весьма сожалела о двух выпитых накануне вечером бутылках.

Она утратила контроль над собой, и тут позвонила Жанетт Чильберг. Это София помнила. А вот что было потом?

София никак не могла вспомнить, что она говорила, но у нее было чувство, что Жанетт осталась обиженной. С Жанетт разговаривала Виктория, но что именно она сказала?

И что было потом?

Выходя из дому, София заметила, что туфли у нее снова грязные, а плащ влажный от дождя.

София выставила перед собой указательный палец и принялась водить им взад-вперед и справа налево, прилежно следя за ним взглядом.

Она забормотала, позволив картинкам вчерашнего дня просачиваться из подсознания.

Медленно, эпизод за эпизодом, воспоминание о разговоре возвращалось.

С Жанетт разговаривала Виктория, причем вела себя просто бессовестно.

София понимала, что ее личность в равной мере определяют механизмы мазохизма и диссоциации. Она продолжала мучить себя, принимая своего мучителя и снова и снова переживая свой персональный ад.

Но в то же время она продолжала диссоциировать, отводить свой ад в сторону.

Виктория существовала еще в одном измерении. Иногда она как будто понимала Софию лучше, чем София сама понимала себя.

Но она хотела рассказать все Жанетт. Открыться перед ней.

София погрузилась в серую тьму, где время отсутствовало и внешний мир замер. Ни звука, ни движения. Только покой.

Среди этой абсолютной тишины пульс стучал в голове, как свайный молот, через равные промежутки времени. Скрип шел из синапсов, в мозгу потрескивало, и кровь, циркулирующая в теле, текла горячим ручьем злобы.

И в то же время она слышала звуки исцеления.

Закрыв глаза, она видела внутренним взглядом, как затягиваются раны. Рваные края смыкаются над ноющим, пульсирующим болью прошлым. София потерла глаза, встала и подошла к окну, чтобы немного проветрить комнату.

Она чувствовала, как чешется где-то внутри грудной клетки.

Что-то заживает.

София решила взяться за то, о чем просила ее Жанетт. Составить психологический профиль преступника.

Сев за письменный стол, она сняла туфли и увидела, что чулки окрасились кровью.

Гамла Эншеде

Юхан встретил Жанетт в дверях. Он собирался заночевать у товарища – поиграть в видеоигру, посмотреть кино. Жанетт попросила его не засиживаться и лечь более или менее вовремя.

Юхан взял велосипед и пошел по гравийной дорожке. Когда он скрылся за углом, Жанетт вошла в дом и в окно гостиной увидела, как мальчик вскакивает на велосипед и, нажимая на педали, едет вниз по улице.

Жанетт глубоко, с облегчением вздохнула. Наконец-то одна.

Она чувствовала себя счастливой, а при мысли о скором приходе Софии ощутила предвкушение почти греховное.

Жанетт пошла на кухню, налила себе немного виски. Подняла стакан, медленно отпила. Позволила желтой жидкости стечь вниз, обжечь язык и глотку. Не торопясь проглотила, ощущая, как обожгло нёбо и потеплело в груди.

Прихватив стакан, Жанетт поднялась наверх, чтобы принять душ.

После душа она завернулась в большую банную простыню и посмотрелась в зеркало. Открыла шкафчик в ванной и достала косметичку, покрытую тонким слоем пыли.

Осторожно наметила брови.

С помадой было сложнее. Небольшое алое пятнышко оказалось слишком ярким. Жанетт стерла его полотенцем и начала сначала. Закончив, она промокнула губы клочком туалетной бумаги.

Тщательно расправила юбку, погладила бедра. Сегодня – ее вечер.

Без пятнадцати семь она позвонила Юхану, желая услышать, что все нормально. Сын отвечал коротко и неловко, как всегда в последнее время.

Жанетт сказала “я люблю тебя”, на что Юхан ответил только “да-да” и отключился.

Жанетт моментально почувствовала себя чудовищно одинокой. Везде тишина, только еле слышный гул – в подвале работает стиральная машина. Жанетт вспомнила последний разговор с Софией. София была непохожа на себя, почти отвергала ее… Жанетт решила позвонить и проверить, не передумала ли София приезжать.

К ее облегчению, София радостно сказала, что уже едет.

София посидела с потрясенным видом, а потом расхохоталась:

– Ты это серьезно?

Они сидели друг против друга за кухонным столом, Жанетт только что открыла бутылку вина. На языке все еще ощущался сладкий вкус виски.

– Мартин? Я назвала его Мартин? – Сначала София как будто развеселилась, но улыбка быстро увяла. – Паническое расстройство, – сказала она, помолчав. – Думаю, то же, что и у Юхана. Он испытал паническое расстройство, когда увидел, как тебя бьют бутылкой по голове там, внизу.

– Ты хочешь сказать – травма? Но как она объясняет его провал в памяти?

– Провалы в памяти – следствие травмы. И обычно такой провал означает момент непосредственно перед травматическим эпизодом. Мотоциклист, который съехал в кювет, чаще всего не помнит минуты, предшествовавшие аварии. А иногда речь идет о нескольких часах.

Паническое расстройство, подросток, гормоны. Наверняка всему найдется объяснение с точки зрения химии.

– А как новые случаи? – У Софии был заинтересованный вид. – Изложи коротко, где вы остановились. Что у вас есть?

Минут двадцать Жанетт рассказывала Софии о двух последних делах. Рассказывала очень подробно, и София ни разу не перебила ее. София напряженно слушала, сочувственно кивая.

– Первое, о чем я думаю, когда речь идет о Фредрике Грюневальд, – сказала она, когда Жанетт замолчала, – это фекалии. Ну то есть – какашки.

– И…

– Их присутствие может оказаться символическим. Почти ритуальным. Как если бы преступник пытался что-то сказать.

Жанетт вспомнились цветы, которые она обнаружила в палатке возле убитой.

Карлу Лундстрёму тоже приносили желтые цветы, но это могло оказаться случайностью.

– Кого-нибудь подозреваете? – спросила София.

– Пока никого конкретно, но у нас есть ниточка к адвокату Вигго Дюреру, и мы собираемся проверить его. И у Лундстрёма с Сильвербергом, и у Дюрера есть интерес в организации под названием Sihtunum i Diaspora.

У Софии сделался растерянный вид, и Жанетт показалось, что в ее глазах что-то мелькнуло.

Реакция. Едва заметная, но она все же была.

– У меня совсем недавно состоялся один странный разговор, – сказала София. Жанетт заметила, что она раздумывает, стоит ли рассказывать о нем.

– Ага. И что же в нем было странного?

– Мне позвонил прокурор Кеннет фон Квист и намекнул, что Карл Лундстрём мог сказать неправду. Что все, о чем он рассказывал, могло ему померещиться под воздействием лекарств.

– О, черт. И фон Квист хотел знать, что ты об этом думаешь?

– Да, но я не поняла, к чему он клонит.

– Тут ничего сложного. Хочет спасти собственную шкуру. Он должен был проверить тогда, что Лундстрём перед допросом не получал никаких лекарств. Если он это упустил, то он спалился.

– Мне кажется, я допустила ошибку.

– В каком смысле?

– Я назвала одного из мужчин, про домогательства которых говорила Линнея, и у меня такое чувство, что это имя знакомо фон Квисту. Он как-то странно замолчал.

– Можно спросить, о ком речь?

– Ты только что сама его назвала. Вигго Дюрер.

Жанетт меньше чем за наносекунду поняла, почему прокурор Кеннет фон Квист вел такие странные разговоры. Она не знала, злорадствовать ли ей, потому что Дюрер действительно оказался гнусным негодяем, или печалиться, потому что он изнасиловал маленькую девочку.

Жанетт собралась с мыслями и продолжила:

– Могу правую руку дать на отсечение, что фон Квист попытается напустить туману. Я вряд ли ошибусь, предположив следующее: ему сильно повредит, если тот факт, что он водит знакомство с педофилами и насильниками, выплывет наружу. – Жанетт потянулась за бутылкой.

– Кто вообще этот фон Квист? – София протянула пустой бокал, и Жанетт налила ей вина.

– Он больше двадцати лет работает в прокуратуре, и дело Ульрики Вендин не единственное расследование, севшее на мель. И то, что он работает на полицию, означает, что он не был звездой курса. – Жанетт посмеялась и, увидев вопросительное выражение на лице Софии, пояснила: – Самые бесталанные, кому удается одолеть выпускной экзамен по юриспруденции, попадают к нам, в полицию, в судебно-исполнительные органы или в государственную страховую кассу.

– Как это?

– Очень просто. Они недостаточно талантливы, чтобы стать специалистами по коммерческому праву на каком-нибудь экспортном предприятии, недостаточно сообразительны, чтобы открыть собственное бюро по коммерческому праву, где получали бы на порядок больше. Фон Квист, наверное, спит и видит, как однажды станет звездой адвокатуры на каком-нибудь процессе, но этого никогда не случится, потому что он дурак.

Жанетт живо вспомнилось ее высшее начальство – глава полиции лена, один из самых великих спецов по умению наживаться. Человек, который никогда не вступал в серьезные дискуссии, если речь шла о преступности, но с удовольствием позировал для желтых газет и посещал гала-премьеры в дорогих костюмах. – Если хочешь прижать Вигго Дюрера, могу обеспечить тебя доказательным материалом. – София постучала пальцем по бокалу. – Линнея показала мне письмо, в котором Карл Лундстрём намекает, что ее изнасиловал Дюрер. А Аннет Лундстрём разрешила мне сфотографировать рисунки, которые Линнея нарисовала в детстве. Сцены, которые описывают изнасилование. Все это у меня с собой. Хочешь посмотреть?

Жанетт молча кивнула. София взяла сумочку и показала ей три рисунка Линнеи и ксерокопию письма Карла Лундстрёма. – Спасибо, – сказала Жанетт. – Это точно пригодится. Но боюсь, это скорее косвенные улики, чем вещественные доказательства.

– Ясно.

Они посидели молча, и София продолжила:

– Кроме фон Квиста и Дюрера… есть еще имена?

Жанетт подумала.

– Да. Есть еще одно имя, которое упоминается постоянно.

– И какое?

– Бенгт Бергман.

София вздрогнула:

– Бенгт Бергман?

– На него подавали заявление об изнасиловании двух детей. Мальчик и девочка из Эритреи. Дети без документов, такие не существуют. Дело закрыли. Подпись Кеннета фон Квиста. Адвоката Бергмана звали Вигго Дюрер. Видишь связь? – Жанетт откинулась на спинку дивана и сделала большой глоток вина. – И был еще один человек по фамилии Бергман. Виктория Бергман, дочь Бенгта Бергмана.

– Был?

– Да. Лет двадцать назад она перестала существовать. После ноября восемьдесят восьмого – никаких следов. И все же я разговаривала с ней по телефону, и она не слишком тактично отзывалась о своем отце. Похоже, он изнасиловал ее, и поэтому она исчезла. Наш единственный след – номер ее мобильного телефона, который больше не существует. Супруги Бенгт и Биргитта Бергман тоже больше не существуют. Недавно погибли во время пожара.

Пуфф – и их нет.

София неуверенно улыбнулась:

– Прости, пожалуйста, но я ничего не понимаю.

– Несуществование, – пояснила Жанетт. – Общий знаменатель для Бергманов и Лундстрёмов – то, что их как бы нет. В их историях сплошной туман. И я думаю, что туману этого напустили фон Квист с Дюрером.

– А Ульрика Вендин?

– Ну, с ней-то ты знакома. Групповое изнасилование, среди прочих – Карл Лундстрём, в гостиничном номере семь лет назад. Ей вкололи обезболивающее. Дело закрыто Кеннетом фон Квистом. Еще один слой тумана.

– Обезболивающее? Как у убитых мальчиков?

– Мы не знаем, было это одно и то же обезболивающее или нет.

Медицинских исследований не проводили.

– Почему не проводили? – София выглядела рассерженной. – Потому что Ульрика ждала три недели, прежде чем заявить на Лундстрёма в полицию.

София сидела с задумчивым видом. Жанетт поняла, что подруга раздумывает и выжидает.

– Я думаю, что Вигго Дюрер пытается подкупить ее, – сказала она наконец.

– Почему ты так думаешь?

– Когда она была у меня, я заметила у нее новенький навороченный телефон, а в кармане – прилично денег. Она случайно уронила на пол несколько пятисоток. К тому же она видела фотографию Вигго Дюрера, которую я распечатала и положила на рабочий стол. Когда она увидела фотографию, то дернулась. Я спросила, знает ли она его, но она сказала – нет. Я абсолютно уверена, что она соврала.

Гамла Эншеде

Район частных домов Гамла Эншеде построили в прошлом веке для того, чтобы простые люди могли позволить себе дом с двумя спальнями, кухней, подвалом и садиком за ту же цену, что и обычная двухкомнатная квартира в центре города.

Ранний вечер, тучи выглядят угрожающе. Серая тьма опустилась на окраину, и большой клен из зеленого стал черным. По лужайке растекся низкий туман серо-стального цвета.

Она знает, кто ты.

Нет. Прекрати. Она не может этого знать. Это невозможно.

Софии не хотелось думать об этом, но иногда она подозревала, что Жанетт Чильберг вовлекает ее в расследование с какой-то неясной ей, Софии, целью.

София сглотнула. В горле как будто застряло засохшее незрелое яблоко.

Жанетт покрутила в бокале остатки вина, поднесла к губам, выпила.

– Я думаю, что Виктория Бергман – ключевая фигура, – сказала она. – Найдем ее – распутаем все дело.

Спокойно. Дыши.

София сделала глубокий вдох:

– Почему ты так думаешь?

– У меня такое ощущение. – Жанетт почесала голову. – Бенгт Бергман работал на СИДА и, насколько я понимаю, в том числе в Сьерра-Леоне. Во второй половине восьмидесятых его семья жила там какое-то время, и мне кажется – это еще одно звено в цепочке совпадений.

– Не поняла.

Жанетт рассмеялась:

– Да ведь Виктория Бергман в молодости была в Сьерра-Леоне, и Самуэль Баи – из Сьерра-Леоне. А потом еще и ты – пришло мне в голову, – ты ведь тоже там бывала. Так что вот, мир тесен.

Что она хочет этим сказать? Намекает на что-то?

– Может быть, – задумчиво произнесла София, и нутро свело от беспокойства.

– Один или несколько человек из тех, кого мы проверяем, знает убийцу. Карл Лундстрём, Вигго Дюрер, Сильверберг. Кто-то из Бергманов или Лундстрёмов. Убийцей может оказаться и кто-нибудь вне этой группы, и кто-то, относящийся к ней. Кто угодно.

Но я уверена: Виктория Бергман знает, кто убийца.

– На чем основана твоя уверенность?

– На инстинкте, – усмехнулась Жанетт.

– Да?

– Да. По моему телу циркулирует кровь трех поколений полицейских. Мой инстинкт редко ошибается, а в этом случае у меня пульс подскакивает каждый раз, когда я думаю о Виктории Бергман. Называй это полицейской жилкой, если хочешь.

– Я начала набрасывать психологический профиль, хочешь взглянуть? – София потянулась к сумочке, но Жанетт остановила ее:

– С удовольствием, но сначала я хочу услышать, что ты скажешь о Линнее Лундстрём.

– Я только что с ней встречалась. На сеансе терапии. И я думаю, что, как и было сказано, ее использовал не только отец.

Жанетт пристально взглянула на нее:

– Ты ей веришь?

– На сто процентов. – София подумала. Она чувствовала, что в этот момент может раскрыться, обнаружить части себя, которые до этого прятала. – Я сама в молодости ходила на терапию и знаю, насколько это освобождает – возможность рассказать все. Абсолютно честно и чтобы тебя не перебивали, рассказать обо всем, с чем пришлось иметь дело, кому-то, кто внимательно и сочувственно слушает. Кому-то, кто, может, и не пережил такого, но посвятил много времени и денег тому, чтобы научиться разбираться в человеческой психике, и кто принимает твою историю всерьез, и поддерживает, и анализирует, даже если у него есть всего один рисунок или одно письмо, и кто может сделать выводы и думает не только о том, какое лекарство можно выписать, и кому необязательно искать виноватых и козлов отпущения, даже если… – Эй! – перебила Жанетт. – Что случилось, София?

– А что? – София открыла глаза и увидела перед собой Жанетт. – Ты на время куда-то пропала. – Жанетт потянулась через стол и осторожно погладила руки Софии. – Тебе трудно об этом говорить?

София почувствовала, как глаза наливаются горячим, как подступают слезы. Она почувствовала себя такой слабой. Но минута прошла, и она помотала головой:

– Нет. Я только хотела сказать, что уверена: Вигго Дюрер замешан. – Да, я же об этом и говорю. – Она сделала паузу, словно подыскивая слова.

Подожди. Пусть продолжает.

– Продолжай. – София слышала свой собственный голос словно со стороны. Она знала, о чем расскажет Жанетт.

– Пео Сильверберг жил в Дании. Как и Вигго Дюрер. Дюрер защищал Сильверберга, когда того заподозрили в посягательстве на приемную дочь. Он защищал Лундстрёма, когда того, в свою очередь, подозревали в изнасиловании Ульрики Вендин. – Приемную дочь? – Софии было тяжело дышать. Она потянулась за вином, чтобы не выдать своего волнения, и поднесла бокал ко рту.

Увидела, как дрожат руки.

Ее зовут Мадлен, у нее светлые волосы, и ей нравится, когда ей щекочут живот.

Она кричала и плакала, когда ей брали кровь на анализ – “добро пожаловать в этот мир”.

Ее маленькая ручка, рефлекторно хватающая указательный палец.

прошлое

Ей не приходилось напрягаться – истории лились из нее сами собой, и иногда ей казалось, что она наговаривает правду. Она могла солгать о чем-то – и потом это происходило. Ей казалось, что она обрела странную силу. Как будто она может при помощи лжи управлять своим окружением и таким образом исполнять свою волю.

Денег хватило на всю обратную дорогу от Копенгагена до Стокгольма, а шкатулку восемнадцатого века, которую она стащила на хуторе в Струэре, она загнала какому-то пьянице на Центральном вокзале. И вот в начале девятого утра Виктория садится на автобус, идущий от Гулльмарсплан до Тюресё, устраивается в самом конце и раскрывает дневник.

Дорога плохая – ведутся дорожные работы, шофер слишком гонит автобус, и писать трудно. Буквы выходят косые и кривые.

Поэтому она углубляется в свои старые записи – беседы с пожилым психологом. В дневнике записано все, каждая их встреча.

Она сует ручку в сумку и начинает читать.

Третье марта.

Ее глаза понимают меня, и это дает мне чувство безопасности. Мы говорим об инкубации. Инкубация – это ожидание чего-то. Может быть, моя собственная инкубация скоро завершится?

Неужели я жду, что заболею?

Глаза спрашивают меня о Солес, и я рассказываю, что Солес выехала из гардероба. Теперь мы делим постель. Вонь из бани последовала за ней в кровать. Неужели я уже больна? Я рассказываю, что инкубационный период начался в Сьерра-Леоне. Я привезла эту болезнь в себе оттуда, но, вернувшись домой, не избавилась от нее.

Зараза жила во мне, и она сделала меня безумной.

Он заразил меня.

Виктория предпочитает не называть психолога по имени. Ей приятно думать о глазах этой немолодой женщины, которые дают ей ощущение безопасности. Терапевт – это ее глаза, поэтому Виктория и называет ее – Глаза. В них Виктория может быть собой. Десятое марта.

Я рассказывала Глазам, как искрятся зимние утра. Черный асфальт и белые леса, деревья как колючие скелеты. Черно-белые, и березы одеты в иней. Черные ветки отягощены только что выпавшим снегом, а позади затянутого тучами неба – белый свет. Все вокруг – черно-белое!

Автобус снова останавливается на остановке, водитель выходит и открывает люк в автобусном боку. Наверное, какая-то неисправность. Виктория, решив воспользоваться случаем, снова вынимает ручку и начинает писать.

Двадцать пятое мая.

Германия и Дания связаны между собой. Северная Фрисландия, Шлезвиг-Гольштейн. Изнасилованная немецкими парнями на фестивале в Роскилле, а потом – датско-немецким выродком. Две страны красно-бело-черные. Орлы летают над плоскими полями, гадят на их серые лоскутные одеяла и садятся на Хельголанде, острове в Северной Фрисландии, куда бежали крысы, когда Дракула принес чуму в Бремен. Остров похож на датский флаг, скалы ржаво-красные, море пенится белым.

Автобус трогается. “Приношу свои извинения за задержку. Мы едем дальше, в Тюресё”.

За оставшиеся двадцать минут Виктория успевает прочитать дневник от корки до корки. Выйдя из автобуса, она садится на деревянную лавку на автобусной остановке и продолжает писать.

На ВВ рождаются дети, ВВ – это Bengt Bergman, а если поднести букву В к зеркалу, то получится восьмерка.

Восьмерка – число Гитлера, потому что Н – восьмая буква алфавита.

Сейчас 1988 год. Восемьдесят восьмой.

Хайль Гитлер!

Хайль Хельголанд!

Хайль Бергман!

Она укладывает свои вещи и спускается на дорожку, ведущую к дому, где живут Глаза.

Светлая гостиная на вилле в Тюресё. Солнце светит сквозь белый тюль, которым занавешена открытая дверь лоджии. Тюль медленно покачивается на ветру, с улицы доносятся щебетание птиц, крики чаек и гул соседской газонокосилки.

Виктория лежит на спине на нагретой солнцем кушетке, напротив нее сидит пожилая женщина.

Отпущение грехов. Инкубационный период для Виктории закончился. Больше он не повторится. А болезнь – напротив, она не воображаемая, она всегда была в Виктории, и Виктория наконец может рассказать о ней.

Она расскажет все, и, кажется, конца нет тому, что надо рассказать.

Виктория Бергман должна умереть.

Сначала она рассказывает о том, как в прошлом году объездила на поезде пол-Европы. Об оставшемся безымянным мужчине – Париж, комната с ковровым покрытием на стенах, тараканами на потолке и протекающими трубами. О четырехзвездочной гостинице на набережной в Ницце. О лежащем рядом с ней в постели мужчине – он был риелтором, от него пахло потом. О Цюрихе – но о городе она ничего не помнит, только снегопад, и ночные клубы, и что она дрочит какому-то мужику на скамейке в парке.

Она говорит Глазам, что уверена: внешняя боль может прогнать внутреннюю. Женщина не прерывает ее, дает выговориться. Если Виктории надо подумать, они просто сидят молча – Виктория молчит, старуха что-то записывает. Занавески покачиваются от дуновения ветра. Терапевт угощает Викторию кофе с печеньем. Виктория впервые ест что-то, с тех пор как покинула Копенгаген.

Виктория рассказывает о мужчине по имени Никос, которого она встретила в тот год, когда они ездили в Грецию. Она помнит его дорогие часы “ролекс”, надетые не на ту руку, и синий, почти почерневший ноготь на указательном пальце левой руки, и что от него пахло чесноком и лосьоном после бритья, но не помнит ни его лица, ни голоса.

Рассказывая, она старается быть честной. Но когда она говорит о том, что произошло в Греции, ей трудно оставаться деловой. Она сама слышит, насколько нелепо звучит ее рассказ.

Она тогда проснулась дома у Никоса и пошла на кухню выпить воды.

– За столом сидели Ханна и Йессика. Они закричали: “Возьми себя в руки!” Кричали, что от меня плохо пахнет, что ногти у меня обгрызены и больно царапаются, что у меня складки жира и тромбоз на ногах. И что я злюсь на Никоса. – Виктория делает паузу и смотрит на терапевта.

Старуха улыбается ей, как всегда, но глаза не улыбаются, они тревожны. Терапевт снимает очки, кладет их на столик перед диваном.

– Они правда так сказали?

Виктория кивает.

– На самом деле Ханна и Йессика – это не два человека, – говорит она – и вдруг словно понимает сама себя. – Это три человека.

Терапевт заинтересованно смотрит на нее.

– Три человека, – продолжает Виктория. – Один работает, очень обязательный и… ну, послушный и высокоморальный. Еще один – который анализирует, он умен и знает, что я должна делать, чтобы мне стало лучше. А еще один жалуется на меня, он как гвоздь в ботинке. Он напоминает мне обо всем, что я сделала, и меня мучают угрызения совести.

– Трудяга, аналитик и зануда. Хочешь сказать, что Ханна и Йессика – это два человека со многими свойствами?

– Н-нет. Они – два человека, которые три человека. – Виктория неуверенно смеется. – Бред? – Ну почему. Мне кажется, я понимаю.

Терапевт некоторое время молчит, потом спрашивает Викторию, не хочет ли та описать Солес.

Виктория раздумывает, но у нее, кажется, нет хорошего ответа.

– Она была мне нужна, – произносит она наконец.

– А Никос? Хочешь рассказать о нем?

Виктория снова смеется:

– Он хотел жениться на мне. Представляете? Обхохочешься.

Женщина молча сидит в кресле. Поменяла положение, подалась вперед. Как будто думает, что сказать.

На Викторию вдруг наваливается сонливость, она чувствует себя выжатой. Соседский мальчишка запускает змея – красный треугольник перемещается по небу то вперед, то назад.

Рассказывать становится не так просто, но Виктория чувствует, что хочет говорить дальше. Слова замедляются, и Виктории приходится делать усилие, чтобы не лгать. Ей стыдно перед Глазами. – Я хотела помучить его, – говорит она наконец и в тот же миг обретает великое спокойствие.

Виктория не может удержаться от кривой усмешки, но, увидев, что старуху, кажется, это совсем не позабавило, прикрывает рот, чтобы скрыть улыбку. Ей стыдно, и она делает усилие, чтобы снова зазвучал голос, который помогает ей рассказывать.

Когда терапевт позже выходит в туалет, Виктория соблазняется идеей заглянуть в ее записи. Едва оставшись одна, она раскрывает блокнот терапевта.

Переходный объект.

Африканская фетишистская маска, символизирует Солес.

Мягкая собачка, Люффарен, символизирует детские привязанности.

Какие? Не отец, не мать. Возможно – родственник или друг детства. Вероятнее всего, взрослый человек. Тетя Эльса?

Провалы в памяти. Напоминает диссоциативное расстройство личности / расщепление личности.

Виктория ничего не понимает. Очень скоро ее прерывают шаги в прихожей.

– Что такое переходный объект? – Виктория чувствует себя обманутой, потому что терапевт пишет вещи, о которых они не говорили.

Старуха снова садится.

– Переходный объект, – говорит она, – это предмет, который представляет кого-то или что-то, от чего человеку сложно отделить себя.

– Как что? – быстро спрашивает Виктория.

– Ну, когда мама отсутствует, ребенка может утешить мягкая игрушка или игрушка-одеяльце, потому что этот предмет как бы дает понять: мама здесь. Когда мама отсутствует, вместо нее остается этот предмет и помогает малышу преодолеть зависимость от мамы, перейти к самостоятельности.

Виктория все равно не понимает. Она ведь не ребенок, она совершеннолетний человек. Взрослый человек.

Ей не хватает Солес? Деревянная маска – переходный объект?

Люффарен, собачка из кроличьего меха. Виктория и не помнит, откуда она взялась.

– Что такое диссоциативное расстройство личности и расщепление личности?

Старуха улыбается. Виктории кажется, что у нее грустный вид. – Понимаю, ты заглянула в мой блокнот. То, что там написано, не есть истина в последней инстанции. – Терапевт кивает на лежащий на столе блокнот. – Там просто мои размышления о наших беседах.

– Но что значит диссоциативное расстройство личности и расщепление личности?

– Это значит, что в человеке живут несколько автономных личностей. Это… – Терапевт прерывает себя, становится серьезной. – Я не ставлю тебе диагноз, – продолжает она. – Я хочу, чтобы ты это понимала. Лучше смотри на это как на черты твоей личности. – Что вы имеете в виду?

– ДРЛ означает диссоциативное расстройство личности. Логическая самозащита, попытка мозга справиться с трудностями. Человек развивает в себе разные личости, самостоятельные. Отдельные друг от друга, чтобы оптимальным образом действовать в различных ситуациях.

“Что это значит? – думает Виктория. – Автономия, диссоциация, отделенность, самостоятельность?”

Она отделилась и действует самостоятельно, независимо от себя самой благодаря тем другим, которые в ней? Абсурд.

– Простите, – извиняется Виктория, – мы можем продолжить потом? Кажется, мне надо отдохнуть.

Она засыпает на диване и спит несколько часов. Когда она просыпается, на улице еще светло, шторы не шелохнутся, свет стал бледнее, вокруг тишина. Старуха вяжет, сидя в кресле.

Виктория спрашивает терапевта о Солес. Она реальна? Старуха отвечает, что Солес может оказаться пад черицей, но что она имеет в виду?

Ханна и Йессика существуют на самом деле, это ее одноклассницы из Сигтуны, но они есть и внутри нее, и они – Трудяга, Аналитик и Зануда.

Солес тоже существует на самом деле, эта девочка живет во Фритауне в Сьерра-Леоне, и в реальности ее зовут как-то по-другому. В то же время Solace Aim Nut есть внутри Виктории, и она – Помощник.

Сама же она – Рептилия, которая делает только то, что ей хорошо знакомо, и Лунатик, который видит, как проходит жизнь, – и бездействует. Рептилия ест и спит, а Лунатик стоит в стороне и смотрит, что делают другие части Виктории, – смотрит, но не вмешивается. Лунатик нравится ей меньше всего, но она знает, что он самый жизнеспособный и именно эту часть надо культивировать. Остальные следует изгнать.

Остается еще Девочка-ворона, и Виктория знает: эту часть изъять из нее невозможно.

Девочка-ворона не поддается контролю.

В понедельник они едут в Накку. Терапевт организовала медицинское обследование, которое подтвердит, что в детстве Виктория пережила сексуальные посягательства. У нее нет никакого желания подавать заявление на отца, но терапевт говорит, что заявление в полицию может подать врач.

Вероятно, ее направят в Управление судебной медицины в Сольне для более основательного обследования.

Виктория объясняла этой женщине, почему не хочет подавать заявление на отца. Бенгт Бергман для нее умер, к тому же она не выдержит встречи с ним на судебном процессе. Ее желание задокументировать нанесенный ей ущерб преследует другие цели.

Она хочет начать сначала, стать новой личностью, обрести новое имя и новую жизнь.

Терапевт говорит, что она станет новой личностью с новыми документами, если к тому есть достаточно веские основания. Поэтому-то им с Викторией и надо съездить в больницу.

Когда они заворачивают на парковку перед больницей Накки, Виктория уже планирует свое новое будущее.

Прошлого будущего никогда не существовало, потому что его отнял у нее Бенгт Бергман.

Но теперь у нее появится шанс начать сначала. Она получит новое имя, защищенный личный номер, она научится заботиться о себе, получит образование, найдет работу в каком-нибудь другом городе.

Она будет зарабатывать деньги и содержать себя сама. Может, выйдет замуж и родит ребенка.

Она станет нормальным человеком, каких миллионы.

Гамла Эншеде

Жанетт и София сидели в гостиной.

В Гамла Эншеде было темно, стояла почти абсолютная тишина, только с дороги доносились голоса каких-то подростков. Сквозь тощую, лишенную листьев, почти трагическую живую изгородь из татарской жимолости пробивался голубовато-серый свет из окна соседской гостиной: соседи, как почти все в это время, смотрели телевизор.

Жанетт поднялась, отошла к окну и опустила жалюзи, обошла диван и села рядом с Софией.

Она молча ждала. Пусть София решит, продолжат ли они говорить о работе (что, собственно, послужило предлогом для того, чтобы пригласить ее в гости) или перейдут к чему-то более личному.

К тому, что началось и продолжается между ними.

У Софии был несколько отсутствующий вид, однако она напомнила Жанетт о профиле преступника.

– Давай глянем? – Перегнувшись через подлокотник дивана, София достала из сумочки блокнот. – Я же ради этого и приехала.

– Давай, – согласилась Жанетт.

Она была разочарована: София предпочла говорить о работе. Но в любом случае время еще не такое позднее, подумала она. И Юхан сегодня ночует у приятеля. Другое тоже успеется. Жанетт откинулась на спинку и приготовилась слушать.

– Многое говорит за то, что преступник – человек со всеми признаками пограничного расстройства. – София полистала блокнот, словно что-то ища.

– Как это проявляется?

– Он не чувствует границы между собой и другими.

– Примерно как при шизофрении?

Жанетт отлично знала, что значит пограничное расстройство, но хотела, чтобы София развила мысль.

– Нет-нет, совсем не так. Тут все совершенно по-другому. Человек мыслит в ключе “или – или”, он делит весь мир на черное и белое. Добро и зло. Друзья и враги.

– То есть те, кто не являются его друзьями, автоматически становятся его врагами? Примерно как Джордж Буш выразился перед тем, как вторгся в Ирак? – улыбнулась Жанетт.

– Да, примерно так. – София улыбнулась ей в ответ.

– А как ты объяснишь жестокость убийств?

– Тут важно смотреть на событие – ну то есть на убийство – как на особый язык. Выражение чего-то. – Вот как. – Жанетт подумала об увиденном.

– Итак. Преступник инсценирует перед собой свою собственную драму, и мы должны понять, что пытается сказать этот человек своими на первый взгляд иррациональными действиями. – С рядовым воришкой разобраться проще. Крадет, чтобы добыть денег на наркоту.

– Конечно. Даже в нашем случае многое поддается толкованию, но кое-что меня озадачивает.

– Например?

– Для начала – я считаю, что убийства были спланированы.

– Я тоже в этом абсолютно убеждена.

– Но в то же время чрезмерная жестокость указывает на то, что убийства совершались в приступе ярости. – И о чем тогда это говорит? О желании власти?

– Именно. Сильнейшая потребность доминировать и полностью контролировать другого человека. Жертвы тщательно выбраны, но в то же время и случайны. Юные мальчики без документов.

– Похоже на садизм. Что скажешь?

– Что убийца испытывает глубокое удовлетворение, истязая своих жертв. Он наслаждается, созерцая их бессилие и беспомощность. Возможно, происходит даже сексуальная подзарядка. Настоящий садист не может испытать сексуальное удовлетворение по-другому. Иногда жертву держат где-то в заключении и насилие растянуто во времени. Такого рода изнасилования часто заканчиваются убийством, в этом нет ничего необычного. Подобные преступления чаще всего тщательно спланированы и не совершаются из-за внезапной вспышки ярости.

– Но зачем столько жестокости?

– Как я уже сказала, некоторые преступники получают удовлетворение, причиняя боль. Это может быть необходимой прелюдией к другим формам полового акта.

– А бальзамирование мальчика, которого мы нашли возле Данвикстулля?

– Мне кажется, это эксперимент. Случайная выдумка.

– Но что за человек мог сотворить такое?

– На этот вопрос есть столько же ответов, сколько есть преступников и – с этой точки зрения – психологов тоже. Я сейчас говорю вообще, безотносительно к убийствам мальчиков-иммигрантов.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, что такое поведение – следствие ранних нарушений личностного развития, произошедших из-за регулярного физического и психического насилия.

– Значит, преступник получается из жертвы?

– Да. Обычно преступник растет в условиях крайне авторитарного воспитания с применением насилия. Мать в таких семьях пассивна и уступчива. Возможно, в детстве преступник постоянно слышал угрозы родителей развестись и взял вину за развод на себя. Он рано выучился лгать, чтобы избежать побоев, ему приходилось вставать на сторону то одного родителя, то другого или заботиться о родителях в наиболее унизительных ситуациях. Ему приходилось утешать своих родителей, вместо того чтобы самому получать от них утешение. Возможно, он стал свидетелем попытки самоубийства. Он рано начал ввязываться в конфликты, пить и воровать, причем взрослые никак не реагировали на это. Короче, он всегда чувствовал себя нежеланным и ответственным за все.

– Значит, ты считаешь, что у всех преступников было ужасное детство?

– Я согласна с Алис Миллер.

– С кем?

– Был такой психолог. Она считала, что совершенно невозможно, чтобы человек, выросший в атмосфере искренности, уважения и тепла, когда-нибудь ощутил желание мучить слабых и лишать их жизни.

– В этом что-то есть. Но ты меня не убедила.

– Ну, я тоже иногда сомневаюсь. Существует доказанная связь между перепроизводством мужских половых гормонов и склонностью к сексуальным преступлениям. Недавно я читала материалы исследования о химической кастрации. Там говорилось, что люди, подвергнутые химической кастрации, не возвращаются к своему прежнему поведению. Можно также рассматривать физическое и сексуальное насилие, направленное на женщин и детей, как способ заявить о своей мужественности. Через насилие мужчина приобретает могущество и контроль, на которые общество, с его традициями гендера и власти, дает ему право. К тому же существует связь между общественными нормами и степенью перверсии, которая в упрощенном виде такова: чем больше общество склонно к двойной морали, тем благоприятнее почва для нарушения границ.

Все равно что со справочником разговаривать, подумала Жанетт. Холодные факты и кристально ясные объяснения громоздились друг на друга.

– Ладно, раз уж мы говорим об этом типе преступников, может, вернемся к Карлу и Линнее Лундстрём? – сделала попытку Жанетт. – Может ли человек, подвергнувшийся сексуальному посягательству в детстве, полностью забыть его?

– Да. – София ответила сразу, не раздумывая. – И клиническая практика, и исследования памяти подтверждают: сильная травма, произошедшая в детстве, может отложиться в памяти, но при этом не быть доступной. Проблемы в юридическом смысле начинаются, если такие воспоминания имеют своим результатом заявление в полицию: в этом случае надо подтвердить, что посягательство, о котором идет речь в заявлении, действительно имело место. Ведь нельзя закрывать глаза на то печальное обстоятельство, что за подобные деяния иногда обвиняют и даже осуждают невиновных.

Жанетт включилась в гонку, и у нее уже был готов следующий вопрос:

– А могут ли ребенка во время допроса подвести к рассказу о посягательстве, которого на самом деле не было?

София серьезно взглянула на нее:

– Детям иногда сложно оценить временные аспекты – например, когда случилось то или иное событие или как часто оно происходило. Им представляется, что им нечего рассказать такого, чего взрослые еще не знают, и они склонны скорее опустить сексуальные подробности, чем изложить все в деталях. Наша память объединяет интимное с нашим восприятием, с нашими ощущениями. То есть с тем, что мы видим, слышим и чувствуем.

– Можешь привести пару примеров?

– Пример из клинической практики. Девушка почувствовала запах семени своего бойфренда, поняла, что этот запах ей знаком. Переживание запустило процесс, в результате которого она вспомнила, что ее изнасиловал отец.

– А как ты объяснишь то, что Карл Лундстрём стал педофилом? – Некоторые люди могут лишь произносить слова, но речью не владеют. Можно произносить или писать слово “эмпатия”, но для некоторых оно не имеет смыслового наполнения. Тот, кто умеет только произносить слова, способен совершить самое страшное.

– Но как это можно скрывать?

– В семьях, где происходит инцест, границы между взрослыми и детьми нечетки и размыты. Все потребности удовлетворяются внутри семьи. Дочь меняется ролями с матерью и заменяет ее, например на кухне, но также и в постели. В таких семьях все делают вместе, и со стороны семья выглядит идеальной. Отношения сильно нарушены, и ребенку приходится удовлетворять потребности взрослых. Чаще ребенок принимает на себя ответственность за родителей, чем наоборот. Семья живет изолированно, даже если с виду ведет социальную жизнь. Чтобы избегать более пристального внимания, семья время от времени переезжает. Без сомнения, Карл Лундстрём сам жертва. И, цитируя Миллер, это трагедия – когда человек бьет своего ребенка, чтобы не думать, что творили с ним его собственные родители.

– Как по-твоему, что будет с Линнеей?

– По крайней мере пятьдесят процентов женщин, подвергшихся инцесту, совершали попытки самоубийства, часто уже в подростковом возрасте.

– Позволю себе цитату. “Есть много способов плакать: громко, тихо или не плакать вообще”.

– Кто это сказал?

– Не помню.

– А теперь что будем делать?

Жанетт и не заметила, как София положила ладонь на ее руку, и когда София потянулась поцеловать ее, это выглядело просто как продолжение объятия.

Жанетт снова пережила щекотку в животе – как тогда, в тот вечер, когда они стали близки.

Она хочет больше. Она хочет испытать всю Софию.

– Юхан сегодня ночует у приятеля, а ты выпила. Не хочешь прилечь?

– Хочу, – ответила София, взяла Жанетт за руку и потянула с дивана.

Квартал Крунуберг

Стокгольм может быть отвратительным. Неумолимый враждебный ветер, всепроникающий холод, от которого почти невозможно защититься.

Когда обитатели города просыпаются в зимнюю половину года, за окнами темно, темно, когда они едут на работу, и темно, когда они вечером возвращаются домой. Люди месяцами живут с постоянной, изматывающей нехваткой света, в ожидании весны-избавительницы. Они замыкаются, заползают в свой персональный мир, избегают смотреть в глаза близким просто так и не пускают в себя ничего, что может нарушить их мирок, на страже которого стоят айподы, цифровые плееры или мобильные телефоны.

В вагонах метро пугающая тишина. Любой звук, любой громкий разговор встречают враждебные взгляды или язвительные комментарии. Всякому, кто посмотрит на Стокгольм со стороны, королевская столица представится городом-призраком, где даже солнцу недостает энергии, чтобы пробить лучами серые, как сталь, тучи и хоть несколько часов посветить этим богом забытым людям.

С другой стороны, Стокгольм может быть дивно хорош в осеннем облачении. На Сёдер-Меларстранд замерли лодки-домики, подскакивают на прибое и храбро качаются на волнах, поднятых вульгарными моторками, водными скутерами, изысканными моторными парусниками, что возвращаются домой на Шеппсхольмен, или белыми паромами, идущими к Дроттнингхольму и древнему городу викингов на Бьёркё. Прозрачная чистая вода омывает серые и ржаво-красные кручи на островах в центре города, и гнутся деревья, все в желто-красно-зеленых пятнистых узорах.

Небо было высоким и ясно-синим в первый раз за несколько недель, и Жанетт долго ехала вдоль причалов набережной Меларен.

Она была как пьяная.

Ночь была фантастической. Жанетт казалось, что она ощущает запах Софии, словно та все еще рядом с ней.

Как ток высокого напряжения, подумала Жанетт.

Прикосновения Софии как будто зарядили ее энергией. Непрерывно искрящий красный пульс.

Они то говорили, то любили друг друга часов до четырех, когда Жанетт, вся в поту и задыхаясь, рассмеялась и сказала, что чувствует себя влюбленным подростком, но надо подумать и о завтрашнем дне.

На руке Софии она уснула спокойно, как ребенок.

Когда Жанетт вошла в кабинет Хуртига, он чистил служебный пистолет. Зиг-зауэр, девять миллиметров. Вид у Хуртига был нерадостный.

– Уход за оружием? – усмехнулась Жанетт.

– Смейся-смейся, – буркнул Хуртиг. – После обеда тебе тоже придется спуститься пострелять. Ты что, не читала объявление? – Он вставил магазин, поставил пистолет на предохранитель и сунул оружие назад, в кобуру.

– Нет, не читала. Сегодня после обеда?

– Ага. Мы с тобой должны быть в тире в три часа.

– Тогда почисть и мой тоже. У тебя это гораздо лучше выходит.

Жанетт сбегала к себе в кабинет и принесла пистолет, который хранила в ящике письменного стола.

– Так что нам известно о Фредрике Грюневальд? – спросила она, протягивая оружие Хуртигу.

– Родилась в Стокгольме, – начал Хуртиг словно между делом, расстегивая кобуру и вынимая пистолет. – Родители живут в Стоксунде и никак не контактировали с ней последние девять лет. – Хуртиг проворно разобрал оружие на детали и продолжил: – Своими спекуляциями она уничтожила большую часть семейного состояния.

– Как это?

– Фредрика без ведома родителей закачала все, что у них было, почти сорок миллионов, в несколько новых предприятий. Помнишь wardrobe.com?

– Н-ну… слабо. – Жанетт подумала. – Это не один из тех интернет-магазинов, которые сначала превозносят, а потом обрушивают их акции на бирже?

Хуртиг кивнул, взял на тряпку немного оружейного масла и принялся начищать пистолет.

– Именно. Идея была – продавать одежду через интернет, но все кончилось долгами в несколько сотен миллионов. Грюневальды оказались среди тех, кто пострадал сильнее всего.

– И во всем была виновата Фредрика?

– Так считают ее родители, а я не знаю. В любом случае им сейчас, кажется, неплохо живется. Они так и живут на вилле, а машины на подъездной дорожке стоят не меньше пары миллионов. – Они могли бы по какой-нибудь причине хотеть избавиться от Фредрики?

– Вряд ли. После краха на бирже она избегала родителей. Они думают – потому, что ей стыдно.

– На что она жила? Ведь даже если она была бездомной, ей требовались какие-то деньги.

– Ее отец рассказывал, что он, несмотря ни на что, жалел дочь и каждый месяц клал ей на счет пять тысяч. Так что вот тебе и объяснение.

– Значит, тут ничего странного.

– Насколько я вижу – нет. Беспечное детство. Хорошие оценки, потом – гимназия в школе-интернате.

– Мужчина или дети?

Хуртиг с отсутствующим видом продолжал начищать пистолет, и Жанетт подумала, что уход за оружием для него сродни медитации.

– Детей нет, – продолжил он, – и, по словам родителей, отношений с мужчиной тоже. Во всяком случае, о которых им было бы известно.

– Может, я консервативна, но, по-моему, это странновато. Ну хоть какой-нибудь мужик должен же был возникнуть за все эти годы. – Может, она была лесбиянкой и не хотела говорить об этом родителям. В этих кругах у людей довольно ограниченные взгляды.

Хуртиг вернул на место последние детали и положил пистолет на стол.

– Это возможная причина, но не мотив убивать ее, так ведь?

Рассматривая коллегу, Жанетт вдруг заметила шутовское выражение лица – верный признак, что у него туз в рукаве. Он всегда приберегал что-то под конец и выбрасывал это что-то как бы мимоходом.

– Ну и?.. Что ты припрятал? Я же тебя знаю. – Жанетт улыбнулась Хуртигу.

– Угадай, кто ходил в тот же класс, что и Фредрика Грюневальд. – Хуртиг выдвинул ящик стола, достал оттуда стопку документов, положил ее на колени и небрежно глянул в окно. – У меня есть кое-какие догадки. Говори. – Он протянул Жанетт несколько листов. – Вот это списки учеников, посещавших учебное заведение Сигтуны в те годы, когда там училась Фредрика.

– Да, но кто они? Они проходили в наших документах? – Жанетт принялась перелистывать документы.

– Аннет Лундстрём.

– Аннет Лундстрём? – Жанетт вопросительно посмотрела на Хуртига, и тот улыбнулся ее изумленной физиономии.

Словно кто-то открыл окно и впустил в помещение свежего воздуха.

Солнце светило в окно Жанетт, когда она приступила к чтению документов из стопки Хуртига.

Документами оказались классные листы из гимназии Сигтуны за те годы, когда там учились Шарлотта Сильверберг, Аннет Лундстрём, Генриетта Нордлунд, Фредрика Грюневальд и Виктория Бергман.

Быстро просмотрев списки учеников, Жанетт заметила, что у Аннет Лундстрём в те годы не было второго имени.

Значит, они с Карлом выбрали ей второе имя, когда поженились, подумала Жанетт.

Итак, Аннет и Фредрика – одноклассницы.

У Аннет светлые волосы, а некоторые свидетели из пещеры под церковью Святого Юханнеса указывали, что видели возле палатки Фредрики красивую блондинку.

А вот Бёрье – мужчина, который показывал дорогу этой блондинке и предположительно может идентифицировать ее, – куда-то пропал.

Не вызвать ли Аннет Лундстрём на допрос? Проверить ее алиби, а может, даже устроить очную ставку со свидетелями? Но так она откроет свои подозрения Аннет, и продолжать следствие станет труднее. Любой адвокат добьется ее освобождения быстрее, чем я выговорю слово “бездомный”, подумала Жанетт.

Нет, лучше подождать. Пусть Аннет побудет в подвешенном состоянии, в неизвестности, пока Бёрье не всплывет. А вот позвать Аннет под предлогом беседы о посягательствах на Линнею она сможет.

Можно соврать, сказать, что ее попросил об этом Ларс Миккельсен. Что именно сейчас он по горло занят другими делами и ему нужна помощь Жанетт. Может сработать.

Значит, так и сделаем, подумала Жанетт, еще не зная, что ее энтузиазм затормозит расследование вернее, чем ускорит его, и станет косвенной причиной человеческих страданий, которых можно было бы избежать.

А тренировка по стрельбе прошла следующим образом. Результат у Жанетт вышел близким к нижней границе, Хуртиг же блистал, и почти все его пули ушли в яблочко.

Посмеявшись над Жанетт, Хуртиг объявил, что счастлив, что им почти никогда не приходится применять служебное оружие. Оказаться рядом с ней во время перестрелки значило бы подвергнуться серьезной опасности.

Озеро Клара

Кеннет фон Квист провел ладонью по лицу. Маленькая проблема превратилась в большую. Может быть, даже неразрешимую.

Он понял наконец, что оказался виновным в длинном списке ошибок.

Он был полезным идиотом, прикрывавшим Пео Сильверберга и Карла Лундстрёма. Он, дурак, годами вел жизнь оголтелого карьериста, который бегает по чужим делам. И что он за это получил?

Что, если Карл Лундстрём и Пео Сильверберг и в самом деле виновны? А он уже начал подозревать, что так и есть.

При прошлом начальнике управления, Герте Берг линде, все было так просто. Все всех знали, и достаточно было поддерживать отношения с правильными людьми, чтобы получать перспективные задания и карабкаться вверх по служебной лестнице.

Лундстрём и Сильверберг были близкими друзьями и Герта Берглинда, и адвоката Вигго Дюрера.

После того как пост занял Деннис Биллинг, сотрудничество с полицией стало не таким гладким.

Когда дело касалось Жанетт Чильберг, он мог заранее продумать, как не поссориться с ней, а также как направить ее интересы в другую сторону, хотя бы до поры. Это дало бы ему время, чтобы решить проблему с Вигго Дюрером и семейством Лундстрёмов.

Одним выстрелом – двух зайцев, подумал фон Квист. Пора исправлять ошибки.

В полицейском управлении ни для кого, кажется, не секрет, что Жанетт Чильберг с сержантом Йенсом Хуртигом на поводке ведет частное расследование закрытых дел об убитых мальчиках-иммигрантах. Слухи об этом достигли прокурора Кеннета фон Квиста.

Знал он и о том, что ведется неофициальный розыск дочери Бенгта Бергмана, что все документы, касающиеся Виктории Бергман, засекречены и что суд Накки не отдал их комиссару Чильберг.

Вот тут-то он и припрятал туз в рукаве. Он знает, как добыть эти сведения, и знает, как их употребить.

Набирая номер своего коллеги из суда Накки, фон Квист почувствовал себя лучше – впервые за долгое время. Мысль его была столь же хитроумной, сколь и простой и основывалась на том, что исключение из юридических правил всегда возможно, пока участники помалкивают о нем. То есть коллега из Накки разомкнет уста, а Жанетт Чильберг от благодарности будет целовать ему, фон Квисту, ноги.

Через пять минут фон Квист с довольным видом откинулся на спинку кресла, сцепил руки на затылке и положил ноги на стол. Вот и все, подумал он. Остаются только Ульрика Вендин и Линнея Лундстрём.

Что они там нарассказывали полицейским и психологу?

Надо признать, что об этом он понятия не имеет, во всяком случае, что касается Ульрики Вендин. Линнея Лундстрём, вероятно, рассказала что-то компрометирующее о Вигго Дюрере, но фон Квист не знал, что именно, и опасался худшего. – Соплячка чертова, – буркнул прокурор, думая об Ульрике Вендин.

Он знал, что девушка встречалась и с Жанетт Чильберг, и с Софией Цеттерлунд, нарушив тем самым негласный договор. Пятидесяти тысяч, которые должны были заткнуть ей рот, явно не хватило.

Надо встретиться с Ульрикой, дать ей понять, с какими силами она имеет дело. Пусть этим займется Вигго, подумал фон Квист, после чего спустил ноги со стола, поправил костюм и выпрямился в кресле.

Прокурор полистал телефонную книжку и, найдя то, что искал, набрал номер старинного приятеля. Так или иначе, но они должны заставить Ульрику Вендин и Линнею Лундстрём замолчать.

Чего бы это ни стоило.

Площадь Греты Гарбо

Бывший частный предприниматель Ральф Бёрье Перссон, основатель торгового предприятия “Строительная компания Перссона”, стал бездомным четыре года назад. Его судьба немногим отличалась от судьбы других таких же. Все начиналось хорошо – перспективная фирма, множество удачных контрактов, новый дом, новая машина, еще больше работы. У Ральфа были красавица жена и дочь, которой он невероятно гордился. Жизнь била ключом. Но конкуренция усилилась, на горизонте появились криминальные банды с предложением дешевой нелегальной рабочей силы из Польши и Прибалтики, и все покатилось по наклонной плоскости. Деньги перестали притекать с прежней скоростью, стопка неоплаченных счетов росла, и Ральфу стало не по силам содержать машину и дом.

В конце концов жена забрала дочь и ушла от Бёрье, и он остался в тесной однушке в Хагсетре.

Телефон, который раньше раскалялся, теперь молчал, а те, кого Бёрье прежде называл друзьями, или пропали, или просто не хотели иметь с ним дело.

Однажды вечером Бёрье вышел за покупками и не вернулся домой. То, что поначалу задумывалось как прогулка вокруг площади в Хагсетре, все еще продолжалось.

Сейчас он стоял перед винным магазином на Фолькунгагатан. Было начало одиннадцатого. В руке Бёрье держал темный целлофановый пакет с шестью банками крепкого пива. “Норрландс Гюльд”, содержание алкоголя – семь процентов. Бёрье открыл первую банку, поклялся себе, что в последний раз пьет на завтрак, что он наведет порядок в своей жизни, вот только уймет дрожь в руках. Ему нужно лишь немного пива, чтобы прийти в себя. Имея потребность в авансе – потребность человека, привыкшего к самообману, – он решил вознаградить себя пивом. Теперь-то он начнет все сначала.

Обещание было дано и в ту же секунду сдержано.

Когда он допьет пиво и жить станет немного проще, он первым делом сядет в метро, поедет в полицейский участок на Бергсгатан и расскажет о том, что произошло в пещере под церковью Святого Юханнеса.

Разумеется, он читал в газетах об убийстве Графини и сознавал, что это он показал убийце дорогу. Но действительно ли та блондинка, немногим старше его собственной дочери, могла учинить зверскую расправу над его сестрой по несчастью? Час от часу не легче. Такая молодая – и уже так исполнена ненависти.

Пиво было тепловатым, но дело свое сделало. Бёрье опустошил банку одним долгим глотком.

Он медленно двинулся на восток, возле “Брёдерна Ульссонс” свернул направо, на Сёдермальмсгатан, и дальше, к площади Греты Гарбо, неподалеку от той самой школы, куда ходила в детстве эта актриса-затворница.

Круглая площадь выложена булыжником и обсажена грабом и конским каштаном.

Ральф Бёрье Перссон отыскал скамейку в тени, сел и задумался, что же он скажет в полиции.

Он вертел эту мысль так и сяк и наконец понял: он – единственный, кто видел убийцу Фредрики Грюневальд.

Он может описать плащ, в котором была эта женщина.

Рассказать о ее низком голосе. О нездешнем акценте.

О ее синих глазах – глазах немолодой женщины.

Бёрье читал все газеты, писавшие об убийстве, и знал, что расследование ведет Жанетт Чильберг. Ее-то он и спросит у дежурного в полицейском участке. Но ему было страшно. После многих месяцев, проведенных на улице, он панически боялся полицейских. Может, лучше написать письмо в полицию?

Бёрье вынул из внутреннего кармана ежедневник, вырвал чистый лист и положил его на кожаную обложку. Достал из кармана пальто ручку и задумался: что писать? Как составить фразу? Что может оказаться важным?

Женщина предложила ему деньги в благодарность за то, что он проводит ее к пещере. Когда она вынула кошелек, он заметил кое-что интересное. Если бы он сам был полицейским и расследовал убийство, именно эта замеченная деталь имела бы наибольшую важность, поскольку сильно сократила бы круг подозреваемых.

Он стал писать и написал достаточно, чтобы никто не истолковал превратно то, что он имел в виду.

Ральф Бёрье Перссон нагнулся, чтобы достать еще пива. Почувствовав, как ремень врезался в живот, он потянулся, ухватил угол пакета – и тут что-то ударило его в грудь.

Яркая вспышка перед глазами. Бёрье завалился на бок, сполз со скамейки и остался лежать на спине, все еще сжимая в руке бумажку.

Идущий от земли холод проник в голову и встретился с теплотой опьянения. Бёрье вздрогнул, а потом мир взорвался.

Как будто его голова угодила прямо под колеса поезда.

Квартал Крунуберг

Аннет Лундстрём не раскусила лжи и приехала на следующий же день.

Когда Жанетт позвонила ей и спросила, не сможет ли она прийти для дополнительной беседы, касающейся отношения Карла с их дочерью Линнеей, голос Аннет звучал удивленно – женщина как будто чего-то ждала.

Жанетт поздоровалась и подвинула ей стул:

– Кофе?

Аннет покачала головой и села.

Жанетт заметила, что вид у нее нервный, подавленный. – Разве расследование после смерти Карла не закрыли? И почему не Миккельсен…

– Сейчас объясню, – перебила Жанетт. – Я связывалась с Софией Цеттерлунд. Ну, вы знаете – она лечит Линнею.

– Разумеется. Линнея была у нее всего пару дней назад, а потом она приходила к нам домой.

– София была у вас дома?

– Да. Мы немного поговорили, посмотрели рисунки Линнеи. – Да-да, разумеется… Полагаю, как часть терапии. – Жанетт поразмыслила. Сначала она решила повременить с вопросами, касающимися Фредрики Грюневальд и отношения к ней Аннет, но случай вдруг показался Жанетт подходящим. – Но есть еще кое-что, о чем я хотела бы поговорить с вами. Что вы думаете о Фредрике Грюневальд? – Жанетт внимательно следила за реакцией Аннет.

Аннет Лундстрём наморщила лоб и покачала головой. – О Фредрике? – спросила она, и Жанетт решила, что она удивилась по-настоящему.

– Да, именно. О вашей бывшей однокласснице из Сигтуны, – уточнила Жанетт.

– А что с ней? Какое отношение она имеет к Карлу и Линнее? – Аннет Лундстрём откинулась на спинку стула и упрямо скрестила руки на груди.

Жанетт кивнула и стала ждать, чтобы гостья продолжила сама. – Что мне сказать? Мы ходили в один класс три года, а потом не виделись.

– Никогда?

– Насколько я помню, да. В прошлом году у нас была встреча одноклассников, но Фредрика не пришла, и я понятия не имею… – Аннет замолчала.

– Если я правильно поняла, вы также не знаете, где она сейчас?

– Нет, не знаю. А должна?

– Это зависит от того, читаете ли вы газеты. Что вы можете рассказать о ней?

– Что вы имеете в виду? Какой она была в гимназии? Это же было двадцать пять лет назад.

– И все же попытайтесь вспомнить, – настаивала Жанетт. – И может быть, вы все-таки хотите кофе?

Аннет кивнула. Жанетт нажала на кнопку селектора и попросила Хуртига принести две чашки кофе.

– Ну, мы не так много общались. У нас были разные компании, Фредрика водилась с популярными девочками. Такая крутая компания – понимаете, что я имею в виду?

Жанетт кивком подтвердила, что все понимает, а потом жестом попросила продолжать.

– Насколько я помню, Фредрика завела себе подпевал. – Аннет задумчиво помолчала, пока Жанетт доставала блокнот и записывала имена. – Это допрос?

– Ни в коем случае, но мне нужна ваша помощь…

Без стука вошел Хуртиг, поставил на стол две чашки с дымящимся кофе.

– Спасибо. Пришли фотографии класса?

– Завтра утром будут у тебя на столе.

У Хуртига был кислый вид. Ему явно не нравилась роль мальчика на побегушках.

– Вы хотите знать, что я думаю о Фредрике Грюневальд! – прошипела Аннет, когда за Хуртигом закрылась дверь. – Фредрика была настоящей свиньей, умела добиваться, чтобы все делалось, как она хочет. Целый штат преданных лакеев, которые всегда готовы были встать за нее горой! – Аннет вдруг заговорила агрессивно.

Вы не помните, как их звали, этих лакеев? – Жанетт налила себе молока и пододвинула пакет гостье.

– Они сменяли друг друга, но самыми верными были Регина, Генриетта и Шарлотта. – Аннет налила молока в кофе, взяла ложечку, помешала.

– Помните фамилии?

– Дайте подумать. Генриетта Нордлунд и Шарлотта… – Аннетт отпила кофе и посмотрела в потолок. – Что-то простое. Ханссон, Ларссон или Карлссон. Нет, не помню.

– Остается Регина. Можете вспомнить фамилию? – Жанетт подалась вперед. Ей не хотелось действовать слишком настойчиво, но у нее было сильнейшее чувство, что ответ крайне важен. – Седер! – Аннет улыбнулась в первый раз с тех пор, как пришла. – Вот как ее звали. Регина Седер…

Не отрывая глаз от блокнота, Жанетт спросила как бы между прочим:

– Вы только что сказали, что Фредрика была настоящей свиньей. Почему?

Жанетт украдкой взглянула на гостью, пытаясь определить ее реакцию, но у Аннет на лице не дрогнул ни единый мускул. – Ничего особенного не вспомню, но они были злые. Все боялись оказаться объектом их шалостей.

– Шалостей? Мне кажется, это звучит не так уж серьезно. – Да, последние проделки и не были особо серьезными. Девочки перешли границу всего однажды.

– И что произошло?

– К нам поступили две-три новые девочки, не помню, как их звали. Их предполагалось унизить, все пошло кувырком, но подробностей я не знаю. – Аннет замолчала, посмотрела в окно, поправила волосы. – А почему вы вообще спрашиваете о Фредрике?

– Потому что она мертва. Ее убили, и нам надо выяснить обстоятельства ее жизни.

У Аннет сделался совершенно растерянный вид.

– Убили? Но это же отвратительно! Кто мог сотворить такое? – Глаза Аннет как будто застыли.

У Жанетт появилось сильнейшее чувство, что Аннет знает больше, чем притворяется, однако отпустила ее, задав еще несколько вопросов.

У ответившей ей женщины был усталый голос:

– Дом Седеров. Это Беатрис, я слушаю.

Жанетт показалось, что у женщины заплетается язык – как у пьяной или под действием сильных лекарств.

– Здравствуйте. Меня зовут Жанетт Чильберг, я хотела бы поговорить с Региной.

На том конце несколько секунд молчали, потом женщина снова заговорила:

– К сожалению, Регины нет, но, может быть, я смогу помочь? Что вы хотели спросить?

На заднем плане слышался шум работающего телевизора или радио, смешанный со звуком чего-то, что Жанетт определила как газонокосилку.

– Я уже сказала, что меня зовут Жанетт, я комиссар уголовной полиции Стокгольма. Мне нужно связаться с Региной. Когда она вернется?

– Регина отдыхает во Франции. Ей пришлось тяжело после несчастья с сыном… – Женщина шмыгнула носом, и Жанетт услышала, как она сморкается.

– Соболезную. Это случилось недавно?

– Да. Он… то есть Юнатан утонул… – Женщина сбилась. Жанетт ждала продолжения. – Но вы ведь не поэтому звоните? Что вы хотели?

Жанетт глубоко вдохнула и сказала:

– Вообще я хотела поговорить с Региной, но если ей пока нельзя позвонить… Действительно ли Регина посещала учебное заведение в Сигтуне?

– Да, конечно. Там учились все члены нашей семьи. Это прекрасная школа с благородными традициями.

– Да, это мне известно. – Жанетт понадеялась, что собеседница не расслышала ее неуместного сарказма. – Еще я слышала, что на третий год обучения Регины там произошло нечто не слишком приятное.

– И что же вы слышали?

У Жанетт появилось ощущение, что женщина собралась. – Об этом я и хотела поговорить с Региной, но, может быть, вы мне поможете?

– Думаю, вы имеете в виду случай с теми девочками? Где заводилой была Фредрика Грюневальд?

Да, именно его. Так что же там произошло?

– Совершенно отвратительный случай, нельзя было его замалчивать. Но, насколько я понимаю, отец Фредрики близко дружил с директором и к тому же был самым щедрым спонсором школы. Вот и все. – Беатрис Седер вздохнула. – Но вы ведь и так обо всем знаете?

– Разумеется, – соврала Жанетт, – но я все же хотела бы, чтобы вы рассказали мне, что там случилось. Если вы в состоянии, конечно. – Жанетт нагнулась и нажала кнопку диктофона.

Рассказ Беатрис Седер оказался рассказом об унижении. О том, как девочки-подростки, ведомые деспотичным лидером, подбили друг дружку на такое, чего поодиночке никогда бы не сделали. В первую неделю нового учебного года Фредрика Грюневальд и ее приспешницы велели трем девочкам пройти весьма неаппетитную церемонию посвящения новичков. Нарядившись в темные балахоны и самодельные поросячьи маски, они ввели новеньких в сарай и окатили ледяной водой.

– Против этого моя Регина ничего не имела, но то, что случилось потом, было полностью идеей Фредрики.

– А что случилось потом?

– Их заставили есть собачье дерьмо. – У Беатрис задрожал голос.

Жанетт ощутила пустоту внутри.

– Погодите-ка… Что вы сказали?

Несколько секунд было тихо.

– Помет. – Голос женщины окреп. – Мне дурно делается, когда я думаю об этом.

Одно-единственное слово полностью опустошило Жанетт. Она ощутила, как мозг становится на нижнюю отметку, обновляется и запускается по новой.

Собачье дерьмо. Об этом Шарлотта Сильверберг не упомянула ни словом. Но это, кажется, неудивительно.

– Расскажите дальше. Я слушаю.

– Да там не так уж много осталось. Две девочки упали в обморок, а третья ела, ее потом вырвало.

Беатрис Седер рассказывала, Жанетт с отвращением слушала.

Виктория Бергман, думала она. И две девочки, все еще безымянные.

– Во всем обвинили Фредрику Грюневальд, Генриетту Нордлунд и Шарлотту Ханссон вместе с моей Региной. – Беатрис глубоко вздохнула. – Но замешаны были и другие, и Регина не была заводилой.

– Вы сказали, что фамилия Шарлотты – Ханссон?

– Да. Но сейчас у нее другая фамилия. Она вышла замуж лет пятнадцать – двадцать назад. – Женщина замолчала.

– Да?

– Боже мой, как же я об этом не подумала!

– О чем?

– Она вышла замуж за Сильверберга – того самого, которого нашли мертвым. Какая глупость…

– А Генриетта? – перебила Жанетт, чтобы не обсуждать частных случаев.

Ответ последовал сразу, чуть ли не одновременно с вопросом. – Она вышла замуж за человека по имени Вигго Дюрер. Но Генриетта погибла в автокатастрофе в прошлом году, в Сконе.

Две новости в одной, подумала Жанетт.

Снова Дюрер.

Значит, его погибшая жена – та самая Генриетта.

Элементы головоломки начинали становиться на место, и картинка медленно, но верно складывалась.

Жанетт была уверена, что убийца Пера-Улы Сильверберга и Фредрики Грюневальд присутствовал в этой человеческой комбинации, которая пополнилась теперь еще двумя именами. Жанетт опустила глаза в свой блокнот.

Шарлотта Ханссон, ныне Шарлотта Сильверберг.

Замужем/вдова Пера-Улы Сильверберга.

Генриетта Нордлунд, впоследствии Дюрер.

Брак с Вигго Дюрером. Погибла.

Фредрика, Регина, Генриетта и Шарлотта. Очаровательная компания гадких девчонок, подумала Жанетт.

А теперь – к самому главному.

– Вы помните, как звали девочек, которых подвергли посвящению?

– Нет, к сожалению… Это было так давно.

Прежде чем они закончили разговор, Беатрис пообещала, что позвонит, если вспомнит что-нибудь еще, и попросит Регину связаться с Жанетт, когда она вернется из отпуска.

Жанетт отложила телефон и выключила диктофон. Тут открылась дверь, и Хуртиг просунул голову в кабинет.

Не помешаю? – Вид у него был серьезный.

– Нет, что ты. – Жанетт крутнулась в кресле в его сторону. – Насколько важен последний свидетель в расследовании убийства? – начал Хуртиг. – Что ты имеешь в виду?

– Бёрье Перссон, человек, которого видели в пещере перед тем, как Фредрику Грюневальд нашли убитой, мертв. – Что?!

– Умер сегодня днем, инфаркт. Звонили из больницы Сёдера, когда поняли, что он в розыске. У него в руке была бумажка, я отправил за ней Олунда и Шварца. Они только что вернулись.

– Что за бумажка?

Хуртиг вошел в кабинет и приблизился к столу.

– Вот. – Он положил перед Жанетт вырванный из ежедневника листок.

Аккуратным почерком:

Жанетт Чильберг, полиция Стокгольма.

Мне кажется, я знаю, кто лишил жизни Фредрику Грюневальд, называемую также Графиней, в пещере под церковью Святого Юханнеса.

Однако я ссылаюсь на свое право остаться анонимным, ибо не желаю иметь дело с правоохранительной системой.

Тот, кого вы ищете, – женщина с длинными светлыми волосами, на которой во время убийства был синий плащ. Она среднего роста, у нее синие глаза и стройное тело.

В остальном я нахожу бессмысленным говорить что-либо еще о ее внешности, поскольку такое описание будет скорее моей личной оценкой, нежели перечислением фактов.

В то же время у нее есть особая примета, которая должна заинтересовать вас.

На правой руке у нее не хватает безымянного пальца.

Вита Берген

Простить – это очень много, думала она. Но понять и не простить – это гораздо больше.

Когда ты не только видишь почему, но и понимаешь всю цепочку событий, которые привели в конце концов к болезни, то голова кружится. Кто называет это первородным грехом, кто – предопределением, но на самом деле это лишь холодная, как лед, лишенная сантиментов последовательность событий.

Лавина. Круги на воде после брошенного камня. Проволока, натянутая в самом темном месте велосипедной дорожки, опрометчивое слово и пощечина в пылу минуты.

Иногда речь идет об умышленном, сознательном деянии, где последствие – один параметр, а собственное удовлетворение – другой. В том бесчувственном состоянии, где “эмпатия” – просто слово, семь букв без смыслового содержания, приближаешься к злу.

Отрицаешь все человечество и дичаешь. Голос становится глухим, меняется рисунок движений, взгляд делается мертвым.

Она беспокойно ходила взад-вперед по гостиной, потом пошла в ванную и вынула из шкафчика упаковку успокоительного. Налила воды, приняла две таблетки пароксетина, запила, суетливо сглотнула. Скоро все кончится, подумала она. Жанетт Чильберг знает, что убийца – Виктория Бергман.

– Нет, не знает, – сказала она сама себе вслух. – И Виктории Бергман не существует. – Но эти слова были напрасным притворством. Голос был здесь и звучал громче, чем когда-либо.

…на самом деле это как зажмуриться, и задержать дыхание, и притвориться, что там, снаружи, ничего нет – вот холод есть, хотя дверь удерживает его снаружи, и можно понежиться на диване в обставленной по-деревенски гостиной с деревянными панелями, с попкорном и соком, который называется Rose’s Lime и который на самом деле – содовая…

Она снова вышла из гостиной в кухню. В глазах мелькали мошки, как при начале мигрени.

На диктофоне горел красный огонек – аппарат все еще был в режиме записи.

Она держала диктофон перед собой, руки дрожали, она вся взмокла и, словно выйдя из своего тела, смотрела на саму себя, стоящую у стола.

…но это работает – размешать в напитке немного сахара и сказать приятелям, что такой и должен быть вкус у настоящего сока, хотя все понимают, что ты врешь, и в один прекрасный день тебе двинут за это в челюсть. Но в тот момент это не важно, потому что тебе хорошо, по телевизору покажут интересное кино, и все довольны и счастливы – ведь не здесь идет война, а в Черной Африке. И еда на столе, хотя вкус у нее странноватый, если вдуматься, но лучше этого не делать, потому что тогда разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи…

София словно бы находилась в двух местах одновременно.

Стоя у стола – и где-то в голове девочки. Голос был глухим и монотонным, он эхом отдавался в ней каждый раз, когда начинал резонировать между стенами кухни.

…разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи, а там не найдут ничего такого, а просто отправят назад, домой, на заднем сиденье холодной машины. Человек – чертов трус, который не может продемонстрировать хоть немного силы, а только сидит, прикинувшись дурачком, хотя у него гости и все такое, и вот грог подернулся пленкой, и гости, наверное, недоумевают, в чем дело, хотя именно этого ты и добивался. Да что же, черт возьми, происходит – девочка ноет, все жалуется на боль в животе и кричит-кричит-кричит, пока машина не отъезжает, и обещают скоро вернуться, потому что все пройдет, она перевозбудилась и немного разнервничалась, не обращайте внимания, все разрешится, как разрешается запор, если принять инжирного масла…

Когда она работала над тем, чтобы понять Викторию Бергман, записанные на диктофон монологи сработали как катализатор, но теперь все было наоборот.

Воспоминания содержали объяснения и ответы. Они стали руководством, инструкцией по эксплуатации.

…потом все хорошо и праздник продолжается, с гитарами и скрипками, со всеми этими паскудными “хэлло!” и похлопываниями по плечу, и вид не такой кислый. И поздний ужин, когда солнце восходит за уборной Шёбломов, и щуки играют в заливе, и нож такой острый, когда держишь его в руке. Все кричат и спрашивают, что там делает эта чертовка, а ты режешь руки так, что кровь вырывается тугой струей, красная и чистая, и ты способна на нечто большее, чем грандиозный рекорд по прыжкам в длину, где единственный соперник на три года моложе и с заячьей губой, хоть и не знал об этом, а говорил, что так и должно быть, и потому что ты знала, что он знал, что сок не был соком, а был содовой, ты держала язык за зубами и прыгала так, словно от этого зависела твоя жизнь, хотя на самом деле это была просто игра, про которую взрослые думали – как здорово смотреть на малышей: такие милые – и такие умненькие и многообещающие…

С улицы донесся громкий звук, и голос умолк. София, словно очнувшись ото сна, выключила диктофон и огляделась.

Пустой бугристый блистер пароксетина на столе, загаженный пол – везде отпечатки грязных подошв. София встала, вышла в прихожую. Ботинки оказались влажными, запачканными землей и мелкими камешками.

Значит, она все-таки снова выходила на улицу.

Вернувшись на кухню, она увидела, что кто-то, может быть – она сама, накрыл стол на пять человек, и даже с распределением мест.

Она склонилась над столом и стала читать карточки. Слева должны были сидеть Солес и Ханна, справа от Софии должна была сидеть Йессика. В торце стола она разместила Викторию.

“Ханна и Йессика? – подумала она. – Что им здесь делать?” Ханне и Йессике, которых она не видела с тех пор, как сбежала от них в Париже двадцать лет назад?

София опустилась на пол, и тут оказалось, что в руке у нее черная перьевая ручка. София легла на бок, посмотрела в белый потолок. В прихожей зазвонил телефон – как сквозь толщу воды.

София и не думала отвечать. Она закрыла глаза.

Она успела включить диктофон прежде, чем рев в голове затопил остальные звуки.

…многообещающие – они станут инженерами и учеными и уж точно не окажутся в “Консуме”, там закупаются только коммунисты, лучше сесть в машину и поехать в “ИСА” – там делают покупки те, кто голосует правильно, а не за красных, и у кого есть чувство вкуса, чувство прекрасного. На стенах – не какое-нибудь говно из “Икеа”, а настоящие рисунки, живопись, которую трудно создать, потому что искусство – это то, что чертовски хитро сделано, а не просто бросать краски на холст, как тот американец, что к тому же вечно ходит вокруг своих картин, курит и объясняет, какой он гений. Но он ни единого раза не гений, он просто надутый шарлатан, корень всего зла, потому что думает, будто это хорошо – ловить кайф от того, что ты наляпываешь краски на холст, куришь, пьешь и сквернословишь, как сам сатана, когда у тебя нет денег, когда ты думаешь, что женщины должны быть независимы, что у них должно быть право отказать, и не думаешь, что это здорово – трахать свою дочь, как делал Швед в Копенгагене…

Потом – темнота и тишина. Рев прекратился, София успокоилась и отдыхала. Таблетки начали действовать.

София все глубже погружалась в сон, и воспоминания приходили к ней колышущимися пластами: сначала как звуки, потом как запахи и в заключение – как картины.

Перед тем как сознание погасло окончательно, она увидела девочку в красной куртке. Девочка стояла на морском берегу в Дании. Теперь София поняла, кто эта девочка.

Квартал Крунуберг

– У убийцы нет безымянного пальца на правой руке, – повторила Жанетт и послала безмолвную посмертную благодарность человеку, которого звали Ральф Бёрье Перссон.

– Деталь не вполне незначительная, – усмехнулся Хуртиг.

– Это решающая деталь. – Жанетт улыбнулась в ответ. – Жалко только, что наша самая перспективная ниточка – от свидетеля, которого невозможно допросить. Может, эта записка – последнее и самое важное, что этот Бёрье сделал в своей жизни. – Так. Что мы сейчас делаем? – Хуртиг посмотрел на часы.

– Продолжаем работать. Биллинг прислал мне шайку из Полицейской школы, ребята занимаются классными списками из Сигтуны, выпускниками. Они уже начали обзванивать бывших учеников, и я особенно надеюсь, что за вечер всплывут три имени. Хуртиг задумался:

– Понимаю. Ты говоришь о жертвах посвящения. Виктория Бергман и две другие девочки, которые ушли из школы. – Именно. Дальше, нужно сделать еще один телефонный звонок. Это самый важный звонок, и я поручаю его тебе, Йенс. – Она протянула Хуртигу телефон. – После того, что рассказала Беатрис Седер, узнать, как зовут тех женщин, не особенно трудно. Их фамилий нет в классных списках, потому что девочки ушли из школы, отучившись всего две недели, но есть человек, который наверняка их знает, и я сейчас говорю не о Виктории Бергман.

– А кто такая Беатрис Седер?

Жанетт поняла, что Хуртиг немного отстал.

Он вышел из ее кабинета самое большее полчаса назад. За это время она успела встретиться с Аннет Лундстрём и поговорить по телефону с матерью Регины Седер, Беатрис.

– Займемся этим позже. Человек, которому ты будешь звонить, был директором школы, сейчас она на пенсии и живет в Упсале. Естественно, она была в курсе произошедшего и активно пыталась замять дело. В любом случае она может помочь нам с именами, если она их не помнит – пусть поможет найти заявления. Ты звони, я вымоталась, и глюкозы в крови нет, пойду в буфет, принесу кофе и что-нибудь сладкое. Хочешь что-нибудь? – Нет, спасибо, – рассмеялся Хуртиг. – Ну ты и ломишь. Я позвоню директору, а ты пока отдохни.

Жанетт купила кусок торта с марципаном и большую чашку кофе.

Возвращаясь к себе наверх, она немного уменьшила дефицит сахара в крови, отъев марципана с торта еще в лифте. Тут же она поняла, что не успеет домой вовремя и не приготовит ужин Юхану. Когда Жанетт вошла в кабинет, Хуртиг как раз положил трубку.

– Ну? Как разговор? Что она сказала?

– Девочек звали Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Личные дела придут сегодня вечером.

– Отличная работа, Хуртиг. Как думаешь, у кого-нибудь из них может не хватать безымянного пальца?

– У Фриберг, Эстлунд или Бергман? А почему не у Мадлен Сильверберг?

Жанетт развеселилась.

– Есть, конечно, мотив, и он касается ее отчима, но я не вижу прямой связи с Фредрикой Грюневальд, кроме того, что она ходила в ту же школу, что и Шарлотта Сильверберг. – Ладно. Но этого недостаточно. Что еще сказала Седер? – Что Генриетта Нордлунд вышла замуж за адвоката Вигго Дюрера. Погибла в прошлом году. Сбивший ее водитель скрылся с места аварии. Я хочу, чтобы ты проверил этот случай в полиции Сконе, а потом возвращайся ко мне.

Хуртиг только молча кивнул в ответ.

– И последнее, но тоже важное… Во время ритуала посвящения Фредрика Грюневальд подала Ханне Эстлунд, Йессике Фриберг и Виктории Бергман собачье дерьмо. Надо что-нибудь добавлять?

– Нет, спасибо, пока достаточно. – Хуртиг вздохнул, и у него вдруг сделался очень усталый вид.

День был долгий, конца ему не предвиделось, и физиономия Хуртига вызвала жалость у Жанетт.

Не имеет значения, насколько он устал, подумала она. Он не сдастся.

– Кстати, как отец?

– Папа? – Хуртиг потер глаза и как будто повеселел. – Ну, помимо случая с газонокосилкой, ему ампутировали несколько пальцев на правой руке. А сейчас он лечится пиявками.

– Пиявками?!

– Да, они не дают крови свертываться после ампутации. Эти маленькие благодетели спасли ему один палец. Угадай какой?

Настала очередь Жанетт прийти в замешательство.

Хуртиг ухмыльнулся и одновременно зевнул, после чего предвосхитил ответ Жанетт на свой собственный вопрос:

– Ему спасли безымянный палец правой руки.

Гамла Эншеде

Жанетт Чильберг в буквальном смысле принесла работу домой.

Она уже успела выучить личные дела Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг наизусть, как и информацию, пришедшую вечером от полицейских-стажеров. Перешагивая порог дома на Эншедевэген, она была настолько вымотана, что сначала даже не обратила внимания на чад из кухни.

Ханна и Йессика, думала она. Две застенчивые девочки, которых никто особенно не помнит.

И… Виктория Бергман, с которой все знакомы, но которую никто на самом деле не знал.

Утром, если школьные фотографии придут, как условлено, у нее, вероятно, появится лицо Виктории Бергман. Девочки с отличными оценками, не считая оценок за поведение.

Жанетт повесила куртку и прошла на кухню. Мойка, которую она утром оставила сверкающей, сейчас походила на преисподнюю. В гостиной витал слабый дымок, свидетельствовавший о том, что что-то сгорело, а на кухонном столе лежала открытая упаковка рыбных палочек и обрывки салатных листьев.

– Юхан! Ты здесь?

Жанетт выглянула в прихожую. В комнате Юхана горел свет.

Жанетт снова стало тревожно за него.

За последнюю неделю, по словам классного руководителя, Юхана несколько раз выгоняли с уроков, да и в классе он казался рассеянным и незаинтересованным. Угрюмым интровертом.

К тому же он успел несколько раз подраться с одноклассниками, чего раньше никогда не случалось.

Выйдя в прихожую, Жанетт чуть не упала, споткнувшись о сумку, которую накануне брала с собой в тир.

Проклятье, подумала Жанетт. В сумке лежал ее служебный пистолет, и не запереть его в оружейный шкаф было непростительно.

Приготовившись к худшему, она быстро открыла сумку и достала ящичек.

Пистолет лежал на своем месте. Кровь стучала в висках, когда Жанетт потрогала его.

Холодный.

Жанетт пересчитала патроны. Число пуль осталось прежним, и Жанетт выдохнула, хотя и обругала себя последними словами.

Халатная дура. Конченая, опасная для окружающих распустеха. Непростительно.

Накануне вечером она, как и сегодня, приползла домой без сил, бросила сумку в прихожей, да и забыла про нее, а в утренней спешке не обратила на сумку внимания.

Такого просто не должно быть, подумала она. Взяв ящик под мышку, она прошла в кабинет, открыла шкаф под книжной полкой и заперла оружие.

Пройдя через прихожую, Жанетт вернулась к комнате сына.

– Тук-тук, – сказала она и приоткрыла дверь. Юхан лежал на кровати ничком. – Как дела, друг? – Жанетт подошла, присела на край кровати.

– Я приготовил тебе ужин, – буркнул мальчик. – Там, в гостиной.

Жанетт погладила сына по спине, обернулась и сквозь приоткрытую дверь увидела, что он накрыл стол к ужину. Жанетт поцеловала Юхана в лоб и вышла взглянуть на накрытый стол.

Тарелка с зажаренными в камень рыбными палочками, рожками и красиво разложенными салатными листьями с лужицей кетчупа. На салфетке рядом с тарелкой – нож и вилка, наполовину наполненный винный бокал, горящая свеча.

Жанетт поначалу не знала, что сказать.

Он приготовил ей ужин – такого еще никогда не было. Он так старался.

Да черт с ним, с бардаком на кухне, подумала Жанетт. Юхан готовил ужин, чтобы порадовать меня.

– Юхан?

Никакой реакции.

– Ты не представляешь себе, как я рада. Не хочешь тоже поесть? – Я уже поел, – раздраженно буркнул Юхан из своей комнаты.

У Жанетт вдруг закружилась голова, и она почувствовала себя бесконечно усталой. Она ничего не понимала. Если Юхан хотел обрадовать ее, почему он ее отталкивает?

– Юхан? – повторила она.

Снова молчание. Жанетт подумала, что сын обижен на нее из-за того, что она так запоздала. Жанетт посмотрела на часы. Она должна была вернуться в половине девятого, а сейчас уже начало одиннадцатого. Жанетт встала в дверях, заглянула в комнату:

– Прости, что я поздно пришла. На дороге такая пробка… Господи, подумала она. Не могла придумать что получше?

Жанетт села на кровать, посидела, потом поняла, что Юхан спит. Выключила свет, тихо закрыла дверь и вернулась в гостиную. Снова увидев накрытый сыном стол, она чуть не расплакалась.

Жанетт принялась за ужин. Конечно, все уже остыло, но на вкус было не так плохо, как на вид. Она отпила вина, соскребла с салата кетчуп, пожевала рожки и пережаренные рыбные палочки и быстро поняла, что проголодалась.

Милый мой Юхан, подумала она.

Поев, Жанетт убрала со стола. Привела кухню в порядок и вернулась в гостиную, на диван. Ей вдруг пришла в голову мысль позвонить Оке, но у него было занято. Когда Жанетт попыталась добраться до него через Александру, ответил автоответчик, а у Жанетт не было никакого желания посвящать Ковальску в проблемы Юхана. Она оставила короткое сообщение, попросив Александру передать Оке, чтобы тот позвонил домой, как только сможет.

Жанетт надеялась, что какая-нибудь ерунда по телевизору поможет ей расслабиться, но скоро поняла, что работают только кабельные каналы.

После того как она забраковала два вгоняющих в депрессию документальных фильма по SVT и тупую развлекательную программу по четвертому каналу, она сообразила, что не оплатила счет поставщику телеуслуг.

Жанетт вздохнула, вспомнив, как часто они с Оке проводили вечера перед телевизором, ели чипсы и смеялись над каким-нибудь дурацким фильмом, но она понимала теперь, что едва ли станет жалеть о том периоде жизни. Он был бессмысленным ожиданием чего-то лучшего, бедным на эмоции существованием, неумолимо проглатывавшим вечер за вечером, которые слагались в месяцы и годы.

Все-таки жизнь слишком дорога, чтобы тратить ее впустую, ожидая, когда же что-нибудь случится. Когда же произойдет что-нибудь, что подхватит тебя и понесет дальше.

Она даже не могла вспомнить, на что надеялась тогда или о чем мечтала.

Оке, наоборот, воображал, как его грядущий успех позволит им воплотить их общие мечты в жизнь. Говорил, что она сможет уволиться из полиции, если захочет, и злился, когда она возражала, говоря, что это ее жизнь и что никакие деньги в мире этого не изменят. Ее представления о том, что мечты должны всегда оставаться мечтами, Оке отрицал как псевдоинтеллектуальную чепуху, вычитанную из еженедельных журналов.

После той ссоры они не разговаривали несколько дней, которые, может быть, не были решающими, но все же стали началом конца.

Вита Берген

София проснулась на полу гостиной. За окном было темно, на часах – начало восьмого, но София понятия не имела – утра или вечера.

Поднявшись и выйдя в прихожую, она обнаружила, что написала что-то на зеркале перьевой ручкой. Детским почерком на зеркале значилось “Una kam o!”, и София сразу узнала разбегающиеся в разные стороны, похожие на вороньи следы каракули Солес. Эта маленькая африканская горничная так и не научилась писать как следует.

Una kam o, подумала София. Это шифр, и она поняла слова.

Солес просит о помощи.

Стирая тушь рукавом свитера, она увидела, что в нижней части зеркала написано что-то еще – той же перьевой ручкой, но мелким, почти болезненно аккуратным почерком.

Сильверберг, аллея Дунцфельт, Хеллеруп, Копенгаген.

София прошла на кухню и увидела на столе пять грязных тарелок и столько же стаканов.

Под мойкой стояли два полных мусорных мешка. София порылась в мусоре, чтобы сообразить, что было съедено. Три пакета чипсов, пять шоколадных пирожных, две упаковки говяжьих котлет, три больших бутылки газировки, жареный цыпленок и четыре упаковки мороженого.

София ощутила во рту привкус объедков и не решилась заглянуть во второй мусорный мешок – она знала, что в нем.

Диафрагму скрутило, но дурнота мало-помалу отпустила. София решила прибраться и вытеснить случившееся из подсознания.

Она взяла полупустую бутылку вина и подошла к холодильнику. Остановилась, увидев на двери записки, газетные вырезки, рекламу и свои собственные пометки. Их были сотни, слой на слое, прижатых магнитами или липкой лентой.

Большая статья о Наташе Кампуш, девушке, которую восемь лет держали в подвале недалеко от Вены.

Подробный чертеж тайной комнаты, которую устроил для нее Вольфганг Приклопил.

Справа – список покупок, ее собственным почерком: “Пенополистирол, клей для пола, серебристый скотч, брезент, резиновое колесо, дверной крюк, электрический провод, гвозди, шурупы”.

Слева – изображение электрошока “Тазер”.

Электропистолет.

На некоторых записках стояла подпись – Unsocial mate.

Неприятный приятель.

София медленно опустилась на пол.

Квартал Крунуберг

Когда Жанетт везла Юхана в школу, он был, кажется, в хорошем настроении, и ей показалось глупым пережевывать события вчерашнего вечера. За завтраком она еще раз сказала “спасибо” за ужин, и Юхан слабо улыбнулся в ответ. Этого вполне достаточно.

Приехав в полицейский участок на Кунгсхольмене и поставив машину в подземный гараж, она воспользовалась случаем и позвонила Оке. На сей раз он ответил.

– Привет, это я, – сказала она по старой привычке.

– Кто? – У Оке был удивленный голос, и Жанетт поняла, что теперь не она является безусловным “это я” в его жизни. Теперь единственная женщина, которая может сказать так, – это Александра Ковальска.

– Это я, Жанетт, – пояснила она, выходя из машины. – По документам – все еще твоя жена, так как у нас с тобой несовершеннолетний ребенок и закон дает нам проверочный срок – шесть месяцев. Но ты, может, нас забыл? Твоего сына зовут Юхан, и ему чертовски плохо. – Она слишком сильно хлопнула дверцей, заперла машину и пошла к лифтам.

– Прости. – Голос Оке стал мягче. – Я немного занят и ответил, не посмотрев, кто звонит. Я не хотел показаться грубым. Черт, я каждый день думаю, как вы там с Юханом.

– В таком случае тебе достаточно снять трубу и позвонить. – Жанетт нажала на кнопку лифта. – Я звонила твоей новой жене, оставила сообщение на ее автоответчике. Разве она тебе не передала?

– Александра? Ни слова не сказала, что ты звонила. Наверное, просто забыла. Так как вы? Ты сама как?

– У меня все лучше и быть не может. Я завела себе любовника на десять лет моложе, но вот у твоего сына не все так гладко. К тому же машина, по-моему, разваливается на ходу, а мне не на что ее ремонтировать. – Жанетт почувствовала, как ее захлестывает знакомая волна горечи.

С резким звоном опустился лифт, двери разъехались, и Жанетт вошла в кабину.

– Я как раз продал пару картин и могу послать тебе денег.

– Какая щедрость! А с другой стороны – половина этих картин ведь принадлежит мне. В том смысле, что это я годами покупала краски, холсты, и я дала тебе возможность сидеть дома и развиваться.

– Жанетт, ты просто невозможна. С тобой нельзя разговаривать. Я пытаюсь быть любезным, и вот…

– Ладно, ладно, – перебила его Жанетт. – Я стала жалкой озлобленной сукой. Прости. Я рада за тебя, и на самом деле мне неплохо. Мне только трудно понять, как тебе живется в этом во всем. На Александру мне наплевать, я ее не знаю и знать не хочу, но с тобой ведь все по-другому. Мы были вместе двадцать лет, и я думала, что достойна несколько большего уважения. – Я же уже попросил прощения. А мне это не так просто. Что еще мне сделать?

– Да-да, ты старался изо всех сил, – кисло сказала Жанетт, выходя из лифта.

– Завтра мы приезжаем домой. Если хочешь, я заберу Юхана после школы. Он может переночевать у нас, если тебя нужно разгрузить.

Разгрузить, подумала Жанетт. Вот как он на это смотрит.

– Вы разве не должны быть в отъезде целый месяц?

– Планы изменились. Мы улетели из Бостона, потому что в Стокгольме открылось нечто потрясающее. Потом объясню. Мы побудем в городе всего пару дней, а потом – назад в Краков. – Мне пора заканчивать, но ты можешь позвонить Юхану, сказать, как ты по нему скучаешь. И что вы завтра заберете его.

– Конечно. Обещаю.

Они попрощались, Жанетт сунула телефон в сумку, подошла к кофейному автомату, налила себе чашку кофе и унесла ее с собой, в кабинет.

Едва открыв дверь, она увидела у себя на столе толстый пакет. Жанетт вошла, закрыла дверь, села. Сделала несколько глотков горячего кофе и только потом открыла пакет.

Школьные фотографии за три года, гуманитарное учебное заведение Сигтуны.

Через две минуты Жанетт нашла ее.

Викторию Бергман.

Жанетт прочитала подпись под фотографией, провела пальцем по рядам будущих студенток в одинаковой школьной форме и констатировала, что Виктория Бергман – в среднем ряду, почти крайняя справа, она меньше всех ростом и выглядит немного по-детски.

Худенькая светловолосая девочка, наверное – с голубыми глазами. Жанетт сразу бросилась в глаза ее серьезная физиономия и то, что у девочки почти нет груди, в отличие от остальных.

Жанетт подумала: кто-то ведь знает эту серьезную девчушку.

Что-то во взгляде девочки показалось ей знакомым.

Еще ее поразило, насколько серьезный вид у девочки – по какой-то причине она ничего для себя не ждет. Из-за того что Виктория была не накрашена, она выглядела серой в отличие от других молодых девушек, которые приложили все усилия, чтобы выглядеть на фотографии как можно лучше. К тому же Виктория единственная не улыбалась.

Жанетт открыла второй фотоальбом, за следующий год, и обнаружила фамилию Виктории в списке отсутствующих. Альбом за последний школьный год также не содержал фотографий девушки.

Жанетт заподозрила, что Виктория Бергман уже в те годы умела отлично прятаться. Она снова взяла первый альбом и посмотрела на разворот.

Фотография была сделана почти двадцать пять лет назад, и Жанетт понимала, что использовать ее для идентификации сегодня невозможно.

Или возможно?

Во взгляде девочки было что-то, уже знакомое Жанетт. Как будто девочка избегала смотреть в глаза собеседнику.

Жанетт с головой ушла в изучение фотографии и дернулась, когда зазвонил телефон.

Она посмотрела на часы. Хуртиг? Ему давно следовало быть здесь. Неужели что-то случилось?

К ее разочарованию, это оказался прокурор Кеннет фон Квист. Он представился в высшей степени угодливым голосом, и Жанетт тут же почувствовала раздражение.

– О’кей, это вы. Что вы хотите?

Прокурор откашлялся.

– Не сердись. У меня для тебя есть кое-что, что ты оценишь. Постарайся через десять минут остаться одна в кабинете и жди факс. – Факс? – Жанетт не могла понять, к чему он клонит, и в ней тут же проснулась подозрительность.

– Именно. Птичка мне напела, что Виктория Бергман стала очень популярной.

Не зная, что думать, Жанетт перевела взгляд на фотографию на столе.

– Скоро ты получишь сообщение, предназначенное только для твоих глаз. Факс, который придет через десять минут, – это некий документ из суда первой инстанции Накки, датированный осенью 1988 года, и ты будешь первой – не считая меня самого, – кто прочитает его после того, как он был подписан. Полагаю, ты догадалась, о чем речь?

Жанетт онемела.

– Понимаю, – выдавила она наконец. – Можете на меня рассчитывать.

– Отлично. Пользуйся на здоровье, и – удачи. Я полагаюсь на тебя и рассчитываю, что все останется между нами.

Погоди-ка, подумала Жанетт. Это ловушка.

– Подождите, не кладите трубку. Почему вы вообще решили переслать мне этот документ?

– Ну, скажем… – Фон Квист немного поразмыслил, потом откашлялся. – Таким образом я хочу извиниться за то, что раньше вставлял тебе палки в колеса. Я хочу исправиться, а у меня, как тебе известно, есть связи.

Жанетт так и не знала, что думать. Слова вроде выглядели извинением, но тон был таким же самодовольным, как всегда.

Подозрительно, подумала Жанетт. Но чем я рискую, кроме выговора от Биллинга?

– Извинения приняты.

Они попрощались и закончили разговор. Жанетт откинулась на спинку кресла и снова взялась за фотографии. У Виктории Бергман был все тот же ускользающий вид, и Жанетт никак не могла решить – то ли из-за того, что над ней так неудачно подшутили, то ли потому, что ей известен некий секрет.

В дверь постучали, и вошел Хуртиг – волосы влажные, куртка насквозь промокла.

– Прости, что опоздал. Черт знает что за погода.

Казалось, из факса никогда не перестанут выползать листы. Жанетт уже надоело переносить их с пола на стол. Когда аппарат наконец затих, она собрала листы и положила стопку перед собой.

Первый документ насчитывал почти шестьдесят страниц и был озаглавлен “Рассмотрение вопроса о защите персональных данных”.

Затем следовало заключение суда об указанном рассмотрении, состоящее больше чем из сорока страниц.

Чтобы прочитать все, потребуется немало времени. Жанетт попросила Хуртига принести две чашки кофе – для нее и самого Хуртига.

Рассмотрение касалось Виктории Бергман, дата рождения – 7 июня 1970 года, и содержало заключения трех инстанций: Управления судебной медицины, полиции лена Стокгольм, а также психиатрического отделения больницы Накки. Решение выносил суд первой инстанции коммуны Накка. В самом низу документа помещалось краткое изложение дела.

В сентябре 1988 года Управление судебной медицины составило отчет, в котором утверждалось, что Виктория Бергман подвергалась серьезным сексуальным посягательствам до достижения ею полного созревания, и суд первой инстанции Накки разрешил ей защиту персональных данных.

Холодный стиль документа показался Жанетт отвратительным.

“Полное созревание” – это что?

Она стала читать дальше и нашла объяснение. Девочка, Виктория Бергман, по заключению Управления судебной медицины, подвергалась сексуальному насилию в возрасте от нуля до четырнадцати лет. Гинеколог и судебный врач провели полное обследование тела Виктории Бергман и обнаружили свидетельства грубого вторжения.

Да, в документе так и было написано. Грубое вторжение.

В заключение Жанетт прочитала, что установить, кто совершил насилие, невозможно.

Жанетт открыла рот. Эта маленькая, худенькая, светлая девочка с серьезным лицом и ускользающим взглядом решила не выдавать своего отца.

Жанетт подумала о заявлении на Бенгта Бергмана, поданном в полицию, – она принимала участие в этом деле. Там были двое детей из Эритреи, которых выпороли до крови и изнасиловали, и проститутка, которую жестоко избили брючным ремнем и подвергли анальному насилию каким-то предметом. Жанетт вспомнила: бутылкой.

Второй отчет, из полиции лена Стокгольм, утверждал: во время допроса выяснилось, что податель заявления, Виктория Бергман, подвергалась сексуальным посягательствам по крайней мере с пяти-шестилетнего возраста.

Все началось так давно, что уже не вспомнишь, когда именно, подумала Жанетт.

В любом случае трудно было решить, насколько достоверно такое свидетельство. Но если посягательства начались, когда она была совсем маленькой, то она уже тогда подвергалась насилию.

Черт. Надо показать эти документы Софии Цеттерлунд, независимо от того, что она там пообещала фон Квисту. София объяснит, что произошло с психикой малышки, отец которой обращался с ней подобным образом.

В конце Жанетт прочитала, что проводивший расследование полицейский счел угрозу, которой мог подвергнуться податель заявления, достаточно серьезной. Следовало прибегнуть к защите персональных данных.

Человека, совершившего посягательства, тоже не смогли установить.

Жанетт поняла, что нужно как можно скорее связаться с теми, кто вел расследование. Ничего, что оно велось больше двадцати лет назад, – если чуть-чуть повезет, нужные ей люди еще служат.

Жанетт подошла к приоткрытой фрамуге. Вытряхнула из пачки сигарету, зажгла, глубоко затянулась.

Если кто-нибудь зайдет и начнет выступать по поводу того, что пахнет дымом, она заставит упомянутого ворчуна прочитать то, что сама только что прочитала. А потом протянет ему пачку сигарет и пригласит к открытому окну.

Вернувшись за письменный стол, Жанетт начала читать заключение, выданное психиатрическим отделением больницы Накки. В основном там было то же, что и в остальных документах. Заявителю следует согласиться на защиту персональных данных, исходя из того, что выяснилось за время пятидесяти психотерапевтических бесед, которые частично касались сексуальных посягательств в возрасте от пяти до четырнадцати лет, частично – сексуальных посягательств в возрасте после пятнадцати.

Сволочь, подумала Жанетт. Жалко, что ты уже сдох.

Хуртиг принес кофе, и они налили себе по чашке. Жанетт попросила напарника прочитать заключение суда с самого начала, а сама взялась за разбирательство.

Жанетт сложила внушительную кипу документов и заглянула на последний лист, чтобы удовлетворить любопытство – как звали полицейского, который расследовал дело.

Увидев, кто подписался под разбирательством и рекомендовал Виктории Бергман защиту персональных данных, Жанетт поперхнулась кофе.

В самом низу листа расписались трое:

Ханс Шёквист, дипломированный судебный врач

Ларс Миккельсен, сержант уголовной полиции

София Цеттерлунд, дипломированный психолог

Вита Берген

Все могло быть совсем иначе.

Холодный линолеум лип к голым плечам. За окном – темнота.

По потолку под нервозный шелест сухих осенних листьев (недалеко был парк) проплывали пятна света от автомобильных фар.

София лежала в кухне возле двух мусорных мешков с объедками и блевотиной и таращилась в потолок. В кухне была открыта фрамуга, в гостиной приоткрыто окно, и записки на двери холодильника трепыхались от сквозняка. София прищурилась, и бумажки стали похожи на крылья мух, суетливо бьющихся о москитную сетку.

Снизу казалось, что их сотни.

Рядом – празднично накрытый стол, теперь на нем липкие тарелки и немытые вилки.

Nature morte.

Были свечи, живой огонь, а теперь – стеариновые останки.

София поняла, что утром она не вспомнит ничего.

Как когда-то, когда она нашла эту поляну у озера в Дала-Флуда, – тогда время остановилось, и потом не одна неделя прошла в попытках отыскать ее снова. С самого детства София страдала провалами в памяти.

Она подумала про “Грёна Лунд”, про вечер, когда исчез Юхан.

Образы искали опору в памяти.

Что-то рвалось изнутри, хотело стать словами.

София закрыла глаза, всматриваясь в себя.

Она пыталась нащупать точку зрения, с которой можно было бы посмотреть на прошлое с необходимой дистанции.

Юхан сидел рядом с ней в корзине “Свободного падения”. Жанетт стояла у ограды, наблюдая за ними. Они медленно поднимались вверх, метр за метром.

На полпути она испугалась, а когда они поднялись на пятьдесят метров, у нее закружилась голова. Иррациональное взялось из ниоткуда.

Неконтролируемый страх. Чувство, что она не владеет ситуацией.

Она не смела пошевелиться. Едва дышала. А Юхан смеялся и болтал ногами. Она просила его прекратить, но мальчишка только ухмыльнулся ей в лицо и продолжал свое.

София вспомнила, как где-то в глубинах ее фантазии болты, удерживающие корзину на месте, под действием дополнительной нагрузки разболтались, и София с Юханом понеслись к земле.

Корзина накренилась, и София умоляла мальчика прекратить смеяться, но он не слушал ее. Надменно и высокомерно он отвечал на ее мольбы тем, что болтал ногами еще сильнее.

И вдруг появилась Виктория.

Страх исчез, мысли прояснились, и она успокоилась.

Потом все снова черно.

В голове шумело, ей было трудно сфокусировать взгляд, но мало-помалу шум стих. Кусок за куском возвращалась память.

Она лежала на боку. Гравий дорожки колол ей бедро, ощущался сквозь плащ и свитер. Вонзался в тело.

Как чужие голоса вдалеке.

Она ощутила запах. Чью-то прохладную руку на своем горячем лбу.

Она прищурилась и сквозь частокол ног, ботинок, сапог увидела скамейку, а возле скамейки – саму себя, стоящую спиной к себе.

Да, так все и было. Она увидела Викторию Бергман.

Галлюцинация?

София провела рукой по глазам, по рту. Ощутила струйку слюны, стекающую из уголка рта. Ощутила сломанный зуб.

Но голова не кружилась. Она видела саму себя. Свои светлые волосы, свой плащ, свою сумочку.

Это была она. Это была Виктория Бергман.

Она лежала на земле и в двадцати метрах перед собой видела саму себя.

Виктория подошла к Юхану и взяла его за руку.

София хотела крикнуть Юхану “берегись!”, но только беззвучно открыла рот.

В груди сдавило, Софии казалось, что она вот-вот задохнется.

Паническая атака, подумала она и постаралась дышать медленнее.

София Цеттерлунд вспомнила: она видит себя натягивающей на Юхана какую-то розовую маску.

…На улице засигналил автомобиль, и София открыла глаза.

Оперлась на локоть, начала медленно вставать.

Лежа на полу кухни в доме на Боргместаргатан, София Цеттерлунд знала, что спустя двенадцать часов не вспомнит ничего о том, как лежала на полу в доме на Боргместаргатан и думала, что спустя двенадцать часов она проснется и поедет на работу.

Именно в эту минуту София осознала, что у нее есть дочь в Дании.

Дочь, которую зовут Мадлен.

И в эту минуту она вспомнила, что когда-то пыталась найти Мадлен.

Но в эту минуту София Цеттерлунд не знала, вспомнит ли об этом завтра.

прошлое

Все могло бы быть хорошо.

Все могло бы быть так хорошо.

Виктория не знает, правильно ли она пришла. Она совсем запуталась и решает обойти квартал, чтобы собраться с мыслями.

Фамилию она узнала заранее, и теперь ей известно, что нужная ей семья живет в Хеллерупе – одном из самых лучших, застроенных частными виллами пригородов Копенгагена. Муж – генеральный директор фирмы по производству игрушек, живет с женой на аллее Дунцфельт.

Виктория достает плеер и запускает кассету. Недавно вышедший сборник Joy Division. Когда она идет по аллее, звучит “Инкубация”, музыка однообразно грохочет в наушниках.

Инкубация. Вынашиваешь, высиживаешь. А птенцов отнимают.

Она стала машиной по высиживанию яиц.

Она знает только, что хочет увидеть свою дочь. Но что потом?

Да пошло оно все к чертям, думает Виктория, сворачивая налево, на параллельную улицу, обсаженную деревьями.

Садится на распределительный ящик возле урны, закуривает и решает сидеть здесь, пока не кончится кассета.

She’s Lost Control, Dead Souls, Love Will Tear Us Apart.

Кассета автоматически переходит на вторую сторону, приложение: No Love Lost, Failures…

Мимо проходят люди, и она думает: чего они глазеют?

Рядом тормозит большой черный автомобиль. Одетый в костюм мужчина с бородкой опускает стекло и спрашивает, не подбросить ли ее куда-нибудь.

– Аллея Дунцфельт, – говорит она, не снимая наушников.

– Det er her[110]. – Он самоуверенно улыбается. – Hvad laver du lytter til?

– Челля Лённо[111].

Мужчина смеется.

Отвернувшись, она пинает тяжелыми ботинками распределительный ящик.

– Пошел в жопу, røvhul[112] херов.

Виктория показывает ему средний палец, и он медленно трогает машину. Увидев, что он останавливается метрах в десяти, она вскакивает с ящика и шагает прочь. Бросает взгляд через плечо. Когда он открывает дверцу, Виктория пускается бежать.

Она не оборачивается, пока не добегает до улицы, с которой пришла, а обернувшись, видит, что приставала уехал.

Вернувшись к дому, Виктория видит латунную табличку на каменной стене возле калитки и понимает, что нашла все правильно.

Господин и фру Сильверберг и их дочь Мадлен.

Так вот, значит, как ее зовут.

Она улыбается. Забавно. Виктория и Мадлен, как шведские принцессы.

Дом просто колоссальных размеров, безупречно ухоженный сад, лужайка с пышной травой – как площадка для гольфа.

За каменной оградой – высокие кусты сирени и три могучих дуба.

Калитка заперта на электронный замок. В одном углу ограды растет низкое, но крепкое дерево.

Оглядевшись, Виктория убеждается, что ее никто не видит, перелезает через ограду и спрыгивает с той стороны. На нижнем этаже дома горит свет, но на двух других – темно. Она замечает, что балконная дверь на втором этаже открыта.

Водосточная труба заменяет лестницу, и вскоре Виктория приоткрывает дверь.

Кабинет, полный книжных полок, на полу – большой ковер.

Она снимает ботинки и на цыпочках прокрадывается в просторную прихожую. Справа две двери, слева – три, одна открыта. В дальнем конце холла – лестница, соединяющая этажи. Снизу доносится звук работающего телевизора: футбольный матч.

Виктория заглядывает в открытую дверь. Еще один кабинет: письменный стол, две большие полки, полные игрушек. Деревянные и фарфоровые куколки, реалистичные модели автомобилей и самолетов, на полу – три кукольные коляски. На прочие комнаты она не обращает внимания – никто не оставит грудного ребенка за закрытой дверью.

Виктория крадется к лестнице и начинает спускаться вниз. Лестница изгибается подковой, и Виктория останавливается посредине – отсюда ей видно большую комнату с каменными плитами пола и дальней дверью, вероятно, входной.

На потолке висит гигантская хрустальная люстра, у стены слева стоит коляска с поднятым верхом.

Виктория реагирует инстинктивно. Здесь и сейчас не существует последствий, ничего не существует.

Виктория спускается, отставляет ботинки на нижней ступеньке. Она больше не думает, заметят ее или нет. Звук телевизора настолько громкий, что она слышит слова комментатора: “Полуфинал, Италия – Советский Союз, ноль-ноль, Некарштадион, Штутгарт”.

Рядом с коляской открыты обе створки большой застекленной двери. В комнате господин и госпожа Сильверберг смотрят телевизор. Ее малышка лежит в коляске.

Инкубация. Машина по высиживанию яиц.

Она не хищник, она просто забирает свое.

Виктория подходит к коляске и склоняется над ребенком. Лицо малышки спокойно, но Виктория не узнает ее. В больнице Ольборга девочка выглядела совсем по-другому. Волосы потемнели, личико похудело, губы стали уже. Сейчас она похожа на херувима.

Девочка спит, а на Некарштадионе в Штутгарте все еще нольноль.

Виктория стягивает тонкое одеяльце. На ее девочке голубая пижамка, ручки согнуты, кулачки над плечами.

Виктория берет ее на руки. Звук телевизора становится громче, и Виктория чувствует себя более уверенно. Девочка не проснулась, и к плечу Виктории прижимается теплое.

“Протасов, Алейников и Литовченко. И снова Литовченко”.

Звук становится громче, из комнаты доносятся ругательства.

На Некарштадионе в Штутгарте – один-ноль в пользу Советского Союза.

Виктория держит дитя перед собой. Девочка стала глаже и бледнее. Голова походит на яйцо.

Внезапно перед Викторией вырастает Пер-Ула Сильверберг, и несколько секунд оба молча смотрят друг на друга.

Виктория не верит своим глазам.

Это Швед.

Очки, коротко стриженные светлые волосы. Рубашка “яппи”, как у какого-нибудь банкира. Раньше Виктория видела его только в перемазанной дерьмом рабочей одежде, а в очках – никогда.

Виктория видит в них свое отражение. В Шведовых очках ее дитя покоится у нее на плече.

Швед выглядит совершенным идиотом – безвольное белое лицо ничего не выражает.

– Давай, Советский Союз, давай! – произносит Виктория, покачивая ребенка. Краски возвращаются на лицо Шведа.

– Черт возьми! Какого ты здесь делаешь?

Виктория поворачивается к нему спиной, Швед делает шаг и тянет руки к ребенку.

Инкубация. Время между заражением и началом болезни. Но также и время вынашивания. Ожидание момента, когда придет пора снести яйцо. Как может одно и то же слово описывать ожидание момента, когда родится ребенок, и ожидание момента, когда разразится болезнь? Разве это одно и то же?

Из-за угрожающего выпада Шведа Виктория выпускает девочку из рук.

Головка ребенка тяжелее, чем остальное тело. Виктория видит, как девочка, кувырнувшись в воздухе, падает на каменный пол.

Голова – как яйцо, которое предстоит высиживать.

Рубашка “яппи” дергается вперед, назад. К ней присоединяются черное платье и радиотелефон. Жена Шведа в панике. Виктория бессильно хохочет – никому больше до нее нет дела.

“Литовченко, один-ноль”, – напоминает телевизор.

Несколько повторных показов.

– Давай, Советский Союз! – повторяет Виктория, сползая по стене.

Этот ребенок – чужак, и она решает не думать больше о нем.

Отныне это просто яйцо в голубой пижаме.

Квартал Крунуберг

Вот черт, подумала Жанетт, и по телу разлилось неприятное чувство.

Ее что, разыграли? Заговор? Голова шла кругом. Жанетт как будто неслась на карусели.

Ничего неестественного нет в том, что Ларс Миккельсен когда-то расследовал дело Виктории Бергман, но что он пришел к выводу, что ей необходима защита персональных данных, достойно удивления, поскольку приговора никому не вынесли.

Поразительнее всего, что психологический анализ проводила психолог по имени София Цеттерлунд. Это абсолютно не могла быть ее София – той в год расследования еще не исполнилось двадцати.

Какое-то странное совпадение все это.

У Хуртига был довольный вид.

– Ничего себе случайность! Звони ей сейчас же.

Как-то слишком странно, подумала Жанетт.

– Я позвоню Софии, а ты – Миккельсену. Попроси его прийти, лучше всего – прямо сегодня.

Когда Хуртиг вышел, Жанетт набрала номер Софии. По мобильному телефону никто не отвечал, а когда Жанетт позвонила ей на работу, секретарша сообщила, что София больна.

София Цеттерлунд, подумала Жанетт. Какова вероятность, что психотерапевта, к которому ходила Виктория Бергман в восьмидесятые годы, звали так же, как и знакомую ей Софию, которая тоже психотерапевт?

Поиск в компьютерных базах дал информацию о том, что в Швеции проживают пятнадцать человек по имени София Цеттерлунд. Две из них – психологи и обе живут в Стокгольме, ее София – это одна, а вторая на пенсии уже много лет и проживает в пансионате для престарелых в Мидсоммаркрансене.

Вероятно, это она, подумала Жанетт.

Все выглядело почти продуманным планом. Кто-то словно дразнит ее, подстраивая именно такое развитие событий. Жанетт не верила, что все это – случай, она верила в логику, а логика говорила ей, что связь между событиями существует. Просто она, Жанетт, пока еще ее не видит.

Опять всеизм, подумала она. Детали кажутся невероятными, непонятными. И при этом у них есть рациональное объяснение.

Логический контекст.

– Пришел ответ из полиции Сконе. – В дверном проеме появился Хуртиг. – Единственный след, который оставил водитель, переехавший Генриетту Дюрер, – несколько чешуек красного лака. Дело давно закрыли.

– Ладно, спасибо. – Жанетт сглотнула. – Я так и знала. – Миккельсен в управлении. Ждет тебя возле кофейного автомата. А что делать с Ханной Эстлунд и Йессикой Фриберг? Олунд доложил, что обе женщины не замужем и проживают в одном и том же пригороде Стокгольма. Работают юристами коммуны в том же западном районе.

– Две женщины, которые всю жизнь явно держатся поближе друг к дружке, – отметила Жанетт. – Ищи дальше. Проверь, не становится ли круг подозреваемых шире, отправь Шварца прошерстить базы данных и местные газеты. Наносить им визит пока не будем. Опозориться нам ни к чему, надо покрепче встать на ноги. Сейчас нас больше интересует Викто рия Бергман.

– А Мадлен Сильверберг?

– Французские власти не много рассказали, проклятые бюрократы. Нам удалось только узнать адрес в Провансе, и едва ли у нас есть ресурсы, чтобы отправиться туда сегодня же, но этот шаг мы, разумеется, предпримем, когда разберемся со всем остальным.

Хуртиг согласился, они вышли из кабинета, и Жанетт отправилась к кофейному автомату, на встречу с Ларсом Миккельсеном. Тот улыбался ей, держа в руках два стаканчика с кофе.

– Ты, конечно, любишь черный без сахара? – Ларс протянул ей стаканчик. – Ну а я люблю положить сахару побольше, чтобы ложка стояла. – Он усмехнулся. – Моя жена утверждает, что я пью сахар с кофе.

– Как хорошо, что ты пришел. – Жанетт приняла от него стаканчик. – Пойдем ко мне?

Миккельсен пробыл у нее в кабинете почти час и рассказал, что получил дело Виктории Бергман, когда был еще не слишком опытен.

Конечно, ему было невероятно тяжело принимать участие в судьбе Виктории, но это дело убедило его: он правильно выбрал профессию.

Он хотел помогать девочкам вроде нее – да и мальчикам, попавшим в такую же беду, тоже, даже если те не были представлены в статистических данных.

– Каждый год мы получаем около девятисот заявлений о сексуальных посягательствах. – Миккельсен вздохнул и смял пустой стаканчик. – Процентов восемьдесят насильников, а то и больше – взрослые мужчины, и часто это кто-то, кого ребенок знает.

– И насколько это обычное дело?

– В девяностых годах проводили большое исследование среди семнадцатилетних. Оно показало, что каждая восьмая девочка подвергалась посягательствам.

Жанетт быстро подсчитала в уме.

– Значит, в обычном школьном классе есть по меньшей мере одна девочка, которая носит в себе темную тайну. А то и две. – Жанетт подумала о девочках из класса Юхана и о том, что он, может быть, знаком с кем-то, кто был грязно использован взрослыми.

– Да, так и есть. Среди мальчиков – один из двадцати пяти.

Оба посидели молча, обдумывая мрачную статистику. Первой заговорила Жанетт:

– И ты, значит, решил позаботиться о Виктории?

– Да, со мной связалась психолог из больницы Накки – у нее был пациент, за которого она волновалась. Но я не помню, как звали психолога.

– София Цеттерлунд.

– Знакомое имя. Да, так ее и звали.

– Это имя говорит тебе о чем-нибудь еще?

– Нет, а должно? – У Миккельсена сделался озадаченный вид. – Психолога, который принимал участие в деле Карла Лундстрёма, зовут так же, как ту, с которой ты тогда разговаривал. – Да, вот черт… Раз ты так говоришь. – Миккельсен потер подбородок. – Забавно… Но я говорил с ней только по телефону, пару раз, а я плохо запоминаю имена.

– И это всего лишь одно из многих совпадений в моем деле. – Жанетт провела рукой по разложенным на столе папкам и стопкам документов. – Оно запутывается все больше и больше. Но я точно знаю: все в этом деле каким-то образом связано. И постоянно всплывает имя Виктории Бергман. Что тогда вообще произошло? Миккельсен подумал.

– Значит, София Цеттерлунд связалась со мной, потому что она много раз беседовала с этой девочкой и пришла к выводу, что ее жизнь требует радикальных изменений. Что это вопрос экстраординарных мер.

– Вроде защиты личных данных? Но от кого ее следовало защитить?

– От отца. – Миккельсен глубоко вздохнул. – Вспомни, что изнасилования начались, когда она была совсем малышкой, в середине семидесятых, а законодательство тогда выглядело совершенно по-другому. Тогда это называлось прелюбодеяние с потомком, и закон изменился только в 1984 году.

– В моих документах нет ничего о приговоре. Почему она не подала заявление на отца?

– Просто отказалась. Я много говорил об этом с психологом, но не помогло. Виктория сказала, что если мы дадим ход делу, она будет все отрицать. Единственное – мы задокументировали полученные ею повреждения. Все остальное было косвенными уликами и в те времена не расценивалось как достаточное доказательство.

– Если бы Бенгта Бергмана судили сегодня, каким был бы приговор?

– От четырех до пяти лет. И ему пришлось бы выплатить возмещение ущерба, где-то с полмиллиона. – Времена меняются, – съязвила Жанетт.

– Да. В наши дни известно, как преступления такого рода влияют на жертву. Саморазрушительное поведение и попытки самоубийства не так уж редки. Во взрослом возрасте все подвергшиеся насилию без исключения страдают от тревожности и бессонницы, добавь сюда еще постоянное напряжение, которое затрудняет нормальные отношения с противоположным полом, – и ты поймешь, почему насильников заставляют выплачивать жертвам изрядные суммы. Действия взрослого попросту накладывают слишком большой отпечаток на жизнь ребенка.

– И за это надо платить. – Вероятно, ее слова прозвучали иронически, но Жанетт не смогла бы объяснить почему. Она надеялась, что Миккельсен ее поймет. – И что вы сделали? – Психолог София Цеттерберг…

– Цеттерлунд. – Жанетт поняла, что Миккельсен не преувеличивал своих проблем с памятью на имена.

– Да, точно. Она считала очень важным, чтобы Виктория сепарировалась от отца и получила возможность начать новую жизнь, под новым именем.

– И вы это устроили?

– Да, нам помог судебный медик Хассе Шёквист.

– Это есть в моих бумагах. Каково это было – разговаривать с Викторией?

– Мы как-то сблизились, и со временем Виктория начала испытывать ко мне нечто вроде доверия. Может, и не такое, как к психологу, но, во всяком случае, хоть какое-то.

Глядя на Миккельсена, Жанетт понимала, почему Виктория чувствовала себя с ним в безопасности. Он излучал силу, и Жанетт была уверена, что он умеет позаботиться о детях. Как старший брат, который придет на выручку, если тебя обижают большие ребята. Глаза Миккельсена излучали серьезность, но было в них и легкое любопытство, заразительное, и Жанетт понимала, что он живет своей работой.

Иногда она и сама чувствовала нечто подобное. Желание сделать жизнь лучше, хотя бы в своем уголке земли.

– Значит, вы устроили так, что у Виктории Бергман появилась новая личность?

– Да. Суд Накки поддержал нашу линию и принял решение о грифе секретности. Я понятия не имею, как сейчас зовут Викторию Бергман, но надеюсь, что у нее все хорошо. Хотя, должен сказать, в последнем я сомневаюсь. – У Миккельсена был серьезный вид.

– Тогда у меня огромная проблема, потому что, подозреваю, Виктория Бергман – это та, за кем я охочусь.

Миккельсен непонимающе уставился на Жанетт.

Она коротко изложила, до чего они с Хуртигом успели докопаться, и дала понять, насколько важно найти Викторию. Хотя бы для того, чтобы вычеркнуть ее из списка подозреваемых.

Миккельсен обещал позвонить, если еще что-нибудь вспомнит, и они попрощались.

На часах было уже почти пять, и Жанетт решила, что София Цеттерлунд – старшая подождет до утра. Сначала Жанетт поговорит со своей Софией.

Она засунула документы в сумку и спустилась в гараж, собираясь ехать домой. Набрала номер, прижала телефон плечом и дала задний ход.

Гудки шли, но никто не отвечал.

Виктория Бергман, Вита Берген

Все могло быть совсем иначе. Все могло быть хорошо.

Могло быть так хорошо.

Если бы только он был другим. Если бы только он был хорошим.

София сидела в кухне на полу.

Она бормотала, раскачиваясь взад-вперед.

“Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня”.

Когда она подняла глаза на дверь холодильника с бесчисленным множеством записок, листочков и газетных статей с рваными краями, ее разобрал приступ хохота. Брызги слюны летели изо рта.

Психологический феномен l’homme du petit papier. Человек с записками.

Навязчивое поведение, состоящее в том, чтобы всегда и везде делать записи о своих наблюдениях.

Набивать карманы замусоленными огрызками бумаги и интересными газетными вырезками.

Всегда иметь наготове блокнот и ручку.

Неприятный приятель.

Unsocial mate.

Solace Aim Nut.

В Сьерра-Леоне она создала себе нового друга. Неприятного приятеля, которому дала имя – Solace Aim Nut.

Анаграмма unsocial mate.

Игра со словами, но игра всерьез. Стратегией выживания оказалось сотворить в фантазии людей, которые принимали на себя руководство, когда требования отца становились чрезмерными.

Свою вину она переложила на этих персонажей.

Каждый взгляд, каждый шепоток, каждый жест она истолковывала как обвинение в том, что – недостойна.

Она всегда была грязной.

“Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды”.

Заблудившись в своем собственном лабиринте, она пролила немного вина на стол.

“Ибо Я напою душу утомленную и насыщу всякую душу скорбящую”.

Она налила второй бокал вина и опустошила его по пути в ванную.

“А вас, которые оставили Господа, забыли святую гору Мою, приготовляете трапезу для Гада и растворяете полную чашу для Мени, вас обрекаю Я мечу, и все вы преклонитесь на заклание…” Голодное пламя, подумала она.

Если голодное пламя погаснет, человек умрет.

Она прислушалась к шуму, с которым кровь бежала по сосудам внутри ее тела. В конце концов огонь погаснет, и тогда сердце обуглится и станет большим черным пятном.

Она налила еще вина, ополоснула лицо, выпила и всхлипнула, но заставила себя допить до конца, села на унитаз, вытерлась махровым полотенцем, встала и взялась за косметику.

Закончив, София осмотрела себя.

Она выглядит хорошо.

Для ее цели – вполне прилично.

Когда она с утомленным видом вставала у барной стойки, ей никогда не приходилось ждать долго.

Она делала так уже много раз.

Почти каждый вечер.

Уже несколько лет.

Чувство вины работало как утешение, потому что это была та вина, про которую она точно знала. София оглушала себя ею, как анестезией, и искала подтверждения своей виновности у людей, которые видели только себя и оттого не могли ничего подтвердить. Позор становился освобождением.

Но она не хотела, чтобы они увидели то, что под внешним слоем. Чтобы они заглянули в нее.

Вот почему ее одежда иногда оказывалась грязной и порванной. В пятнах от травы, после того как она ложилась на спину в каком-нибудь парке.

Закончив приготовления, София вернулась на кухню, взяла бутылку и пошла в спальню. Роясь в гардеробе, она пила прямо из горлышка. Наконец она сняла с вешалки черное платье. Натянула, споткнулась, хихикнула и посмотрелась в зеркало. Она знала: завтра этот момент обернется провалом в памяти. Как бы ей ни хотелось запомнить его прямо сейчас, эти мысли никогда не повторятся.

Как мухи на кусок сахара.

Они будут соревноваться – кто предложит ей самую дорогую выпивку. Победителя легонько погладят по ладони, а после третьего коктейля ее бедро окажется у него в промежности. Она подлинная, ее улыбка всегда искренняя.

Она знает, что ей от них нужно, и всегда готова ясно об этом сказать.

Но чтобы быть в состоянии улыбаться, надо выпить еще вина, подумала София и хлебнула из бутылки.

Она почувствовала, что плачет, но это просто влага на щеках, и она осторожно стерла мокрое большим пальцем. Нельзя повредить внешний слой.

В кармане куртки вдруг зазвонил телефон, и она, пошатываясь, вышла в прихожую.

Звонок был громким и гвоздем втыкался в барабанные перепонки. Когда София взяла телефон в руки, прошло уже звонков десять.

Увидев, что это Жанетт, она нажала “отбой” и выключила телефон. Прошла в гостиную и тяжело села на диван. Полистала газету, лежавшую на столе, нашла центральный разворот.

Столько времени прошло – и вот та же жизнь, те же потребности.

Цветное изображение восьмиугольной башни.

Она прищурилась сквозь опьянение, сфокусировала взгляд и увидела возле пагоды буддистский храм. На развороте была статья о тематическом путешествии в Ухань, столицу провинции Хубэй, что на восточном берегу Янцзы.

Ухань.

Рядом с репортажем о Гао Синцзяне, нобелевском лауреате по литературе, и большим изображением его романа “Библия одинокого человека”. Гао.

Отложив газету, София подошла к стеллажу, порылась в книгах, с трудом различая мелкие буквы, глубоко вдохнула, чтобы перестать качаться, оперлась о полку и наконец нашла то, что искала.

Осторожно вытянула книгу с потертой кожаной лентой.

“Восемь рассуждений об искусстве жить”. Гао Лянь, 1591 год.

Посмотрела на запор, удерживающий книжный стеллаж на месте.

Гао Лянь.

Гао Лянь из Уханя.

Поколебавшись, София медленно подняла крюк, и дверь с тихим, едва слышным скрипом отворилась.

Озеро Клара

Кабинет Кеннета фон Квиста – обдуманно, очень по-мужски обставленный, с обтянутыми черной кожей стульями, большим рабочим столом и множеством реалистических рисунков.

На стене позади стола висела большая картина, изображающая высокую гору.

Летящий снег, буран.

Желудок жгло, но фон Квист все-таки налил еще неразбавленного виски и протянул бутылку Вигго Дюреру. Тот покачал головой.

Фон Квист поднял стакан, осторожно пригубил, наслаждаясь крепким дымным ароматом.

Встреча с Дюрером пока ничего не меняла ни к лучшему, ни к худшему. Дюрер признал, что знаком с Лундстрёмами более чем поверхностно.

Его покойная ныне супруга Генриетта и Аннет Лундстрём ходили в одну школу и поддерживали отношения после выпуска, и обе семьи все эти годы регулярно встречались, даже если получалось максимум два раза в год и с последней встречи проходило немало времени.

Десять лет назад Вигго с Генриеттой ездили на машине в Кристианстад, где надолго остались в гостях у Лундстрёмов, но единственное, что Вигго мог рассказать о той поездке, – это что дочь Лундстрёмов, Линнея, была беспокойной и доставляла много хлопот.

А в остальном они отлично провели время.

Мужчины целыми днями играли в гольф, и жены к их приходу всегда успевали накрыть на стол.

– В последний раз мы виделись на похоронах Генриетты. – Вигго Дюрер пожевал губами. – После этого я никак не контактировал с ними. А теперь и Карл умер…

– Вигго… – перебил его прокурор Кеннет фон Квист с глубоким вздохом. – Мы давно знаем друг друга, и я всегда был на твоей стороне – так же, как ты всегда оказывался рядом, когда мне требовалась твоя помощь.

– Именно, – кивнул Дюрер.

– Но сейчас я не знаю, смогу ли помочь тебе. И даже не знаю, хочу ли.

– В каком это смысле? – Дюрер непонимающе посмотрел на приятеля.

– На днях я беседовал с одним психологом, потому что, как выяснилось, Карл принимал сильнодействующие препараты, когда признался, что насиловал Линнею.

– Да, жуткая была история. – Дюрер передернулся и не слишком убедительно изобразил отвращение. – Но я-то здесь при чем? – София Цеттерлунд – психолог, которая говорила с Карлом, – уверена, что медикаменты не повлияли на его сознание, к тому же дочь подтверждает его рассказ. Кстати, она тоже проходит терапию у Софии Цеттерлунд.

– Что-что? Девочка ходит на терапию? – изумился Дюрер. – Но я думал, что Аннет… – Он замолчал, и фон Квист уцепился за его замешательство.

– Так что с Аннет?

У Дюрера забегали глаза.

– Н-ничего. Я только думал, что теперь, когда все закончилось, им стало полегче. Кстати, разве дело против Карла не закрыли после его смерти?

Во всем облике Вигго Дюрера было что-то, что только укрепило подозрения прокурора Кеннета фон Квиста насчет того, что психолог София Цеттерлунд, несмотря ни на что, была права. – Дело, разумеется, закрыто, но теперь Линнея утверждает, что и ты тоже был вовлечен в… как бы это выразиться… предприятие, основанное Карлом?

– О, черт. – Дюрер побледнел и схватился за грудь.

– Ты как? С тобой все в порядке?

Адвокат что-то простонал, несколько раз глубоко вдохнул, после чего поднял руку, словно отвергая помощь:

– Ничего страшного. Но то, что ты говоришь, меня очень тревожит.

– Понимаю. И поэтому мы должны взглянуть на дело прагматично. Понимаешь, что я имею в виду?

Дюрер кивнул. Казалось, силы возвращаются к нему.

– Я позабочусь об этом.

Bene vita, Виктория Бергман, Вита Берген

Bene vita. Хорошая жизнь.

Все могло быть совсем по-другому. Все могло быть хорошо.

Могло быть так хорошо.

Если бы только он был другим. Если бы только он был хорошим.

Только был хорошим.

Везде рисунки. Сотни, может быть – тысячи. Наивные детские рисунки, разбросанные по полу, пристроенные на стенах.

Все – очень подробные, но сделанные ребенком.

Она увидела дом в Грисслинге, до и после пожара. Еще там был коттедж в Дала-Флуда.

Птица с птенцами в гнезде, до и после того, как Виктория сбила его палкой.

Малышка возле маяка. Мадлен, ее девочка, которую у нее отняли.

Вечером она вспомнила, как сказала Бенгту, что беременна.

Перепуганный Бенгт вскочил с кресла. Бросился к ней, завопил:

– А ну лезь на стол!

Потом схватил ее за руки, сдернул с дивана.

– Прыгай, а ну прыгай!

Они стояли друг напротив друга, и он тяжело дышал ей в лицо.

Чесноком.

– Прыгай! – повторил он.

Она вспомнила, как он дергал головой. Никогда, подумала она. Не заставишь.

Тогда он взял ее под мышки и поднял. Она сопротивлялась, но он был сильнее. Он потащил ее к лестнице, ведущей в подвал.

Она рыдала.

Она пиналась и лягалась, до смерти боясь, что он сбросит ее с лестницы.

Но они не дошли до лестницы. Он выпустил ее, она быстро скорчилась у стены и ощетинилась:

– Не трогай меня!

Он тогда тоже плакал. Сел в кресло и повернулся к ней спиной.

Она оглядела комнату, которую использовала как убежище. Среди рисунков и листочков, наклеенных на стены, она заметила газетную статью о китайских детях-беженцах, которые прибывают в аэропорт Арланда, имея при себе фальшивый паспорт, мобильный телефон и пятьдесят американских долларов. Как они потом пропадают. Сотнями, каждый год.

Табличка с цифрами – система “хукоу”.

В углу – ее собственный велотренажер. Крутила педали часами, а потом умащивала себя благовонными маслами.

Она вспомнила, как Бенгт вцепился ей в локоть, сжал. – Лезь на стол, – всхлипнул он, не глядя на нее. – Лезь на стол, скотина!

С ощущением, что она находится в чьем-то чужом теле, она шагнула на стол и повернулась к нему.

– Прыгай…

И она прыгнула. Шагнула на стол и прыгнула еще раз. И еще раз. И еще.

Через несколько минут он вышел из комнаты, но она продолжала прыгать, словно в трансе, пока по лестнице не спустились та африканская девочка. На девочке была маска. Лицо холодное, ничего не выражает. Пустые черные дыры глазниц, за которыми – никого.

Это не умерло, подумала София.

Она жива.

Сольрусен

Утром следующего дня Жанетт поехала прямо в Мидсоммаркрансен, чтобы повидать Софию Цеттерлунд – старшую. Найдя наконец свободное место на парковке возле метро, она заглушила мотор древней “ауди”.

Несмотря на сделанный не так давно основательный ремонт, с машиной вечно оказывалось что-нибудь не так, словно механики, устранив одну неполадку, сеяли в механизм другую. Если все было нормально с охлаждающей системой, головкой цилиндра или вентиляторным ремнем, то оказывались неправильно установлены шины, обнаруживалась дыра в выхлопной трубе или барахлила коробка передач. Вот и теперь мотор будто задыхался, издавая хрипы, сопровождаемые вздохом. Жанетт предположила, что сырая погода последних дней доконала старую аналоговую механику.

Дом престарелых, где проживала ныне София Цеттерлунд, располагался в одном из желтых строений в функционалистском стиле неподалеку от Свандаммспаркена.

Жанетт всегда нравились районы Аспудден и Мидсоммаркрансен, построенные в тридцатые годы и похожие на городки в городе. Вот где лучше всего провести последние годы жизни, думала она.

Она знала, что в этой идиллии имеются трещины. Вплоть до того, что пару лет назад здесь, всего в нескольких кварталах от дома престарелых, квартировал байкерский клуб “Бандидос”.

Жанетт миновала кинотеатр “Теллус”, прошла еще несколько кварталов и свернула направо, на узкую улочку. Возле первой же двери налево стояла распорка, приглашающая ее в пансионат для престарелых Сольрусен.

Прежде чем войти, Жанетт выкурила сигарету, думая о Софии Цеттерлунд – младшей.

Не из-за нее ли она начала так много курить? Она уже выкуривает почти пачку в день и дошла до того, что несколько раз смолила, пока Юхана не было дома, словно покуривающий тайком от взрослых подросток. Но с никотином ей лучше думалось. Свободнее и быстрее. И сейчас она думала о Софии Цеттерлунд – о той Софии, в которую была влюблена.

Влюблена? Любовь? Что это?

Они с Софией как-то обсуждали этот вопрос, и Жанетт тогда столкнулась с совершенно новым определением этого понятия. Для Софии влюбленность оказалась не бабочками в животе или чем-то загадочным и приятным, как это ощущала сама Жанетт.

София считала, что влюбленность, любовь – это психоз.

Предмет любви – просто идеальная картинка, которая никак не соответствует действительности и в которой влюбленный любит только свое собственное желание быть влюбленным. София привела в пример ребенка, который приписывает домашнему животному качества, которых у животного нет, и Жанетт поняла, что она имеет в виду, но ей все-таки было горько – прямо перед этим разговором она призналась Софии в любви.

София Цеттерлунд, думала она. Как же так получилось, ужасно странно – вот я стою здесь и жду встречи с еще одной Софией Цеттерлунд.

Она приняла помощь Софии-младшей в случае, касавшемся отца Виктории Бергман. А совсем скоро она увидит Софию-старшую, которая тоже психолог и которая, быть может, даст дополнительную информацию о главном подозреваемом в ее, Жанетт, собственном расследовании – о самой Виктории Бергман.

Она отбросила окурок и позвонила в дверь пансионата для престарелых Сольрусен.

Теперь речь о Софии-старшей.

После короткого разговора с заведующей Жанетт проводили в общую комнату.

По телевизору, включенному на изрядную громкость, шла серия из американского комедийного сериала восьмидесятых годов. Двое мужчин и три женщины сидели на диване и в креслах.

Фильм, кажется, не особенно увлекал их.

В другом углу комнаты, возле балконной двери, сидела в инвалидном кресле, бездумно глядя в окно, еще одна женщина.

Очень худая, одетая в голубое длинное платье, скрывавшее ноги почти до косточки, совершенно седые волосы до пояса. Женщина была крикливо накрашена – голубые тени, ярко-красная помада.

– София? – Заведующая подошла к женщине в инвалидном кресле и положила руку ей на плечо. – К тебе гости. Это Жанетт Чильберг из полиции Стокгольма, она хочет поговорить с тобой об одном из твоих давних пациентов.

– Это называется “клиенты”. – Старуха ответила быстро и несколько высокомерно.

Жанетт пододвинула себе стул с реечной спинкой и села рядом с Софией Цеттерлунд.

Представилась, рассказала, зачем приехала, однако старуха не удостоила ее даже взгляда.

– Вы уже знаете, что я приехала сюда, чтобы задать несколько вопросов об одном из ваших клиентов. О молодой женщине, с которой вы работали двадцать лет назад.

Ни слова в ответ.

Старуха не отрывала взгляда от чего-то за окном. Глаза были мутными.

Да у нее катаракта, подумала Жанетт. Может, она вообще слепая.

– Девушке было семнадцать, когда вы ею занимались, – продолжила она. – Ее звали Виктория Бергман. Это имя говорит вам о чем-нибудь?

Старуха наконец повернула голову, и Жанетт угадала улыбку на морщинистом лице. Оно немного смягчилось.

– Виктория, – произнесла София-старшая. – Разумеется, я помню ее.

Жанетт выдохнула. Она решила перейти прямо к делу и придвинула стул поближе.

– У меня с собой фотография Виктории. Не знаю, насколько хорошо вы видите, но как по-вашему – вы сможете узнать ее?

– Нет-нет, – широко улыбнулась София. – Я уже два года как ослепла. Но я могу описать, как она выглядела. Светлые волосы, глаза голубые, с пятнышками. Красивое лицо, прямой маленький нос, полные губы. Лицо особенное. Широкая улыбка, а взгляд – острый, внимательный.

София посмотрела на школьный снимок серьезной девочки.

Внешне она соответствовала описанию, данному старухой.

– Что с ней было после того, как ваша работа закончилась?

София снова улыбнулась.

– С кем? – спросила она.

У Жанетт зашевелились некоторые подозрения.

– С Викторией Бергман.

На лице Софии снова появилось отсутствующее выражение, и через несколько секунд молчания Жанетт повторила свой вопрос.

– Вам известно, что стало с Викторий Бергман после того, как она закончила терапию у вас?

София снова расплылась в улыбке.

– Виктория? Да, помню ее. – Улыбка побледнела, женщина провела ладонью по щеке. – С помадой все в порядке? Не расплылась?

– Нет-нет, прекрасно выглядит. – Жанетт начала опасаться, что у Софии Цеттерлунд известные проблемы с краткосрочной памятью. Альцгеймер, например.

– Виктории Бергман разрешили сменить персональные данные. Вы встречались с ней после этого?

– Виктории Бергман? – громко произнесла София, при этом вид у нее был растерянный.

Один из стариков, сидевших на диване перед телевизором, обернулся к ним.

– Виктория Бергман – это джазовая певица, – картаво сообщил он. – Ее вчера показывали по телевизору.

Жанетт улыбнулась старичку, тот с довольным видом кивнул.

– Виктория Бергман, – повторила София. – Странная история. Не была эта Виктория джазовой певицей, и я никогда не видела ее по телевизору. К тому же от вас пахнет дымом… Не угостите?

Такой поворот сбил Жанетт с толку. Очевидно, Софии Цеттерлунд трудно удерживать нить текущего разговора, но это не значит, что долговременная память вышла из строя.

– К сожалению, здесь нельзя курить, – сказала Жанетт.

Ответ Софии был не вполне правдивым:

– Ну а у меня в комнате можно. Отвезите меня туда, и мы покурим.

Жанетт отодвинула стул, поднялась и осторожно развернула кресло Софии.

– Ладно, посидим тогда у вас. Где ваша комната?

– Последняя дверь направо по коридору.

София теперь выглядела пободрее – из-за того, что она скоро сможет закурить, или просто из-за того, что ей сейчас есть с кем поговорить.

Жанетт знаком показала заведующей, что они собираются на время выйти.

В комнате София настояла на том, чтобы пересесть в кресло, и Жанетт помогла старухе. Сама она села за стоящий у окна столик.

– А теперь покурим, – сказала София.

Жанетт протянула ей зажигалку и сигареты, София выбрала одну и зажгла.

– В шкафчике есть пепельница, стоит возле Фрейда.

– Возле Фрейда? – обернулась Жанетт.

В шкафчике у нее за спиной действительно нашлась пепельница – большая хрустальная штука, рядом с которой стоял стеклянный шарик, наполненное водой украшение, внутри которого, если его потрясти, начинал падать снег.

Задний план таких сфер обычно представляет играющих детей, снеговиков или еще что-нибудь зимнее. Но в снежном шарике Софии было изображение довольно серьезного Зигмунда Фрейда.

Жанетт встала, чтобы принести пепельницу. У шкафчика она не удержалась и встряхнула снежный шарик.

Фрейд под снегом, подумала она. Чувство юмора Софии Цеттерлунд, во всяком случае, еще не отказало.

– Спасибо, – сказала старуха, когда Жанетт протянула ей пепельницу.

Жанетт повторила свой вопрос:

– Встречались ли вы с Викторией Бергман после того, как ей разрешили сменить личные данные?

С сигаретой в руке старуха выглядела бодрее.

– Нет, никогда. Приняли новый закон о защищенных персональных данных, так что никто не знает, как ее зовут сегодня.

До сих пор – ничего нового, кроме того, что Жанетт удостоверилась в том, что с долговременной памятью старухи все в порядке.

– У нее были какие-нибудь особые приметы? Вы, кажется, очень хорошо помните, как она выглядела.

– О да. Она была очень красивой.

Жанетт подождала продолжения, не дождавшись, задала вопрос еще раз и наконец получила ответ.

– Она была очень умная девочка. Честно сказать, она была слишком умной для себя, если вы понимаете, о чем я.

– Не понимаю. Что вы имеете в виду?

Ответ Софии не был прямо связан с вопросом Жанетт. – Я не встречалась с ней лично после осени 1988 года. Но десять лет назад я получила от нее письмо.

Терпение, подумала Жанетт.

– Помните, что было в том письме?

София кашлянула, поискала рукой пепельницу, и Жанетт придвинула ее поближе к старухе. На лицо Софии вернулось отсутствующее выражение.

– Как они ругаются, эти двое, – произнесла она, глядя куда-то мимо Жанетт, отчего та рефлекторно обернулась, хотя тут же поняла, что женщина говорит о какой-то непостижимой фантазии или о прошлом.

– Помните письмо, которое вы получили от Виктории Бергман? – Жанетт сделала еще одну попытку. – Где она писала вам, что сменила личные данные?

– Письмо от Виктории. Разумеется, я отлично помню его. – Накрашенная красным улыбка вернулась на лицо Софии.

– Помните, о чем она писала?

– Честно сказать – не знаю. Но могу посмотреть…

“Что на этот раз? – подумала Жанетт. – Она держит письмо здесь?”

София сделала попытку встать, но скривилась от боли. – Я вам помогу. – Жанетт усадила старуху в кресло и спросила, куда ее отвезти.

– Письмо у меня в кабинете, дверь направо, когда мы будем в кухне. Можете подвезти меня к шкафу с документами, но я должна просить вас выйти из кабинета, пока я его открываю. Там кодовый замок, а то, что в шкафу, конфиденциально.

В комнате, где они находились, были, конечно, и шкафы, и полки, но это все. Только туалет.

Жанетт поняла, что София уплыла в прошлое, в свой бывший дом.

– Не обязательно показывать мне письмо, – сказала она. – Вы помните, о чем она писала?

– Ну не дословно, конечно. Но в основном там было о ее дочери.

– О ее дочери? – Жанетт стало любопытно.

– Да. Она была беременна, а потом отдала ребенка в приемную семью. Она очень неохотно говорила об этом, но я знаю, что она уезжала искать ребенка в начале лета 1988 года. Она тогда жила у меня. Почти два месяца.

– Жила у вас?

Старуха вдруг посерьезнела. Кожа словно натянулась на лице, и бесчисленные морщины разгладились.

– Да. У нее наблюдалась склонность к самоубийству, и присмотреть за ней было моим долгом. Я бы никогда не отпустила Викторию в дорогу, если бы не понимала: Виктории абсолютно необходимо снова увидеть ребенка.

– Куда она ездила?

София покачала головой:

– Она отказалась мне говорить. Но когда она вернулась, она стала сильнее.

– Сильнее?

– Да. Словно оставила за спиной какую-то тяжесть. Но то, что с ней сделали в Копенгагене, было ошибкой. Ни с кем нельзя делать такое.

прошлое

Только был хорошим.

“Вы для меня умерли!” – пишет Виктория в самом низу открытки, которую посылает с Центрального вокзала Стокгольма. На открытке – королевская чета: король Карл XIV Густав сидит на позолоченном стуле, а королева, улыбаясь, стоит рядом с ним, показывая, как она гордится своим супругом и как смиренно доверяет своему спутнику жизни.

Точно как мама, думает она и спускается в метро.

Королева Сильвия улыбается, как джокер, – рот красным надрезом растянут от уха до уха. Виктория вспоминает: кто-то рассказывал, что его величество в личной жизни – сущая свинья, что он, когда не величает дорогих жителей Арбуга дорогими жителями Эребру[113], имеет обыкновение бросаться в королеву спичками, чтобы унизить ее.

Летний вечер, к тому же пятница. Виктория размышляет: как вышло, что праздник, первоначально связанный с праздничным шестом, воздвигаемым в день летнего солнцестояния, теперь отмечается в третью пятницу июня, независимо от того, где находится солнце?

Вы рабы, думает она, высокомерно рассматривая пьяных, которые с тяжелыми пакетами, полными еды, входят в прохладный вагон метро. Послушные лакеи. Лунатики. Самой Виктории праздновать нечего. Ей лишь хочется вернуться в дом Софии в Тюресё.

Хорошо, что она съездила в Копенгаген. Теперь она знает, что ей абсолютно все равно.

Ребенок с тем же успехом мог бы умереть.

Но младенец не умер, когда Виктория уронила его на пол.

Она не очень помнит, что было потом, как приезжала “скорая”. Но ребенок не умер, это она знает точно.

Яйцо треснуло, но не пропало, и в полицию никто не заявлял.

Ей дали сбежать.

И она-то знает почему.

Проезжая после Гамла Стана по мосту над Риддарфьерденом, она видит лодочки Юргордена, вдали – американские горки “Грёна Лунд”, и думает, что три года не была ни в каком парке развлечений. Не была с того дня, как пропал Мартин. Она не знает, что с ним случилось на самом деле, но думает, что он упал в воду.

Проходя в калитку, она видит Софию в шезлонге перед красным домиком с белыми углами. София сидит в тени раскидистой вишни, и когда Виктория подходит ближе, она видит, что пожилая дама спит. Ее светлые, почти белые волосы шалью рассыпались по плечам; она накрашена. Губы красные, на веках – голубые тени.

Прохладно. Виктория берет плед, которым София укрыла ноги, и укутывает ее.

Она входит в дом и после недолгих поисков находит сумочку Софии. Во внешнем кармане – кошелек из потертой коричневой кожи. В нем Виктория видит три сотенных купюры и решает оставить одну. Две другие она складывает пополам и засовывает в задний карман собственных джинсов.

Виктория кладет бумажник назад и идет в кабинет Софии. Блокнот с записями она находит в одном из ящиков рабочего стола.

Виктория садится за стол, открывает блокнот и начинает читать.

София записала все, что сказала Виктория, иногда даже дословно, и Виктория поражается тому, что София еще и успевала отметить, как Виктория двигалась или с какой интонацией говорила.

Виктория подозревает, что София владеет приемами стенографии и просто записывает беседу. Она медленно читает и обдумывает все, что было сказано.

Ведь, несмотря ни на что, они встречались больше пятидесяти раз.

Она берет ручку и исправляет имена, чтобы было правильно. Если имя Виктории попадается в описании чего-то, что на самом деле сделала Солес, которая и несет ответственность за сделанное, она исправляет имя. Все должно быть правильно. Она не собирается отвечать за что-то, к чему приложила руку Солес.

Виктория работает интенсивно, забыв о времени. Читая, она притворяется, что она – София. Морщит лоб и пытается поставить диагноз клиенту.

На полях она записывает свои собственные наблюдения и выводы.

Далее она коротко объясняет, что, по ее мнению, следует сделать Софии, какие темы разрабатывать дальше.

Когда София не понимает, что говорит Солес, Виктория записывает объяснения на полях маленькими разборчивыми буквами.

Она не понимает, как София могла столько понять неверно.

Ведь клиент выражается абсолютно ясно.

Виктория с головой ушла в работу и откладывает блокнот, только когда слышит, как София гремит чем-то на кухне.

Она выглядывает в окно. На другой стороне улицы, у моря, какие-то люди устроили пикник. Расположились на мостках, накрыли стол: сегодня праздник летнего солнцестояния.

С кухни пахнет укропом.

– С возвращением, Виктория! – кричит София из кухни. – Как съездила?

Виктория коротко отвечает: хорошо.

Ребенок – это просто яйцо в голубой пижаме. Не более. Вот что она теперь знает.

Светлый вечер переходит в почти такую же светлую ночь. Когда София говорит, что собирается лечь спать, Виктория остается сидеть на каменных ступеньках, слушая птиц. Соловей заливается на дереве где-то в соседском саду; с мостков доносятся звуки праздника, отчего Виктории вспоминается такой же праздник в округе Даларна.

Вначале спускались к Дальэльвену и смотрели на большие гребные лодки, потом отправлялись в лес и рубили ворох березовых веток, которые потом следовало прибить у входной двери; потом наставала пора танцевать вокруг майского шеста, который мужики рывками поднимали во время гулянки. Тетушки в веночках смеялись больше, чем за все последние недели, но не длили смех, иначе шнапс начинал внушать, что чужие бабы привлекательнее собственной жены, так что могло и обжечь щеку, когда кулак сообщал тебе, как ты разжирела. И везет же другим, у которых баба не прочь потрахаться, радостная и благодарная, а не надутая и никакая. И так же хорошо было притулиться к ней, и потрогать и пощупать, хотя ты и говорила – “живот болит”, и он говорил – “переела сладкого”, хотя тебе едва давали денег даже на газировку, и ты все смотрела, как другие дети покупают лотерейные билетики, а сахарная вата у них чуть из ушей не лезет…

Виктория смотрит вокруг. У озера все стихло, солнце светит из-за горизонта. Оно исчезнет всего на пару часов, а потом снова встанет.

На улице так и не стемнеет.

Виктория поднимается – тело немного затекло – с жестких ступенек.

Она слегка замерзла и думает, не войти ли в дом, но решает пройтись, чтобы согреться.

Она не устала, хотя уже почти утро.

Острые камешки больно колют босые ноги, и Виктория сходит на край лужайки. У калитки сиреневый куст в цвету, и хотя цветы как будто увяли, они все еще пахнут.

На дороге никого, только слышны лодки где-то вдали, и Виктория спускается к мосткам.

Чайки пируют остатками вечерней трапезы, разбросанными вокруг переполненного мусорного бака. Птицы неохотно покидают место и, резко крича, летят над водой.

Она выходит на мостки, становится на колени.

Вода черная, холодная. Какие-то рыбы поднялись к поверхности и бодрствуют, хватают ртом насекомых, летающих прямо над водой.

Она ложится на живот и пристально смотрит в темноту.

По воде идут круги, отражение делается неясным, но ей нравится именно так.

Она выглядит такой милой.

Облизать губы и сунуть язык в рот, наверное пахнущий блевотиной, потому что две бутылки сливовицы поднимутся вверх быстрее, чем прокрадутся вниз. Пятнадцать парней подначивают друг друга, а лаборатория не так велика, тем более что весь день шел дождь, не выйдешь на улицу. Обычно играли в дурака на то, кто пойдет с ней в другую комнату. Если же сидели на улице, то имелся склон позади школы, по которому можно было съехать и устроить кучу-малу всего в метре от переходной дорожки, и прохожие, увидев их снизу, отводят глаза, и ты орешь на малыша – он же сказал, что хочет купаться после того, как они покатаются на чертовом колесе. И вот ты стоишь здесь и мерзнешь, и тебе остается только прыгать, вместо того чтобы болтать о новой малышке – она вырастет такой миленькой…

Мартин медленно проплывает в воде перед Викторией и скрывается в глубине.

В понедельник утром ее будит София, говоря, что уже одиннадцать утра и им скоро ехать в город.

Когда Виктория вылезает из постели, она видит, что у нее испачканы ноги, что на коленях царапины и что волосы все еще влажные, но она не помнит, что делала ночью.

София накрыла стол в саду. За завтраком она рассказывает, что Виктории предстоит встретиться с врачом по имени Ханс – он обследует ее и задокументирует то, что увидит. Потом они, если успеют, встретятся с полицейским по имени Ларс.

– Хассе и Лассе? – хихикает Виктория. – Ненавижу легавых, – фыркает она и демонстративно отталкивает чашку. – Я ничего такого не сделала.

– Не более чем взяла двести крон из моего бумажника, поэтому заплатишь за бензин, пока я буду заправляться.

Виктория сама не знает, что чувствует, но это похоже на жалость к Софии.

Новое переживание.

Хассе – врач из Управления судебной медицины в Сольне, он проводит обследование. Это уже второе после того, что было в больнице Накки неделю назад.

Когда он трогает Викторию, разводит ей ноги и заглядывает в нее, ей хочется оказаться в больнице Накки, где врачом была женщина.

Анита или Анника.

Она не помнит.

Хассе объясняет, что ощущения во время обследования могут быть неприятными, но что он здесь, чтобы помочь ей. Разве не это она слышала постоянно?

Что ощущения могут быть странными, но что это для ее же пользы?

Хассе смотрит все ее тело и наговаривает в маленький диктофон все, что видит.

Он светит ей в рот фонариком, голос – деловито-монотонный. “Рот. Повреждения слизистой оболочки”, – произносит этот голос.

И все остальное тело Виктории.

“Влагалище. Внутренние и внешние половые органы, рубцы после принудительного растяжения в возрасте до достижения половой зрелости. Отверстие заднего прохода, рубцы, до достижения половой зрелости, зажившие разрывы, принудительное растяжение, расширение кровеносных сосудов, фиссуры сфинктера, фиброма ануса… Шрамы от острых предметов на ногах, ягодицах, бедрах и руках, ориентировочно – в возрасте до десяти лет. Следы кровоизлияний…”

Виктория закрывает глаза и думает: я делаю это, чтобы начать все сначала, чтобы стать другой, чтобы все забыть.

В тот же день, в четыре часа, она встречается с Ларсом – полицейским, с которым ей предстоит говорить.

Он очень внимателен – например, он понимает, что она не хочет здороваться за руку, и не притрагивается к ней.

Первая беседа с Ларсом Миккельсеном происходит не у него в кабинете, и она рассказывает то же, что рассказывала Софии Цеттерлунд.

Миккельсен с грустью, но очень внимательно слушает Викторию, и она с удивлением понимает, что расслабилась. Вскоре ей становится интересно, кто же такой Ларс Миккельсен, и она спрашивает, почему он занимается тем, чем занимается.

Полицейский сидит с задумчивым видом, медлит с ответом.

– Я считаю подобные преступления самыми отвратительными. Слишком немногие жертвы получают помощь и восстанавливаются, и еще меньше преступников отправляются куда следует, – отвечает он, помолчав, и Виктория принимает сказанное на свой счет.

– Вы ведь знаете, что я никого не хочу отправлять туда? – Знаю. – Ларс серьезно смотрит на нее. – И мне очень жаль, хотя это не так уж необычно.

– Как по-вашему, почему?

Ларс осторожно улыбается. Его как будто совсем не задевает ее пренебрежительный тон.

– Теперь как будто ты меня допрашиваешь. Но я отвечу на твой вопрос. Я, видишь ли, думаю, что мы все еще живем в Средневековье.

– В Средневековье?

– Да, именно. Слышала про умыкание невесты?

Виктория мотает головой.

– В Средние века мужчина мог быстро вступить в брак, похитив и изнасиловав какую-нибудь женщину. Факт соития вынуждал женщину выйти замуж за похитителя, а мужчина получал право распоряжаться имуществом женщины.

– Ага. И что потом?

– Речь об имуществе и зависимости. В те времена изнасилование рассматривалось не как преступление против женщины, против личности, а как имущественное преступление. Законы и были призваны защитить право мужчин на ценное сексуальное имущество и предусматривали либо выдать женщину замуж, либо использовать ее в собственном хозяйстве. Поскольку речь тут шла о законных правах мужчин, женщина даже не была субъектом супружества. Просто собственность, переходящая от одного мужчины к другому. И сейчас еще в том, что касается изнасилований, сохраняются следы средневекового взгляда на женщину. Она говорит “нет”, но на самом деле хочет сказать “да”. Она вызывающе одета. Она просто хочет, чтобы мужчина овладел ею.

Виктории становится интересно.

– А еще живы средневековые представления о детях, – продолжает Ларс. – Даже в девятнадцатом веке на детей смотрели как на маленьких взрослых с неразвитым умом. Детей наказывали, а на самом деле казнили, в общем, в тех же случаях, что и взрослых. Остатки такого взгляда сохранились до сего дня. Даже в западных странах несовершеннолетних сажают в тюрьмы. Ребенка рассматривают как взрослого – и в то же время у него нет права взрослого распоряжаться собой. Несовершеннолетний, но подлежащий уголовному наказанию. Собственность взрослых.

Его лекция поражает Викторию. Она никогда не думала, что можно рассуждать таким образом.

– А самое главное, – заканчивает Ларс Миккельсен, – что взрослые и сегодня смотрят на детей как на свою собственность.

Наказывают и воспитывают по собственным законам. – Он смотрит на Викторию. – Ты удовлетворена моим ответом?

Он производит впечатление искреннего человека, живущего своей работой. Виктория ненавидит копов, но этот ведет себя не как коп.

– Да, – отвечает она.

– Тогда, может быть, вернемся к тебе?

– Ладно.

Через полчаса первая беседа заканчивается.

Ночь. София спит. Виктория прокрадывается в кабинет и бесшумно закрывает за собой дверь. София ничего не сказала насчет того, что Виктория написала в ее блокноте, – вероятно, она еще не видела.

Виктория достает блокнот и начинает писать с того места, где ее прервали.

Ей кажется, что у Софии красивый почерк.

Виктория проявляет тенденцию забывать сказанное ею десять минут назад так же, как и сказанное неделю назад. Являются ли эти “выпадения” обычными провалами в памяти или признаком диссоциативного расстройства личности?

Я пока не знаю точно, но выпадения вкупе с другими симптомами Виктории вполне вписываются в картину заболевания.

Я обратила внимание на то, что она во время своих выпадений часто затрагивает темы, которые обычно не способна обсуждать. Детские годы, самые ранние воспоминания.

Рассказ Виктории носит ассоциативный характер, одно воспоминание ведет к другому. Является ли рассказчиком часть личности, или Виктория ведет себя по-детски, потому что воспоминания легче излагать, если вести себя как подросток двенадцати – тринадцати лет? Являются ли воспоминания настоящими или они смешаны с сегодняшними мыслями Виктории о тех событиях? Кто такая Девочка-ворона, о которой Виктория так часто упоминает?

Виктория вздыхает и приписывает:

Девочка-ворона – это смешение всех нас, других, кроме Лунатика.

Лунатик не знает о существовании Девочки-вороны.

Виктория работает всю ночь. Около шести она начинает беспокоиться, что София скоро проснется. Прежде чем вернуть блокнот в ящик стола, она наугад листает страницы, в основном потому, что ей трудно выпустить блокнот из рук. Тут она замечает, что София все-таки видела ее комментарии.

Виктория читает исходный текст на самой первой странице блокнота.

Мое первое впечатление о Виктории – она очень умна. У нее неплохие базовые знания о моей профессии и о том, как протекает психотерапевтическая работа. Когда я в конце сеанса указала на это, случилось нечто непредвиденное, показавшее, что у нее, помимо ума, еще и весьма горячий темперамент. Она зашипела на меня. Сказала, что я “ни хера” не знаю и что я “полный ноль”. Давно уже я не видела, чтобы кто-нибудь так рассердился, и ее неприкрытая злость встревожила меня.

Два дня спустя Виктория прокомментировала эту запись.

Я вовсе не злилась на вас. Это какое-то недоразумение. Я сказала, что это я ни хера не знаю. Что это я полный ноль. Я, а не вы!

И вот София все-таки прочитала комментарий Виктории и ответила на него.

Виктория, прости, что я неверно поняла ситуацию. Но ты так разозлилась, что едва можно было разобрать, что ты говоришь, и впечатление было такое, что ты злишься именно на меня.

Меня обеспокоила твоя злость.

Теперь что касается всего остального. Я прочитала твои комментарии в блокноте и думаю, что тебе есть что рассказать интересного. Без преувеличения: самое меньшее, что я могу сказать, – твой анализ во многих случаях настолько метко попадает в цель, что превосходит мой собственный.

Ты рождена для психологии. Поступай в университет!

Место на полях кончилось, и София нарисовала стрелку – знак того, что следует перевернуть страницу. На обороте она добавила:

Однако мне было бы приятно, если бы ты спросила разрешения, прежде чем позаимствовать у меня блокнот. Может быть, мы поговорим о том, что ты написала, когда ты почувствуешь себя готовой к этому?

Обнимаю. София.

Озеро Клара

Его ложь бела как снег, и от нее не пострадает безвинный.

Прокурор Кеннет фон Квист был доволен тем, как он все устроил. Он решает возникающие проблемы просто образцово.

Все счастливы и довольны.

После тактического хода с судом Накки Жанетт Чильберг с головой ушла в дело Виктории Бергман, а встреча с Вигго Дюрером вылилась в то, что адвокат устроил новую неофициальную мировую с Ульрикой Вендин, с одной стороны, а с другой – с Лундстрёмами. То, что это примирение стоило денег, прокурора совсем не беспокоило – платить ведь не ему.

А у Дюрера есть возможность.

Кеннет фон Квист внушал себе, что все проблемы решены – во всяком случае, временно. Вот только еще одна всплыла.

Да и проблема-то ненастоящая. Знает о ней только он один, и пока он сидит в прокурорском кресле, никто ничего не узнает.

Так что на самом деле нет никаких причин для волнения.

Но из-за этой проблемы прокурор чувствовал себя скверно. В последний раз он переживал подобное ощущение в тринадцать лет, когда подставил своего лучшего друга.

Больше сорока лет назад двое мальчишек стащили из мастерской пару запчастей к мопеду, а когда попались, один поспешил откреститься и переложил вину на товарища, которого трое сыновей владельца мастерской избили так, что мальчишка пролежал в постели несколько недель.

Сейчас прокурор Кеннет фон Квист чувствовал себя точно так же, как тогда, сорок лет назад.

Новой проблемой была его совесть. Фон Квист сидел у себя в прокурорском кабинете и не находил места из-за того, что может случиться с Ульрикой Вендин.

Неужели Вигго действительно предложил ей еще больше денег?

Ведь в первый раз это не помогло. Едва получив их, девица встретилась и с полицейскими, и с психологом, так почему этот трюк должен сработать теперь?

Вигго Дюрер весьма таинственно высказывался о том, как собирается уладить дело с Ульрикой Вендин, и прокурор размышлял, способен ли адвокат устроить так, чтобы девушка исчезла.

Он думал о документах, которые не так давно обратил в лоскутья. Акты, которые могли бы помочь Ульрике Вендин, но очевидно навредили бы адвокату Вигго Дюреру, бывшему начальнику полицейского управления Герту Берглинду и, если продлить ряд, ему самому.

“Правильно ли я поступил?” – думал прокурор.

У Кеннета фон Квиста не было ответа на этот вопрос, потому-то дурнота и распространялась по всему телу вплоть до самой глотки, вызывая изжогу и кислую отрыжку.

Язва желудка приправляла нечистую совесть.

Сольрусен

– Что с Викторией сделали в Копенгагене? – спросила Жанетт. – И помните ли вы содержание письма?

– Дайте мне еще сигарету – может, вспомню.

Жанетт протянула Софии Цеттерлунд всю пачку.

– Ну так о чем мы говорили? – спросила старуха после пары глубоких затяжек. Жанетт начала терять терпение.

– Копенгаген. Письмо, которое Виктория написала вам десять лет назад. Вы помните, о чем она писала?

– К сожалению, не могу рассказать о Копенгагене и письмо помню не подробно, но помню, что у Виктории все наладилось. Она встретила мужчину, с которым ей было хорошо; она, как и хотела, получила образование и работу. За границей, кажется… – София покашляла. – Простите. Давно не курила.

– Она работала за границей?

– Да, именно так. Но это, по-моему, не была ее основная профессия, у нее была еще другая работа в Стокгольме.

– Она не писала, кем работает?

София засопела, и вид у нее сделался подозрительный. – Вы вообще кто? Вам известно, что я не могу нарушить врачебную тайну?

Жанетт почувствовала себя захваченной врасплох, приятно улыбнулась, вспомнив, что ее София тоже ссылалась на врачебную тайну. Она еще раз напомнила старушке, кто она, и объяснила, что содержание письма очень важно, поскольку имеет отношение к нескольким убийствам.

– Я больше ничего не могу рассказать, – сказала София. – Персональные данные девушки находятся под защитой. Я нарушу закон.

Жанетт среагировала инстинктивно.

– Законы изменились, – соврала она. – Вы разве не знаете? Новое правительство изменило закон, там теперь есть дополнительный параграф об исключениях. Убийство – как раз такой случай.

– Ах вот как… – София снова очень удивилась. – Что вы имеете в виду?

– Что вы нарушите закон, как раз если не поможете мне. Я не хочу давить, но была бы благодарна, если бы вы намекнули хоть как-то, хоть обиняками. – Обиняками? Как это?

– Я хочу сказать – если вы знаете, кем работала Виктория Бергман или еще что-то полезное для расследования, я была бы благодарна, если бы вы дали мне ниточку.

К изумлению Жанетт, София захохотала и попросила еще сигарету.

– Так это теперь не имеет никакого значения, – сказала она. – Будьте добры, дайте мне Фрейда… – Фрейда?

– Да, вы стояли у шкафчика и дотронулись до него, когда брали пепельницу, я слышала. Я слепая, но пока еще не глухая.

Жанетт достала стеклянный шарик с портретом Фрейда. Старуха тем временем зажгла очередную сигарету.

– Виктория Бергман – особый случай, – начала София, медленно поворачивая стеклянный шар в ладонях. Кольцо сигаретного дыма покачивалось вокруг ее голубого платья, а в стеклянном шарике поднялась снежная буря. – Вы уже читали мои заключения и заключение суда о защите личных данных Виктории и знаете о причине такого решения. Виктория в детском, а также в более взрослом возрасте подвергалась грубому сексуальному использованию со стороны отца и, вероятно, других мужчин. – София сделала паузу, и Жанетт подумала, не бросило ли почтенную даму от остроты ума к сумятице, напоминающей деменцию. – Но вы можете не знать, что Виктория страдала также от множественного расстройства личности, или диссоциативного расстройства личности. Вам знакомы эти понятия?

Теперь беседу направляла София Цеттерлунд.

Жанетт смутно представляла себе, что означают упомянутые Софией термины. София-младшая как-то говорила, что у Самуэля Баи было подобное расстройство личности.

– Хотя это явление крайне редкое, ничего сложного в нем нет, – продолжала София-старшая. – Виктории пришлось создать несколько версий себя самой, чтобы найти силы выжить и разобраться с воспоминаниями о том, как она выжила. Когда решался вопрос о ее новых личных данных, она получила соответствующие документы, один из ее внутренних персонажей обрел плоть и кровь. Этот персонаж – заботливая часть ее, та, что смогла получить образование, найти работу и так далее, коротко говоря – жить нормальной жизнью. В письме, которое я получила, она писала, что идет по моим стопам, но что она не работает с фрейдовским психоанализом…

София снова улыбнулась, блеснула на Жанетт глаукомой и встряхнула стеклянный шар. Жанетт почувствовала, как подскочил пульс.

По стопам Софии, подумала она.

– Фрейд писал о моральном мазохизме, – добавила София. – Мазохизм диссоциативной личности может состоять из того, что он или она вновь и вновь переживают направленную на себя агрессию, позволяя некой альтернативной личности направлять эту агрессию на других. Я предположила подобную черту у Виктории, и если она не получала помощи в разрешении своих проблем во взрослом возрасте, велик риск, что эта личность продолжает жить в ней. Она действует, как ее отец, чтобы мучить себя, чтобы наказывать себя.

София сунула окурок в стоящий на столе цветочный горшок и откинулась на спинку кресла. На ее лицо вернулось отсутствующее выражение.

Жанетт покинула Сольрусен спустя десять минут и один выговор. Они с Софией выкурили по пять сигарет каждая, на чем их и поймали заведующая с медсестрой, которая принесла Софии лекарство.

Жанетт прочитали нотацию и выругали, после чего попросили выйти вон. К счастью, она успела узнать достаточно, чтобы расследование могло двинуться дальше.

Она села за руль, повернула ключ. Мотор захрипел и отказался заводиться.

– Вот дерьмо, – выругалась Жанетт.

Сделав с десяток попыток, она сдалась и решила пойти выпить кофе где-нибудь поблизости, позвонить Хуртигу и попросить заехать за ней. Можно будет заодно обсудить то, что рассказала София Цеттерлунд.

Жанетт спустилась к центру Мидсоммаркрансена, к кабачку “Три друга”, располагавшемуся прямо напротив метро. Зал был наполовину пуст, и Жанетт нашла свободное место у окна, которое выходило на Мидсоммарпаркен, заказала кофе, бутылку воды “Рамлёса” и набрала номер Хуртига.

– Так, что случилось? – с энтузиазмом спросил Хуртиг, и Жанетт улыбнулась, делая большой глоток минералки, чтобы прочистить горло.

– София Цеттерлунд рассказала, что Виктория Бергман – психолог.

Мыльный дворец

Избыточность – один из ярчайших симптомов неудовлетворенности, так ведь? Погрузившись в себя, София Цеттерлунд прогуливалась вдоль Хорнсгатан. А неудовлетворенность разве не есть атака на изменения?

София ощущала себя зверем, за которым идет охота, но охотником был не человек, а воспоминания. Прошлое вторгалось в повседневные мысли о покупке продуктов и прочую рутину.

Ей могло стать дурно от знакомого запаха, а от внезапных звуков сводило желудок.

София понимала: рано или поздно придется рассказать Жанетт, кто она на самом деле. Объяснить, что была больна, но теперь здорова. Неужели так просто? Просто рассказать – и все? И как отреагирует Жанетт?

Когда она помогала Жанетт с профилем преступника, она просто, несентиментально и хладнокровно, рассказывала о себе самой. Ей не нужно было читать описания мест преступления – она и так знала, как они выглядят. Как они по идее должны выглядеть.

Все встало на свои места. Она поняла.

Фредрика Грюневальд и Пер-Ула Сильверберг.

Кто еще? Регина Седер, разумеется.

И наконец – она сама. Так должно быть.

Вот что должно случиться.

Причина и следствие. Она – делу венец. Неизбежный финал.

Самое простое – рассказать обо всем Жанетт и положить конец всему этому безумию, но что-то останавливало Софию.

С одной стороны – может быть, уже поздно. Лавина двинулась с места, и никакие силы ее не остановят.

София наискосок пересекла Мариаторгет и двинулась к Мыльному дворцу. Вошла в здание, поднялась на лифте.

В приемной ее окликнула Анн-Бритт. Надо сказать кое-что важное.

София сначала удивилась, а потом разозлилась. Анн-Бритт сказала, что говорила с Ульрикой Вендин и Аннет Лундстрём.

Все запланированные встречи с Ульрикой и Линнеей отменены.

– Все? Но должна у них быть какая-то причина? – София перегнулась через стойку, за которой сидела секретарша.

– Н-ну, мама Линнеи сказала, что она сама теперь чувствует себя лучше и что Линнея снова дома. – Анн-Бритт сложила газету, лежавшую перед ней, и продолжила: – Очевидно, ей вернули право опеки над девочкой. Принудительное лечение было временным, а теперь, когда все хорошо, она решила, что Линнее больше не нужно к вам ходить.

– Вот идиотка! – София чувствовала, что внутри у нее все клокочет. – Так она, значит, внезапно уверилась в своей компетентности и теперь сама решает, что девочке нужно, а что нет?

Анн-Бритт поднялась и направилась к кулеру, стоящему у входа на кухню.

– Ну, она выразилась не совсем такими словами, но примерно это она и сказала.

– А что за причина у Ульрики?

– С ней разговор был короткий. – Анн-Бритт налила стакан воды. – Она просто сказала, что не хочет больше приходить. – Замечательно. – София повернулась и направилась к своему кабинету. – Так у меня, значит, сегодня выходной?

Анн-Бритт отвела стакан от губ, улыбнулась.

– Да, но он, может, вам пригодится. – Она налила еще воды. – Делайте, как я. Когда мне скучно, я решаю кроссворды.

София развернулась, вошла в лифт и поехала вниз. Вышла на улицу, двинулась по Санкт-Паульсгатан на восток.

На Белльмансгатан она повернула налево, миновав кладбище Марии-Магдалены.

Метрах в пятидесяти она увидела женщину. Что-то очень знакомое было в широких округлых бедрах и в том, как она ставила ноги носками навыворот.

Женщина шла, опустив голову, словно ее придавила какая-то тяжесть. Седые волосы стянуты в узел.

София, покрывшись холодным потом, ощутила, как свело желудок, и остановилась. Женщина свернула за угол, на Хорнсгатан.

Картины памяти трудно восстановить. Обрывочные.

Больше тридцати лет ее второе “я” сидело в ней глубоко вонзившимися осколками – вдребезги разбитое другое время, другое место.

София двинулась с места, ускорила шаги и почти побежала к перекрестку, но женщина уже скрылась из виду.

Свавельшё

Самолет из Сен-Тропе приземлился вовремя. Регина Седер, слишком легко одетая, сошла по трапу. В Швеции оказалось холодно, за окном лил вгоняющий в тоску дождь, и Регина на миг пожалела, что прервала отпуск.

Но когда мать позвонила ей и сказала, что ее хочет видеть полиция, Регина сочла разумным вернуться домой. И, несмотря ни на что, надо жить дальше. Хорошо бы получить должность в Брюсселе.

Регина знала, что много работать – лучший способ преодолеть кризис, она уже делала так. Другие, возможно, назвали бы ее бесчувственной, но сама она считала себя рациональной. Только неудачники предаются горю, а неудачник – это последнее, чем ей хочется быть.

Регина прошла зал прилета, забрала багаж и вышла к стоянке такси. Когда она открывала дверцу машины, у нее зазвонил телефон. Прежде чем ответить, она забросила сумку на заднее сиденье и влезла следом: – Свавельшё, Окерсберга.

Номер не обозначился, и Регина предположила, что это та женщина из полиции, которая звонила несколько дней назад и говорила с матерью. Разговор был насчет Сигтуны и одноклассников Регины.

– Это Регина, я слушаю.

В трубке раздалось потрескивание, а потом послышался такой звук, словно кто-то плескался в воде, что тут же отдалось воспоминанием о Юнатане и несчастье в бассейне.

– Алло! Вы слушаете?

Кто-то рассмеялся, потом что-то щелкнуло, и разговор прервался. Ошиблись номером, подумала Регина и положила телефон в сумочку.

Такси остановилось перед домом. Регина расплатилась, забрала вещи и пошла по гравийной дорожке к крыльцу. Остановилась у лестницы, пристально глядя на дом.

Столько воспоминаний. Воспоминание – это жизнь, которая закончилась. Продать дом и уехать?

У нее не осталось здесь ничего, по чему она могла бы скучать, к тому же чисто экономически жить в Швеции уже не так выгодно, несмотря на новое правительство. Если работа в Брюсселе останется за ней, она сможет купить дом в Люксембурге и распоряжаться своими деньгами там.

Регина достала ключи, отперла дверь и вошла. Она знала, что Беатрис играет в бридж и вернется домой не раньше вечера. Именно поэтому она забеспокоилась, когда зажгла свет в прихожей.

Пол был мокрым и грязным, словно кто-то ходил здесь в сапогах.

И сильно пахло хлоркой.

На кухонном столе Беатрис аккуратной стопкой сложила ее почту. Наверху лежал маленький белый конверт. Без марки. На конверте кто-то острым, почти детским почерком написал:

“За тобой должок!”

Регина вскрыла конверт и достала оттуда фотографию.

Поляроидный снимок: женщина, от груди и ниже, стоит в бассейне, вода доходит ей до пояса.

Всмотревшись в фотографию, Регина различила что-то в воде.

Наискосок от женщины неясно виднелось лицо: пустые, мертвые глаза, раскрытый в крике рот.

Увидев своего утонувшего сына и правую руку женщины, Регина мгновенно поняла все.

Услышав, как в комнату кто-то входит, она выпустила фотографию из рук и обернулась. Потом горло пронзила боль, и Регина мешком повалилась на пол.

Квартал Крунуберг

День клонился к вечеру. Жанетт сидела у себя в кабинете, перед ней лежал лист формата А3 – примерный список, содержавший все имена, которые всплыли за время расследования.

И тут случилось все и сразу.

Жанетт объединила имена в группы и отметила связи между ними. Когда она взяла ручку, чтобы прочертить линию от одного имени к другому, в кабинет ворвался Хуртиг, и тут же зазвонил телефон.

Жанетт увидела, что звонит Оке, и жестом попросила Хуртига подождать.

– Приезжай, забери Юхана. – Оке явно нервничал. – Ничего не выходит.

Хуртиг явно был в нетерпении.

– Бросай трубку. Нам надо бежать.

– Что не выходит? – Жанетт покосилась на Хуртига и показала два пальца. – Ты, черт тебя дери, должен позаботиться о своем сыне. К тому же я на работе, и у меня сейчас нет времени. – Не важно. Нам надо поговорить…

– Не сейчас! – перебила она. – Мне надо ехать, и если Юхан не может побыть с тобой, отвези его домой. Я вернусь через несколько часов.

Хуртиг покачал головой.

– Нет-нет-нет, – тихо сказал он. – Ты не попадешь домой раньше полуночи. Новое убийство. Окерсберга.

– Оке, погоди-ка. – Она повернулась к Хуртигу. – Что ты сказал?

Окерсберга?

– Да. Регина Седер убита. Ее застрелили. Мы должны… – Минутку. – Жанетт снова взяла трубку. – Как я и сказала. Не могу говорить прямо сейчас.

– Ну как всегда. – Оке вздохнул. – Теперь ты понимаешь, что я просто не в состоянии был жить с…

– А ну заткнись! – зарычала Жанетт. – Единственное, что от тебя требуется, – это отвезти Юхана домой. С этим-то ты справишься?

Поговорим потом!

В трубке стало тихо. Оке уже отключился. Жанетт почувствовала, как пылают щеки, а глаза наливаются слезами. – Прости, я совсем не хотел… – Хуртиг уже держал ее куртку. – Все нормально. – Жанетт натянула куртку, одновременно подтолкнув Хуртига к выходу. Потушила свет, закрыла дверь. – Кетчуп-эффект.

Пока они бежали вниз, в гараж, Хуртиг рассказал, что случилось.

Беатрис Седер, мать Регины, обнаружила свою дочь мертвой на полу кухни.

Последние три ступеньки Хуртиг одолел одним прыжком.

Жанетт никак не могла успокоиться после разговора с Оке, и ей трудно было собраться с мыслями. “Что там еще с Юханом?” – думала она. Оке с Александрой должны были забрать его из школы меньше часа назад – и вот у них уже какие-то заморочки.

Хуртиг гнал машину. Эссингеледен, направо перед Эугениатуннельн, потом – Норртулл и дальше, к Свеаплан. Он бросался из ряда в ряд и раздраженно сигналил водителям, которые, несмотря на мигалку и неистово завывающую сирену, не давали проехать. – Скажи, что приедет именно Андрич. – Жанетт вцепилась в поручень над дверцей.

– Не гарантирую. Может, и приедет. Шварц и Олунд, во всяком случае, там уже были. – Хуртиг резко затормозил, пропуская заворачивающий к остановке рейсовый автобус.

После кругового перекрестка на Рослагстулль поток машин поредел, и они свернули на Е18.

– Оке над тобой издевается?

Внешняя полоса была свободна, и Хуртиг прибавил скорость. Жанетт взглянула на спидометр. Больше ста пятидесяти километров в час.

– Да нет… Там что-то с Юханом, и… – Она почувствовала, что слезы вот-вот польются, но теперь уже не от злости, а от горестного чувства, что что-то никак не ладится. – С ним все нормально. Значит, с Юханом тоже.

Жанетт заметила, что Хуртиг искоса поглядывает на нее, изо всех сил стараясь быть тактичным. Йенс Хуртиг мог быть сдержанным и немногословным, но Жанетт знала, что под этой маской скрывается человек эмоциональный, и знала: ему не все равно, как она, Жанетт, себя чувствует.

– У него трудный возраст, – продолжал Хуртиг. – Гормоны и все такое. И к тому же еще развод… – Он оборвал себя, словно осознав неуместность комментария. – И все-таки есть что-то удивительное.

– В чем?

– В этом возрасте. Я думаю о том, что было в Сигтуне. Ханна Эстлунд, Йессика Фриберг и Виктория Бергман. Для подростков все имеет колоссальное значение. Как во время первой любви. – Хуртиг улыбнулся, почти застенчиво.

То, что пережила Жанетт в этот момент, достойно называться одной из величайших загадок человеческого разума. Искра, осветившая все. Гениальная мысль.

Временная точка, в которой все наладится, проявятся невидимые связи, диссонанс обернется гармонией, а абсурд преобразуется в полную осмысленность.

Свавельшё

Пулевые ранения, vulnera sclopetaria, убийство или самоубийство. Последнее в мирное время более чем обычно, а лишают себя жизни посредством огнестрельного оружия в первую очередь мужчины.

Что Регина Седер не мужчина и что она покинула этот мир не по своей воле, было Иво Андричу ясно как день. Женщину, вне всякого сомнения, убили.

Тело лежало на полу кухни ничком, лицом вниз в большой луже крови. В Регину попали три пули – одна вошла в горло, две – в спину. В каком порядке были произведены выстрелы или какой из них стал смертельным, пока определить было невозможно, но отсутствие запаха пороха на теле указывало на то, что стреляли с расстояния метра. Входные отверстия показывали только следы пуль, а кожа была сильно втянута внутрь там, где пули вошли в тело.

Иво Андрич по опыту знал, что через несколько часов отверстия станут жесткими, красновато-коричневыми.

Он вышел из кухни, миновал прихожую и оказался на засыпанной гравием площадке перед домом. Пока техники снимали отпечатки пальцев и собирали образцы ДНК, ему нечем было заняться, если он не хотел никому мешать, а этого он не хотел.

Больше всего на свете он хотел сейчас оказаться дома.

Свавельшё

Последние километры они ехали в молчании.

Теперь, когда все стало на свои места, Жанетт хотела как можно скорее поговорить с Беатрис Седер, чтобы подтвердить свои подозрения.

Логика – как скала в море, против которой бессильны все волны глупости.

Все это время факты были у Жанетт перед глазами, но иногда за деревьями не видно леса. Не должностное преступление, но, вероятно, плохая работа полиции, думала она.

Когда они свернули на подъездную дорогу, Жанетт увидела на крыльце большого дома Иво Андрича. Ей показалось, что он как-то устало сутулится.

Проклятая работа, на которой год идет за два, подумала Жанетт.

Еще несколько лет – и она сама будет выглядеть так же.

Вымотанной, сдавшейся, придавленной бременем забот.

А может, она уже сейчас так выглядит?

Перед гаражом стояла “скорая” с открытыми задними дверцами. Приближаясь, Жанетт ожидала увидеть в машине Беатрис Седер, завернутую в плед, пребывающую в состоянии шока, под присмотром бригады медиков. Но в машине никого не было.

Иво Андрич двинулся им навстречу.

– Привет, Иво. Все под контролем?

– Само собой. Ожидаю, когда там закончат. – Он уныло улыбнулся. – Застрелена тремя пулями с довольно близкого расстояния. Максимум три метра. Умерла сразу.

– Жан! – В дверях появился Шварц. – Зайди, поболтай с матушкой. Похоже, ей есть что рассказать.

– Иду. – Жанетт повернулась к Хуртигу и продолжила: – А ты поболтай с техниками, а когда они закончат, подхвати Иво. Ладно?

Хуртиг кивнул.

Из дома вышли двое из бригады “скорой помощи”, и Жанетт остановила их, спросив о состоянии Беатрис Седер.

– Самое плохое уже позади. Если понадобимся – мы тут. Травма есть травма.

– Хорошо, – сказала Жанетт и вошла.

Беатрис Седер сидела в библиотеке на верхнем этаже. Она сгорбилась на темно-красном кожаном диване. Жанетт осмотрелась. На стенах – полки, набитые книгами, большинство в кожаном переплете, но есть и простые, в мягких обложках.

На столе стояла бутылка коньяка, рядом – переполненная пепельница. Беатрис глубоко затягивалась сигаретой. В комнате было почти нечем дышать.

– Я во всем этом виновата. Мне следовало все рассказать раньше. – Женщина говорила монотонно, и Жанетт заподозрила, что апатичной ее сделал не только алкоголь. Вероятно, ей дали транквилизатор. Жанетт подвинула одно из кресел поближе к столу.

– Можно одну? – Она показала на пачку сигарет.

Женщина кивнула, глядя перед собой.

– Что вам следовало рассказать раньше? – Жанетт закурила. Затянувшись, она обнаружила, что сигарета с ментолом.

– Что я уже видела ее в бассейне и что мне следовало рассказать об этом раньше. Но я не знала, кто она. Это же было так давно… – Женщина замолчала. Жанетт ждала продолжения. – Это не был несчастный случай. Она убила его.

– Его? – Жанетт не поняла, о чем говорит Беатрис.

– Да, Юнатана. Мальчика Регины. Он утонул, я же рассказывала.

Жанетт припомнила, как она звонила, желая поговорить с Региной. Беатрис тогда сказала, что Регина уехала из Швеции, пытаясь пережить смерть сына.

– Значит, вы хотите сказать, что Юнатан…

– Юнатана убили! – Беатрис зарыдала. – А теперь она убила и Регину. – Кто “она”?

Несмотря на трагизм ситуации – внизу лежит убитая женщина, а наверху, на расстоянии лестницы, сидит другая женщина, за короткое время потерявшая и своего ребенка, и своего внука, – Жанетт испытала нечто вроде облегчения.

– Это она на фотографии.

“Фотография? Юнатан убит?” – подумала Жанетт. Все происходило слишком быстро, но в то же время словно в замедленной съемке.

– Ладно. Где эта фотография?

– Он забрал. Этот, из полиции.

“Этот” – или Шварц, или Олунд. Жанетт поднялась, подошла к двери, ведущей на лестницу, и крикнула:

– Олунд!

Через несколько секунд полицейский поднял на нее глаза:

– Да?

– Ты или Шварц изъяли какую-то фотографию. Принеси ее мне, пожалуйста. – Минутку, я должен… – Живо!

Жанетт вернулась к Беатрис и села:

– Почему вы думаете, что Регину застрелили?

Жанетт посмотрела на воспаленные глаза женщины. Взгляд блуждал, и ответила женщина далеко не сразу.

– Мне трудно что-то предполагать, но, по-моему, это связано с прошлым. Регина хороший человек, у нее нет врагов, она… или она была… – Беатрис замолчала, ей как будто не хватало воздуха, и Жанетт надеялась, что не будет ни гипервентиляции, ни истерики.

Тихо вошел Олунд, протянул Жанетт маленькую папку. – Конечно, ты должна была посмотреть это сразу, но Шварц… – Потом разберемся.

Жанетт рассматривала фотографию. Беатрис Седер перегнулась через стол:

– Это она!

На фотографии какая-то женщина стояла в бассейне.

Фотография была обрезана по лифчику купальника, вода доходила женщине до пояса, а под поверхностью бассейна угадывалось маленькое лицо с широко открытым ртом и пустым взглядом.

Кто угодно, подумала Жанетт, этой женщиной может оказаться кто угодно. Но это не важно. Главное – что у нее не хватает безымянного пальца правой руки.

– Это Ханна Эстлунд, – произнесла Беатрис Седер.

Квартал Крунуберг

Беатрис Седер подтвердила подозрения Жанетт. Все оборванные ниточки связались, и картина обрела целостность. Насколько эта целостность прочна, ей скоро станет известно.

Чутье вывело ее на верную дорогу, но Жанетт знала, что оно может и подвести. В полицейской работе важно это правильное чувство, но оно не должно перевешивать и заслонять обзор. В последнее время она, из страха пойти на поводу у чувств, отмахивалась от фактов, в упор не замечая их.

Жанетт вспомнила, как в их с Оке первый год она ходила на вечерние курсы кроки́. Преподаватель объяснял, как мозг постоянно обманывает глаза, а глаза, в свою очередь, обманывают руку, которая держит уголь для рисования. Человек видит то, что, как он думает, он видит, а как предмет выглядит в реальности, остается вне поля его зрения.

Картинка с двумя узорами, и узор зависит от того, на чем фокусируется взгляд.

Способность разных людей видеть трехмерные изображения.

Безобидные формулировки Хуртига в машине по дороге в Окерсбергу заставили ее, Жанетт, остановиться, замедлиться и просто увидеть то, что все это время находилось у нее перед глазами.

Понять то, что ей предоставили для понимания, наплевав на то, как это должно было бы быть.

И если она права, то она хороший полицейский, который сделал свою работу и отработал свою зарплату. Ничего более.

Если же, напротив, она ошиблась, то подвергнется критике, а ее профессиональная компетенция окажется под вопросом. Что она ошиблась, потому что она женщина и не способна к следовательской работе по определению, конечно, вслух не произнесут, но это будет читаться между строк.

После обеда Жанетт закрылась у себя в кабинете, сказала Хуртигу, чтобы ей не мешали, и принялась отправлять запросы насчет отпечатков пальцев и ДНК.

Иво Андрич работал над отчетом по Регине Седер и обещал отправить его Жанетт, как только закончит, в течение дня.

Сейчас важно, что она нашла Викторию Бергман. Ожидая ответа на свои запросы, Жанетт читала записи, сделанные в комнате у Софии-старшей, и в который раз размышляла о судьбе юной Виктории.

Которую насиловал и сексуально использовал родной отец на протяжении всего ее взросления.

Ее новые, засекреченные личные данные позволили ей начать новую жизнь где-то в другом месте, далеко от родителей.

Переехала ли она? Что из нее вышло? И что имела в виду София-старшая, говоря, что с Викторией в Копенгагене поступили плохо? Что именно с ней сделали?

Замешана ли она в убийстве Сильверберга, Грюневальд и Седер?

Жанетт сомневалась. Единственное, что она пока знала наверняка, – это что Ханна Эстлунд утопила Юнатана Седера. Что фотоаппарат, возможно, держала Йессика Фриберг, было пока всего лишь предположением, но Жанетт была уверена в этом.

София-старшая предполагала, что Виктория выучилась на психолога, и это представлялось логичным. Точно так же, как многие преступники в прошлом сами были жертвами, вполне можно предположить, что иные психологи сами имеют в анамнезе проблемы с психикой. Последнее, размышляла Жанетт, может иметь далеко идущие последствия. Когда все устаканится и дело будет раскрыто, она испробует свою теорию на своей Софии Цеттерлунд. Жанетт с нетерпением представляла, как расскажет ей о ее тезке-коллеге.

Моя София, подумала Жанетт, и ей стало жарко.

Что там София говорила о преступнике? Человек с шатким представлением о себе. С диагнозом “пограничное расстройство” и потому неспособный видеть четкие границы между собой и другими. Так ли это – покажет будущий допрос, сейчас это второстепенно.

Потом София объяснила, что деструктивное поведение часто бывает следствием физического и эмоционального насилия в детстве.

Если бы не убийство мужа Шарлотты, Пео Сильверберга, она поняла бы все намного раньше.

На самом деле убить должны были Шарлотту. Ведь она тоже получала письма с угрозами. Почему вместо нее погиб ее муж, можно только догадываться, но убийство, несомненно, планировалось как жестокая месть.

Все ясно как день, думала Жанетт. Закон человеческой природы: все, что скрыто в уголках души, пытается протиснуться на поверхность.

Ей следовало сосредоточиться на Фредрике Грюневальд и одноклассницах из Сигтуны, на инциденте, о котором все говорили.

В дверь постучали, и в кабинет вошел Хуртиг.

– Как дела? – Он прислонился к стене слева от двери, словно его не держали ноги.

– Неплохо. Я жду кое-какой информации, которую мне обещали выслать до конца дня. Надеюсь, вот-вот придет. И когда я ее получу, мы объявим их в государственный розыск.

– Ты думаешь, это они? – Хуртиг сел на стул для посетителей. – Очень может быть. – Жанетт подняла глаза от блокнота, откатилась в кресле от стола и сцепила пальцы на затылке.

– Чего хотел Оке, зачем звонил? – У Хуртига был обеспокоенный вид.

– У Юхана определенно проблемы с тем, чтобы принять Александру.

– Это новая женщина Оке? – Хуртиг наморщил лоб.

– Именно. Юхан обозвал ее шлюхой, и разверзлась преисподняя.

– Пацан не промах, – захохотал Хуртиг.

Сведенборгсгатан

София причесалась и подкрасила губы, собираясь ехать домой. Она чувствовала себя выжатой как лимон.

Солнце бабьего лета окрасило свет на улице оранжевым, а ветер, от которого дрожали стекла, стих.

Когда София вышла на улицу, в воздухе пахло зимой.

На Мариаторгет собралась стая галок, готовясь лететь на юг.

София миновала станцию метро “Мариаторгет”, шотландский кабачок напротив нее и пошла вниз по улице. Солнце отражалось в витринах.

Возле станции “Сёдра” она снова увидела ту женщину.

Узнала походку, широкие покачивающиеся бедра, как она ставит ноги носками навыворот, опущенную голову и тугой седой пучок.

Женщина скрылась в дверях метро, и София поспешила следом. Две тяжелые вращающиеся двери задержали ее, и когда она вошла в вестибюль, женщина уже скрылась.

Вестибюль был оформлен как улица, с обеих сторон тянулись фонари, выход на перрон находился в другом конце.

Слева – табачный киоск, справа – ресторан “Маленькая Вена”.

София почти побежала по направлению к турникетам.

Женщины там не было, но не могла же она успеть войти в метро, пройти турникеты и спуститься на эскалаторе.

София повернулась и пошла назад. Заглянула в ресторан, в табачный киоск.

Женщины нигде не было видно.

Заходящее солнце бросало рыжие отсветы на окна и фасады домов.

Огонь, подумала София. Обугленные останки человеческих жизней, тел, дум.

Квартал Крунуберг

Сквозь разошедшиеся тучи проглянуло солнце. Комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг поднялась из-за стола. Из окна открывался вид на крыши Кунгсхольмена. Жанетт потянулась, распрямила руки, вдохнула полной грудью. Наполнила легкие, задержала воздух чуть дольше, чем надо, и с облегчением выдохнула.

Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Соученицы Шарлотты Сильверберг, Фредрики Грюневальд, Регины Седер, Генриетты Дюрер, Аннет Лундстрём и Виктории Бергман в гимназии Сигтуны.

Прошлое всегда доберется до тебя.

Не рой другому яму.

Как она и предполагала, исчезли и Ханна Эстлунд, и Йессика Фриберг. После того как она изложила свои доказательства прокурору фон Квисту, он объявил обеих в розыск. Как подозреваемых на веских основаниях в убийстве Фредрики Грюневальд, а также Юнатана и Регины Седер.

Жанетт и фон Квист были согласны насчет того, что существуют обстоятельства, которые делают Ханну Эстлунд и Йессику Фриберг подозреваемыми – также на веских основаниях – в убийстве Пера-Улы Сильверберга, и договорились расширить розыск, даже если степень подозреваемости будет понижена.

Прокурор фон Квист сомневался, достаточно ли сейчас доказательств для возбуждения дела, но Жанетт стояла на своем.

Разумеется, потребуются дополнительные улики, но Жанетт была уверена: как только этих двух женщин возьмут, расследование будет окончено.

Снятые на месте преступления отпечатки пальцев сравнят, и пробы ДНК совпадут.

Потом женщин допросят, и они, очень возможно, признаются.

Надо только затаиться, посмотреть, как будут развиваться события, и дождаться своего часа.

Мотив все еще оставался под большим вопросом. Почему они пошли на преступление? Неужели это просто месть – и ничего больше?

Жанетт подготовила свою теорию о причине и следствиях, но, к большому ее сожалению, когда она формулировала, как связаны события, все выглядело совершенно неправдоподобно.

Ее размышления прервал звонок по интеркому. Жанетт повернулась, нагнулась над столом и нажала кнопку:

– Да?

– Это я, – сказал Хуртиг. – Зайди ко мне – узнаешь кое-что интересное.

Жанетт отпустила кнопку и пошла по коридору к кабинету Хуртига.

Если там еще какие-то странности, я не выдержу, подумала она.

С меня хватит.

Дверь в кабинет Хуртига была открыта нараспашку. Войдя, Жанетт увидела там Олунда и Шварца. Оба воззрились на нее, Шварц ухмыльнулся и покачал головой.

– Послушай-ка его, – предложил Олунд, указывая на Хуртига.

Жанетт протиснулась между ними, подтащила к себе стул, села:

– Послушаем.

– Полярный круг, – начал Хуртиг. – Наттаваара, регистрация в церковно-приходской книге. Аннет Лундстрём, урожденная Лундстрём, и Карл Лундстрём. Они двоюродные брат с сестрой.

– Двоюродные? – не вполне поняла Жанетт.

– Да, двоюродные, – повторил Хуртиг. – Родились в трехстах метрах друг от друга. Отцы Карла и Аннет – братья. Два дома в Лапландии, в городке Польсиркельн. Интригующе, а?

Жанетт не знала, подходит ли здесь слово “интригующе”.

– Я бы сказала, неожиданно, – заметила она.

– Дальше еще интереснее.

Жанетт казалось, что Хуртиг вот-вот рассмеется.

– Адвокат Вигго Дюрер жил в Вуоллериме. Это всего три-четыре мили от Польсиркельна. Для тех мест не расстояние. Три мили – это практически соседи. О городке Польсиркельн я могу рассказать кое-что еще.

– А вот это действительно здорово, – вставил Шварц.

Хуртиг жестом показал: молчи.

– В восьмидесятые годы в газетах всплыла одна история. Речь шла о некой секте с ответвлениями по всей Северной Лапландии и Норрботтену, а угнездилась она в Польсиркельне. Сбрендившие лестадиане. Может, знаете такое – движение Корпелы?

– Не могу сказать, что знаю, но полагаю, что знаешь ты.

– Тридцатые годы, – драматически объявил Хуртиг. – Секта Судного дня в Восточном Норрботтене. Пророчества о конце света и серебряном корабле, который заберет тех, кто крепок в вере. Члены секты предавались оргиям, то есть, согласно цитате из Библии, были как дети: прыгали по-вороньи на дорогах, раздевались догола и так далее. Игры назывались – Псалмы Агнца. Имели место прелюбодеяния с детьми. Было допрошено сто восемьдесят человек и сорок пять оштрафованы, некоторые – за сексуальные действия с несовершеннолетними.

– А что было в Польсиркельне?

– Нечто подобное. Все началось с заявления в полицию на движение, которое так и называло себя – Псалмы Агнца. В заявлении говорилось о сексуальных посягательствах на детей, но проблема в том, что заявитель остался анонимным и никто конкретно не был обвинен. В газетных статьях, которые я прочел, – одни бездоказательные догадки, основанные на слухах вроде того, что восемьдесят процентов жителей поселков вокруг Польсиркельна, вероятно, являются активными членами секты. Назывались имена Аннет и Карла Лундстрёмов, а также их родителей, но доказать ничего не удалось. Полицейское расследование закрыли.

– У меня нет слов, – сказала Жанетт.

– У меня тоже. Аннет Лундстрём было всего тринадцать. Карлу – девятнадцать. Их родителям – около пятидесяти.

– А что потом?

– Да ничего. История с сектой заглохла. Карл и Аннет перебрались на юг и через несколько лет поженились. Карл унаследовал отцовскую строительную фирму, вошел в строительно-промышленный концерн, стал заместителем директора в Умео. Потом семья начала ездить по всей Швеции – Карл получал новые задания. Когда родилась Линнея, они жили в Сконе, но это ты уже знаешь. – А Вигго Дюрер?

– Его имя всплывает в одной из статей. Он работал на лесопилке и высказывался в газете. Цитирую его: “Семейство Лундстрём невиновно. Псалмов Агнца не существует, они – измышление журналистов”.

– А что с заявлением в полицию?

– Дюрер утверждал, что его, вероятно, написал один из журналистов.

– Почему у него взяли интервью? Он был среди тех, на кого указали?

– Нет. Но я подозреваю, что он хотел появляться в газетах как можно чаще. У него же были амбиции.

Жанетт подумала про Аннет Лундстрём.

Родилась в богом забытом поселке на севере Норрланда. Ребенком, вероятно, была вовлечена в религиозное движение, где практиковалось сексуальное использование детей. Вышла замуж за своего двоюродного брата Карла. Сексуальные посягательства продолжались, они тянутся от поколения к поколению, как яд.

Семьи распадаются. Рушатся. Они искореняют себя сами.

– Ты готова услышать кое-что еще?

– Разумеется.

– Я проверил банковский счет Аннет Лундстрём, и… – Что ты сделал? – перебила Жанетт.

– Просто есть одна догадка. – Хуртиг посидел молча, подумал и продолжил: – Ты всегда говоришь, что надо следовать за интуицией. Я так и сделал, и оказалось, что кто-то недавно положил на ее счет полмиллиона крон.

Вот черт, подумала Жанетт. Дюрер хочет скрыть, что творили с Линнеей.

Тридцать сребреников.

Юхан-Принцвэг

Ульрика Вендин захлопнула мобильник и спустилась в метро на станции “Сканстулль”. Она звонила психологу сказать, что больше не придет, и чувствовала облегчение от того, что ей ответила секретарша, а не сама София.

Ульрике Вендин было стыдно за то, что она позволила заткнуть себе рот.

Пятьдесят тысяч – невеликие деньги, но она сможет заплатить за съемную квартиру за полгода вперед и к тому же позволит себе новый ноутбук.

На турникете она вытянула ногу под металлическую штангу – достаточно далеко, чтобы активировать датчики. Потянула крестовину на себя и протиснулась в открывшийся проем.

Вигго Дюрера встревожило, что она встречалась с Софией. Наверное, он испугался, что во время беседы с психологом она раскроет, что он и Карл Лундстрём сделали с ней.

Две минуты ожидания на зеленой ветке метро, протянутой до района Скарпнэкк.

Поезд пришел полупустой, нашлось свободное место.

Ульрика думала о Жанетт Чильберг. Она хоть и легавая, а вроде классная.

Может, надо было рассказать ей все?

Хотя нет. Она, Ульрика, не в состоянии еще раз пройти через все, к тому же она сомневалась, что кто-нибудь ей поверит. Лучше промолчать. Будешь разевать рот – рискуешь получить в челюсть.

Через девять минут она вышла на станции “Хаммарбюхёйден” и без проблем миновала турникет.

Контролеры ей не встретились ни в поезде, ни на выходе из метро.

Финн-Мальмгренсвэг, мимо школы, через густую рощицу между домами. Юхан-Принцвэг. В подъезд, вверх по лестнице, отпереть дверь и войти.

Груда почты.

Рекламные листовки, бесплатные газеты.

Ульрика закрыла дверь, заперла, накинула цепочку.

Опустилась на пол в прихожей, и тут накатили рыдания. Под спиной была мягкая бумага, и Ульрика легла на бок.

За все те годы, что она жила с мужчинами, которые били ее, она ни разу не заплакала.

Когда классе в пятом-шестом она пришла домой из школы и застала мать вытянувшейся на диване, она не заплакала.

Бабушка описывала ее как хорошо воспитанного ребенка. Тихого ребенка, который никогда не плачет.

Но теперь Ульрика заплакала – и тут ей послышалось какое-то движение в кухне.

Ульрика поднялась и подошла к двери.

В кухне стоял Вигго Дюрер, а у него за спиной – еще какой-то человек.

Адвокат Вигго Дюрер ударил ее прямо в переносицу, и Ульрика услышала, как что-то хрустнуло.

Эдсвикен

Линнея Лундстрём смыла обугленные остатки отцовского письма в унитаз и вернулась к себе. Одежда, которая ей больше не понадобится, лежала, аккуратно сложенная, на идеально застеленной кровати. Красная сумка стояла на полу.

Все готово.

Линнея думала о своем психологе, Софии Цеттерлунд. Они с ней как-то говорили о том, как Дарвину пришла в голову идея книги “О происхождении видов”. Как идея мгновенно привлекла его внимание и как он употребил остаток жизни, чтобы собрать доказательства своего тезиса.

Еще София рассказывала, как в мозгу Эйнштейна зародилась теория относительности – быстрее, чем он успел бы хлопнуть в ладоши.

Линнея Лундстрём понимала, каково это, потому что сейчас ровно с такой же ясностью наблюдала за происходящим.

Жизнь, которая когда-то была загадкой, стала суровой действительностью, и сама она – не более чем оболочка.

В отличие от Дарвина ей не нужно искать доказательства, а в отличие от Эйнштейна ей не нужна никакая теория. Некоторые доказательства находятся внутри нее, душа словно покрыта красноватыми шрамами. Другие видны на теле – это раны, разрывы на ее женских органах.

Доказательство – когда она просыпается утром, а постель мокрая от мочи, или когда она нервничает и не может стоять близко к кому-нибудь.

Тезис сформулировал ее отец целую вечность назад. В те времена, когда она едва умела говорить. В садовом бассейне-лягушатнике в Кристианстаде он доказал свой тезис на практике, и с тех пор тезис этот стал правдой длиною в жизнь.

Она помнила его усыпляющие слова на краю кровати. Его руки на ее теле.

Их совместную вечернюю молитву.

“Я желаю двигаться с тобой, желаю, чтобы мне позволили утолить твое желание. Это мое утоление – видеть тебя довольной”.

Линнея подтащила стул под крюк в потолке. Она и сейчас помнила слова той молитвы.

“Я хочу заниматься любовью с тобой, хочу дать тебе всю любовь, которой ты достойна. Я хочу нежно ласкать тебя изнутри и снаружи, как умею только я”.

Линнея распустила ремень на джинсах. Черная кожа. Заклепки.

“Я доволен, когда смотрю на тебя, все в тебе вызывает во мне страсть и дает мне удовлетворение”.

Петля. Шагнуть на стул, закрепить ремень вокруг крюка в потолке.

“Твое удовлетворение, твое удовольствие будет гораздо ярче”.

Петля на шее. Внизу, в гостиной, работает телевизор.

Аннет с коробкой конфет и бокалом вина.

Полуфинал конкурса “Идол”.

Завтра экзамен по математике. Она зубрила несколько недель.

Наверняка получила бы хорошую оценку.

Шаг в воздух. Публика громко аплодирует, когда ведущий поднимает табличку.

Шажок. Стул, переворачиваясь, падает на пол.

“Так струей изливается великолепие”.

Тантубергет

Она видела, как подъезжает машина, и спряталась в кустах.

Позади нее, далеко внизу, остались роща Тантулунден и солнце, которое как раз скрылось за горизонтом, так что виднелась только светлая полоска над крышами. Узкая башенка церкви Эссингечюркан казалась тонким штрихом на фоне Смедслеттена и Ольстена.

Внизу, в роще, на широко раскинувшейся лужайке отдыхают люди, не обращая внимания на прохладу: сидят на одеялах, пьют вино. Какая-то пара запускает фрисби, хотя уже почти стемнело.

Поодаль, у купальни, кто-то плещется перед сном.

Машина остановилась, мотор заглох, погасли фары. Стало тихо.

Все эти годы, проведенные в самых разных датских заведениях, она пыталась забыть, но ей это так и не удалось. Сейчас она завершит то, что давным-давно решила сделать.

Покончить с неизбежным.

Эти женщины в машине сделают возможным ее возвращение во Францию. В маленький домик в Блароне, недалеко от Сен-Жюльен-дю-Вердона.

Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг должны быть принесены в жертву. Упасть в забвение, как многие другие.

Исключая мальчика из “Грёна Лунд”, дело касается больных людей. Забирать мальчика было ошибкой. Она поняла это, и мальчик остался жив.

Когда она вколола ему чистый алкоголь, он потерял сознание, и она надела на него поросячью маску. Они провели всю ночь возле Вальдемарсудде, и когда она наконец поняла, что он не ее единоутробный брат, то передумала.

Мальчик невиновен, чего не скажешь о женщинах, которые сейчас ждали ее в машине.

К своему разочарованию, радости она не ощущала.

Никакой эйфории, нет. Даже облегчения не было. Посещение Вермдё тоже обернулось разочарованием. Дом бабки и деда сгорел, и оба погибли.

Она надеялась поглядеть, какие у них будут физиономии, когда она перешагнет порог и затеет выяснять отношения с ними.

Какое у него будет лицо, когда она расскажет, кто ее отец.

Отец и дед, гнусная свинья Бенгт Бергман.

Приемный отец Пео, наоборот, все отлично понял. Он даже просил прощения и предлагал ей деньги. Как будто его дела настолько хороши, что он может компенсировать последствия своих поступков.

Таких денег просто не существует, подумала она.

Эта жалкая Фредрика Грюневальд сначала не узнала ее. Что неудивительно – в последний раз они виделись на хуторе Вигго Дюрера в Струэре десять лет назад.

И в тот раз Фредрика рассказывала о Сигтуне.

Регина Седер тоже была там. На последних сроках беременности, жирная, как свинья, она, вместе с Фредрикой, стояла рядом и наслаждалась.

Она помнит их пустые глаза, пот, общее возбуждение, царившее в комнате.

Она поплотнее запахнула свой кобальтово-синий плащ и решила выйти к машине и тем двум женщинам, о которых знала все.

Когда она сунула руки в карманы, чтобы проверить, не забыла ли “поляроид”, правую руку обожгло.

Она подумала: отрубить безымянный палец – невеликая жертва.

Прошлое всегда дотянется до тебя, подумала она.

Подсказки Пифии

Памяти вас, простивших

Действующие лица

Виктория Бергман и София Цеттерлунд

В детстве и юности Виктория Бергман подвергалась сексуальным посягательствам со стороны своего отца, и у нее развилось множественное (диссоциативное) расстройство личности. Когда Виктории исполнилось восемнадцать, ей предоставили право защиты персональных данных, а также право изменить имя на “София Цеттерлунд”. В описываемое время Виктория – психотерапевт с частной практикой. Долго жила с Ларсом Магнусом Петтерсоном. В числе ее клиентов – бывший ребенок-солдат из Сьерра-Леоне Самуэль Баи, которого за несколько месяцев до описываемых событий нашли убитым. Виктория до сих пор испытывает психологические проблемы.

Жанетт Чильберг

Комиссар уголовной полиции, расследует несколько убийств. На момент описываемых событий проходит процедуру развода с Оке Чильбергом, художником, от которого у нее сын Юхан. Привлекла Софию Цеттерлунд к работе над психологическим профилем преступника. Женщины состоят в любовной связи.

Йенс Хуртиг

Помощник и коллега Жанетт Чильберг, сержант полиции Стокгольма. Саам по происхождению, родился в Лапландии, в городке Квиккйокке.

Мадлен Сильверберг

Биологическая дочь Виктории Бергман. Приемная дочь Пера-Улы и Шарлотты Сильверберг.

Ульрика Вендин

Бывшая клиентка Софии Цеттерлунд. Подверглась групповому изнасилованию в гостинице за восемь лет до описываемых событий, в возрасте четырнадцати лет. Утверждает, что один из насильников снимал происходящее на камеру и что это Карл Лундстрём. Дело об изнасиловании было закрыто.

Иво Андрич

Судебный медик из Патологоанатомического института в Сольне. Перебрался в Швецию в середине 1990-х, бежав от войны в Югославии. Босниец по происхождению.

Мартин

Мальчик, с которым Виктория Бергман сблизилась в детстве и раннем подростковом возрасте. Утонул в Упсале при невыясненных обстоятельствах, когда они с Викторией находились в парке аттракционов. Мартину было девять лет.

Бенгт и Бригитта Бергман

Родители Виктории Бергман. Погибли во время пожара в доме за два месяца до описываемых событий.

София Цеттерлунд – старшая

Психолог, проводившая психотерапию Виктории Бергман в конце 1980-х и помогавшая ей с защитой персональных данных. Во время описываемых событий проживает в доме престарелых в Мидсоммаркрансене.

Кеннет фон Квист

Прокурор, сотрудничает с Жанетт Чильберг по делу об убийствах. Приятель адвоката Вигго Дюрера и бывшего шефа полицейского управления Герта Берглинда (последний скончался за десять лет до описываемых событий).

Деннис Биллинг

Начальник полицейского управления, преемник Герта Берглинда.

Нильс Олунд и Йимми Шварц

Помощники комиссара уголовной полиции Жанетт Чильберг.

Ларс Миккельсен

Главный следователь отдела Государственного управления уголовной полиции по сексуальным преступлениям против детей. В начале своей полицейской карьеры принимал участие в расследовании, которое привело к получению Викторией Бергман права на защиту личных данных.

Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг

Соседки Виктории Бергман по комнате в гимназии Сигтуны. Вместе с Викторией подверглись унизительному ритуалу посвящения. Разыскиваются по обвинению в убийстве Фредрики Грюневальд, Пера-Улы Сильверберга, а также Регины и Юнатана Седер.

Карл Лундстрём

Убит. До описываемых событий обвинялся в распространении детской порнографии и сексуальных посягательствах на свою дочь Линнею. После самоубийства Линнеи жена Карла Аннет – единственный оставшийся в живых член семьи. Карл и Аннет – двоюродные брат и сестра, выросли в Польсиркельне, в Лапландии. Предполагаемые члены секты, отколовшейся от лестадиан в 1980-х годах.

Пер-Ула Сильверберг (Пео, он же Швед)

Убит. Приемный отец Мадлен Сильверберг, женат на Шарлотте Сильверберг (в девичестве Ханссон). Много лет вел коммерческую деятельность совместно с адвокатом Вигго Дюрером.

Фредрика Грюневальд

Бывшая ученица сигтунской гиманзии. Убита.

Регина и Юнатан Седер

Регина Седер – бывшая ученица сигтунской гимназии. Убита, как и ее сын Юнатан.

Вигго Дюрер

Адвокат Бенгта Бергмана, Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга. Будучи подростком, Виктория Бергман время от времени жила на хуторе адвоката, расположенном возле Струэра в Ютландии.

Now I Wanna Sniff Some Glue[114].

Ramones

прошлое

Не веришь, что лето будет, коль его не торопишь ты,

Но лето приходит помалу, и вдруг расцветут цветы.

Я сделаю луг зеленым, цветы расцветут пышней,

И вот уже лето снова, и снег я сгребла в ручей[115].

На пляже никого не было, если не считать их самих и чаек.

К птичьим крикам и шуму волн Мадлен привыкла, но постукивание большого навеса из тонкой синей пластмассы раздражало. Оно мешало уснуть.

Мадлен легла на живот, солнце жгло немилосердно. Мадлен обмотала голову и плечи большим купальным полотенцем, предусмотрительно оставив отверстие, чтобы наблюдать за происходящим.

Десять фигурок “Лего”.

И малышка Карла и Аннет, беспечно играющая у самого прибоя.

Все, за исключением свиновода, были голые – свиновод сказал, что у него экзема и он не переносит солнца. Он спустился к воде, чтобы приглядеть за девочкой. И его собака там была – огромный ротвейлер, которому Мадлен так и не научилась доверять. Да и другие собаки тоже. Собаки были привязаны к деревянному шесту, торчавшему из песка поодаль.

Мадлен пососала зуб. Он все так же кровил, но шататься не шатался.

Рядом с Мадлен, как обычно, сидел приемный отец. Загорелый, со светлым блестящим пушком по всему телу. Время от времени он проводил рукой по ее спине или мазал девочку солнцезащитным маслом. Дважды просил ее перевернуться на спину, но Мадлен притворилась, что спит и не слышит.

Возле отца сидела женщина по имени Регина, она говорила только о ребенке, который пинался у нее в животе, желая поскорее вылезти наружу. Это не девочка – живот огромный, хотя остальное тело не толстое. Явный признак того, что в животе – мальчик, говорила женщина.

Его будут звать Юнатан, что по-еврейски означает “дар Божий”.

Они тихо, почти шепотом, переговаривались, и из-за постукивания навеса их слова трудно было разобрать. Когда отец, улыбаясь, погладил женщину по животу, та улыбнулась в ответ, и Мадлен услышала ее слова – “прекрасно”. Что у него такая мягкая рука.

Женщина была красивая, с длинными темными волосами, с лицом как у фотомодели. Внешность на зависть.

Но живот женщины был отвратительным. Выпирающий пупок походил на красный распухший шарик. К тому же от пупка к лобку тянулась полоска черных-пречерных волосков. Такую густую поросль Мадлен прежде видела только у мужчин, и ей больше не хотелось смотреть на подобное.

Она отвернулась, скрытая простыней, и поглядела в другую сторону. Там пляж был пустым – только песок до самого моста и красно-белый маяк вдали. Но чаек тут больше – видимо, какие-то пляжники не убрали за собой как следует.

– А! Ты проснулась? – Ласково. – Перевернись-ка на спину, а то сгоришь.

Она молча перевернулась и закрыла глаза, слушая, как отец встряхивает бутылочку с солнцезащитным средством. Прежде чем намазать ее, он тщательно отряхнул с нее песок – забота, которой она не понимала. Мадлен снова натянула полотенце на лицо, но отец запротестовал.

Руки у него были теплые, и Мадлен не знала, что должна чувствовать. Было хорошо и противно одновременно – точно как с зубом. Зуб почесывался и зудел. Она провела языком по его верхней части – зуб был какой-то шершавый, и ее передернуло.

Так же ее передергивало, когда руки отца прикасались к ней.

– Ты моя сладкая.

Мадлен знала, что физически развита лучше, чем многие ее ровесницы. Она была намного выше их, и у нее даже начала расти грудь. Во всяком случае, она так думала, потому что грудь как будто опухла и зудела, словно растет. Чесалось еще под зубом, которому предстояло вскоре выпасть. Там, под старым, уже рос новый, взрослый зуб.

Иногда ей казалось, что она сойдет с ума от этого зуда. Зудел весь скелет, словно рос так быстро, что сочленения костей царапались об окружавшие их мышцы.

Отец говорил ей, что тело быстро стареет, но этого не надо стыдиться. Что всего через несколько лет ее тело станет изношенным. На нем будет полно царапин и следов того, что кожа растягивается тем сильнее, чем больше ты становишься. Так растягивается живот беременной женщины.

Он говорил еще, как важно, чтобы ей нравилось ее тело. А чтобы у нее сложилось положительное представление о себе, ей надо почаще бывать голой с другими голыми. Он называл это социальным обнажением. Это значит, что ты уважаешь других, какие они есть, со всеми их телесными изъянами. Быть обнаженным означает быть в безопасности.

Мадлен не верила отцу, но все-таки его прикосновения были ей невольно приятны.

Отец прекратил трогать ее – раньше, чем ей это надоело.

Приглушенный женский голос попросил его лечь, и Мадлен услышала, как его локти вбуровливаются в песок.

– Ложись… – мягко прошептал тот же голос.

Мадлен осторожно повернула голову. Сквозь щель в полотенце она увидела, как та жирная, Фредрика, улыбаясь, садится рядом с отцом.

Мадлен подумала о фигурках “Лего”. О пластмассовых человечках, с которыми можно делать что хочешь и которые улыбаются, даже если бросить их в огонь.

Точно зачарованная, она смотрела, как женщина наклоняется к отцовскому животу и открывает рот.

Вскоре в щель стало видно, как голова женщины медленно двигается вверх-вниз. Женщина только что искупалась, волосы прилипли к щекам, она вся казалась мокрой. Красной и влажной.

Рядом появились еще несколько лиц. Усатый полицейский поднялся и направился к ним. Весь волосатый, и живот не хуже, чем у беременной. Тело полицейского тоже покраснело, но от солнца, а под животом все было какое-то сморщенное.

Они просто фигурки “Лего”. Мадлен не понимала их, но смотрела и не могла оторваться.

Вспомнила, как они были в Скагене и отец впервые ударил ее.

Тогда она тоже их не понимала.

Там пляж был многолюдный, не как здесь, и на всех были большие полотенца. Мадлен потом не могла понять, зачем она подошла тогда к какому-то мужчине, который сидел на своей подстилке с чашкой кофе и курил. Она стянула с себя простыню, потому что подумала – он захочет увидеть ее голой.

Мужчина криво улыбнулся, выдыхая дым, но те как с ума посходили, и папа Пео утащил ее оттуда за волосы. “Не здесь”, – сказал он.

Собрались любопытные, их тела заслонили свет.

Зуб чесался. Солнце исчезло, и воздух стал ощутимо прохладнее.

Подбежал ротвейлер свиновода. От лап летел песок, собака от любопытства виляла хвостом. Блестящий язык свисал из пасти, собака сопела, словно что-то усердно вынюхивала.

Все смотрели, и Мадлен смотрела. Не происходило ничего постыдного.

Одна из новеньких, светловолосая женщина, вынула фотоаппарат. Из тех, которые снимают и тут же выплевывают фотографию. Поляроид, вот как они называются. Такой фотоаппарат замораживает молекулы.

Навес постукивал от ветра. Когда щелкнул фотоаппарат, Мадлен снова закрыла глаза.

И тут зуб вдруг выпал.

Холодная боль из дырки в десне. Мадлен провела языком, поиграла с зубом.

Чесалось, и во рту был привкус крови.

Сёдермальм

Началом конца стал синий автомобиль, загоревшийся в самой высокой точке Тантобергет.

Жанетт Чильберг, комиссар уголовной полиции, никак не предполагала, что горящая посреди Сёдермальма гора окажется элементом единого целого. Когда Жанетт с коллегой, Йенсом Хуртигом, на полной скорости проскочили Хорнстулль и увидели Тантобергет, гора была похожа на вулкан.

Там, где район между Рингвэген и Оштавикен переходит в парк, Тантобергет по большей части являет собой гору мусора, кладбище людей и вещей. В тот вечер местность в очередной раз превратилась в скопление металлолома и человеческих останков.

Огонь, полыхавший в высшей точке парка, был виден почти из всех районов Стокгольма, к тому же языки пламени от подожженной машины уже лизали росшую поблизости сухую по осени березу. Пламя трещало, сыпались искры, огонь угрожал перекинуться на садовые домики, начинающиеся метрах в десяти от места пожара.

В эту минуту Жанетт еще понятия не имела, что близка к завершению, что все так или иначе относящееся к этому расследованию вскоре будет объяснено. Но ведь она всего лишь человек, так что ей еще только предстоит познакомиться с частью целого.

Ханну Эстлунд и ее одноклассницу из сигтунской гимназии Йессику Фриберг разыскивала полиция, имевшая основания подозревать обеих в четырех убийствах. Прокурор Кеннет фон Квист со всей вероятностью собирался повысить степень подозреваемости до “веские основания для обвинения”.

Машина, которая в эти минуты полыхала на вершине горы, была зарегистрирована на имя Ханны Эстлунд, поэтому к делу подключили Жанетт.

Они с Хуртигом проехали Хорнсгатан до самого Цинкенсдамма – там им навстречу неслись две пожарные машины. Хуртиг притормозил, пропуская их, потом свернул направо, на Рингвэген, и, миновав поле для хоккея с мячом, въехал в парк. Дорога, извиваясь, вела в гору.

Свидетели пожара, опасаясь, что взорвется бензобак, столпились на безопасном расстоянии. Объединенные беспомощностью и невозможностью вмешаться, они делили стыд трусости. Люди не смотрели друг на друга, иные уставились в землю или ковыряли гравий носком ботинка, стыдясь того, что они – не герои.

Открыв дверцу, чтобы вылезти из машины, Жанетт ощутила горячий, ядовитый, черный дым.

Воняло маслом, резиной и расплавленным пластиком.

На передних сиденьях машины, среди смертоносных языков пламени, виднелись два трупа.

Барнэнген

Небо центрального Стокгольма было желтым от светового смога, и невооруженным глазом усматривалась только Полярная звезда. Из-за искусственного освещения – уличных фонарей, рекламы и окон домов – под мостом Сканстулльбрун было чернее, чем если бы город погрузился во тьму и его освещали бы только звезды.

Одинокие ночные прохожие, пересекавшие Скансбрун и бросавшие взгляд на Норра-Хаммарбюхамнен, видели только свет и тени в ослепительно-ядовитом освещении.

Случайный прохожий не заметил бы ссутуленной фигуры, бредущей вдоль заброшенных рельсов, не разглядел бы, что упомянутая фигура несет черный пластиковый мешок, удаляется от рельсов, останавливается на краю причала и растворяется наконец в тени моста.

И никто не видел, как пластиковый мешок исчезает в черной воде.

Когда по водам Хаммарбю прошла сопровождаемая стаей чаек баржа, человек на причале закурил; огонек сигареты горел в темноте красной точкой. Красная точка несколько секунд оставалась неподвижной, потом сдвинулась назад, снова пересекла железнодорожные пути и остановилась перед машиной. Здесь огонек упал на землю, рассыпав красные искры.

Фигура открыла дверцу. Забравшись на водительское место, она включила свет и вытащила из бардачка какие-то бумаги.

Через несколько минут свет погас, и машина тронулась с места.

Большой белый джип выехал с парковки и покатил на север. Полярная звезда маячила над ветровым стеклом, словно указывая путь. Сидящая за рулем женщина узнавала болезненный желтый свет других мест.

Она видела то, чего не видят другие.

Внизу, на товарном причале – она видела – грохотали вагоны, доверху нагруженные мертвецами; на воде качался сторожевой корабль под советским флагом; экипаж корабля – она знала – болен цингой после проведенных на Черном море месяцев. Небо над Севастополем и Крымским полуостровом было таким же горчично-желтым, как здесь, а в тени мостов лежали развалины разбомбленных домов и горы шлака – отходы ракетных заводов.

Покоящегося сейчас в мешке мальчика она нашла на станции метро “Сырец” в Киеве больше года назад. Станция располагалась недалеко от Бабьего Яра, где нацисты устраивали расстрелы во время войны и где погибли многие ее знакомые.

Кислород.

Она до сих пор ощущала вкус мальчика во рту. Желтый, летучий вкус, напоминающий о рапсовом масле, словно залитое световым ядом небо и пшеничное поле.

Кислород. Само слово сочилось желтым.

Мир поделен надвое, и только она знает об этом. Существует два мира, и они разнятся так же, как рентгеновский снимок отличается от человеческого тела.

Мальчик в пластиковом мешке пребывает сейчас в обоих мирах. Когда его найдут, то узнают, как он выглядел в девять лет. Его тело сохранно, как фотография из прошлого, он набальзамирован, словно королевский отпрыск былых времен. Он – дитя навсегда.

Женщина вела машину на север, через весь город. Смотрела на проходящих мимо людей.

Взгляд у нее острый, и никто не сможет даже близко угадать, что у нее внутри. Никто не сможет заглянуть ей в душу. Она видела страх, который сопутствует людям. Она видела их злые мысли, начертанные в окружающем их воздухе. Но никто не знал, что она видит в лицах людей.

Саму ее не видно. Ее поверхность – опрятная, безу пречная сдержанность. У нее есть способность становиться невидимкой рядом с людьми, их сетчатка не фиксирует ее образ. Но она всегда присутствует в настоящем, наблюдает окружающее и понимает его.

И никогда не забывает про лицо.

Недавно она видела, как какая-то женщина спускалась к причалу Норра-Хаммарбюхамнен. Женщина была необычно легко одета для этого времени года и просидела у воды почти полчаса. Когда она наконец пошла назад и свет уличных фонарей упал ей на лицо, она узнала ее.

Виктория Бергман.

Женщина в машине ехала через спящий Стокгольм, где люди прячутся за задернутыми шторами и опущенными жалюзи и где на улицах мертво, хотя на часах едва-едва начало двенадцатого.

Она думала о глазах Виктории Бергман. В последний раз она видела Викторию больше двадцати лет назад, и тогда глаза у Виктории горели, почти как у бессмертной. В них была нечеловеческая сила.

Теперь в глазах Виктории отсвечивало утомление, слабая усталость, растекавшаяся по всему ее существу. Опыт чтения человеческих лиц подсказывал ей: Виктория Бергман умерла.

Вита Берген

София Цеттерлунд шла по Ренстирнас-гата, посматривая на тянувшуюся справа скалу. Втиснутый в докембрийскую породу, в тридцати метрах ниже церкви Софии располагается крупнейший в Швеции центр обработки данных.

Со стороны казалось, что скала горит, но на самом деле это воздух из подземной серверной системы сталкивался с царящим снаружи холодом. Пар белым пластом лежал над улицей, и порывы холодного осеннего ветра гнали его по шероховатой, грубой поверхности камня.

Излишек тепла. Как будто там, внутри, что-то кипит.

София знала, что благодаря трансформаторам и дизельным генераторам, спрятанным в скале, цифровая информация о шведских властях может пережить любую катастрофу, даже если город сровняет с землей. В том числе и файлы с грифом секретности, относящиеся к ней лично. К Виктории Бергман.

Информация, которую в девяностые годы оцифровали в больнице Накки, чтобы потом в виде резервных копий загрузить в подземелье под парком Вита Берген. Вся ее жизнь хранилась и будет храниться здесь, по соседству с ее квартирой на Боргместаргатан, и ей ничего с этим не поделать, если только она не взорвет скалу и не уничтожит огонь, пылающий в подземелье.

Она вошла в густой влажный пар, и улица на время исчезла из виду.

Сразу после этого София очутилась у дверей своего дома. Глянула на часы. Четверть одиннадцатого. Значит, прогулка длилась почти четыре с половиной часа.

София не помнила улицы и места, по которым проходила; она едва помнила, о чем думала во время прогулки. Это все равно что вспоминать сон.

Я хожу во сне, подумала она, нажимая кнопки домофона.

София стала подниматься по лестнице, и резкое эхо от стука каблуков разбудило ее. Она стряхнула дождевые капли с плаща, взъерошила волосы, поправила влажную блузку. Вставляя ключ в замок, она уже не помнила ничего о своей долгой прогулке.

София Цеттерлунд не помнила, как сидела у себя в кабинете, представляя себе Сёдермальм в виде лабиринта, входом в который была дверь психологического центра на Санкт-Паульсгатан, а выходом – дверь ее квартиры возле Вита Бергена.

Не помнила, как четверть часа спустя прощалась с секретаршей, Анн-Бритт.

Не помнила она и того, как в первой развилке лабиринта решила повернуть направо, вниз по Сведенборгсгатан, к станции “Сёдра”, надеясь снова увидеть женщину, за которой ей уже случалось следовать по той же улице. Женщину с хорошо знакомой покачивающейся походкой, седыми волосами, стянутыми в аккуратный пучок на затылке, и манерой ставить ноги носками врозь. Женщину, которую она видела уже дважды.

Не помнила София и мужчину, которого встретила в баре отеля “Кларион” где-то возле Сканстулля и с которым поднялась в номер; не помнила, как он удивился, когда она не захотела брать деньги. Не помнила она, как, спотыкаясь, шла через вестибюль гостиницы, потом по Рингвэген на восток, как по Катарина-Бангата спускалась к Норра-Хаммарбюхамнен, чтобы бездумно смотреть на воду и баржи, на склады на соседнем причале; не помнила, как вновь поднялась к Рингвэген, загибающейся на север и переходящей в Ренстирнас-гата, протянувшуюся под крутой скалой Вита Бергена.

Еще София не помнила, как нашла свой дом, как выбралась из лабиринта.

Лабиринт – это не Сёдермальм, это мозг Лунатика, его связи, импульсы и нервная система, с бесчисленными извилинами, разветвлениями и тупиками. Бесцельная прогулка по сумеречным улицам, лунатические сны.

Ключ скрежетнул в замке. Сделав два оборота вправо, София открыла дверь.

Она выбралась из лабиринта.

Посмотрела на часы. Единственное, чего ей сейчас хотелось, – спать.

Сняв плащ и сапоги, София прошла в гостиную. На столе – стопка бумаг, папки, книги. Собранные воедино попытки помочь Жанетт с психологическим профилем преступника по делу об убитых мальчиках-иммигрантах.

Вот черт, подумала она и рассеянно перевернула пару-тройку листов. Это же никуда не привело. Они тогда оказались в постели, и после той ночи в Гамла Эншеде Жанетт ни словом не обмолвилась о расследовании. Может, психологический профиль послужил просто поводом для встречи?

София чувствовала себя неспокойно. Работа не закончена, и Виктория ей не помогает, не показывает ей картин из прошлого.

Ничего.

Она убила Мартина – это София знала точно.

А остальных? Тех безымянных детей, того белорусского мальчика?

Ничего не помню. Ничего, кроме глухого чувства вины.

София подошла к книжному стеллажу, за которым скрывалась звукоизолированная комната. Откинув крюк, чтобы сдвинуть стеллаж в сторону, она поняла: в комнате пусто. Все, что там есть, – это остатки ее самой и запах ее собственного пота.

Никогда Гао Лянь не сидел на велотренажере в этой комнате, в левом углу; его пот стекал по ее собственным волосам, по ее собственной спине, покрывал ее собственные плечи.

Крутя педали, она несколько раз обогнула земной шар – а колеса со стрекотом крутились в пустом воздухе. Ее тело стало сильнее, но она не сдвинулась ни на сантиметр. Ничего не произошло. Она просто давила на педали, оставаясь в центре расходящихся кругов.

Гао Лянь из Уханя был здесь везде, хотя его никогда не существовало на свете. Он был в рисунках, в газетных вырезках, листках блокнота, на аптечном чеке, где она обвела кружочками первые буквы в начале товаров – так, что они образовали слово “ГАО”.

Гао Лянь из Уханя пришел к ней, потому что ей нужен был кто-то, кто мог бы канализировать ее вину. Заплатить по счетам, по которым она задолжала человечеству.

Она верила, что все тексты, все статьи об убитых имеют отношение к ней самой. Следя за происходящим, она параллельно искала объяснений – и находила их в себе.

Ее порождение звали Гао Лянь из Уханя, а источник вдохновения, благодаря которому эта личность явилась на свет, находился совсем рядом, в ее квартире.

София подошла к книжной полке и сняла с нее старую книгу в лопнувшем кожаном переплете.

Гао Лянь, “Восемь рассуждений об искусстве жить”.

Она купила эту книжку за тридцать крон на блошином рынке и с тех пор едва ли открывала ее, но имя автора читалось на вытертом корешке, и книга всегда стояла на полке по соседству с крючком, запиравшим комнату.

София поставила книгу на место и пошла на кухню. На столе лежала развернутая газета.

Статья об Ухане, столице китайской провинции Хубэй, на фотографии – башенка с восьмигранной крышей, пагода. София свернула газету, отложила на край кухонного стола.

Что еще?

Фрагмент из доклада Миграционной службы о детях, не имеющих документов, другой доклад – об условиях усыновления в Восточной Азии и еще один – особое расследование: о продаже граждан Китая в Западную Европу.

София понимала, почему она выдумала Гао Ляня. В ее чувстве вины он выступил как заменитель, как суррогат ребенка, которого она не смогла сохранить. Взросление Гао было ее собственным взрослением, а оказаться в изолированном помещении означало очиститься, заострить чувства до крайности. Стать сильной душой и телом.

Но где-то на этом пути она потеряла контроль над Гао.

Он стал не тем, каким был ей нужен, и потому его существованию пришел конец: София больше не верила в него.

Она знала, что там, в комнате, никого нет.

Гао Лянь из Уханя никогда не существовал.

София снова вошла в тайную комнату, достала свернутые в трубочку анонсы вечерних газет, развернула, разложила на полу. “В кустах обнаружена мумия”, “Страшная находка в центре Стокгольма”.

Она читала об убийстве Юрия Крылова, сироты из белорусского города Молодечно, которого нашли мертвым на Свартшёландет. Ее особенно интересовали подчеркнутые фразы. Подробности, имена и места.

Неужели это сделала я?

София перевернула старый матрас. Сквозняк подхватил бумажки, они закружились перед ней. Пыль от бумаги полезла в ноздри.

Лист, вырванный из немецкого доклада Збарского о русском искусстве бальзамирования. Распечатка из интернета. Подчеркивания и ссылки на Збарского, сделанные ее почерком. Краткое описание работ по бальзамированию Ульянова-Ленина, выполненных профессором Воробьевым в Харьковском институте анатомии.

Снова ее почерк на каких-то покрытых цифрами листочках в клетку. Математические расчеты: сколько нужно химикатов для тела такого-то веса и размера.

И наконец – ксерокопия статьи о частном предприятии, которое в девяностые годы занималось бальзамированием убитых главарей русской мафии. Кого-то отравили, кого-то взорвали в автомобиле. Предприятие выставляло клану счет исходя из того, насколько тела оказывались повреждены.

София отложила статьи, и тут у нее зазвонил телефон. Она увидела, что это Жанетт. Вставая, чтобы ответить, София оглядела комнату.

Пол почти полностью исчез под толстым слоем бумаг. Но смысл, объяснение, это огромное “Зачем?”…

Ответ находится здесь, подумала она, беря трубку.

Человеческие мысли, изорванные в мелкие бумажные клочья.

Мозг, который взорвался.

Гамла Эншеде

Жизнь маленького человека, думала Жанетт, паркуясь перед домом в Гамла Эншеде. Именно сейчас ей так не хватало простого и предсказуемого. Ощутить удовольствие после долгого изматывающего рабочего дня, отложить в сторону служебные проблемы. Освободиться от мыслей о работе в тот момент, когда ей перестают платить за то, что она их вертит в голове.

Юхан ночевал в центре, у Оке и Александры, и Жанетт, едва перешагнув порог, почувствовала, как пусто в доме. Здесь нет семьи. Как бы эгоистично ни вел себя Оке перед разводом, Жанетт не хватало их разговоров за стаканом пива на кухне или тех вечеров, когда показывали какой-нибудь американский детектив и Жанетт, комментируя неправдоподобие происходящего на экране, не могла удержаться от веселого злословия. Несмотря ни на что, в той жизни было много любви, они все-таки любили друг друга.

А теперь на кухне пусто – только жужжит холодильник и слабо пощелкивает в батарее.

На двери холодильника открытка от родителей Жанетт. Привет из их пенсионного тура в Китай. Жанетт почувствовала укол нечистой совести – она ведь совсем не беспокоится о них. Не посвящает им ни единой мысли. В основном потому, что она по ним совсем не скучает.

С тех пор как Оке уехал, даже пахло здесь иначе. Странным образом Жанетт не хватало тяжелого запаха масляных красок, льняного масла и терпентина, и в то же время неплохо было не испытывать постоянной тревоги из-за перспективы сесть в кляксу берлинской лазури или внезапно обнаружить на стене совершенно неуместное малиновое пятно. Несмотря на это, Жанетт вспоминала прошлое с откровенной печалью и на миг забыла, как ее напрягало, что они едва сводили концы с концами. Безответственное, безалаберное отношение Оке к деньгам. В итоге для него все устроилось наилучшим образом, и его мечта жить своим искусством стала реальностью. Может, она, Жанетт, была слишком нетерпеливой? Слишком слабой, чтобы дать ему решительный пинок в правильном направлении в минуты, когда он сомневался в своем даровании? Может быть. Теперь это уже не важно. Этот брак завершен, и ничто из того, что Оке делает сейчас, не имеет отношения к Жанетт. К тому же у нее полно работы, и ей некогда размышлять, как бы оно все было по-другому.

Женщины в машине. Высока вероятность, что это были Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Иво Андрич сейчас как раз работает над тем, чтобы подтвердить догадки полиции.

Завтра она получит ответ. Если она окажется права, это будет означать, что дело переходит к прокурору и расследование тем самым объявляется закрытым.

Первым делом надо произвести обыск у обеих женщин, найти доказательства их вины. Потом они с Хуртигом упорядочат информацию и передадут ее фон Квисту. Жанетт не мнила себя блестящим следователем. Просто она следовала всем поворотам пути – и при некоторой удаче и соблюдении известных правил на все вопросы находились ответы.

Фредрика Грюневальд, Пер-Ула Сильверберг, Регина Седер и ее сын Юнатан были убиты двумя жаждущими мести женщинами.

Folie à deux. Психоз на двоих, как его еще называют, почти всегда берет начало в родительской семье. Например, мать и дочь живут изолированно и делят одно психическое заболевание на двоих. Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг, конечно, не были родственницами, но они росли рядом, ходили в одни и те же школы, а потом приняли решение жить вместе.

Рядом с телом Грюневальд кто-то оставил желтые тюльпаны. Карл Лундстрём в вечер своей смерти тоже получил желтые тюльпаны. Могло ли статься, что женщины убили и его тоже? А почему нет? И Карл Лундстрём, и Пер-Ула Сильверберг были педофилами, посягнувшими на своих дочерей. Весьма вероятно, что именно это их и связывало. Таким образом, желтые тюльпаны и школа Сигтуны имеют общий знаменатель.

Жанетт зажгла свет на кухне, подошла к холодильнику, достала масло и сыр.

Месть, подумала она. Как, черт возьми, месть могла толкнуть людей на такие крайности?

Роясь в морозилке в поисках хлеба для тостов, Жанетт переключилась на Юнатана Седера. Они убили мальчика, который ни в чем не был виноват. Даже если они хотели нанести его матери сокрушительный удар, прежде чем прикончить ее саму, их действия все равно оставались за пределами понимания Жанетт.

Жанетт нашла хлеб, взяла два куска, сунула в тостер.

Вряд ли она получит ответы на все вопросы.

Жанетт, подумала она, усвой наконец: как полицейский ты не всесильна, так что угомонись. Невозможно понять все.

Она села за кухонный стол и принялась листать каталог IKEA. Может, купить новую мебель именно сейчас – это не так уж глупо? Продажа дома наверняка займет какое-то время, а ей, Жанетт, не хочется, чтобы обстановка постоянно напоминала о прежней жизни. Иногда, когда она входила в гостиную, ей казалось – вот Оке развалился на вытертом диване. Кухонный стол и стулья они покупали вместе в “Эммаус лоппис” в Упсале, когда Юхан только-только родился. Лампы и ковры тоже были их, не ее. Даже калошница. На всем лежал отпечаток их с Оке совместной жизни.

Тостер щелкнул. Только Жанетт успела добавить его в инвентарный список приобретенного совместно с Оке, как зазвонил телефон.

Как ты сентиментальна, Жанетт, подумала она, закрыла каталог и сняла трубку.

Разумеется, это был Оке. Бывший муж словно знал, о чем она сейчас думает.

– Привет, – коротко сказала она в трубку.

– Привет. Как дела?

– Хорошо.

Пустые фразы. О чем еще говорить, кроме как о вещах сугубо практических?

– Как Юхан? – задала следующий вопрос Жанетт.

– Юхан? Да все нормально… Спит.

Повисла пауза, и Жанетт начала терять терпение.

– Раз ты позвонил – значит, ты, полагаю, чего-то хочешь. Опять что-нибудь с Юханом?

Оке кашлянул.

– Да, я хочу в выходные взять его с собой в Лондон. На футбол.

Только он и я. Быть отцом, все такое… Отцом? Очень вовремя, подумала Жанетт.

– Ладно. А он согласен?

Оке приглушенно рассмеялся.

– Да ну, тут и сомневаться нечего. Лондонское дерби, знаешь… Она вдруг заметила, что отвечает на смех Оке быстрой улыбкой. – Отлично, это ему на пользу. Только вы двое? А что Александра?

Снова пауза. Жанетт невидяще смотрела на тостер. Два золотистых ломтика выскочили и, конечно, уже начали остывать.

– Она устроила новую выставку и продала несколько картин.

Их купил – угадай, кто?

– Свинья пыхто, – не сдержалась Жанетт.

– Ну перестань. Представитель пенитенциарной системы, десять картин для тюрьмы Крунуберг. Елки, да это же, считай, твое рабочее место! – Оке захохотал. – Так что Александра останется в Стокгольме. Осталось продать еще несколько картин. Дела идут хорошо.

– Ага… поздравляю. Здорово, что у тебя все хорошо.

Было слышно, как Оке сглотнул.

– Как родители? – спросил он вдруг, и Жанетт узнала его манеру менять тему разговора. – Все еще в Японии?

Жанетт улыбнулась, вспомнив, насколько Оке не любил ее отца.

– В Китае. Вернутся домой недели через две-три.

Оке не ответил, и они какое-то время помолчали. Жанетт снова подумала об их некогда совместной жизни – бог знает когда это было!

– Слушай, – сказал Оке наконец, – у тебя нет желания пообедать? Мы бы с Юханом приехали.

– Пообедать? – Жанетт поколебалась. – А у тебя есть на это время?

– Есть, поэтому я и спросил, – сердито ответил он. – Завтра сможешь?

– Лучше послезавтра. К тому же я жду разрешения на обыск, так что пока вопрос открыт.

– Ладно, – вздохнул Оке, – позвони, как сможешь. – И положил трубку.

Она ответила на его вздох в уже опустевшую трубку, встала из-за стола и вынула хлеб из тостера. Плохо, думала она, готовя бутерброды. Плохо для Юхана. Ни намека на стабильность. Ей вспомнился комментарий Хуртига, когда они ехали в разоренный Ханной и Йессикой дом Седеров. “Для подростков все имеет колоссальное значение”, – сказал он тогда. Касательно случая Эстлунд и Фриберг большей правды и быть не могло.

Ну а Юхан? Ее собственный подросток? Сначала развод, потом события в “Грёна Лунд”, когда он исчез, а теперь эта проклятая ненависть между ней, у которой едва находится для него время, и Оке с Александрой, которые ведут себя как большие дети и не в состоянии решить, что они будут делать в ближайшие пару дней.

Жанетт сунула в рот последний кусок сухого остывшего хлеба и вернулась к телефону. Надо было поговорить с кем-нибудь, а единственный человек с соответствующей квалификацией – это София Цеттерлунд.

В телефоне поплыли гудки. Жанетт вздрогнула – из кухонного окна тянуло сквозняком.

Осенний вечер, усыпанный звездами, был искристо прекрасен. Пока Жанетт размышляла, как люди умудряются наделать столько адских ошибок, София ответила. – Мне тебя не хватает, – сказала она.

– Мне тебя тоже. – Жанетт ощутила, как снова становится тепло. – Мне здесь так одиноко.

София дышала где-то совсем рядом.

– Мне тоже. Хочу скорее встретиться с тобой.

Жанетт закрыла глаза и представила себе, что София и впрямь здесь, рядом с ней, лежит на ее плече и шепчет ей на ухо, близко-близко.

– Я тут задремала, – продолжала София, – и видела тебя во сне.

Жанетт, все еще не открывая глаз, откинулась на спинку стула и улыбнулась.

– О чем был сон?

София тихо, почти застенчиво рассмеялась.

– Я тонула, а ты меня спасла.

Патологоанатомическое отделение

Судебный патологоанатом Иво Андрич снял бейсболку и положил ее на каталку из нержавеющей стали. Тяжело шагая, со страдальческим выражением на лице он подошел к раковине и, выдавив мыла, вымыл руки тщательно, до самых локтей. Закончив, он вытер руки, потянулся к держателю возле зеркала и взял пару покрытых тальком одноразовых резиновых перчаток. Натягивая перчатки, Иво двинулся к двум каталкам, стоящим посреди секционной.

От двух серых мешков для трупов несло дымом, гарью и бензином.

Андрич взглянул на часы и понял, что проведет в морге всю ночь.

Иво Андрич гордился своим профессионализмом. На то, чтобы отточить знания и навыки, у него ушли долгие годы, к тому же ему пришлось многим пожертвовать. Он выучился на врача в сараевском университете, проходил практику в родном Прозоре, и это время запомнилось ему как счастливое. Его родители – родители единственного в этом городке человека с высшим образованием – невероятно гордились им и благодаря его солидной работе пользовались всеобщим уважением.

У Иво была не только ученая голова – она много у кого была. В придачу к голове у него имелись амбиции, и он сумел распорядиться своим талантом, а это уже было под силу не столь многим. Когда другие парни собирались на площади покурить и выпить пива, Иво читал дома английские книги по медицине. Когда потом политики принялись подзуживать друг друга и на улицах появились военные патрули, Иво решил держаться подальше от всего этого. Конечно, он отслужил свое в армии, получив хорошие характеристики, но не выпячивал это как особую заслугу.

Когда Словения и Хорватия потребовали отделения от Югославии, в Боснии провели референдум: хотят ли боснийцы тоже отделиться? Этот вопрос внес раскол и в городок, и в семьи. Люди не смогли прийти к соглашению, и разверзлась преисподняя: соседи, которые прежде мирно общались, возненавидели друг друга. В конце концов война пришла и в Прозор.

Внимательно рассмотрев оба мешка, Иво решил начать с того, который с большой вероятностью содержал в себе обугленные останки Йессики Фриберг. Молния немного бугрилась, и Иво пришлось прижать ее рукой. Когда он расстегнул мешок до конца, гарью и дымом завоняло еще сильнее.

Иво начал с анализа тканей. Первым делом надо при помощи анализа ДНК установить личность погибшей. Потом следует проверить, есть ли в крови монооксид углерода. Он расскажет о причине смерти.

К выхлопной трубе машины был присоединен шланг от пылесоса, по которому ядовитые газы попали в салон. Так как обе женщины были пристегнуты ремнями безопасности, Иво Андрич предположил, что они решили совершить совместное самоубийство.

На каталке лежала женщина лет сорока – возраст, в котором все лучшее только начинается.

Иво Андрич снова застегнул молнию, повернулся к другому мешку и с глубоким вздохом открыл его. Полицейские считали, что в этом случае личность покойной им также известна. По сведениям, имевшимся у Иво, женщину звали Ханна Эстлунд и у нее была особая примета.

Первым делом ему в глаза бросились характерные ожоговые гематомы, не являвшиеся следствием механических повреждений. Женщина погибла в пожаре. Череп сильно обгорел, кровь закипела, и между черепом и защитными покровами Иво увидел двухсантиметровой толщины слой розовой, бугристой и ломкой свернувшейся крови.

Иво поднял правую руку женщины и получил подтверждение имевшейся у него информации.

Та самая особая примета.

Он увидел, что на правой руке женщины недостает безымянного пальца, – и в то же мгновение почувствовал, что тело еще теплое.

Вита Берген

Небо над крышей было звездным и чистым, но ниже, на Боргместаргатан, было темно и серо. София отложила телефон и скорчилась на полу. Она говорила с Жанетт, но не знала, о чем шел разговор.

Неясное чувство взаимной нежности. Смутное желание тепла.

Она подумала: почему так сложно бывает сказать, что чувствуешь на самом деле? И почему мне так трудно перестать врать?

Захотелось в туалет. София поднялась и прошла в уборную. Стащив трусы, она поняла, что сегодня вечером была в “Кларионе”. Мужчина, с которым она, видимо, встречалась, оставил след на внутренней поверхности ее бедра.

Тонкая корочка засохшей спермы застыла на волосках лобка, и София подмылась над раковиной. Потом она долго вытиралась гостевым полотенцем, после чего вернулась в комнату, скрытую за книжным стеллажом. В ту, которая некогда была комнатой Гао, а теперь стала музеем жизненных скитаний Виктории. Одиссей, подумала она. Ответ здесь, внутри. Здесь находится ключ ко всем замкам прошлого.

Она порылась в бумагах Виктории Бергман, пытаясь рассортировать наброски, рисунки и вырезанные из газет статьи.

Она понимала, что видит, – и в то же время колебалась.

Она видела жизнь, которая была когда-то ее жизнью и которая, если ее реконструировать, снова будет – если не ее собственной, то хотя бы просто жизнью. Жизнь Виктории. Жизнь Виктории Бергман.

И она есть история упадка.

На многих рисунках ей попадалось имя – загадочное, будившее в ней сильные чувства.

Мадлен.

Дочь или сестра Виктории. Дочь или сестра Софии. Ее дочь или сестра.

Мадлен – девочка, которую она когда-то родила от собственного отца, Бенгта Бергмана, ревностного служащего СИДА и человека, насиловавшего Викторию все ее детство и отрочество. И он же был причиной того, что она создала свои альтернативные личности.

Все ради того, чтобы выжить. Все ради того, чтобы быть в состоянии жить дальше.

Мадлен – девочка, которую ее заставили отдать приемным родителям, Перу-Уле и Шарлотте Сильверберг.

К заметкам о Мадлен относилась также фотография, которую София обнаружила в кармане своей куртки. Она до сих пор понятия не имела, как фотография туда попала.

Поляроидный снимок: девочка лет десяти стоит на берегу моря, одетая в красное и белое.

София подробно рассматривала снимок, убеждаясь, что на нем – ее дочь; она узнавала в облике девочки собственные черты. На лице ребенка читалось страдание, и София испытала тяжелое чувство. Какой стала Мадлен, когда выросла?

На другом листке бумаги она прочитала про Мартина. Про мальчика, который пропал в парке аттракционов и чей труп потом выловили из реки Фюрисон. Мальчика, которого она ударила камнем по голове, а потом сбросила в воду. Полицейские списали его смерть на несчастный случай, но она с тех пор жила с чувством вины, которое неумолимо влекло за собой содеянное.

София припомнила также прогулку в “Грёна Лунд”, во время которой пропал Юхан, сын Жанетт. Этот случай очень походил на случай с Мартином, и все-таки София была уверена, что не хотела навредить Юхану. Мальчик или убрел куда-то сам, или его увел кто-то еще. Кто-то, кто все же передумал, ведь Юхана потом нашли живым.

И ни на одном листе в этой комнате не было ни слова о Юхане.

Она помнила, как они с Юханом были на “Свободном падении”. А потом начался хаос. Перед глазами возникла картинка – они с Юханом сидят на скамеечке. Но теперь ясно, что это была не она.

Может, она тогда видела Мадлен?

София покачала головой. Никакой логики. Зачем бы Юхан понадобился Мадлен?

София собрала бумаги, сложила в папку вместе с фотографией и пометила пластиковый конверт буквой М. Она подозревала, что еще вернется к папке.

Она снова принялась рыться в своей записанной на бумагу памяти.

Откладывала один лист в сторону, брала в руки другой. Смотрела, читала – и вспоминала, о чем именно думала, делая ту или иную запись. Она тогда жила в медикаментозно-алкогольном тумане, изгнав из головы все дурные воспоминания. Скрыв часть самой себя под кожей.

Много лет подряд это работало.

Кожа в самом тонком месте имеет толщину в одну пятую миллиметра, однако же составляет непробиваемую броню между внутренним и внешним. Между рациональной действительностью и иррациональным хаосом. Именно в этот момент память Софии перестала быть туманной и обрела кристальную ясность. Но София не знала, как долго продлится это мгновение.

София читала дневниковые записи Виктории, сделанные во время пребывания в интернате Сигтуны. О двух годах унижений со стороны старших учениц, травли и психологических пыток. В дневнике то и дело встречалось слово “месть”, и София вспомнила, что мечтала тогда, как однажды вернется и взорвет школу к чертям. А сейчас две из тех, о ком говорилось в записях, мертвы.

София знала: Виктория не имеет никакого отношения к этим убийствам.

Нигде София не могла найти ни записей, ни чего-то подобного, что указывало бы на вину Виктории. Дневниковые записи касались только школьных лет, а потом, когда Виктория была уже юной девушкой, она как будто потеряла интерес к девочкам из школы.

Но даже если она не была виновна в этих убийствах, София знала, что она совершила.

Она убила своих родителей. Подожгла дом, в котором выросла, дом в Грисслинге на Вермдё, а потом засела в звукоизолированной комнате и углем, рисунок за рисунком, изображала горящий дом.

София подумала о Лассе, своем бывшем мужчине. К нему она не чувствовала такой ненависти, как к родителям. Бездонное разочарование – вот правильные слова. На короткий миг ее ужалило сомнение. Действительно ли она убила его?

Эмоциональная память о том, что она сделала это, была очень сильна, однако от Софии ускользал ход событий, который доказывал бы, что она на самом деле совершила нечто подобное.

Но знание того, что она убийца, ей предстояло носить в себе до конца жизни. Пора было научиться принимать это знание.

Юдарскуген

На западе Стокгольма, втиснутый между Энгбю и Окесхувом, располагается самый старый заповедник города.

Лед и камень сформировали ландшафт, район площадью чуть меньше ста гектаров занимают лес, поля и озерцо. Путь, по которому двигался ледник, отмечают эрратические валуны и одетые в камень морены в сто метров длиной и высотой до шести метров. Сначала лед вошел в землю на километр, потом разорвал ее и посыпал огромными валунами, оторвавшимися от скалы.

В лесу можно также там и тут наткнуться на остатки стены – не ледяной, но возведенной человеческими руками. Стену складывали захваченные после очередной стычки русские пленники, и можно представить себе, как они, согнувшись в три погибели, завистливо поглядывали на хребты морен.

Озеро, лежащее посреди леса, называется Юдарн. Название это происходит от ljuda – “звучать”, но этимологически оно никак не связано с плачем измученных пленников – так же, как с криком, эхо которого раздавалось сейчас в лесу.

Молодая светловолосая женщина в кобальтово-синем плаще смотрела в звездное небо над вершинами деревьев.

Тысячи тысяч каменных или светящихся ледяных ядер.

В очередной раз излив гнев из легких, Мадлен Сильверберг зашагала назад, к машине, припаркованной в роще у озера.

Третий крик раздался уже в машине, пять минут спустя и на скорости девяносто километров в час.

Мир был лобовым стеклом с полоской асфальта посредине и размытыми силуэтами деревьев на периферии зрения. Она зажмурилась и сосчитала до пяти, прислушиваясь к звуку мотора и шороху, с которым шины касались асфальта. Когда она снова открыла глаза, то почувствовала себя спокойнее.

Все шло по плану.

Скоро полиция наведается в дом в Фагерстранде.

Рядом с большим букетом желтых тюльпанов полицейские найдут на кухонном столе разложенные по порядку поляроидные снимки, на которых зафиксированы убийства.

Карл Лундстрём в Каролинской больнице.

Пер-Ула Сильверберг, разделанный как свинья в своей очаровательной квартирке.

Фредрика Грюневальд в палатке в склепе под церковью Святого Юханнеса, затемнившая вспышку своей лоснящейся от жира, пьяной рожей.

И Регина Седер на полу собственной кухни, на горле – красно-черная рана от пули.

Не хватало только одного снимка – того, который уже был у полиции: женщина, утопившая мальчика Регины Седер. Женщина, у которой на правой руке не доставало безымянного пальца.

А когда полицейские спустятся в подвал, они найдут причину вони, наполняющей дом.

Лес внезапно кончился, строения стали чаще, и она сбросила скорость. Вскоре ей пришлось совсем остановиться там, где Губбшеррсвэген встречается с Дроттнингхольмсвэген. Пережидая другие машины, она беспокойно постукивала по рулю девятью пальцами.

После собачьего укуса Ханне Эстлунд пришлось прибегнуть к ампутации.

А сама она обошлась садовыми ножницами.

Поворачивая на Дроттнингхольмсвэген, Мадлен думала о тех, кому суждено скоро умереть, и о тех, кто уже умер. А еще о тех, кого она с наслаждением убила бы собственными руками.

Бенгт Бергман. Ее отец и дед. Пападедушка.

Она не успела – его забрал огонь. Но ее собственного огня у нее никому не забрать – он сам заберет других. Сначала женщину, которая когда-то называла себя ее матерью, потом того свиновода.

У них есть договор, который, как она ожидает, он исполнит.

В свое время он даст о себе знать.

Она была уверена в этом, потому что знала его.

Знала лучше, чем ей бы того хотелось. У нее просто не было выбора.

Проезжая по Дроттнингхольмсвэген к центру города, она потянулась за стаканчиком из “Макдональдса”, открыла крышку и запустила пальцы в колотый лед. Насыпала горсть ледышек в рот, жадно пожевала, проглотила.

Нет ничего чище замерзшей воды. Ледяные вершины свободны от земной грязи и способны принимать космические сигналы. Если она съест достаточно замороженной воды, эта вода растечется по ее телу и изменит его свойства. Сделает ее мозг острее.

прошлое

Вода потечет ручейками, в путь зажурчит по камням.

Я выпущу ласточек в небо, а ласточкам мух я дам.

Пришью я листочки на дерево, подвешу для птицы гнездо.

Очищу вечернее небо, и розовым станет оно[116].

Она улыбнулась зеркалу. Провела пальцем по верхним резцам, сосчитала дырки между зубами. Раз, два, три, четыре. И между нижними резцами. Раз, два.

Осторожно сдвинула влево расшатавшийся зуб. Наверное, скоро выпадет – не прямо сейчас, но, может, к вечеру.

Закрыла рот, пососала зуб. Во рту появился привкус крови, и зуб заныл, как ото льда.

Зубная фея тогда принесла ей пятьсот крон. По сотне за каждый зуб, который она клала под подушку. Деньги она спрятала в потайную коробочку, которая стояла под кроватью и про которую никто не знал. Теперь там было общим счетом шестьсот двадцать семь крон, вместе с деньгами, полученными от свиновода. Она провела у него все лето, и теперь ее приемные родители приехали навестить ее в третий раз. По какой-то странной причине зубы у нее выпадали всегда в дни их приезда.

Она никогда не звала их “мама” и “папа”, потому что они были ненастоящие родители. “Пер-Ула” и “Шарлотта” тоже исключались – если бы она стала звать их так, они бы решили, что она их уважает. Так что во время редких разговоров она звала их “ты” и “ты”, к чему они уже почти начали привыкать.

В этот раз с ними приехали их друзья из Швеции.

И эти две новенькие, светловолосые. Юристки или вроде того.

Как свиновод.

Ангельской внешности, они казались ей очень, очень странными. Они были как бы на ее стороне, потому что вроде заколебались, когда вечером все началось. Но они, в отличие от нее, не сидели под замком, а были вольны приходить и уходить, когда им угодно, – вот почему они казались странными. Они всегда возвращались.

К тому же одной из них откусила палец ее собственная собака. И все-таки девушка постоянно баловала пса, и это тоже было странно.

В ее комнате, самой маленькой в доме, стоял затхлый запах. Всей мебели там было скрипучая кровать да старый шкаф, из которого несло нафталином. Окошко выходило в сад. Играть она могла только с фломастерами, пожелтевшей писчей бумагой и коробкой “Лего”.

Ее приемный отец не слишком хорошо говорил по-датски, но знал, что “Лего” – это сокращенное leg godt, “играй хорошо”, о чем он долдонил каждый божий день.

Det bedste er ikke for godt, говорил он. Для тебя – только лучшее[117].

Если бы он так думал, то не заставлял бы ее жить здесь. В Копенгагене у нее была большая комната и много игрушек. Конечно, ее и там тоже запирали, но ей хоть было чем заняться. А здесь приходится играть в “Лего”.

С неохотой, но она все же построила дом на большой зеленой подставке. Чудесный красный домик – как в Швеции. Сначала она думала построить дом, какой ей хотелось себе, но в процессе строительства дом начал напоминать здешнюю усадьбу.

Домик стоял на полу, и она принялась расставлять на подставке фигурки. На все про все было десять пластмассовых человечков – ровно столько и жило сейчас в усадьбе, не считая ее самой и девочки, которую привезли с собой шведы.

Она одну за другой втыкала фигурки на зеленую площадку – так, чтобы они выстроились в длинный ряд перед домиком. Она воображала, будто шесть фигурок – это женщины, потому что в “Лего” были только мужские фигурки. Вскоре все жители выстроились перед домом, улыбаясь пластмассовыми улыбками.

Свиновод и обе юристки.

Та беременная, по имени Регина, и этот, которого они звали Берглинд, – он был полицейский, хотя по его поведению не скажешь. В наборе была только одна фигурка, действительно похожая на того, кого должна была представлять. Не только из-за полицейской формы – у человечка еще были усы, точно как у того полицейского.

Рядом с ним стоит Фредрика – она на самом деле гораздо толще, чем изображающая ее фигурка. А потом родители той девочки. Карл и Аннет.

Справа, с краю, стояли ее приемные родители.

Она глазела на них, трогая языком расшатавшийся зуб. Мысли были далеко, и тут она услышала, как кто-то отпирает дверь. – Пора ехать. Собралась? Не забыла простыню для купания?

Два вопроса сразу, и один требует “да”, а другой “нет”. Значит, отмолчаться не удастся.

Ни кивнуть, ни помотать головой не получится. Один из его приемчиков, чтобы заставить ее говорить с ним.

– Я все уложила, – промямлила она.

Он закрыл дверь, и это заставило ее вспомнить, как выпал первый зуб.

Он тогда рассказал, как дети дарят свои зубы зубной фее.

Если вечером положить их в стакан с водой или под подушку, ночью за ними прилетит фея с крылышками и оставит что-нибудь взамен. Она собирает детские зубы: далеко-далеко у нее есть замок, построенный из зубов, и она платит по сто крон за зуб.

Он помог ей выдернуть первый зуб, чтобы она смогла разбогатеть.

Это случилось, когда они приезжали к ней в начале лета. Она сидела на том же месте, что и сейчас, хотя и на табуретке, а он обвязал ее зуб толстой ниткой. Потом привязал другой конец нитки к дверной ручке и сказал, что кое-что принесет. Но он обманул ее – ничего не принес, а просто громко хлопнул дверью.

Дверь захлопнулась, зуб полетел на пол, и это принесло Мадлен первые сто крон.

Но той ночью зубная фея к ней не прилетела. В комнату к Мадлен прокрался он и, думая, что она спит, приподнял подушку и сунул под нее деньги.

Потом она нашла, как употребить эти деньги. И еще она поняла, что зубная фея – не сказочное существо, а просто человек, который покупает молочные зубы.

Квартал Крунуберг

Жанетт зажгла настольную лампу и разложила перед собой фотографии.

Обугленное, с ввалившимися щеками лицо Ханны Эстлунд. Еще недавно эта женщина была абсолютно неизвестна Жанетт, а теперь стала одной из главных подозреваемых в нескольких убийствах. В жизни все не то, чем кажется, подумала она. Настолько, что иногда оказывается чем-то совершенно другим.

Следующая фотография. Йессика Фриберг, подруга Ханны. Тоже обгорела до неузнаваемости.

Folie à deux. Два человека, разделившие одну душевную болезнь. Два человека, деливших одно заблуждение, одну навязчивую идею, одни и те же галлюцинации, одно безумие.

Обычно в такой паре один человек бывает болен, а вторым управляет его доминирующий, в большей степени пострадавший родственник или лучший друг.

“Кто из них был ведущим – Ханна или Йессика?” – думала Жанетт. Важно ли это теперь? Она полицейский и должна собирать факты, а не размышлять о причинах и следствиях. Сейчас эти женщины – короткое эхо прошлого, они исчезли, оставив после себя только тела.

Жанетт сняла трубку и набрала номер прокурора. Кеннет фон Квист, как обычно, не торопился с обыском, хотя в случаях вроде этого самым трудоемким делом было подписать ордер.

Жанетт с трудом скрывала презрение к некомпетентности прокурора, и он, возможно, заметил это. Ответы на ее вопросы были почти односложными, а тон – незаинтересованным.

Однако прокурор обещал, что Жанетт получит ордер на обыск в течение часа. Положив трубку, Жанетт подумала: как фон Квист вообще сподвигает себя по утрам идти на работу?

Перед тем как отправиться к Хуртигу с последними новостями, а потом проверять дома Эстлунд и Фриберг, надо заглянуть к Олунду.

Она приготовила ему и ассистенту Шварцу задание, которого им хватит на весь день.

Адвокат Вигго Дюрер, подумала она. Надо узнать о нем побольше.

Дюрер был не только адвокатом убитых педофилов Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга, он был еще и их близким другом.

Жанетт знала, что кто-то положил полмиллиона крон на банковский счет Аннет Лундстрём, и понимала, что это – взятка, хотя пока и не могла отследить, откуда пришли деньги. К тому же София рассказывала, что Ульрика Вендин разгуливает с пачкой наличных в кармане, и подозревала, что тут не обошлось без Дюрера. А в письмах, которые Лундстрём писал дочери, Линнее, адвокат упоминался как возможный педофил, что дополнительно подтверждалось рисунками маленькой Линнеи.

У Жанетт пока не было на Вигго Дюрера ничего конкретного, но то, что у нее имелось, определенно плохо пахло, и было бы чрезвычайно интересно послушать, что он скажет. Ах, если бы только знать, как до него добраться!

Озеро Клара

Прокурору Кеннету фон Квисту было нехорошо.

Одной причиной тому была язва желудка, а другой – беспокойство: все того и гляди полетит к чертям. В промежутке заворачивалась спираль, остановить которую можно было только медикаментами.

После разговора с Жанетт Чильберг прокурор отправился в туалет, ополоснул лицо холодной водой и расстегнул брюки.

Секрет быстрого возвращения самообладания таился в названии “диазепам деситин” – в средстве, снижающем тревожность. Неприятные ощущения от того, что деситин следовало вводить ректально, уравновешивались мощным спокойствием, приходившим после, и прокурор благодарил своего врача, который щедрой рукой выписал ему рецепт на изрядное количество диазепама. К тому же – для усиления седативного эффекта – врач предписал прокурору принимать по стаканчику виски трижды в день.

Возвращаясь за письменный стол, прокурор постановил решать проблемы по мере их возникновения, а первым делом пойти навстречу Жанетт Чильберг и подписать ордер на обыск у Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Десять минут за компьютером – и ордер был готов. Отсканировав его, прокурор по электронной почте отправил копию в полицейское управление.

Терзавшее его беспокойство не имело отношения к Ханне Эстлунд и Йессике Фриберг.

Корень тревоги крылся в том, что ситуация вышла из-под контроля. Прокурор откинулся на спинку кресла, чтобы подумать обо всем еще раз.

Он знал, что адвокат Вигго Дюрер дал деньги Аннет Лундстрём и Ульрике Вендин, и сознавал, что идея со взятками с самого начала принадлежала ему самому.

По головке за такое не погладят, так что содеянное ни при каких обстоятельствах не должно было выплыть наружу.

С одной стороны, можно было попытаться умаслить Жанетт Чильберг, чтобы выставить себя в наилучшем свете. Вот только у него сейчас нет информации, которую можно было бы ей дать, – за исключением той, которая никоим образом не должна стать ей известна.

Новое лекарство начинало действовать. Прокурор признался себе, что еще не полностью уяснил, что связывало адвоката Вигго Дюрера, Карла Лундстрёма и бывшего начальника полицейского управления Герта Берглинда. Но он так много знал об их делишках, что это могло бы обеспечить окончательное падение Дюрера, расскажи он, фон Квист, о том, что ему известно.

Исключало подобное развитие событий то, что он сам неминуемо оказался бы вовлечен в историю и посадка ему светила бы не мягче, чем Дюреру. Его самого буквально разнесет на куски. Позорное изгнание из профессии. Безработица и нищета.

Когда он оказывал услуги Дюреру, Берглинду или Лундстрёму, благодарность приходила быстро – чаще всего в виде черных денег, но иногда и по-другому. В последний раз он устранил некие компрометирующие Дюрера документы – и получил совет избавиться от некоторых акций, а всего через несколько дней банк лопнул и акции превратились в бесполезные бумажки. А какие советы он получал насчет ставок на бегах! Молча посчитав на пальцах, фон Квист понял, что впутался в обширнейшую систему благодарностей, которая, вероятно, тянется в коридоры власти дальше и выше, чем он предполагал.

Лекарство сделало прокурора фон Квиста спокойнее и позволило ему мыслить более рационально, однако путей выхода из создавшейся ситуации не подсказало. Он решил отложить проблему еще ненадолго, подождать, посмотреть, как будут развиваться события, а пока попытаться сохранить хорошие отношения со всеми причастными – и с Дюрером, и с Чильберг.

Этому пассивно-уступчивому настрою суждено было оказаться губительным. Усидеть на двух стульях прокурор фон Квист не сумел.

Нигде

Очнувшись, Ульрика Вендин сначала ничего не почувствовала, но почти тут же ее окатила волна боли. Боль пульсировала в лице, непрерывно болел нос, во рту ощущался привкус крови.

Вокруг было угольно-черно, и Ульрика понятия не имела, где оказалась.

Последнее, что она помнила, – как пришла домой, в квартиру в Хаммарбюхёйден, а там оказался Вигго Дюрер с каким-то незнакомым ей мужчиной. Дюрер ударил ее, и она потеряла сознание. Но как долго она пролежала в обмороке?

Ульрика проклинала себя за то, что взяла деньги у Дюрера, датского адвоката этой свиньи Лундстрёма. Пятьдесят тысяч, которые она просадила меньше чем за неделю.

Он наверняка понял, что она, несмотря на деньги и уговор, трепала языком направо и налево. Но ничто в ее словах не касалось его, Дюрера, и ее заявления ни к чему не привели. Ей никто не поверил. И ему это известно.

Так почему же, почему она лежит здесь?

Лицо онемело, рот стянуло, как коркой. Ульрика лежала голая на спине и не могла пошевелиться, потому что руки были связаны за спиной скотчем.

С обеих сторон чувствовались шероховатые деревянные стены. Ульрика попыталась приподняться и не смогла – над коленями и грудью тянулись железные прутья.

То, что ей сначала показалось коркой засохшей крови на лице, оказалось скотчем, которым кто-то заклеил ей рот. Лежала Ульрика на мокром – видимо, она описалась.

Меня погребли заживо, подумала она. Воздух был сухим и противно-теплым, и пахло как в погребе. Сердце тяжело застучало, кровь запульсировала в венах.

Нахлынула паника, Ульрика усиленно задышала. Она не понимала, откуда взялся крик, но знала, что он звучит, даже если она его не слышит.

Она очутилась в ночном кошмаре: беззвучно зовешь на помощь, пытаешься убежать – и не можешь двинуться с места.

Ульрика заплакала, сотрясаясь всем телом, словно эпилептик, в припадке потерявший способность контролировать мышцы.

От усиленного дыхания ртом у нее зарябило в глазах. Она взмокла от пота и почти теряла сознание, когда привкус клея напомнил, что ее рот заклеен скотчем.

Дыши через нос. Успокойся. Ты сама все это себе устроила, подумала Ульрика. Ты почти всю свою жизнь прожила так, что никому не нужно было заботиться о тебе.

Пять лет назад, когда ей едва исполнилось шестнадцать, она обнаружила свою мать бездыханной на полу кухни и потом всегда была одна. Она не ждала пособия, когда сидела без денег, – еду она просто воровала, а за квартиру умудрялась платить из небольшой материнской страховки. Она никогда никому не была обузой.

Ульрика не знала своего отца – эту тайну мать унесла с собой на небеса. Если только на небеса можно попасть, медленно и целеустремленно упиваясь алкоголем и таблетками; и вот тебе нет еще и сорока – а ты уже отбыл в вечность.

Ее мать не была злой – просто несчастливой, а Ульрика знала, что несчастливые люди делают вещи, которые могут показаться злыми.

Настоящая злость – это нечто совсем иное.

Бабушка забеспокоится только через неделю, не раньше, подумала Ульрика. Они не виделись и не звонили друг другу чаще чем раз в неделю.

Дыхание выровнялось, Ульрика теперь мыслила более рационально.

Может, психолог, София Цеттерлунд, ее хватится? Ульрика горько пожалела, что отменила запланированные встречи. Но таково было требование Дюрера.

Тогда, может, Жанетт Чильберг? Может, но скорее всего – нет. Сердцебиение вскоре унялось, и хотя дышать все еще было трудно из-за слизи в ноздрях и соленой влаги – пота и слез, – Ульрика сумела взять себя в руки. По крайней мере, пока.

Глаза привыкли к плотной темноте, и теперь Ульрика знала, что не ослепла. У теней, окружавших ее, были разные оттенки серого, а наверху она вскоре различила контуры чего-то похожего на отопительный котел, от которого тянулось множество трубок.

За стеной что-то гудело с равными промежутками. Металлический лязг, грохот, потом несколько секунд тишина, потом шум возобновлялся. Первой мыслью Ульрики было, что звук исходит от лифта.

Отопительный котел, трубки… Лифт?

Когда Ульрика окончательно поняла, что не лежит в гробу и не зарыта в землю заживо, от облегчения ей стало холодно, и она передернулась.

Но куда же она попала?

Она повертела головой, пытаясь отыскать источник света.

Ничего над ней, ничего внизу. Повернув голову вправо, она ничего не увидела. Слева тоже ничего.

Только ухитрившись посмотреть назад – свернув шею так, что, казалось, жилы и гортань вот-вот прорвут кожу, – Ульрика что-то разглядела.

Она закатила глаза к верхней дуге глазниц, и глазные яблоки мелко задергались от напряжения.

Сбоку на стене расплывался бледный лучик света.

Фагерстранд

– К кому сначала? – Хуртиг вел машину по Дроттнингхольмсвэген. – К Ханне Эстлунд или Йессике Фриберг? – Он повернулся к Жанетт.

– Они почти соседки. Сначала заедем к той, что ближе, то есть к Ханне Эстлунд.

После кругового разворота на Бруммаплан они свернули налево, на Бергслагсвэген и остаток дороги провели в молчании, что Хуртига вполне устраивало.

В своей начальнице Жанетт Чильберг Хуртиг ценил способность сделать молчание комфортным. Когда они проезжали заповедник Юдарскуген, Хуртиг слегка улыбнулся Жанетт, но она, кажется, не заметила улыбки. Ее мысли были где-то далеко.

Насколько близко они подошли друг к другу – он и Жанетт? Трудно сказать. Что-то в ней не вязалось с ее откровенностью, словно она носила в себе тайну. Хуртиг бросил взгляд на свою начальницу, которая с отсутствующим видом смотрела в лобовое окно. Не о Софии ли Цеттерлунд она сейчас думает? Какие у них на самом деле отношения? Неужели любовная связь? Скорее всего.

Но почему Жанетт ничего не говорит об этом?

Ну ладно, подумал Хуртиг. Пусть не торопится. Все не так запутанно, как ей, может быть, кажется.

Руководство и коллеги иногда говорили, что Жанетт мужиковата, звали ее Жан Чильберг, говорили прочее, что обычно считается унизительным. Как-то Хуртиг слышал, как Шварц сказал про нее – лесбиянка. За спиной у Жанетт, разумеется, но не стесняясь тех, кто присутствовал в комнате отдыха. Аргументировал тем, что все женщины-футболистки склонны к гомосексуализму. В отличие, стало быть, от мужчин-футболистов, подумал Хуртиг, припомнив того, из элитного эшелона, который во всеуслышание объявил о своей гомосексуальности. Англичанина, который спустя несколько лет после этого повесился. Прямое следствие того, что он, футболист, был жалким гомиком.

Они въехали в район частных домов и начали спускаться к Фагерстранду.

– Притормози-ка, – сказала Жанетт. – Дом должен быть где-то здесь.

Хуртиг сбросил скорость, проехал вдоль длинной живой изгороди, окружавшей виллу, въехал на ведущую к гаражу подъездную дорожку и остановился.

В некоторых окнах огромной виллы горел свет, хотя его владелица по понятной причине не могла быть дома. Светились окна прихожей, а также кухни и одной из комнат на втором этаже.

Когда они шли к дому, Хуртиг через окно заметил кое-что, что они уже видели раньше.

Букет желтых цветов.

Гостиница “Шёфарт”

У мести привкус желчи. Можно чистить зубы сколько угодно – это не поможет, привкус никуда не денется. Он въелся в эмаль и десны.

Мадлен Сильверберг поселилась в гостинице “Шёфарт” в Сёдермальме и теперь стояла в ванной, приводя себя в порядок. Через несколько часов ей предстояло встретиться с женщиной, которая когда-то называла себя ее матерью, и Мадлен хотела быть как можно красивее. Она вынула из косметички карандаш и слегка подкрасилась.

Как и ненависть, месть провела тонкие ниточки морщин по ее красивому лицу, но если горечь проложила резкие складки в углах рта, то месть оставила свои метки возле глаз и на лбу. Мадлен знала, что ее считают красивой, но сама никогда так не думала. В собственных глазах она всегда была уродом. Заметная глубокая морщина между глаз, прямо над переносицей, становилась все глубже. Слишком долго она в тревоге хмурила лоб, а из-за кислого привкуса во рту на лицо ложилась злая гримаса.

Она так и не успела забыть о прошлом, и между той, какая она сейчас, и той, какой она когда-то была, лежала целая вселенная событий и обстоятельств. Ей представлялось, что другие версии ее существуют параллельно с ней, в других мирах.

Но именно этот мир был ее миром, и в нем она была убийцей, лишившей жизни семерых человек. Шестеро из них заслуживали смерти, но в седьмом случае речь шла о guilt by association[118]. Возможный преступник – таким его сформировали бы среда, в которой ему предстояло вырасти, и унаследованная кровь.

Мадлен застегнула молнию на косметичке, вышла из ванной в маленькую комнату и присела на кровать, на которой до нее уже сидели, спали, занимались любовью и, вероятно, ненавидели кого-то тысячи человек.

В изножье кровати лежала дорожная сумка – настолько новая, что у Мадлен еще не образовалось никакой связи с нею, но содержавшая все необходимое. Некоторое время назад Мадлен позвонила Шарлотте Сильверберг и сказала, что хочет встретиться с ней. Что им надо поговорить и что потом она оставит ее в покое.

Через несколько часов она будет сидеть напротив женщины, которая когда-то называла себя ее матерью. Они будут говорить о свиноферме возле Струэра и о том, что там происходило.

Вместе они вспомнят, как были в Дании, поговорят о событиях в загоне для поросят – как другие, нормальные люди рассказывают об отлично проведенном отпуске. Но не о прекрасных солнечных деньках, не о мелком песочке и уютных ресторанчиках они станут говорить. Они вспомнят мальчишек, которых накачивают наркотиками и стравливают друг с другом, мужчин, которые потеют, лежа на юных девочках, и женщин, которые, называя себя мамами, изнывают от похоти, глядя на все это.

Они будут говорить столько, сколько понадобится, и она, Мадлен, проиллюстрирует свой рассказ двадцатью поляроидными снимками, которые явят миру, чем занимались ее приемные родители.

Она покажет документ из копенгагенской больницы, из которого следует, что она родилась недоношенной, что ее забрали у биологической матери вместе с плацентой – ученое название детского места. А еще в этом документе написано, что она была в длину тридцать девять сантиметров, весила неполных два килограмма и что ее поместили в кувез с подозрением на желтуху. В детской поликлинике сочли, что она на месяц младше, чем по документам.

В дорожной сумке были и еще документы. Мадлен знала их наизусть. Один из них – из отделения детской и юношеской психиатрии в копенгагенской больнице.

Седьмая строка: “Девочка демонстрирует признаки депрессии”. Двумя строчками ниже: “Долгое время практикует самоповреждение”. Следующая страница: “Несколько раз обвинила своего отца в изнасиловании, но не производит впечатления заслуживающей доверия”.

После этого – пометка на полях, карандашом, от времени почти нечитаемая, но Мадлен знала, что там написано: “В первую очередь – свидетельство матери о том, что у девочки всегда было живое воображение, что подтверждается ее частыми и бессвязными разговорами о какой-то ферме в Ютландии. Повторяющиеся галлюцинации”.

В самом низу другой бумаги красовалась печать комитета социальной защиты – документ являл собой приложение к решению о “помещении в семейно-воспитательную группу (приемную семью)”.

Семейно-воспитательная группа, подумала она. Красиво сказано.

Мадлен закрыла сумку и задумалась: что будет потом, когда она выговорится и ее приемная мать поймет, на что она ее обрекла?

Месть – как пирожное: невозможно и съесть его, и оставить целым. Когда месть свершилась, надо идти дальше с суровым знанием о том, что тебе теперь придется создать новый смысл для бессмысленной в остальном жизни.

Но Мадлен знала, что будет делать. Она вернется в дом в Блароне, неподалеку от Сен-Жюльен-дю-Вердона в Провансе. К кошкам, к своей маленькой мастерской и спокойному одиночеству на краю благоухающего лавандового поля. Займется морщиной на лбу, станет ежедневно массировать ее с маслом, разовьет на лице мышцы, которыми улыбаются и смеются.

Когда все будет кончено, она прекратит ненавидеть и научится любить. Настанет время прощения, и после двадцати лет в темноте она увидит красоту всего живущего на земле.

Но сначала женщина, когда-то называвшая себя ее матерью, должна умереть.

Фагерстранд

Право полиции производить обыски четко закреплено в Конституции, в главе двадцать восемь. Если совершенное преступление карается тюремным заключением, полиция имеет право на проверку жилища подозреваемого. Жанетт сложила ордер с подписью фон Квиста и сунула его во внутренний карман. Хуртиг тем временем открыл незапертую дверь.

Навстречу им ударила волна тяжелого сладковатого запаха, и Хуртиг инстинктивно сделал шаг назад.

– Ну и вонь, – выдохнул он, скривившись от отвращения.

В доме было тихо, только жужжали мухи в отчаянной попытке выбраться наружу через закрытые окна.

– Подожди здесь, – сказала Жанетт и захлопнула дверь.

Вернувшись к машине, она достала из багажника пару белых защитных масок, две пары синих полиэтиленовых бахил и две пары латексных перчаток. После посещения склепа под церковью Святого Юханнеса она старалась всегда иметь при себе защитные маски. Просто на всякий случай.

Она вернулась, протянула Хуртигу маску, бахилы и перчатки и села на ступеньки. Вытянув ноги, ощутила, насколько устало тело. Вонь, сочившаяся из дома, висела в воздухе.

– Спасибо. – Хуртиг уселся рядом с ней и стал натягивать защитные перчатки на свои черные, кожаные. По мнению Жанетт – дорогие.

– Новые? – Она кивнула на перчатки и улыбнулась Хуртигу. – Не знаю, – усмехнулся тот. – Наверняка да. Тот, от кого я их получил, одевается весьма изысканно.

Жанетт подумала, что он как будто смутился, словно ему неловко. Но прежде чем она успела спросить его об этом, он поднялся, отряхнул брюки и сделал попытку войти в дом.

Жанетт надела резиновые перчатки и последовала за ним.

В прихожей они не обнаружили ничего странного. Вешалка с плащами приглушенных тонов, зонтик, прислоненный к невысокой тумбочке, на которой лежали телефонный справочник и календарь. Белые стены, серый плиточный пол. Все это выглядело совершенно спокойно – но разливавшаяся в воздухе вонь говорила о том, что им предстоит увидеть нечто отвратительное.

Хуртиг шел первым. Оба тщательно соблюдали правило: ничего не трогать без необходимости. Жанетт старалась идти за Хуртигом след в след. Криминалисты такие обидчивые, а она не хочет, чтобы они обругали ее за неаккуратность.

Оказавшись наконец на кухне и увидев, что лежит на столе, Жанетт поняла: они пришли правильно. Даже притом, что лежащие на столе предметы никак не объясняют тошнотворного запаха.

Патологоанатомическое отделение

Иво Андрич стоял у патологоанатомического стола, заканчивая первое обследование этого дня. Молодого мужчину обнаружили в туалете на Гулльмарсплан, предполагаемая передозировка. Для Иво – рутина. В погоне за белым драконом сердце юноши разорвалось, и он умер от недостатка кислорода. Возле тела нашли вполне ожидаемые предметы: стеклянную трубочку и пакетик с белым порошком. Вероятнее всего – героин.

Может быть, метамфетамин, подумал Андрич, хотя он пока не так распространен, как более слабый амфе тамин.

Андрич начал с внешнего осмотра обнаженного тела. Синие губы, признаки рвоты. На покрытых татуировкой руках – незалеченные воспаленные раны. Иво знал, что при передозировке людям кажется, что под кожу вползли насекомые, и они беспрерывно чешутся. Больше ничего примечательного не было. Хорошо развитое, мускулистое тело. Возможно, несколько лет назад парень был подающим надежды спортсменом. Иво подумал о своих двух дочках, которые играли в первой футбольной команде Прозора для девочек. Но это было еще до войны.

Обе девочки погибли во время рейда сербов в Илидже, пригороде Сараева, а с родителями Иво и его тремя братьями расправились дома, в поселке возле Прозора. Жизнь разлетелась вдребезги, и он сдался. Его тщеславные надежды на то, что он в одиночку сможет противостоять войне, оказались разрушенными в ту минуту, когда он похоронил своих дочерей.

Иво взялся за челюсть мертвеца и раскрыл ему рот. Почти все зубы оказались гнилыми. Из-за употребления героина резко сокращается выделение слюны, отчего возникает жажда, которую наркоман чаще всего пытается утолить сладкими газировками. Кока-кола, подумал Андрич, от которого не ускользнула ирония ситуации. Хотя рецепт изобретенной Доном Смитом Пембертоном сладкой коричневой газировки хранился в тайне, слухи, что напиток содержит наркотическое вещество, так и не утихли.

В последнюю очередь Андрич отметил татуировку на левой груди молодого человека. Поверх разорвавшегося сердца помещались зеленый и белый флаги, окруженные желтым венком из листьев, а также год – 2001.

Иво не собирался писать в отчете, что речь, возможно, идет о самоубийстве и что молодой человек сознательно принял слишком большую дозу наркотика. Правило, разумеется, было негласным, но начальство Андрича между строк намекало: отчет смотрится гораздо лучше, если вместо самоубийства в нем фигурирует смерть, ставшая следствием употребления наркотиков. Иво понимал, что все дело в статистике. Он записал результаты обследования, выписал свидетельство о смерти. Вся работа не заняла и часа.

Заперев умершего наркомана в морозильную камеру и вымывшись, Иво направился в комнату для персонала выпить чашечку кофе. До конца рабочего дня оставалась пара часов, а срочных дел у Иво не было. Отчет для Жанетт Чильберг – о двух сгоревших женщинах – был написан и отправлен.

Иво взял свою кружку, наполнил ее обжигающим кофе и сел поближе к окну. Рассеянно полистал одну из газет, всегда лежавших на столе. Сначала он читал только заголовки, а когда дошел до последней страницы с телепрограммой, вернулся к страничке с новостями культуры. Статья о возросшей враждебности по отношению к иностранцам не сказала ему ничего нового. Все те же старые избитые аргументы, построенные все на тех же унылых ошибочных представлениях об исламской угрозе. Иво стал читать дальше. Рецензия на книгу, по его мнению – интересную; он решил попросить жену взять ее в библиотеке. Надо почитать что-нибудь новое. Название привлекло его: “Никто мне не хозяин”. Красивый девиз.

На следующем развороте был двухполосный репортаж о жителях Русенгорда, которые хотели купить свои квартиры и образовать жилищный кооператив. Они сочли, что наймодатель не в состоянии обеспечить ремонт и арендная плата сильно завышена. Когда Иво рассматривал фотографии жителей, у него зазвонил телефон. Не отводя глаз от мутного изображения, он услышал голос Жанетт Чильберг:

– Привет. Как там у тебя?

– Все спокойно, – еле выдавил он.

– Я стою возле дома Ханны Эстлунд в Фагерстранде, и мне нужна твоя помощь. Криминалисты заедут за тобой, они будут у тебя с минуты на минуту.

Иво Андрич понимал, что она говорит, но его парализовала фотография в газете. Несколько человек, иные как будто шведы, а некоторые – явно иммигранты.

– Алло! Ты меня слушаешь?

Фотография была мутной, но Иво был уверен, что не ошибся. – Да? – отозвался он, чувствуя, как все внутри переворачивается вверх дном.

Фагерстранд

На кухонном столе Ханны Эстлунд лежали четыре поляроидных снимка. Шагнув к столу, Жанетт взяла в руки один из них. Хуртиг заглядывал ей через плечо. – Грюневальд, – заметил он.

Жанетт кивнула и посмотрела на фотографию, на искаженное смертельным страхом лицо Фредрики Грюневальд. Кровь стекала по белой блузе, в горло глубоко врезалась рояльная струна. – Снято за несколько секунд до смерти, – констатировала Жанетт.

– Значит, одна из этих больных фотографировала, а вторая душила бродяжку? Так следует понимать?

– Да, думаю, так.

Хуртиг шагнул вперед и, потянувшись, взял другую фотографию.

– Директор Сильверберг, – сказал он, положил карточку на стол и взял еще одну.

– Дай-ка угадаю, – сказала Жанетт. – Регина Седер. Застрелена в шею.

– Велика вероятность, что так и есть.

Взяв последнюю поляроидную карточку, Жанетт протянула ее Хуртигу:

– Посмотри вот на это.

Хуртиг несколько секунд рассматривал снимок, потом сказал: – Карл Лундстрём. Значит, они и его прикончили? – неуверенно продолжил он. – Значит, Лундстрём умер не от почечной недостаточности, как решил врач? Не из-за того, что ему долго кололи слишком большие дозы морфина?

– Его смерть так и выглядела, но они же подготовили раствор для его капельницы. Особо тщательно при вскрытии не смотрели, потому что смерть выглядела естественной, но мысль, что дело нечисто, мне в голову пришла уже тогда.

Жанетт отложила фотографию и присмотрелась, в каком порядке разложены снимки на столе.

Была там какая-то заноза, но Жанетт никак не могла понять, какая именно. Ее мысли прервал шум въезжавшей во двор машины.

Жанетт выглянула в окно кухни. Увидев, кто приехал, она вышла на крыльцо, навстречу Андричу с криминалистами. На улице Жанетт сняла маску и глубоко вдохнула свежий воздух. Что бы ни находилось там, в доме, пусть сначала туда войдут специалисты.

Открылась дверца, и из машины вылез Иво. Он огляделся, снял бейсболку и почесал голову. Заметив Жанетт, он расплылся в улыбке.

– Значит… – Он прищурился. – Что у нас сегодня?

– Мы пока знаем только, что в доме что-то есть и это что-то пахнет.

– В смысле пахнет умершим? – уточнил Иво. Его улыбка начала увядать. – Как-то так, да.

– Вы с Хуртигом можете побыть здесь, на улице. – Иво сделал знак криминалистам. – Мы войдем, проверим.

Хуртиг снова уселся на ступеньках крыльца. Жанетт достала телефон из кармана куртки:

– Пойду в машину, позвоню Олунду. Я отправила их со Шварцем проверить Дюрера.

Хуртиг кивнул:

– Я позову, если тут что-нибудь найдется.

Жанетт спустилась к машине по гравийной дорожке. Когда Олунд ответил, она уже садилась на переднее сиденье.

– Привет, шеф, как там у вас?

– Пока не особо, но мы нашли фотографии, которые связывают Ханну Эстлунд с убийствами. Не исключено, что и Йессику Фриберг тоже. Скоро услышим, что скажет Иво. – У Жанетт заболели плечи. Она потянулась, чтобы расправить спину, и продолжила: – А у вас как? Есть что-нибудь интересное об адвокате Дюрере?

Олунд вздохнул:

– Датчане не рвутся помогать, к тому же история Дюрера уходит далеко в прошлое. Но мы старались изо всех сил.

– Ладно. Рассказывай.

– В пятнадцать лет Дюрер попал в Данию вместе с “Белыми автобусами”[119]. До этого он был в трудовом лагере в Дахау.

Вторая мировая? – подумала Жанетт. Иными словами – концлагерь. Она быстро посчитала возраст Дюрера. – Значит, ему семьдесят восемь? И он не датчанин?

– Ну как, сколько-то датчан в Дахау было, в том числе родители Дюрера, но они не выжили в лагере.

Дахау, подумала Жанетт.

– Ты успел проверить имена заключенных?

– Да, но только по “Википедии”. – Олунд смущенно усмехнулся. – Там вроде было не так много евреев, скорее уклонисты и уголовники. И цыгане. Немецкие врачи проводили дикие эксперименты над заключенными. Не уверен, что ты захочешь о них услышать.

– Да уж, будь добр, избавь меня от этого. Что потом происходило с Дюрером?

– Согласно датской налоговой службе, он через равные промежутки времени декларировал доходы от разведения свиней, но дела как будто шли не особенно хорошо. В иные годы у него вообще не бывало доходов. Ферму в Струэре в Ютландии продали лет десять назад.

– Как он попал в Швецию?

– В конце семидесятых появился в Вуоллериме. Работал аудитором на лесопилке. – То есть не адвокатом?

– Нет, и тут есть кое-что примечательное. Я не нашел никаких сведений о том, что у него есть хоть какое-то формальное образование. Ни отметок, ни экзаменов.

– И все те годы, что он вел адвокатскую практику, никто не проверил его, никто не поставил под вопрос его профессиональный статус?

– Нет, насколько мне удалось узнать.

Жанетт увидела, что Андрич, выйдя из дома, говорит что-то Хуртигу.

– Мне надо заканчивать, договорим потом. Молодец, Олунд.

Она сунула телефон в карман, вылезла из машины и подошла к ожидавшим ее мужчинам.

– Две дохлые собаки в подвале. Это они воняли.

Жанетт перевела дух. Патологоанатом как будто улыбался, и Жанетт подумала, что он, как и она, думает: как хорошо, что на этот раз речь не о людях.

– Животных освежевали, будто для того, чтобы разделать, – продолжал Андрич, – и мы сейчас делаем фотографии. У экспертов, которые проверяют жилище Йессики Фриберг, ничего интересного, докладывать не о чем, во всяком случае на первый взгляд ничего такого нет.

– Ладно. Возвращайся, когда поближе поглядите на жилище Фриберг, – сказала Жанетт. Хуртиг кивнул Иво и зашагал к автомобилю. – Что-нибудь еще?

– Нет. Или скорее… Есть кое-что, но оно к расследованию не относится. Ты знаешь кого-нибудь в Мальмё? Точнее говоря, в Русенгорде? Мне надо связаться кое с кем оттуда.

– Конечно, – несколько рассеянно произнесла Жанетт.

Ее мысли вернулись к поляроидным снимкам, лежащим в доме на кухонном столе. Записывая телефонный номер на клочке бумаги, она думала о фотографиях, о мотиве и внезапно поняла, где именно застряла. Жанетт протянула Иво листок бумаги с телефоном коллеги из Мальмё. Тот, лучась от радости, сказал спасибо.

Где-то сидит заноза, думала она, искренне не замечая радости Иво.

Сведенборгсгатан

София сидела у окна в маленьком пабе напротив восточного выхода из метро “Мариаторгет”. Она еще не оправилась после вчерашнего срыва и теперь, сидя над нетронутой тарелкой рагу, бездумно глядела на умирающие осенние каштаны.

Летом эта улица – одна из самых тенистых, но София видела перед собой только унылые скелеты деревьев. Ветки рисовались на фоне серого неба, как кровеносные сосуды в легких. На улице было по-зимнему холодно, из окна тянуло. Софии кусок не лез в горло. Скоро пойдет снег, думала она.

Вместо того чтобы есть, она листала желтую газетку, забытую кем-то на столе. Одна статья заинтересовала ее – речь в ней шла о молодой женщине, которую София одно время консультировала, но которая с прошлого лета не являлась на прием.

Псевдозвезда, модель, позирующая обнаженной, а ныне порноактриса Каролина Гланц.

Статья заставила Софию окончательно потерять аппетит. Фрёкен Гланц, по словам осведомленного источника, успела всего за несколько месяцев дважды увеличить грудь, выйти замуж за богатого американца и развестись с ним, сняться в десятке фильмов одного из гигантов порноиндустрии, а также написать обо всем этом книгу. Автобиографию. Будучи двадцати двух лет от роду.

София отложила газету и посидела еще десять минут, не прикасаясь к еде. Усталость и ощущение нереальности происходящего, нахлынувшие после нескольких ночей неспокойного сна (или ложных пробуждений?), как будто парализовали ее. София все же принялась ковырять рагу в неуклюжей попытке обрести немного энергии.

Ей принесли глазунью, хотя она просила сырое яйцо. Сырое, а не жареное. И все же получилось наоборот. Но что на самом деле она попросила? Может, она применила двойное отрицание?

София не помнила, что именно сказала официанту. Отодвинув тарелку, она поднялась и вышла на улицу.

Соберись, подумала она, открывая сумочку и проверяя, при ней ли бумажник. У тебя есть работа – вот и займись ею.

Когда она пересекала улицу, взгляд упал на человека, которого она узнала. Сутулая фигура в темном пальто и красной шапке на другой стороне улицы.

Вид женщины заставил Софию снова действовать рационально. Она постепенно вернулась в реальность, поплотнее запахнула плащ и поспешила к женщине.

– Аннет?

Фигура в темном, словно не слыша ее, брела дальше. – Аннет? – повторила София громче. Женщина остановилась и обернулась. София осторожно сделала несколько шагов по направлению к ней, после чего попятилась, словно испугавшись. – Это я. София. Которая лечила Линнею.

Аннет Лундстрём не произнесла ни слова. Она стояла на месте, с пустым взглядом, и ветер завывал вокруг них. Лицо под красной шапкой было нездоровым, серо-бледным.

– Куда вы идете? – попыталась завязать беседу София.

На Аннет были только домашние тапочки – прямо на босые ноги. Под полами длинного пальто светились бледные тощие щиколотки. Она еле заметно пошевелила губами, но София не разобрала слов. С Аннет явно что-то случилось. Это была она – и не она. София осторожно приблизилась. Тронула женщину за руку.

– Аннет… Все в порядке?

Аннет наконец взглянула на нее.

– Я уезжаю… – проговорила она скрипучим голосом. – Назад, в Польсиркельн.

– Если хотите, я могу немного побыть с вами. – София взяла ее за локоть.

Аннет в крайне тяжелом состоянии. Возможно, это психоз.

– Я в Польсиркельн…

София взяла Аннет за руку – холодная как лед. Вероятно, женщина подверглась сильному переохлаждению.

– Вы слишком легко одеты, – сказала София. – Не хотите зайти ко мне ненадолго, выпить кофе?

Несколько неохотно Аннет Лундстрём дала проводить себя вдоль Сведенборгсгатан, за угол, на Санкт-Паульсгатан, и дальше, до самого кабинета Софии.

Сидевшая за стойкой Анн-Бритт изумленно посмотрела на них. – Присаживайтесь. – София пододвинула Аннет стул. Когда женщина садилась, один рукав скользнул вверх, и София заметила у нее на запястье пластиковый браслет. Белый больничный браслет с пометкой “Психиатрическое отделение, Сёдра, Стокгольм”.

Естественно, подумала София. Ее куда-то поместили, и она сбежала.

Она попросила Аннетт подождать минутку, вышла к Анн-Бритт и тихо распорядилась приготовить кофе и пару стаканов минеральной воды.

– Аннет Луднстрём поместили куда-то в психиатрическое отделение Южной больницы. Позвоните, спросите. Начните с больничных округов Гамла Стан и Сёдер мальм.

Через пять минут Аннет начала оттаивать. На лицо понемногу возвращались краски, но оно все еще было вялым и ничего не выражало. Она дрожащими руками поднесла чашку с кофе ко рту, и София заметила, что кончики пальцев у нее сплошь изранены. – Что я здесь делаю? – Аннет с удивлением осмотрелась. Взгляд блуждал, и было ясно, что она не узнает кабинета Софии.

Аннет поставила чашку, поднесла руку ко рту и принялась грызть корку крови на указательном пальце.

София подалась к ней через стол:

– Мы просто немного согреемся. Но вы говорили, что собираетесь в Польсиркельн. Зачем?

– Поеду к Карлу, Вигго и другим, – не колеблясь ответила Аннет. Она оторвала лоскуток кожи от пальца, покатала и сунула в рот.

Карл и Вигго? София поразмыслила.

– И Линнея?

Лицо Аннет немного изменилось. Она закрыла глаза и слабо улыбнулась уголком рта:

– Линнея дома.

– Дома? В Эдсвикене?

Аннет продолжала улыбаться, покусывая палец.

– Нет. – Улыбка расползлась по ее лицу. – Линнея дома у Господа.

София забеспокоилась, хотя слова Аннет можно было истолковать как угодно, учитывая ее состояние. – Линнея у Господа? Что вы имеете в виду?

Аннет открыла глаза и широко улыбнулась. Взгляд оставался отсутствующим и в сочетании с улыбкой сделал ее лицо портретом состояния, хорошо знакомого Софии.

Психоз. Так выглядит человек, который перестал быть собой.

– Сначала мне надо в Польсиркельн…. – пробормотала Аннет. – К Карлу и Вигго, потом я тоже отправлюсь домой, к Господу и к Линнее. Все будет так хорошо… Вигго дал мне денег, так что Линнее больше не надо ходить к психологу. И она смогла отправиться домой, к Господу.

София попыталась собраться с мыслями. Несколько дней назад Анн-Бритт сообщила ей, что Аннет Лундстрём, снова получив право опеки над дочерью, прервала терапевтические сеансы, которые София проводила с девочкой.

– Вигго Дюрер дал вам деньги?

– Да… Какой он добрый, правда? – Аннет смотрела на Софию блестящими глазами. – Я получила деньги от Вигго и его юриста, много денег, а еще перед этим пришли деньги – наследство после Карла, и дом тоже принесет деньги… С деньгами я могу поехать в Польсиркельн и построить храм, где мы сможем подготовиться к предстоящему чуду.

Их прервал звонок. Звонил внутренний телефон. София извинилась и сняла трубку.

– Ее положили в больницу Катаринахюсет в Русенлунде, – доложила Анн-Бритт. – За ней приедут через пятнадцать минут.

“Я так и думала”, – отметила про себя София, а вслух сказала:

– Спасибо.

Она положила трубку, пожалев, что не попросила Анн-Бритт подождать и не связываться с отделением психиатрии сразу. Катаринахюсет почти за углом, и километра нет, а София с удовольствием побеседовала бы с Аннет подольше.

Сейчас у нее оставалось всего пятнадцать минут, и надо было использовать их с максимальной пользой.

– Сигтуна и Дания, – произнесла Аннет в воздух – вероятно, она ушла в себя. – Любого члена Sihtunum всегда радушно примут в Польсиркельне. Это одно из главных правил.

– Вы сказали – Польсиркельн, Sihtunum и Дания? О каких главных правилах вы говорите?

Аннет Лундстрём улыбнулась, склонив голову и рассматривая сочащиеся кровью пальцы.

– Слова, которые были в начале всего, – ответила она. – Подсказки пифии.

прошлое

И ягоды выращу деткам, они будут их собирать.

Я дам им смешные проделки, ведь детки любят играть.

Устрою цветные лужайки, где бегают детки, резвы,

И детки наполнятся летом, а ножки их полны весны[120].

Пария.

Она нашла это слово в энциклопедии и до сих пор помнила его значение.

Отверженный, презираемый человек.

Здесь вся семья Лундстрёмов – парии, никто в поселке не разговаривает с ними.

Эти игры другим не нравятся. И только из-за того, что другие не понимают их. Они не умеют петь псалмы Ламмета и никогда не слыхали о Словах, которые были в начале всего.

Почти год назад, когда ей только-только исполнилось двенадцать, ее обручили с Крлом – и это тоже в их глазах было отвратительно. Карлу скоро девятнадцать, он ее двоюродный брат.

Она любит Карла, и у них будет ребенок, плод любви, как только она станет достаточно взрослой.

Этого другие тоже не понимают.

А теперь все зашло так далеко, что приходится уезжать отсюда.

Какая удача, что Вигго, который работает аудитором на лесопилке в Вуоллериме, помог им все устроить и она уже осенью пойдет в школу в Сигтуне. Там друзья, люди, которые как они и которые все понимают.

Вигго сейчас здесь. Она слышит его тяжелые шаги, когда он входит в прихожую, и спускается встретить его. Ее отец и дядя приветствуют его приглушенными голосами.

Она знает: если бы не Вигго, они были бы никем.

Это он указал им путь, благодаря ему они понимают, как устроен мир. И именно он поможет им сейчас, когда остальные, все соседи до единого, обернулись против них.

У Вигго сосредоточенный вид. Увидев ее, он молча кивает. С собой у него большой бумажный пакет, и она знает: там подарки для нее. У него всегда с собой поразительные вещи, особенно когда он возвращается из поездки. Как теперь, когда он был на ферме в Дании все праздники, а за неделю до этого – даже в Советском Союзе. И при этом успел устроить все здесь, дома.

Он улыбается ей, и она уходит к себе.

Если они быстро закончат разговор, он поднимется к ней, отдаст подарки, а потом они продолжат подготовку к ее скорой свадьбе с Карлом.

Она хочет быть хорошей матерью своему ребенку и хорошей женой своему мужу, а значит, должна много упражняться.

Мыльный дворец

– Каждое утро я просыпаюсь и думаю, что все как всегда, – сказала Аннет Лундстрём. – Может, секунд пятнадцать. Потом вспоминаю, что Линнеи больше нет. Как бы я хотела растянуть те короткие секунды, когда кажется, что ничего не изменилось.

“Линнея умерла?” – подумала София.

Даже при психозе случаются короткие моменты возвращения в реальность. София поняла, что сейчас как раз такой момент, и, чтобы сохранить контакт, быстро задала новый вопрос:

– Что случилось, Аннет?

– Моя любимая дочь у Господа. Так было предопределено, – улыбнулась женщина.

София поняла, что тут она дальше пока не продвинется. Подробности придется узнавать у руководства Катаринахюсет. Поэтому она задала другой вопрос:

– В каких отношениях была Линнея с Вигго Дюрером?

От застывшей улыбки Аннет Софии стало не по себе. – Отношения? Ах, не знаю… Линнее он нравился. Когда она была маленькая, они много играли.

– Она рассказывала мне, что Вигго Дюрер пытался изнасиловать ее.

Лицо Аннет помрачнело, она снова принялась покусывать пальцы.

– Невозможно, – упрямо сказала она. – Вигго такой чинный. Всегда застегнут на все пуговицы, пристойно одет. Для него очень важно было никого не рассердить. – Никого не рассердить? В каком смысле?

Аннет глубоко вздохнула и опустила голову. Отсутствующий взгляд уперся в столешницу. Аннет тихо заговорила, и София сразу поняла, что она что-то цитирует.

– Перед домом теней пройдешь ты, смиренный духом и телом. Люди не поймут тебя и станут желать тебе дурного, злословить о тебе, а после заточат в темницу.

София догадалась, откуда эта цитата.

– “Подсказки пифии”? – спросила она, но Аннет не ответила. София искоса посмотрела на часы. Санитары из психиатрии будут здесь с минуты на минуту. София продолжила: – Вы упомянули дом теней. Карл тоже о нем говорил. Он описывал его как нечто вроде пристанища для таких, как он.

Молчание. Аннет нужны были вопросы, а не утверждения. Поэтому София спросила:

– Что такое дом теней?

Вопрос оказался правильным. Аннет подняла глаза.

– Дом теней есть земля изначальная, – сказала она, – где человек пребудет возле Господа. Это земля детей. Но она может принадлежать и взрослым, которые приняли жизнь людей из правремен. Мужчинам, женщинам и детям, что живут, взявшись за руки. В этом доме мы все дети.

София передернулась. Земля детей, созданная взрослыми для своих нужд.

Она начала подозревать, что психотическое поведение Аннет Лундстрём толкает ее к правде, которая тянет, пожалуй, даже на признание. Речи Аннет выглядели логичными для человека, знакомого с темой. Психоз заставил ее быть откровенной. – Вы говорите о каком-то физическом месте или о психическом состоянии?

– Дом теней – там, где истинно верующие, где избранные чада человеческие. На священной земле, в прекрасной Ютландии и в полярных лесах.

София задумалась. Снова Дания и полярный круг.

– Вы бывали в этих местах?

– Много раз. – Аннет подозрительно посмотрела на Софию. – Это что, допрос? Вы ведь не из полиции?

София призналась себе, что действительно ведет себя как полицейский. Наверное, она слишком много общается с Жанетт.

– Нет, что вы. Я просто хочу знать побольше о… – она замялась, подыскивая верное слово, – о вашей реальности, – закончила она, но тут же пожалела о сказанном и попыталась улыбнуться. – Кто те, кого вы назвали истинно верующими? – продолжила она легким тоном, словно чтобы снизить значительность сказанного.

Это сработало – Аннет Лундстрём снова просияла.

– Карл и Вигго, – начала она. – И Пео, конечно. Они с Вигго занимались практической стороной. Следили, чтобы детям было хорошо, чтобы у детей было все, что они хотят. Покупали им одежду, игрушки… Заботились, чтобы все шло как надо. Коротко говоря, чтобы слова пифии стали явью.

– А какова была ваша роль? И роль детей?

– Я… мы, женщины, были не так уж важны. Но дети – дети входили в круг посвященных. Линнея, Мадлен и, разумеется, все приемные дети. – Приемные дети?

Каждое произнесенное Аннет слово вызывало у Софии желание задать очередной вопрос. Аннет ответила легко, и София могла только заключить, что, когда Аннет говорит не раздумывая, она говорит правду.

– Да. Мы звали их приемными детьми Вигго. Он помогал им попасть в Швецию из ужасных условий за границей, и они жили на ферме, пока он искал им новые семьи. Иногда они оставались там всего несколько дней, а иногда – несколько месяцев. Мы воспитывали их по заветам пифии…

Аннет дернулась от звонка внутреннего телефона. София поняла, что приехали санитары из Катаринахюсет. Она попросила Анн-Бритт сказать гостям, чтобы подождали пару минут.

Последний вопрос.

– Кого еще держали на ферме? Вы дали понять, что женщин было несколько.

Улыбка Аннет ничего не выражала. Женщина казалась мертвой, пустой, полой, как дуплистое дерево.

– Все были из Сигтуны, – радостно сказала она. – Конечно, иные то появлялись, то исчезали. Еще – несколько мужчин. И их шведские дети.

Все из Сигтуны?

София поняла, что это надо рассказать Жанетт, и решила позвонить ей как можно скорее. Может, она сможет побольше узнать о прошлом семейства Лундстрём. А заодно и Вигго Дюрера. – Аннет… – Пора было заканчивать. – Это из Катаринахюсет, за вами.

В дверь постучали.

Передача Аннет с рук на руки совершилась без драм, и пять минут спустя София уже сидела в своем кабинете одна, постукивая ручкой по краю стола.

Психоз, думала она. Психоз как сыворотка правды.

Чрезвычайно необычно, если не сказать – неправдоподобно.

София встала из-за стола, подошла к окну, отвела занавеску.

Слишком мало известно обо всем этом, думала она, глядя на оживленную улицу внизу.

Психоз – это галлюцинации, бред, паранойя. А не правда.

Она только что узнала от санитаров из Русенлунда, что Линнея Лундстрём повесилась дома, пока Аннет смотрела телевизор в гостиной.

Линнея как будто только что ушла отсюда. София видела ее перед собой, сидящую на стуле по ту сторону стола. Юную девушку, которая хотела рассказывать, хотела чувствовать себя хорошо. Они далеко продвинулись в своих беседах, и София глубоко горевала о том, что произошло. И – вина. Если были какие-то тревожные знаки, говорившие о предрасположенности Линнеи к самоубийству, то София их просмотрела.

Она выглянула в окно. Двое санитаров вели Аннет к машине, припаркованной на другой стороне улицы. Тощая скорченная фигурка казалась такой слабой, что ветер и дождь могли бы унести ее.

Хрупкий серый силуэт улетает, как дым.

Жизнь, изорванная в лоскутья.

Улица Гласбруксгренд

Сидя за рулем и дожидаясь, когда Жанетт закончит разговор с Иво Андричем, Хуртиг достал телефон. Прежде чем Жанетт открыла дверцу машины, он успел написать короткое сообщение: “Увидимся сегодня вечером? Ты отправил картины?”

Он завел машину и опустил окошко, чтобы впустить немного свежего воздуха. Жанетт плюхнулась на пассажирское место и улыбнулась Хуртигу.

Хорошее настроение Андрича явно передалось ей – она дружелюбно похлопала Хуртига по ноге.

– Куда дальше? – спросил он.

– Дальше лучше всего поехать к Шарлотте Сильверберг и рассказать, что нам известно. Ее мужа убили, вероятнее всего, эти женщины, и она имеет право узнать все до того, как прочитает об этом в газетах.

Хуртиг проехал мимо ограждающей ленты, через открытые ворота и вывел машину на улицу.

– Остается только адвокат Дюрер, – заметил он. – С ним что делаем?

– С ним придется подождать. Он, кажется, куда-то пропал. Олунд ищет адрес.

Хуртиг хмыкнул и медленно повел машину по району частных домов. Оба в молчании ехали мимо Сёдра Энгбю и Бруммаплан. Когда проезжали Альвик, а справа от моста Транебергсбрун покачивались лодки, запищал телефон.

Хуртиг бросил взгляд на дисплей. “Да”, – гласил короткий ответ на сообщение, которое он недавно отправил. Хуртиг повернулся к Жанетт:

– Ты любишь яхты?

– Не особенно. Оке не любит воду – плавать не умеет. Так что вопрос о яхте у нас не стоял. А я сама из тех, кто предпочитает дачку в лесу.

– В смысле предпочитаешь надежность?

– Да, в этом роде. – Жанетт вздохнула. – Черт, какая я скучная.

Голые мачты парусников казались белыми штрихами в темноте под мостом. Там и сям подскакивали на волнах катера.

Может, все-таки куплю себе катерок, подумал Хуртиг.

Он видел, что мысли Жанетт где-то далеко – так же, как когда они сегодня ехали в Фагерстранд. Ему стало интересно, что делается у нее в голове.

– Биллинг и фон Квист, конечно, будут довольны, что дело раскрыто, – сказала наконец Жанетт. – А я – нет. Знаешь почему?

– Нет, я бы не сказал, что знаю. – Хуртига удивил ее вопрос. – Я вовсе не фанат надежности. – Жанетт подчеркнула голосом каждое слово. – Если подумать… Все в этом деле слишком надежно, все так легко решается! Меня это грызло еще на кухне Эстлунд. Но тогда трудно было понять, что именно. Сначала мы нашли дома у убитой Регины Седер фотографию, на которой ее утонувший сын. Отчетливо видно, что у женщины, которая убила мальчика, не хватает безымянного пальца на правой руке, но лица этой женщины не видно. Дома у Ханны Эстлунд мы нашли целую подборку фотографий, аккуратно разложенных перед нашими глазами. На всех фотографиях – только жертвы. Но если нам хотели показать, что некто совершил ряд преступлений, почему было просто не показать, как это происходило? Как Ханна или Йессика красят квартиру Пео Сильверберга его кровью, да вообще что угодно? Хуртиг не очень понял, что хотела сказать Жанетт.

– Но ведь Беатрис Седер указала, что на фотографии из бассейна – Ханна Эстлунд.

– Да-да. – У Жанетт был раздраженный голос. – Беатрис сказала, что на фотографии Ханна Эстлунд, потому что у нее не хватает безымянного пальца, но это и все. Почему Ханна скрыла свое лицо? И есть еще один неудобный момент. Зачем они убили своих собак таким отвратительным образом?

Очко в пользу Жанетт, подумал Хуртиг. Но он все еще колебался. – Значит, по-твоему, это мог быть кто-то другой? Человек, который организовал все дело? С фотографиями и прочим?

Жанетт помотала головой.

– Не знаю… – Она серьезно взглянула на него. – Может, это кажется притянутым за уши, но я все-таки думаю, что нам стоит присмотреться к Мадлен Сильверберг. Я попросила Олунда проверить городские гостиницы. Так или иначе, у Мадлен была причина убить отца.

– Мадлен? – Хуртиг не поспевал за ее мыслью. – Рассчитываешь, что просто повезет?

– Может быть.

Пока они ехали по Эссингеледен и дальше, к Линдхагенсплан, Жанетт вынула телефон и попросила Олунда подготовить список постояльцев самых больших городских гостиниц, потом замолчала и, взяв ручку, сделала несколько пометок, после чего нажала “отбой”. Разговор занял меньше минуты.

– Олунд сказал, что у Дюрера в Стокгольме два объекта недвижимости. Квартира на Библиотексгатан и дом в Норра-Юргорден. Думаю, после разговора с Шарлоттой надо проверить оба адреса. – Она заглянула в бумажку. – Хундудден. Ты знаешь, где это?

Вечно эти яхты, подумал Хуртиг.

– Да, там небольшая верфь. Кажется, для избранных. Туда допускаются только члены КПО и Шведского королевского крейсерского клуба.

– КПО?

– Королевское парусное общество.

Они проехали мимо гостиницы “Шёфарт”, поднялись к Черхувсплан, свернули на Гласбруксгренд и нашли свободное место на парковке перед домом Сильвербергов.

В тот момент, когда они вылезали из машины, открылась дверь и из дома вышла Шарлотта Сильверберг с чемоданчиком в руке.

Хуртиг с Жанетт подошли к ней. Хуртиг подумал: как странно, она не выглядит удивленной. Как будто ждала их.

Весь облик Шарлотты прямо-таки сочился враждебностью.

– Уезжаете? – Жанетт показала на чемодан.

– Просто круиз по Аландским островам, ничего особенного, – пояснила Шарлотта с фальшивой улыбкой. – Мне надо уехать куда-нибудь, развеяться. Писательский тур – немного вина и послушать, как какой-нибудь выдающийся автор рассказывает о своем творчестве. Будет интересно. Сегодня вечером это Бьёрн Ранелид. Один из моих любимых писателей.

По-прежнему заносчива и высокомерна, подумал Хуртиг. Даже гибель мужа ее не изменила. Вот как устроены подобные люди? – Мы насчет Пера-Улы, – сказала Жанетт. – Может, лучше обсуждать это не на улице, а зайти к вам? – И она кивнула на входную дверь.

– Здесь, на улице, вполне удобно. – Шарлотта поджала губы и поставила чемодан на тротуар. – В доме слишком много смертей, реальных и теоретических. Так чего вы хотите?

Жанетт рассказала о находках, сделанных в доме Ханны Эстлунд.

Женщина слушала молча, сосредоточенно, не задавая вопросов.

Стоило Жанетт закончить, как последовала реакция:

– Ну что ж, прекрасно! Значит, виновные известны.

Хуртига передернуло от этой ледяной констатации. По виду Жанетт он понял, что тон и слова Шарлотты задели и ее тоже.

– Не то чтобы я хорошо разбиралась в работе полицейских, – продолжала Шарлотта, в упор глядя на Хуртига несколько дольше, чем надо, а потом переводя взгляд на Жанетт, – но как по мне, то вам почти неправдоподобно повезло, что дело разрешилось так быстро. Или я ошибаюсь?

Хуртиг увидел, что Жанетт закипает от злости: ее челюсти судорожно сжались, и он понял, что она считает до десяти.

Шарлотта злорадно улыбнулась.

– А мне повезло, что Ханна и Йессика покончили с собой, – надменно сказала она, – иначе они попытались бы убить и меня тоже. Может быть, они явились сюда не за Пео, а за мной?

Теперь и Хуртиг ощутил, как в нем вскипает гнев.

– Оставьте свою теорию при себе, – начал он. – Даже если у вас есть хоть какие-то основания так думать, то лично мне совершенно невдомек, зачем вы им. Что они могли иметь против такого прекрасного человека, как вы?

Жанетт строго взглянула на него, и он понял, что перегнул палку.

У Шарлотты сверкнули глаза:

– Ваш сарказм неуместен. И Ханна, и Йессика были чокнутыми уже в подростковом возрасте. И, полагаю, когда они решили уйти в затворничество и стали неразлучны, их безумие расцвело пышным цветом.

Хуртигу стало ясно, что говорить больше не о чем. Во всяком случае, сейчас. Может быть, позже у них найдется причина задать дополнительные вопросы, но так как убийцы мертвы, расследование закрыли. Хотя у Жанетт, похоже, есть кое-какие сомнения, подумал он, припоминая, что она говорила в машине насчет подброшенных улик и дочери Шарлотты, Мадлен.

Может, у нее есть веские причины сомневаться?

– Благодарим за терпение, – завершила разговор Жанетт. Она теперь выглядела чуточку спокойнее. – Мы приедем еще раз, когда расследование будет закончено.

Шарлотта кивнула и подняла чемодан.

– Да, к тому же вон мое такси, так что хорошо бы закончить нашу болтовню. – Она махнула рукой, и машина остановилась, въехав на тротуар.

Хуртиг открыл заднюю дверцу. Когда женщина усаживалась, он не смог удержаться.

– Передавайте привет Бьёрну, – сказал он и захлопнул дверцу.

Они с Жанетт видели Шарлотту Сильверберг в последний раз. Через полдня ей предстояло бороться за жизнь в волнах Аландского моря, в девятиградусной воде.

Сканстулль

Софии предстояло вернуться в свои лабиринты.

После встречи с Аннет Лундстрём она немного посидела у себя в кабинете, не в состоянии чем-либо заняться. Затем взяла телефон, чтобы позвонить Жанетт, но передумала и положила трубку. Линнея умерла, подумала она. Нахлынуло чувство безнадежности, и София решила освободить остаток дня от дел.

Она переоделась в короткое черное платье. Надела длинное серое пальто и туфли на высоких каблуках, слишком тесные, от которых у нее были мозоли. Подкрасившись, она молча, кивком попрощалась с секретаршей и вышла на Сведенборгсгатан.

В каштановой аллее она снова увидела ту старуху. Почти на том же месте, где несколько часов назад встретила Аннет Лундстрём. В двадцати метрах перед собой. Тугой узел волос, покачивающаяся походка. София заспешила по дорожке, стараясь не бежать и не упустить спину женщины из виду. Старуха сутулилась, словно несла что-то тяжелое. Может быть, поэтому она вскоре замедлила шаги, а потом остановилась, чтобы расправить спину.

С сильно бьющимся сердцем София подходила все ближе, словно выжидая. Она понимала, что испытывает страх, но чего именно она боится?

Женщина что-то искала в сумочке – и тут она обернулась.

София увидела не то, что ожидала увидеть. Перед ней было совершенно незнакомое лицо. Некрасивое и отталкивающее. Женщина была беззубой и выглядела потасканной.

София ошиблась.

Испытывая неприятное чувство, она отвела взгляд, снова ускорила шаг и прошла мимо старухи, которая продолжала рыться в сумочке.

София спустилась по Сведенборгсгатан до Магнус-Ладулосгатан, повернула направо, потом налево и еще раз налево.

Уже во сне она свернула на Рингвэген по направлению к отелю “Кларион” в Сканстулле. “Черти драные”, – сосредоточенно бормотала она. Стук ее каблуков приглушала дымка сна, и он становился все тише.

Вскоре Лунатик уже не слышал машин, проезжавших мимо Софии, не видел людей.

София кивнула швейцару у дверей отеля и вошла. Бар располагался в самом конце холла. Она присела за столик и стала ждать.

Иди домой, думала она. София Цеттерлунд ушла домой. Нет, она зашла в ИКА на Фолькунгагатан, купить кое-чего, а потом пойдет домой и приготовит ужин.

Иди домой и поужинай в одиночестве.

Когда подошел официант, она заказала бокал красного. Одно из лучших вин.

Виктория Бергман поднесла бокал ко рту.

Иди домой.

Лунатик куда-то делся, и она огляделась.

Вечер еще не наступил, и посетителей было легко пересчитать. Двое мужчин, кажется, не знакомых друг с другом, сидели в баре спиной к ней, занятые своим пивом. Еще один мужчина, сидевший за пару столиков от нее, с головой ушел в экономический журнал.

Виктория Бергман ждала. Она никуда не торопилась.

Один из мужчин обернулся и посмотрел сквозь стеклянную стену, выходившую на мост Сканстулльбрун. Она рассмотрела его. Жирное лоснящееся лицо.

Она поймала его взгляд почти сразу, но действовать пока было рано. Надо набраться терпения, заставить его подождать. Тогда ощущения будут сильнее. Она хотела заставить их взорваться. Увидеть их распластанными на спине, обессиленными, беззащитными.

Однако нельзя, чтобы он оказался слишком пьяным, а она быстро поняла, что мужчина – отнюдь не трезвенник. Его лицо блестело от пота в свете, льющемся с полок позади барной стойки, к тому же он расстегнул рубашку и ослабил галстук – шея распухла от алкоголя.

Она потеряла интерес к нему и отвернулась.

Через пять минут бокал опустел, и она незаметно попросила наполнить его снова. Пока официант обслуживал ее, шум в помещении усилился. Компания мужчин в темных костюмах опустилась на диванчик слева от нее – наверное, перерыв в совещании.

Она бросила торопливый взгляд в их сторону: тринадцать мужчин в дорогих костюмах и женщина в платье от Версаче.

Она закрыла глаза, прислушалась к их громкому разговору.

Через несколько минут она смогла заключить, что двенадцать костюмов – немцы, скорее всего из Северной Германии. Может быть, Гамбург, предположила она. Платье оказалось шведкой, чей скачущий неполноценный немецкий был родом из Гётеборга. Последний из костюмов пока не произнес ни слова. Она открыла глаза, заинтересовавшись им.

Он сидел на диване ближе всех к ней. Самый молодой. Он как будто застенчиво улыбнулся ей – явно из тех, кого коллеги поощрительно хлопают по спине, когда он собирается скрыться у себя в номере в обществе дамы. Лет двадцать пять – тридцать, не особо смазливый. Но смазливые не так уж хороши в постели – обычно они воображают, что при такой-то внешности стараться не обязательно. Хотя на самом деле не важно было, насколько они хороши, – не сексом она наслаждалась.

Его интерес она вызвала довольно быстро.

Меньше чем за пять минут она переманила его за свой столик, подозвала официанта, и тринадцатый костюм расслабился.

Он заказал темное пиво и стакан воды, а она – третий бокал красного вина.

– Ich bezahle die nächste[121]. – Следующую порцию для обоих она взяла на себя. Она же не какая-нибудь девица из эскорта.

Стеснительность улетучилась, костюм расслабленно улыбался, рассказывая о своей работе и конференции в Стокгольме, о том, как важны связи в их отрасли, и, разумеется, намекнул, как много он зарабатывает. У человеческих самцов нет яркого оперения, чтобы приманивать самок. Приходится хвастаться деньгами.

Деньги были видны в костюме, рубашке и галстуке, ощущались в запахе его туалетной воды, сверкали в ботинках и булавке для галстука. Однако ему необходимо было упомянуть, что у него дорогая машина в гараже и толстый портфель акций. Не рассказал он только, что дома, в предместьях Гамбурга, у него жена и дети, хотя вычислить это было не так уж трудно – он носил обручальное кольцо и, открывая бумажник, случайно показал фотографии двух маленьких девочек.

Этот сойдет, подумала она.

Она никогда ни от кого не принимала плату, хотя многие ждали от нее этого. Не в деньгах было дело. Она только хотела подобраться к ним поближе. На короткий миг она могла стать их женами, дочерьми, любовницами. Всеми сразу. А потом они исчезали из ее жизни.

Самым прекрасным была пустота после.

Виктория Бергман положила руку мужчине на бедро и что-то зашептала ему на ухо. Он кивнул с видом неуверенным и предвкушающим одновременно. Ее позабавило двусмысленное выражение его лица. Она начала было объяснять, что беспокоиться совершенно не о чем, как вдруг почувствовала у себя на плече чью-то руку.

– София?

Она дернулась, тело налилось необъяснимой тяжестью, но она не обернулась.

Взгляд все еще был на лице молодого человека, которое вдруг сделалось размытым.

Черты лица поплыли, все закружилось, и в какое-то мгновение мир словно сделал оборот вокруг своей оси.

Пробуждение пришло мгновенно. Подняв глаза, она увидела рядом с собой какой-то незнакомый костюм. Обнаружив, что ее рука лежит у него на бедре, она отшатнулась.

– Простите, я…

– София Цеттерлунд? – повторил голос у нее над головой.

Она узнала этот голос, но все же безмерно удивилась, осознав, что он принадлежит одному из ее прежних клиентов.

Хундудден

После короткого визита в Эстермальм, в пятикомнатную квартиру на Библиотексгатан, которой располагал адвокат Вигго Дюрер, Хуртиг и Жанетт могли констатировать: в квартире, похоже, долго никто не жил. Согласно латунной табличке на двери, квартира принадлежала предприятию Дюрера, которое, если верить реестру недвижимости, последние два года бездействовало. Из окна на лестничной клетке дома напротив им открылся отличный вид на квартиру, и судя по тому, что они увидели, в ней не было ни единого предмета мебели.

Когда они проезжали Морской исторический музей, направляясь к жилищу Дюрера в Норра-Юргорден, у Жанетт появилось предчувствие, что и там они столкнутся с чем-то подобным, то есть с ничем.

По Юргордсбруннвэген, потом мимо телебашни Какнэсторнет и дальше, к Хундуддену. Лес стал чаще, строения попадались реже. Хуртиг завел разговор о том, что если ехать дальше на восток, в сторону мыса, то приедешь к кафе “Крутхюсет” возле Лилла-Вэртан, в район яхт-клубов.

Вскоре вокруг сгустились тени, стало холодно, и Жанетт попросила Хуртига включить обогрев. Они словно ехали через туннель из черных ветвей, и Жанетт поражалась тому, что такие пустынные места все еще существуют совсем рядом с городом. Она покачивалась в медитативном спокойствии, из которого ее вырвал телефонный звонок. Звонил Олунд.

– Я проверил гостиницы в Стокгольме и окрестностях.

– И?..

– Итого в городе семь постояльцев по имени Мадлен, но ни одной Мадлен Сильверберг. Я их все-таки проверил, для надежности. Если у нее фальшивые документы, то, значит, она предпочитает скрывать свое имя. С точки зрения статистики – обычное дело.

Или она может быть замужем. Мы же ничего о ней не знаем.

С этим Жанетт была согласна.

– Хорошая мысль. Нашел что-нибудь интересное?

– Не знаю. Шесть женщин определенно можно вычеркнуть, я связался с ними со всеми, а вот седьмая исчезла. Ее зовут Мадлен Дюшан, и вписывалась она по французским водительским правам.

Жанетт вздрогнула. Французские водительские права?

– Она выписалась сегодня из гостиницы “Шёфарт” в Слюссене. – О’кей. – Жанетт немного успокоилась. Даже если Мадлен жила в Южной Франции все последние годы, она, согласно их сведениям, все еще гражданка Дании. – Поезжай в гостиницу и поговори с персоналом. Узнай все, что можно, все может оказаться важным, но первым делом попытайся добыть приметы.

Они попрощались. Хуртиг вопросительно посмотрел на Жанетт:

– По-твоему, это все еще расчет на случайное везение?

– Не знаю, – ответила она. – Я просто не хочу ничего упустить.

Хуртиг кивнул, сбавляя скорость на очередном повороте. – Почти приехали, – объявил он, сворачивая налево, на узкую гравийную дорожку.

Дорога вилась между деревьями, поднимаясь по склону, и кое-где была такой узкой, что, если бы навстречу кто-то шел или ехал, пришлось бы сдать назад. Жанетт заметила вдали, на фоне вечернего неба, силуэт дома и констатировала, что во владениях не заметно даже признака света. Их окружал глухой мрак.

После очередного поворота Хуртиг еще уменьшил скорость, и стало видно, что дом окружают высокие кусты сирени – вероятно, очень красивые весной и летом, но сейчас, поздней осенью, в свете автомобильных фар они выглядели жалкими, густо торчащими из земли тощими прутьями.

Хуртиг остановил машину перед большой железной калиткой, за которой начиналась подъездная дорожка, и заглушил мотор. – Выглядит как надежная защита от посторонних глаз, – заметил Хуртиг.

Жанетт согласно кивнула, шаря в бардачке в поисках фонарика. Вокруг был густой хвойный лес, который словно смыкался вокруг усадьбы.

Они вышли из машины и остановились перед железными воротами в два с половиной метра высотой.

– Сможешь залезть? – вздохнул Хуртиг. – Или будем продираться сквозь кусты?

– Давай попробуем позвонить, – предложила Жанетт, указывая на кнопку домофона.

Только трижды позвонив и не получив ответа, Хуртиг повернулся к Жанетт. Ей показалось, что вид у него не очень-то уверенный.

– Полезем, – решила Жанетт и сунула фонарик в рот, чтобы освободить себе руки. Она вцепилась в калитку, поставила ногу на толстый железный прут, пересекающий калитку посредине, и ловко подбросила тело вверх. Потом она схватилась за заостренные прутья и через две секунды перемахнула на ту сторону, мягко приземлившись на гравийную дорожку, пока Хуртиг с изумлением взирал на нее.

Ему пришлось немного труднее, чем он рассчитывал, но через какое-то время он стоял рядом с Жанетт, с улыбкой на губах и длинной рваной дырой на куртке.

– Черт, я и не знал, что ты умеешь так лазать.

Он как будто немного пришел в себя, и Жанетт ответила на его улыбку.

Дорожка вела к большому двухэтажному дому из серого камня, построенному, вероятно, в начале двадцатого века и сравнительно недавно обновленному. Возле двух высоких темных елей слева от дома располагались пристройка и гараж, тоже сложенный из серого камня, но по виду лет на сто позже.

Жанетт зажгла фонарик и заметила, что трава на большом участке высокая и, несмотря на ремонт главного здания, все выглядит запущенным. Это впечатление усиливали несколько яблонь, чьи несобранные сгнившие плоды наполняли сад сладковатым затхлым запахом.

Свет в доме не горел, и Хуртиг с Жанетт сразу поняли, что там никого нет. Через окошко во входной двери мигал слабый синий огонек, свидетельствовавший о том, что охранная сигнализация включена.

Они подошли к дому. Удерживать фонарик на одном уровне было трудно, и свет подпрыгивал в такт их шагам, отчего казалось, будто узловатые яблони тянутся за ними.

Жанетт присела у двери гаража.

– Следы колес, – констатировала она, – и сравнительно свежие. – Гравий перед гаражом был почти сухой, густые ветки двух высоких елей бросали тени на землю перед входной дверью. Опавшая хвоя покрывала гравий, и следы колес виднелись отчетливыми углублениями. – Кто-то здесь был, может, даже прямо сегодня. Широкие шины.

Хуртиг сунул руки в карманы куртки и поежился от холода.

– Пойдем проверим, что в доме.

Они обошли дом, но жилище казалось таким же покинутым, как и городская квартира Дюрера. Жанетт заглянула в окно. Здесь, во всяком случае, была мебель: Жанетт увидела несколько диванов, стол и пианино. Однако все было покрыто густым слоем пыли. Ничего. Но в то же время – дом на сигнализации.

Хорошо скрытый темнотой и елями, позади гаража стоял автомобиль, покрытый брезентом. Быстро заглянув под засыпанное хвоей покрытие, они констатировали, что это “ситроен”, а также что машина темно-синяя, изрядно поеденная ржавчиной. Вероятно, это была снятая с учета машина, которую хозяин планировал продать как лом.

– Погоди… – Жанетт остановилась, и конус света от ее фонарика зашарил по кустам, росшим вдоль стены дома. – Видишь? Что это, вон там?

Свет лег на точку на каменном фундаменте, между двумя окнами.

По выражению лица Хуртига она поняла, что он ничего не видит, кроме грубых гранитных четырехугольников за жидкими кустами, но когда он отвел ветки, его брови поползли вверх.

– Здесь подвал. Или был, во всяком случае. Кто-то заложил окна.

– Так я и думала, – кивнула Жанетт.

Один из гранитных блоков существенно отличался от других. Размер был примерно с подвальное окно, хотя другие блоки фундамента были меньше.

Обойдя вокруг дома еще раз, Хуртиг с Жанетт насчитали восемь подвальных окон, заложенных отличающимися по размеру блоками. В гараже, кажется, подвала не было. – Что скажешь? – спросил Хуртиг. – Стоит уцепиться? – Уцепиться? – Жанетт удивленно взглянула на него. – Это что, диалектизм?

Хуртиг усмехнулся выражению ее лица.

– Ну, по-моему, это что-нибудь да значит. Думаешь, он хотел уйти в добровольную изоляцию?

– Не знаю… – Жанетт снова осветила фундамент и один из блоков. – Наверное, чертовски трудно было притащить все это сюда. Подгонять по размеру – дорого, перекладывать весь фундамент – некрасиво… У меня такое чувство, что кто-то хочет скрыть, что у него был подвал…

– Или скрыть, что у него есть подвал? – предположил Хуртиг.

– Именно… Хотя это, может, и притянуто за уши.

Хуртиг с задумчивым видом почесал подбородок.

– Я тоже не могу сказать наверняка. Но может, это выяснится во время обыска? Может, стоит установить слежку за домом, если Дюрер объявится?

– Пока он в розыске. – Жанетт подумала о фон Квисте. На чудо надеяться нечего.

– Ладно. Значит, здесь мы закончили?

– Нет, пока не закончили. Проверим еще гараж.

Гараж мог бы вместить две машины. Двери были заперты, окошко нашлось всего одно – расположенное высоко на задней стене. Жанетт подумала, что строение напоминает небольшой бункер, и криво улыбнулась Хуртигу, взглянув на окошко.

– Есть какие-нибудь инструменты с собой?

– Есть кое-что в багажнике. – Хуртиг улыбнулся в ответ. – Что, будем вламываться?

– Нет, просто глянем, что в гараже. На окне вроде нет датчиков сигнализации. Так что мы вполне сойдем за парочку шалунов, которым просто интересно, что там внутри, или двух вандалов, которые хотят все разломать. А потом возьмем на анализ лак с машины – для верности.

– Согласен. Тогда сбегай, у тебя явно лучше получается лазать по заборам.

Через две минуты Жанетт вернулась с перочинным ножом и тяжелым гаечным ключом. Соскребя несколько полосок автомобильного лака и спрятав их как улику в пластиковый пакетик, она протянула гаечный ключ Хуртигу. Самой ей до окна было не дотянуться.

Хуртиг поднялся на цыпочки. Примерившись ударить по стеклу, он бросил через плечо взгляд на Жанетт.

– А что ты вообще знаешь об охранной сигнализации?

– Не много.

– И что мы будем делать, если она завоет как ненормальная?

– А что делают шалуны? Убежим, только пятки засверкают. – Она ухмыльнулась. – Давай бей…

Три удара по окошку – и осколки стекла посыпались с оглушительным, как показалось Жанетт, звоном.

Потом стало абсолютно тихо. Они подождали секунд десять, потом Жанетт нарушила тишину.

– У тебя кровь. – Она указала на левую руку Хуртига.

– Просто царапина. – Хуртиг достал из кармана носовой платок. В одном углу виделась вышитая монограмма ГТФ.

– Что это значит? – спросила Жанетт, пока Хуртиг обматывал руку платком.

– ГТФ значит Государственная тюрьма в Фалуне, – коротко пояснил Хуртиг.

– Ты сидел там? – Жанетт искоса взглянула на напарника. – Я не сидел, сидел мой дед. Он был участником норвежского Сопротивления и просидел в фалунской тюрьме три года во время немецкой оккупации.

– Это за что же? – с любопытством спросила она, на минуту забыв, где они находятся.

– Его судили в Норвегии за владение взрывчаткой, а поскольку сражаться за родину для норвежца было преступлением, он бежал в Швецию.

Он замолчал, словно к чему-то прислушиваясь.

– И что случилось с твоим дедом, когда он оказался в Швеции? – В дело вмешалась шведская служба безопасности, – ответил он, и в темноте Жанетт различила ироническую усмешку. – Да, наши дорогие коллеги в той войне с русскими чудовищами сотрудничали с гестапо. Так что о деде они позаботились.

Жанетт только покачала головой.

– Подсади меня, – попросила она и кивнула на ощерившееся осколками окошко.

Хуртиг сложил руки лодочкой, и Жанетт полезла.

Она смогла просунуть в окошко голову и руку с фонариком. Конус света прошелся по крепкому верстаку под окном, по бетонному полу и остановился на стеллаже у обращенной к дому стены. Жанетт еще раз обвела фонариком помещение и вернулась к стеллажу.

Абсолютная пустота. Насколько видела Жанетт – ни единой вещи, ни даже гвоздя. Не верстаке ничего не стояло, стеллаж был пуст.

Это все. Совершенно обычный гараж, пусть даже просторный и тщательно прибранный, который, кажется, использовался только для того, чтобы ставить туда машину.

Сканстулль

Говорят, опасно вырывать лунатика из сна, когда лунатик двигается.

Пробуждение Софии в “Кларионе”, возможно, не вполне соответствовало этому тезису, но тело среагировало столь мощно, что она едва дышала, а пульс подскочил так, что она не смогла подняться с дивана.

– София, с тобой все в порядке?

Перед ней стояла Каролина Гланц.

Лицо Каролины застыло от бессчетных пластических операций, и казалось, ее мимические мышцы только чудом еще способны придать лицу выражение беспокойства.

– Wie geht’s?[122] – услышала она, словно издалека, от сидевшего рядом мужчины.

Софию он больше не интересовал.

– Gut[123], – презрительно ответила она. Ей наконец удалось встать с диванчика. – Мне пора уходить, – сказала она девушке, протискиваясь мимо нее и не отвечая на ее встревоженный взгляд.

София ни разу не обернулась, покидая бар, проходя по лобби и дальше, на улицу. Она не до конца осознавала себя, подозревала, что пошатывается на высоких каблуках, и думала, сколько же она выпила.

Домой… Мне надо домой.

София пересекла переход возле торгового центра “Рингенс”, не обращая внимания на красный свет, отчего многие водители злобно засигналили, с визгом тормозя. Оказавшись на другой стороне, она почувствовала, что ноги ее не держат, села на скамейку возле галереи и закрыла лицо руками.

Голова все еще шла кругом, и София не обращала внимания ни на слезы, ни на изморось.

Ни на то, что рядом с ней кто-то сел.

– Не ходи больше туда, – сказала Каролина Гланц, помолчав.

София немного успокоилась, чувствуя, как силы возвращаются к ней. Девушка положила руку ей на плечо. “Чем я, черт возьми, занимаюсь? – подумала она. – Это же недопустимо”.

Она выпрямилась, сделала глубокий вдох, а потом зло прошипела:

– Это еще почему? И зачем ты за мной ходишь?

На застывшем изломанном лице появилось огорченное выражение.

“Кем ты вообще себя возомнила?” – думала София, сурово глядя девушке в глаза.

С некоторых ракурсов лицо Каролины выглядело совсем неважно. Вероятно, оно хорошо смотрелось в кадре, но в плоском сером предвечернем свете проступали гротескно-искусственные, как у куклы, черты. Она выглядела лет на пятнадцать старше своего возраста.

– Я часто околачиваюсь в “Кларионе” и видела тебя несколько раз, – начала Каролина. – Я знаю кое-кого, кто там работает, и они думают – ты проститутка. Если честно, я просто не дала им выкинуть тебя оттуда. – Она попыталась улыбнуться сквозь слой макияжа и вопреки хирургии.

Несколько раз? Не ходить туда больше? София наконец все поняла.

Виктория.

– Вот как? – Тон Софии был холодно-назидательным. – Ничего глупее в жизни не слышала. У меня есть своя жизнь, и я была бы признательна, если бы ты отнеслась к этому факту уважительно.

– Ну извини. Я только хотела помочь.

Глядя на Каролину, София смягчилась.

Может, она еще не совсем испорчена?

София задумалась: что она знает о Каролине? Выросла в сектантской среде. Хорошо училась в начальной школе, в гимназии взбунтовалась против родителей. Потом авантюра с “Мы ищем таланты”, реалити-шоу и вот теперь – порноиндустрия. Софии пришлось признать, что ей не так много известно, но, с другой стороны, их встречи едва ли можно было назвать терапией. Каролина Гланц являлась, когда ей требовался совет перед очередным карьерным шагом или когда ей надо было поплакаться, потому что по ее эго нанесли очередной удар. Коротко говоря, коучинг тут был не более чем временной помощью Каролине и бесполезным по большей части делом для Софии.

Но девушка явно не занята только собой. По какой-то причине София ей небезразлична.

– Это мне надо просить прощения, – сказала София наконец. – Я в последнее время плохо сплю. К тому же я только что прошла через развод и еще не окончательно пришла в себя. Прости за грубость.

Ее собственные слова разбудили воспоминания о Микаэле. Подумала ли она о нем хоть раз за последние несколько недель?

Нет – с чего бы? Все кончено. End of story.

Каролина улыбнулась в ответ, хотя все еще выглядела обиженной, и София припомнила, что читала в бульварной газетке за обедом, перед случайной встречей с Аннет Лундстрём. – Как твоя книга? – спросила она. – Я читала, ты пишешь мемуары.

Обиженное выражение во взгляде Каролины медленно сменилось чем-то вроде гордости, и девушка просияла.

– Она закончена. Выходит через пару недель.

Тут только София осознала, что идет дождь, и увидела, в какой дикой ситуации очутилась. Она сидит на скамейке возле торгового центра, волосы почти насквозь промокли, одета, как проститутка, а перед ней ее бывшая клиентка, ныне снимающаяся в жестком порно.

– Великолепно! Расскажи-ка поподробнее, – поощрила она.

Каролина, видимо, обрадовалась.

– Может, выпьем кофе? – предложила она, кивая на вход в галерею. София предположила, что девушка имеет в виду кафе в центре “Рингенс”.

– Конечно, – согласилась София. – Здесь оставаться нельзя, льет как из ведра.

Пока они входили в галерею, Каролина рассказала, как связалась с двумя крупнейшими издательствами и впервые в жизни почувствовала, что сделала что-то, чем может гордиться.

– Сказать секретик? – улыбнулась она, когда они, каждая со своей чашкой, уселись за столик.

Секрет – это то, что рассказывают другим, подумала София, зачарованно глядя, как Каролина сует в рот фруктовую жвачку и пробует кофе.

– Конечно. Давай.

Каролина откинулась на спинку стула, потянулась, расправляя спину, и начала рассказывать, а София, не в силах удержаться, изучала ее грудь, непропорционально большую на хрупком теле.

Сшита на скорую руку, подумала она. Как и они сами. – Это будет бомба, – драматически объявила Каролина. – Очень многие плохо обходились со мной, и теперь я собираюсь поквитаться. Среди прочих есть там одна знаменитость, богатая свинья, о которой мне есть что сказать.

Она огляделась, нагнулась вперед и щитком приложила ладонь ко рту. София перегнулась через столик, собираясь слушать. Когда Каролина прошептала имя и причину, по которой изложенные ею сведения станут бомбой, София не удивилась – скорее, встревожилась. От имени за версту пахло проблемами. – Ты уверена, что издательство тебя прикроет?

– Железно. И мне еще есть что рассказать. – Теперь Каролина уже не шептала. – Как тебе известно, у меня есть некоторый опыт в кино.

Сколько опыта можно нынче приобрести, снявшись в десятке порнофильмов за два месяца, ехидно подумала София.

– Для меня это пройденный этап, – самоуверенно добавила девица. – В основном все было норм, хотя попадались мутные типы… Среди прочих – один легавый… Каролина замолчала, ожидая реакции Софии.

– Вот как… Полицейский? И кто же?

– Я не называю его в книге, но те, кто его знают, сразу все поймут, – с нажимом сказала Каролина. – В этом-то все и дело, так что как только пойдут разговоры – он попался.

О боже, подумала София. О чем ты толкуешь, девочка?

– Ты о чем? Он причинил тебе какой-то вред?

Каролина фыркнула, вытащила жвачку изо рта и намотала на палец.

– Нет… Не мне, бедняжке. Другие – да, а он – нет. Он-то вообще такой порядочный. Про него и не подумаешь, что он имеет дело с детской порнографией.

Ах, вот в чем дело, подумала София. Будет ли этому конец?

– Ты сказала – имеет дело с порнографией? Откуда ты знаешь? – Я могу доказать, что он продает порно педофилам. Я сама видела у него в компьютере. – Каролина сплющила жвачку салфеткой и пожала плечами. – Ну и когда книжка выйдет, копу капут.

София поразилась способности этой девушки отряхнуться и идти дальше. От одного к другому с единственной целью. Пробиться в знаменитости.

Продать себя каким угодно способом.

София не могла не согласиться с теми, кто называл это предпринимательской жилкой.

Она задумалась о самой себе и своих отчаянных попытках сделать из себя нечто противоположное. Таить свою идентичность от всех и ни при каких обстоятельствах не раскрывать, кто она такая. Скрывать это даже от себя самой.

Сегодня все едва не полетело в тартарары.

Ее мысли прервал звонок – звонил телефон Каролины. После короткого разговора та виновато посмотрела на Софию и объяснила, что издатель хочет встретиться с ней и ей надо идти.

И Каролина Гланц исчезла так же внезапно, как возникла.

Все ее существо заставляло и мужчин, и женщин оборачиваться на нее, и когда она уже скрылась из виду, за ней, как за плугом, протянулась борозда любопытных взглядов – от кафе до самого выхода.

София поняла: это именно то, чего хочется ей самой. Вот она я. Смотрите на меня. Дайте мне ваше внимание – и я отдам вам все мои тайны.

Она решила посидеть еще немного, хотя бы пока волосы не просохнут как следует, и чем больше она думала о Каролине Гланц, тем больше убеждалась в одном.

Она завидовала этой девице.

Инъекции красоты действуют как маскарадная маска. Скрытая за слоем штукатурки и силиконом, Каролина Гланц разоблачала себя. Маска придавала ей смелости, позволяя сыграть всю шкалу образов, от вульгарной дурочки-простушки до язвительной интеллектуалки. София нисколько не сомневалась, что Каролина на самом деле – очень, очень умная целеустремленная особа; из головы не шла Долли Партон. Тот же типаж: кукла Барби, но с мозгами. В действиях Каролины была логика, инстинктивная логика, которая шла из самого нутра. Каролина знала, какими путями идти, чтобы предъявить себя миру.

В отличие от меня, подумала София.

Она знала, что внутри у нее идет непрекращающийся бал-маскарад, действующие лица которого противоположны друг другу настолько, что вместе не могут составлять единую человеческую личность. Как ни дико это звучит, но Каролина Гланц со своей сконструированной внешностью – более настоящая и цельная, чем ей, Софии, когда-либо удастся стать.

Никакой меня просто не существует, подумала она.

Шум в голове вернулся. Голоса и лица неслись потоком. Они были одновременно внутри и снаружи.

Она бессмысленно разглядывала людей, входящих в кафе, движущихся к выходам, а минуту спустя видела, как тела несутся через помещение, точно в ускоренной съемке, где машины проносятся мимо длинными размытыми штрихами разного цвета. Она могла сделать стоп-кадр и рассматривать их лица, одно за одним.

Две светловолосые девушки прошли к выходу из галереи, каждая с собачкой на поводке. Обернувшись, они укоризненно посмотрели на нее. Девушки поразительно походили на Ханну и Йессику.

Два человека как три человека, подумала София. Или, скорее, три частичных человека.

Трудяге, Аналитику и Зануде послужили прообразами ее прежние соученицы, Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Две совершенно одинаковые девочки, которые, как зеркало, отражали себя самих и друг друга. Как одна безвольная тень одного человека.

Как девочка с собакой. Покорное стайное существо, которое делает, как другие, как было приказано. Убирает в комнате, хотя уборки не требуется, готовит бессмысленные задания по математике, прилежно учится – и тут же ноет, как это тяжело.

Виктория задействовала эти части личности, чтобы избежать убивающих мозг занятий, но они также служили заменителем ее собственных чувств, которые ей не нравились.

“Я лучше знаю”, пессимизм и мелочность. Подчиняться без вопросов, быть покорной, подхалимничать, заискивать. Быть одной из многих в стае умненьких блондинок. Те же качества, которые Виктория видела и у Ханны с Йессикой.

Трудяга, Аналитик и Зануда больше ничего не значили для нее. С теми тривиальными качествами, которые они олицетворяли, она теперь была в состоянии справиться сама. Главное в процессе созревания было или оставить, или принять свои банальные стороны.

Этому должна научиться даже собака.

Домой, подумала она. Мне надо домой.

Нигде

Ульрика Вендин не знала, сколько времени пролежала, крепко связанная, в сухой жаркой комнате. Из-за темноты чувство времени выключилось почти сразу, к тому же раны заживали тяжело, и ей казалось, что большую часть времени она спит.

Звуки, которые она слышала раньше и приняла за шум лифта, утихли. Тишина теперь была такой же плотной, как темнота.

Или нет?

Довольно скоро Ульрике начало мерещиться разное. Что она слышит голоса. Что где-то льется вода, чистое журчание. Но Ульрика подозревала, что этот звук – у нее в голове.

Иногда она приходила в себя, потому что больше не чувствовала своего тела. Из-за отсутствия зрительных впечатлений ей казалось, что она плавает в вакууме и парит, невесомая, ничего не ощущая, в абсолютной темноте и тишине.

Она понимала, что должна как можно скорее освободить руки, скрученные скотчем за спиной, иначе они перестанут действовать. С огромным трудом ей удавалось иногда приподняться, чтобы пошевелить ими, и тогда чувствительность возвращалась. Но перерывы между этими сеансами становились все дольше, к тому же ее движения ограничивали металлические прутья, протянувшиеся в нескольких сантиметрах над ее грудью и коленями.

Ульрика снова выгнула шею и посмотрела вверх. Полоска света была там же, только, кажется, немного побледнела.

Может, все, что здесь, внутри, наконец сольется и станет одинаково серым?

Трубы и паровой котел иногда казались плоскими, словно были нарисованы на стене.

К тому же здесь не было никаких движущихся предметов, что тоже беспокоило Ульрику.

Неужели все на самом деле оптический обман? Неужели она видит картинки, порожденные ее собственным мозгом?

Ульрика дернула головой, словно чтобы освободиться от этих мыслей. Есть вещи пострашнее. Например, жажда. Жажда хуже голода, который то появляется, то исчезает.

От жажды постоянно жгло в глотке, обезвоживание ускорялось стоявшей в помещении жарой и слезами Ульрики.

Единственным способом усилить слюноотделение было провести языком по скотчу, которым был заклеен ее рот. Ульрике делалось дурно от едкого вкуса клея, но через равные промежутки времени она облизывала губы изнутри, вдоль скотча, который немного отошел на углах рта и на верхней губе.

Если бы слюны стало достаточно, он бы вообще отклеился.

Хуже всего будет, если ее начнет рвать – тогда она задохнется. Так что надо быть осторожнее и не проглотить слишком много клея.

И хотя Ульрика страдала от обезвоживания, именно теперь она чувствовала позыв опорожнить мочевой пузырь.

Получилось не очень хорошо. Тело не послушалось, и как Ульрика ни тужилась, не вышло ни единой капли. Люди не мочатся лежа, подумала она. Ее мышцы это знают и потому не слушаются. Только когда она сдалась и расслабилась, у нее получилось. По низу живота и по бедрам растеклось теплое. Горячее, покалывающее ощущение.

Скоро она ощутила сладковатый запах. Ульрика не знала, реальность это или ее воображение, но ей показалось, что ее моча немного увлажнила воздух, и девушка несколько раз глубоко вдохнула через нос.

Если правду говорят, что пить мочу полезно, то, может, и ей малое количество не повредит?

Но что будет, когда она не сможет производить жидкости? Все, что у нее есть, кроме клея, происходит из нее самой. Необходимо избавиться от скотча – и от того, что на губах, и от того, что стягивает ей руки. Ульрика знала, что без еды человек может продержаться довольно долго. По ее опыту – несколько месяцев. Но как долго человек проживет без воды?

Неделю? Две недели?

Шансы выжить увеличиваются, если шевелиться как можно меньше, лежать неподвижно и не сжигать столько жидкости.

Свести к минимуму физическое напряжение.

Забыть о слезах.

Ульрика Вендин сухими глазами смотрела на оттенки серо-черного. Язык прилип к небу. Она снова провалилась в забытье.

Во сне она свободно парила в пространстве, глядя вниз на саму себя.

Она лежала на спине в деревянном ящике со вставленными в него наискось двумя блестящими металлическими прутьями, и вокруг было черно – только позади верхнего торца ящика виднелась полоска белого света.

Ульрика подумала, что свет – это Млечный Путь и что, говорят, в галактике звезд так же много, как клеток в человеческом мозге. В отдалении ей послышался какой-то хруст, и она поняла, что это взорвался ледяной шар в центре галактики.

Паром “Синдирелла”

То, что человек называет своим веком, оказывается, пролетает в одно мгновение, думала Мадлен, стоя перед зеркалом в тесной ванной каюты. Жизнь – это почти незаметный зевок, и когда она подходит к концу, ты едва успеваешь сообразить, что она когда-то началась.

Судно накренилось, Мадлен ухватилась за дверной косяк, еще раз поправила волосы, вышла из ванной и села на койку. На столе возле стакана со льдом стояла открытая бутылка шампанского, и Мадлен налила еще в стаканчик для чистки зубов.

И вот стоишь так с дурацкой улыбкой на устах и перечитываешь свой тайный дневник: сны, былые надежды, думала Мадлен, поднося стаканчик ко рту и отпивая сухого вина. Пузырьки защекотали нёбо. Вино пахло спелыми фруктами, с вкраплениями минеральной воды, трав и обжаренного кофе.

А во внутреннем дневнике – страницы, на которых ничего нет, пустые по большей части. Дни прошли, не оставив после себя ничего, что стоило бы запомнить. Эоны существования, которое оказалось лишь ожиданием. Да, она ждала так долго, что время и ожидание слились воедино.

Но есть и другие дни. Страшные дни, сформировавшие ее нынешнюю. События, которые, подобно капле черной туши на влажной бумаге, растеклись и окрасили серым весь лист.

Отрочество и юность в Дании – как красные трусы в стиральной машине, под завязку заполненной постельным бельем.

Мадлен надела наушники и подключила их к телефону, куда закачала кое-какую музыку. Легла на кровать и стала слушать.

Joy Division. Сначала ударные, звук полый, как от пустых кастрюль, потом – пульсирующий бас, простая петля и, наконец, монотонный голос Иэна Кёртиса.

Неравномерная качка и крены судна успокаивали ее, пьяные, шумно возившиеся под дверью каюты, своей непредсказуемостью давали ощущение спокойствия. Не неожиданное пугало ее. Именно надежность заставляла Мадлен чувствовать себя неуверенно.

Дождь хлестал в окно каюты, и словно для нее одной Иэн Кёртис напряженно пел:

Confusion in her eyes that says it all. She’s lost control[124].

Она, как и Кёртис, пресытилась жизнью, но действовать она будет совершенно иначе.

And she’s clinging to the nearest passerby, she’s lost control[125].

Кёртис, страдавший эпилепсией, повесился в двадцать четыре года. Но самоубийство не для нее. Самоубийство будет означать проигрыш, она словно позволит им взять над собой верх.

And she gave away the secrets of her past, and said I’ve lost control again[126].

Перед тем как покончить с собой, Кёртис смотрел фильм Вернера Херцога “Строшек”, и Мадлен подумала, что делала то же самое. Последним в его жизни саундтреком стал The Idiot[127]. В ушах Мадлен все ее долгое путешествие из Южной Африки в Швецию угрюмо звучал тот же диск.

And a voice that told her when and where to act, she said I’ve lost control again[128].

Закрыв глаза, Мадлен слушала музыку и думала, почему она здесь.

Женщина, когда-то называвшая себя ее матерью, часто напоминала, чтобы Мадлен обращалась к ней по имени, дабы подчеркнуть, что она не настоящая мать девочки. В остальном тот факт, что Мадлен – приемная дочь, никоим образом не следовало демонстрировать. Нелогично и унизительно.

Но не поэтому она должна умереть.

Когда человек молча смотрит, как взрослые мужчины насилуют маленькую девочку, человек очень быстро осушает доставшуюся ему на долю чашу божьей милости. Если человек находит удовольствие в том, чтобы вместе с другими смотреть, как голые, накачанные наркотиками мальчишки дерутся в свином загоне, и его не волнует, если кто-нибудь из мальчиков умрет, – то божье милосердие утекает с головокружительной быстротой. Все причастные поймут это так или иначе, думала Мадлен – и видела перед собой мертвецов. Вызывала в памяти запах их страха. Воспоминание, прозрачное, как чистейшая горная вода, – и в то же время грязнее испражнений.

Ярость поднялась в ней, и Мадлен крепко потерла виски. Она знала, что она – безумица, равняющая себя с Немезидой, богиней мщения, но этот образ себя она лелеяла всю жизнь. Девочка, которая в один прекрасный день явится в школу с ручным львом. Кто-то, кого люди боятся и уважают.

Через несколько часов, на полпути к Мариехамну, Мадлен выключила музыку, покинула каюту и по коридору направилась к ночному клубу в носовой части корабля. Она не должна опоздать, но и прийти слишком рано тоже нельзя. Мадлен чувствовала удовлетворение – ведь она собирается исполнить то, что так долго предвкушала.

После Шарлотты останется только Вигго Дюрер. Через несколько дней он будет стоять на коленях на краю рва и ждать ее. Они так решили, а Вигго из тех, кто держит слово. Там и тогда все будет кончено, она сотворит себе tabula rasa, пойдет дальше и создаст собственное будущее, где голоса прошлого не будут кричать ей в уши.

В баре было полно народу, и Мадлен пришлось протискиваться между столиками. Гремела музыка, на маленькой сцене пели под караоке две женщины. Обе дико фальшивили, но публика, оценившая их разухабистый танец, свистела и аплодировала.

Быдло, презрительно подумала Мадлен.

Кто-то сильно толкнул ее в спину, кто-то обрызгал ей левую руку пивом. И тут она увидела Шарлотту – та сидела в одиночестве у большого панорамного окна.

Женщина, которую она никогда не называла своей матерью, была одета строго: темный жакет, черная юбка, серые колготки. Как на похороны, подумала Мадлен.

Шарлотта смотрела прямо на Мадлен, их глаза встретились впервые за много лет. Мадлен еле держали ноги, и, чтобы выиграть время, она провела рукой по лицу. Ощутила под кожей острые кости черепа. Протолкалась к столику.

– Ну вот… Мы встретились спустя столько лет. – Шарлотта прищурилась. Смотрела пытливо, изучала Мадлен. Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу…

– Я по своей глупой наивности думала, что мы поладим, – продолжала она. – Но когда я нашла Пео, то испугалась, что ты вернулась.

Мадлен села напротив Шарлотты, глядя ей прямо в глаза и ничего не говоря. Ей хотелось улыбнуться, но губы ее не слушались.

Ей хотелось ответить, но она не знала, что сказать, и хотя столько лет она формулировала свои обвинения, на нее вдруг нашла немота. Она чувствовала себя на нуле. Как остановившаяся машина.

– Полиция спрашивала о тебе, но я ничего не сказала. – Шарлотта уже явно нервничала. – Меня допрашивали двое полицейских, они подозревают, что ты можешь быть замешана в смерти Пео, но я не сказала абсолютно ничего.

Мадлен казалось, будто Шарлотта пережевывает каждую фразу по несколько раз, словно слова горчат и она хочет поскорее выплюнуть их изо рта. Иногда губы двигались, но из них не исходило ни звука, и это выглядело как спазмы или тик.

Мадлен не отвечала. Молчание давило, оно было тяжелым от горя и стыда.

Женщины на сцене допели, и на их место поднялся изрядно выпивший мужчина лет сорока, встреченный восторженными криками.

Шарлотта обеспокоенно заерзала, подобрала со стола несколько несуществующих крошек и глубоко, тяжело вздохнула.

– Чего ты хочешь? – устало спросила она, и Мадлен увидела в глазах этой женщины, которой вскоре предстояло умереть, не только злобу. За зеленоватой, с пятнышками радужной оболочкой глаз Шарлотты Мадлен различила настоящее удивление.

“Неужели она не понимает? – думала Мадлен. – Неужели она настолько испорчена, что понятия не имеет, зачем я здесь? Нет, не верю. Она же была там. Стояла рядом и смотрела”.

С другой стороны, непонимание и наивность – это просто другие названия зла, подумала она. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Она покачала головой:

– Да, я вернулась, и, думаю, ты понимаешь зачем.

– Не понимаю, о чем ты… – У Шарлотты блуждал взгляд.

– Да понимаешь, понимаешь, – оборвала ее Мадлен. – Но прежде чем ты сделаешь то, что должна сделать, я хочу, чтобы ты ответила на три вопроса.

– Что за вопросы?

– Первый. Я хочу знать, почему я оказалась у вас.

Но Мадлен сразу поняла, что просит невозможного. Как будто спрашивает о смысле жизни, загадке мироздания или о том, сколько горя может вынести человек.

– Это просто, – ответила Шарлотта, словно уловив истинную суть вопроса. – Твой дед, Бенгт Бергман, знал Пео по работе в фонде, и когда твоя мать сошла с ума, они решили, что мы позаботимся о тебе.

Мадлен дернулась, когда Шарлотта упомянула ее настоящую мать, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Мы дали тебе все, в чем ты нуждалась, и даже больше. Лучшая одежда, самые дорогие игрушки и вся любовь, какую только может человек питать к неродному ребенку.

Она лишь царапает по поверхности, подумала Мадлен. Бросает мне какие-то общие слова.

– Но ты вечно все делала поперек, и нам пришлось проявить строгость, – продолжала Шарлотта.

Мадлен вспомнила мужчин, которые приходили к ней в комнату по ночам. Вспомнила боль и стыд. Все, от чего в ее груди образовался твердый шарик, который со временем превратился в камень и врос в ее плоть.

Она не может ответить, потому что не поняла вопроса, подумала Мадлен. Никто не мог из тех, кого она убила. Когда она спрашивала их, они только тупо таращились на нее, словно она говорила на каком-то непонятном языке.

– Кто принял решение о моей операции? – спросила Мадлен, никак не комментируя слова Шарлотты.

– Я и Пео. – Взгляд Шарлотты стал ледяным. – Разумеется, мы советовались с врачами и психологами. Ты дралась, кусалась, другие дети боялись тебя, и мы наконец сдались. Другого выхода не было.

Мадлен вспомнила, как врачи в Копенгагене заставили умолкнуть голоса внутри ее головы, но с тех пор она больше ничего не чувствовала. Ничего.

После Копенгагена вкус имели только кусочки льда, и Мадлен поняла, что и с этим вопросом попала в тупик. Она так и не узнает почему.

Она искала ответа и убила тех, кто оказался не в состоянии поделиться правдой, которая теперь всегда будет бросаться в глаза своим отсутствием.

Остался всего один вопрос.

– Ты знала мою настоящую мать?

Порывшись в сумочке, Шарлотта Сильверберг протянула Мадлен фотографию.

– Вот твоя чокнутая мамаша, – фыркнула она.

Вместе они вышли на палубу. Дождь перестал, и в небе было спокойно. Вечер над Балтикой был синим от влаги, темное море волновалось.

Волны, накатываясь, угрожающе, с громким плеском ударяли в штевень “Синдиреллы”, разломанная морская вода мощно падала на винты судна, образуя прозрачный белый туман, который мелкой изморосью ложился на носовую палубу. Вдали угадывался силуэт какого-то грузового судна, женщины видели, как мигают навигационные огни на фоне ночного неба.

Шарлотта пустым взглядом глядела перед собой, и Мадлен знала, что она решилась. Сделала свой выбор.

Говорить больше было не о чем. Слова кончились, остались только действия.

Мадлен увидела, как Шарлотта подошла к перилам. Женщина, которую она никогда не называла своей матерью, нагнулась и стащила с себя сапоги.

Шагнула на поручни и безвольно, беззвучно упала во мрак.

Паром “Синдирелла” неумолимо двигался вперед. Даже не замедлил ход.

“Что это? – подумала Мадлен, чувствуя, как ощущение бессмысленности пробивается сквозь стену решимости. – Неужели теперь, когда никого из них больше нет, я свободна?”

Нет, поняла она, и ясность была белым листом бумаги, который перевернули в темной комнате.

Квартал Крунуберг

Время шло к обеду. Жанетт сидела за столом, уставившись на тянущуюся под потолком трубу и не понимая, что именно она видит.

Все ее мысли были заняты Софией Цеттерлунд.

После визита на Хундудден Жанетт поехала прямо домой, совершенно вымотанная. Она позвонила Софии незадолго до полуночи, но никто не взял трубку; не получила она ответа и на две или три эсэмэски, посланные после этого.

Как всегда, подумала Жанетт, чувствуя себя совсем одинокой. Пора бы Софии проявить инициативу. Жанетт не хотелось вечно навязываться, ничто так не отрезвляет, как это, и она решила не перезванивать. Зато позвонил Оке, напомнил о ланче. Они решили встретиться в ресторане на Бергсгатан, хотя ей, положа руку на сердце, не особенно этого хотелось.

Жанетт потрогала ручку, косо посматривая на высокую стопку документов с материалами вскрытия Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Покатала ручку между пальцами, потом – ладонью по столу, легонько стукнула концом ручки по краю стола.

Она думала о вчерашнем рейде во владения Вигго Дюрера в лесу Норра-Юргордена.

Замурованный подвал, гараж – на первый взгляд совершенно обычный – и проба лака с машины, отправленная рано утром в лабораторию в Линнчёпинге. Это все.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул Олунд.

– Прости, – запыхавшись проговорил он, – я не успел с гостиницей вчера, но заехал сегодня утром. И это оказалось очень удачно.

– Заходи. – Жанетт покусала кончик ручки. – Что значит “удачно”?

Олунд опустился на стул напротив Жанетт.

– Я разговаривал с портье, который принимал и выписывал Мадлен Дюшан. – Он усмехнулся. – Явись я вчера, я бы его не застал. Но сегодня его смена.

– И что он сказал про Дюшан?

Олунд кашлянул.

– Женщина между двадцатью и тридцатью. Приехала одна, говорила на плохом английском. Разумеется, они не копируют личную информацию о жителях Евросоюза, но портье запомнил, что на фотографии на водительских правах у женщины были темные волосы. Теперь же шенген, паспорта больше не нужны, сама знаешь.

Темные волосы, подумала Жанетт.

– Он описал ее внешность по фотографии на правах. Меня больше интересует, как она выглядит в реальности.

Олунд снова кашлянул.

– Сказал, что она была миловидной, но казалась невероятно застенчивой. Избегала смотреть ему в глаза, смотрела в пол и к тому же пряталась под большой шапкой.

Ну-ну, подумала Жанетт. Такая примета ни к чему не приведет.

– Что-нибудь еще? Высокая, низенькая?

– Среднего роста, нормального сложения. Должен сказать, для портье у него очень плохая память на лица. Но кое-что странное он заметил. – И что же?

– Вечером женщина несколько раз спускалась вниз и просила лед, колотый. – Колотый лед?

– Да. Портье подумал, что это очень странно, и я склонен согласиться.

– Я тоже, – улыбнулась Жанетт. – Как бы то ни было, наш портье вряд ли способен дать информацию художнику. Или как по-твоему?

– Ну как сказать. Он очень мало видел ее, и это само по себе интересно. Она явно хотела скрыть лицо.

Жанетт вздохнула.

– Да, похоже на то. Но вот вопрос – зачем? Однако нам пока хватит. Огромное тебе спасибо.

Олунд скрылся за дверью, а Жанетт решила позвонить прокурору Кеннету фон Квисту. Пора объявить Вигго Дюрера в розыск.

Голос у прокурора зазвучал устало, когда Жанетт объявила, что намерена добраться до Дюрера и допросить его, потому что он был близким другом двух жертв – Карла Лундстрёма и Пера-Улы Сильверберга. Она также поделилась с прокурором своими подозрениями о том, что Дюрер подкупил Аннет Лундстрём и, вероятно, Ульрику Вендин. К большому удивлению Жанетт, прокурор оказался сговорчивее, чем она ожидала. Заговорив о деньгах на банковском счете Аннет Лундстрём, она не услышала ни протестов, ни обвинений, ни уточняющих вопросов, хотя кто стоит за транзакциями, до сих пор оставалось неясным. Прокурор обещал подписать ордер на объявление Дюрера в розыск, и Жанетт закончила разговор.

Она посидела, удивленно глядя на телефон. Что случилось с фон Квистом? Когда телефон зазвонил, мысли ее были далеко. Она рассеянно ответила, и дежурный оператор сообщила, что ее ищет Кристина Вендин.

Вендин? Жанетт тут же пришла в себя.

Женщина, представившаяся бабушкой Ульрики, сказала, что беспокоится за внучку, от которой нет известий уже несколько недель. Жанетт задавала вопросы, важные в такой ситуации: о поведении девушки в последнее время, о ближайших друзьях и так далее. Ответы оказались приблизительными и бессодержательными. Жанетт заподозрила, что Кристина Вендин не так уж много знает о жизни внучки.

– Может, она уехала? – спросила Жанетт. – Заначила немного денег и просто уехала отдохнуть?

– Какой еще отдых? – Женщина сухо закашлялась. – Ульрика безработная. Откуда у нее деньги на отдых?

Их прервал вой сирены, донесшийся с улицы. Жанетт насчитала три машины – пожарную и две полицейские. В общем, полный аварийный комплект.

Жанетт поднялась, прихватив со стола радиотелефон.

– Ладно, – сказала она. – Как правило, большинство пропавших обнаруживаются через несколько дней. Но это не означает, что мы не относимся к исчезновениям людей серьезно. У вас есть ключи от квартиры Ульрики?

– Ну да. – Кристина Вендин снова закашлялась.

Курит как паровоз, подумала Жанетт.

Пожарная и полицейские машины пронеслись мимо. Жанетт увидела, как они сворачивают за угол.

– Сделаем так, – заключила она. – Мы с коллегой подъедем к дому Ульрики после двенадцати. А вы встретите нас с ключами.

Бабушка обещала быть на месте в час. Простившись с ней, Жанетт тут же взяла мобильный и набрала номер Ульрики.

Механический голос сообщил, что абонент находится вне зоны доступа, и Жанетт снова села за стол. “Может, пора начинать беспокоиться?” – подумала она.

Нет, пока рано. Рассуждай рационально.

Беспокоиться на таком раннем этапе – это бесполезная трата энергии. Жанетт знала, как развиваются подобные ситуации. В лучшем случае они найдут что-нибудь, что приведет их к месту, где находится Ульрика, а в худшем – что-нибудь, что покажет: девушка исчезла не по своей воле. Мобилизация обычно дает результат, который располагается между этими вариантами, то есть никакой. Когда телефон зазвонил снова, Жанетт ощутила разочарование, но при взгляде на дисплей у нее защекотало в животе. Она не сразу взяла трубку – ей не хотелось выглядеть слишком заинтересованной.

– Жанетт Чильберг, полиция Стокгольма, – произнесла она с улыбкой. Ульрика Вендин на мгновение была забыта. – Доброе утро, – сказала София. – У тебя есть минутка?

“Минутка? – подумала Жанетт. – Для тебя у меня есть сколько угодно времени”.

– Доброе утро? Скоро обед, – рассмеялась она. – Здорово, что ты звонишь, но у меня тут дел по горло.

И ни капли не соврала. Жанетт посмотрела на беспорядок на столе. Полные сведения о Ханне Эстлунд и Йессике Фриберг помещались на трехстах с лишним листах бумаги, выложенных в ряд поляроидных снимках, в букете желтых тюльпанов и на сделанных техниками фотографиях двух мертвых собак из подвала.

– Ладно, у меня тоже времени в обрез, – ответила София. – Дай мне только сказать, а сама продолжай, чем ты там занимаешься.

Ведь у нас, женщин, как известно, два мозга.

– Ага. Давай…

Жанетт открыла папку с пометкой “Й. Фриберг. Данные вскрытия”, слушая, как София переводит дыхание, словно наполняя легкие воздухом для длинного монолога.

– Аннет Лундстрём поместили в больницу три дня назад, – начала она. – Острый психоз, вызванный самоубийством дочери, Линнеи. Аннет нашла ее повесившейся у себя в комнате дома в Эдсвикене. Это мне рассказали санитары…

– Стоп, – сказала Жанетт и тут же захлопнула папку. – Повтори-ка.

– Линнея умерла. Самоубийство. – София выдохнула.

Жанетт онемела. Она откинулась на спинку кресла и вернула папку в кучу на столе. Лундстрёмы практически истребили сами себя. Жанетт вспомнила, как в последний раз видела Аннет. Развалины человека. Привидение. А Линнея… – Ты еще там?

Жанетт закрыла глаза, словно для того, чтобы собраться.

Линнея умерла, подумала она. Этого не должно было случиться.

Как бессмысленно!

– Я слушаю. Продолжай.

– Вчера Аннет Лундстрём сбежала из Русенлунда. Я возвращалась с обеда и буквально нашла ее на улице. Сразу поняла, что с ней неладно, и привела к себе в кабинет. За те полчаса, что она пробыла у меня, она рассказала, что адвокат Вигго Дюрер заплатил большую сумму, чтобы заткнуть рот и ей, и дочери. Вот почему терапия Линнеи, которую я вела, прервалась.

– Я этого боялась. Вот оно и подтвердилось.

– Похоже на полюбовное примирение, – продолжила София. – Не знаю, какие ресурсы у тебя есть, но я бы советовала проверить банковский счет Аннет Лундстрём. Там может оказаться кое-что странное.

– Уже проверили. Счет, с которого пришел перевод, отследить не удалось. То, что ты говоришь, меня не удивляет, но мне очень, очень горько слышать о смерти Линнеи.

И еще Ульрика, подумала она. С ней что случилось?

Ульрика произвела на Жанетт двойственное впечатление – сильная и сломленная одновременно. На миг она задумалась, в состоянии ли девушка покончить с собой. Как Линнея.

За несколько секунд она успела нарисовать себе Ульрику Вендин, висящую в петле.

– Так… – Жанетт хотелось прервать собственные мысли. – Благодаря тебе мы можем с полным основанием объявить Дюрера в розыск. У нас есть признания Линнеи, сделанные во время терапевтических сеансов, ее рисунки, письмо Карла Лундстрёма и вот теперь – свидетельство Аннет. Как она? Сможет свидетельствовать в суде?

– Аннет Лундстрём? – София фыркнула. – Да ты что! Вот уж вряд ли. Не в своем нынешнем состоянии. Но если лихорадка пойдет на спад, то…

Жанетт подумала, что голос Софии звучит излишне насмешливо, учитывая серьезность рассказанного.

– Лихорадка? Что ты хочешь сказать?

– Ну, психоз – это лихорадка центральной нервной системы. Заболевание может развиться как реакция на резкие перемены в жизни, а Аннет за короткое время потеряла мужа и дочь. Лихорадка может утихнуть, но какое-то время этот процесс займет.

Лечение длиной в десять лет не так уж необычно.

– Понятно. Она еще что-нибудь сказала?

– У нее галлюцинации и бред. Человек в состоянии психоза теряет контакт с реальностью, и изменения наблюдаются как душевные, так и физические. Если бы ты видела Аннет Лундстрём вчера, ты бы едва ее узнала. Она сказала, что поедет домой, к Карлу и Вигго, в Польсиркельн, и построит храм. Ее взгляд уже там. Далеко в вечности. Понимаешь, о чем я?

– Наверное. Но вот это вот, насчет Польсиркельна, – оно не так уж далеко от реальности.

– Да?

– Да. Я расскажу тебе об Аннет Лундстрём кое-что, чего ты, возможно, не знаешь. Польсиркельн – это городок в Лапландии. Аннет выросла там, и Карл – ее двоюродный брат. Оба принадлежали к отколовшейся от лестадиан секте, которая называется Псалмы Агнца. На членов секты подавали заявления в полицию, насчет сексуальных посягательств. А Вигго Дюрер в то время жил в Вуоллериме, всего в нескольких милях от Польсиркельна.

Жанетт услышала, как в трубке что-то скрежещет.

– Теперь моя очередь прервать тебя, – сказала София наконец. – Карл и Аннет – двоюродные брат и сестра? – Да.

– Псалмы Агнца? Сексуальные посягательства? Вигго Дюрер был замешан?

– Мы не знаем. Ни одно дело так и не было возбуждено. Секту распустили, и все кануло в Лету.

София замолчала, и Жанетт крепче прижала трубку к уху. Услышала тяжкий вздох – так близко, но все же не рядом.

– Такое ощущение, словно Аннет Лундстрём хочет вернуться в прошлое. – Голос у Софии сделался низким. – Может, мыслями и душой она уже там? – Она хмыкнула.

Снова этот голос, подумала Жанетт. Изменение тона, за которым часто следовало изменение личности Софии. Жанетт и раньше много раз замечала подобное.

– Кстати, как там расследование? – спросила София.

Жанетт припомнила, как редко они сейчас встречаются и какого напряжения ей стоили последние дни.

– Какое расследование ты имеешь в виду? Если ты насчет Грюневальд, Сильверберг et cetera, то, думаю, мы раскрыли эти дела. Если ты про мальчиков-иммигрантов, то эта страница еще не дописана.

– Дела раскрыты? – спросила София тем же низким сумрачным голосом. – И… кто убийца?

Жанетт подумала.

– Скорее – убийцы, но большего мне не следует говорить по телефону. – Лучше, если она расскажет все, когда они увидятся с глазу на глаз. – Слушай… может, мы…

– Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты хочешь повидаться со мной, и я тоже хочу повидаться с тобой. Но не сегодня. Сможешь завтра во второй половине за мной заехать?

Жанетт улыбнулась. Очень вовремя, подумала она.

– Отлично. Я все равно не могу сегодня вечером, потому что встречаюсь с Юханом, пока он не свалил в Лондон с Оке. Я…

– Слушай, мне пора заканчивать, – перебила София. – Клиент через пять минут, да и у тебя времени в обрез. Договорим завтра.

Ладно?

– Ладно. Но… Разговор прервался.

Жанетт чувствовала себя опустошенной, словно из нее ушла вся энергия. Она поднялась и оттолкнула кресло от стола. Ну почему София такая трудная, такая непредсказуемая?

У нее вдруг закружилась голова, подскочил пульс, и ей пришлось опереться руками о стол.

А ну-ка успокойся. Дыши… Иди домой. У тебя стресс. На сегодня – все.

Нет. Сначала ланч с Оке, потом – на Юхан-Принцвэг в Хаммарбюхёйден, узнать, что случилось с Ульрикой Вендин.

Пульс тяжело стучал в барабанных перепонках, словно при отите. Жанетт снова села за стол и, тяжело вздохнув, оглядела беспорядок на столе.

Улики против Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Фотографии, подтверждающие вину женщин. Case closed[129], Биллинг доволен.

Но где-то тут определенно засела какая-то заноза.

Вита Берген

После разговора с Жанетт София чувствовала себя вымотанной. Она сидела за кухонным столом с бокалом белого вина, хотя должна была быть в кабинете и ждать клиента.

Узнавать самого себя – это почти так же, как узнавать других, думала она. Требуется время, и всегда найдется что-то непонятое или ускользнувшее от внимания. Какие-нибудь противоречия.

Именно так долгое время обстояло с Викторией.

Но София чувствовала, что в последние дни сделала огромный шаг вперед. Хотя ей все еще было трудно контролировать Викторию, они начинали идти на сближение.

Позвонила Жанетт София, но закончила разговор Виктория – а София помнила каждое сказанное ею слово. Обычно такого не бывало.

Виктория наврала Жанетт, сказав, что она ждет клиента, и София на сто процентов участвовала в этой лжи, просто-напросто поощряла ее.

Это была их совместная ложь, а не только ложь Виктории.

Еще София частично помнила вчерашние события в отеле “Кларион” – тот час с небольшим, когда верх взяла Виктория. Она помнила, как появилась Каролина Гланц и все, что было после, но помнила она также и фрагмент разговора, который Виктория вела с немецким бизнесменом; к тому же в памяти осталась сравнительно отчетливое представление о том, как он выглядел и двигался.

Положительная динамика, которая поможет ей понять, что происходило во время случавшихся в последнее время провалов памяти. Когда она просыпалась утром – и обнаруживала себя лежащей в постели в грязных сапогах, понятия не имея, чем занималась ночью.

София начала догадываться, почему Виктория столько вечеров и ночей напивалась в стельку и искала по барам мужчин. Вероятно, дело было в желании освободиться.

Именно она, София Цеттерлунд, была главной почти двадцать лет. Теперь у нее появилось чувство, что Виктория своим вызывающим поведением хочет обнаружить себя. Встряхнуть Софию, подтвердить, что она существует и что ее желания и чувства так же важны, как желания и чувства Софии.

Она допила бокал, поднялась, подвинула стул к плите, включила вытяжку и закурила. Виктория бы так не сделала, подумала она. Виктория закурила бы за столом и выпила бы три бокала вина вместо одного. И к тому же красного, а не белого.

Я – изобретение Виктории, подумала София. Значит, не с меня все началось, я была только возможностью выжить, стать нормальной. Стать как другие, справиться с воспоминаниями о насилии, вытеснив их. Но долго не продержалась.

Над головой шумела вытяжка, плясала, уходя вверх, спираль дыма.

Вытяжку смонтировал Лассе, когда они делали ремонт на кухне. Оглядевшись, София вспомнила, что он никогда не заканчивал начатого. Кухонные шкафчики так и остались старыми, дверь изнутри ошкурена, но не покрашена, и София знала, что где-то в шкафу стоят банки с краской и уайт-спиритом.

И если честно, это было все, что у нее осталось от Лассе. Недоремонтированная кухня.

Когда ей бывало хуже всего, она воображала, что кухня – это секционная морга, что во всех бутылках и банках – формалин, глицерин и ацетат калия, химикаты для бальзамирования. Там, где она видела хирургические инструменты для вскрытия, теперь был совершенно обычный ящик с инструментами, стоящий полуоткрытым возле шкафчика, где хранились пылесос и швабры, с лобзиком, торчащим возле рукоятки небольшого молотка.

Дым кольцами уходил вверх, в фильтр вытяжки, и София угадывала, как за фильтром крутятся лопасти. София заглянула под колпак, ощутила подрагивающие тени шумящих за фильтром лопастей. Словно эпилептические подергивания при мигрени.

Струэр.

В подвале ютландского дома Вигго Дюрера были большие вентиляторы, поставленные там, чтобы сушить свинину. Из-за глухого гула, доносившегося снизу, она иногда не спала ночами и у нее болела голова. Дверь, ведущая вниз, всегда была закрыта.

Так и должно быть, подумала София. Воспоминания должны приходить естественно, когда я не напрягаюсь.

Это как держать скользкое мыло. Расслабленной рукой получается, но стоит сжать мыло – и оно тут же выскользнет.

София затушила сигарету под краном, выключила вытяжку и снова задумалась о Лассе. Нет, он оставил после себя не только начатый ремонт на кухне. Было кое-что еще. Нерожденный ребенок.

Она вышла из кухни, прошла в рабочий кабинет.

Бумага лежала там, где она ее оставила, – в одном из ящиков стола.

Документ, доказывающий, что Лассе стерилизовался. Пошел к врачу без ее ведома и сделал себя бесплодным.

Перед Софией лежало направление на прием к урологу, выписанное девять лет назад. София несколько раз перечитала текст. Черные буквы на белом, логотип Южной больницы. Внизу – замысловатый росчерк врача.

Они тогда знали друг друга всего несколько месяцев, а он уже решил не создавать с ней семьи.

Расслабься, подумала она. Постарайся не вспоминать, пусть будет, как будет.

Юхан-Принцвэг

Хуртиг подхватил Жанетт у магазина “Сюстембулагет” возле Вестермальмсгаллериан. Жанетт открыла дверцу и быстро забралась на переднее сиденье.

У нее из головы не шла Мадлен Сильверберг. Даже если эта молодая женщина никак не замешана в убийстве своего отца, все упростится, если они отыщут ее. Может, она знает что-то о Дюрере? Ведь адвокат был хорошим приятелем Пера-Улы Сильверберга. – Значит, тебе звонила бабушка Ульрики Вендин? – Хуртиг свернул направо, на Санкт-Эриксгатан.

– Да. Она пыталась дозвониться до Ульрики, но без результата. Теперь ждет нас у дома с ключами.

С девушкой что-то случилось, подумала Жанетт. Но если ее молчание купили, может, беспокоиться не о чем? Может, Ульрика сидит сейчас где-нибудь в шезлонге с бокалом в руках.

Но вдруг с ней случилось кое-что другое?

А ну-ка успокойся. Не пугай себя раньше времени, мы пока ничего не знаем. Может, Ульрика просто встретила парня, влюбилась и провела эти несколько дней с ним в постели.

– Кстати, как прошел ланч? – спросил Хуртиг.

Оке пригласил ее на ланч – хотел поговорить о Юхане и обсудить, как быть с мальчиком дальше. Оке выглядел стройнее, чем ей помнилось, подстриженные ежиком волосы он отпустил, и Жанетт нехотя призналась себе, что скучает по нему. Может, со временем глаз замыливается? Начинаешь видеть изъяны вместо того, что когда-то привлекало?

Обсудив то, что касалось их обоих, Оке принялся хвастаться своими успехами и несколько раз намекнул, сколько значили для него агентские услуги Александры Ковальской. Жанетт испытала немалое облегчение, когда ланч завершился и они разошлись.

Расставшись с Оке у дверей ресторана, Жанетт успела еще поговорить по телефону с Юханом. Они договорились провести вечер перед телевизором – кино и футбол дома, в Эншеде. Футбол по телевизору вряд ли мог сравниться с присутствием на дерби Премьер-лиги, но у Юхана был радостный голос, когда Жанетт позвала его к себе. Глянув на часы, она подумала, что, вероятно, будет дома раньше его. Хотя нет. Никаких “вероятно”. На этот раз ему не придется ее дожидаться.

– Ты как будто рассеянна, – заметил Хуртиг. – Я спросил, как ланч.

Жанетт очнулась от своих мыслей.

– Ну, мы говорили в основном о делах житейских. Развод и все такое. Оке на выходных возьмет Юхана с собой в Лондон. – Черт, сколько же он ездит. – Хуртиг сердито посигналил машине, свернувшей перед ними, не помигав. – Разве он не был только что в Бостоне? А перед этим в Кракове?

Жанетт кивнула, подтверждая: был.

– Просто надо выбрать правильную профессию, – разглагольствовал Хуртиг. – Мажешь красками по холсту и глядь – вдруг начинаешь зарабатывать кучу денег и разъезжать по миру.

Жанетт усмехнулась. Удивительно, какой он сегодня разговорчивый.

Они проезжали мимо метро “Турильдсплан”, и мысли Жанетт переключились на первого из убитых мальчиков. Казалось, что его нашли уже так давно! Как будто год прошел, с тех пор как мумифицированный труп обнаружили в кустах всего в двадцати метрах от места, где они сейчас.

– Слушай, – сказала Жанетт, когда Хуртиг свернул на Эссингеледен, на юг. – У меня для тебя плохие новости. Линнея Лундстрём погибла. Самоубийство. Повесилась у себя дома.

– Повесилась? – Хуртиг побледнел.

Жанетт кивнула.

– Дерьмо… – Хуртиг с силой ударил по рулю.

Остаток дороги они провели в молчании. Заезжая на парковку перед домом Ульрики Вендин, Хуртиг подал голос:

– Так, значит, она повесилась?

Он сбросил скорость и остановился. Жанетт видела, что он пытался улыбнуться, но попытка провалилась.

– Да. Ужас просто, – ответила Жанетт.

– Моя сестра тоже. – Вымученная улыбка. – Десять лет назад. Ей было всего девятнадцать.

Жанетт не знала, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Я… – Она снова подумала, как мало знает о своем напарнике. – Все нормально, – ответил Хуртиг, помолчав, и вымученная улыбка исчезла. – Я научился жить с этим дерьмом. Мы тогда сделали что могли. И маме с папой пришлось гораздо хуже. – Я… я правда соболезную. Я понятия не имела. Не хочешь поговорить об этом?

– Честно говоря… нет. – Хуртиг покачал головой.

Жанетт кивнула:

– Ладно. Но если захочешь – просто скажи. Я здесь.

Жанетт обняла его, и они посидели молча. Наконец Хуртиг вздохнул и напомнил, зачем они сюда приехали.

Открывая дверцу машины, Жанетт увидела, как из подъезда выходит невысокая худенькая женщина. Женщина курила и оглядывалась, словно кого-то искала.

– По-моему, это она.

Они подошли к женщине, которая и правда оказалась бабушкой Ульрики Вендин. Крашеная блондинка, назвалась Кикой. Кика работала в парикмахерской на Гулльмарсплан, и Ульрика была ее единственной внучкой.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Перед дверью квартиры женщина достала связку ключей, и Жанетт вспомнила, как была здесь в прошлый раз.

Она тогда говорила с Ульрикой об изнасиловании, которому подверг ее Карл Лундстрём, и воспоминание наполнило ее унынием. Если существует что-то вроде справедливости, о какой пишут в стихах, у девушки все в конце концов должно устроиться. Но Жанетт в этом сомневалась.

Кристина Вендин сунула ключ в замочную скважину, дважды повернула влево и открыла дверь.

У Ханны Эстлунд в Фагерстранде вонь исходила от двух мертвых собак.

Здесь, кажется, пахло еще хуже.

– По-моему, надо звонить криминалистам, – проговорил Хуртиг, закрыв нос и рот рукавом. – И ничего не трогаем.

– Спокойно, Йенс. – Жанетт глянула на него, чтобы напомнить: здесь присутствует бабушка Ульрики, и не надо делать поспешных выводов.

Но сама почувствовала, как от тревоги свело желудок.

– А что? – Кика Вендин обеспокоенно посмотрела на Хуртига, а потом – на Жанетт. Она хотела было шагнуть в прихожую, но слова Жанетт ее удержали.

– Нам лучше подождать снаружи, – сказала Жанетт, одновременно жестом попросив Хуртига зайти в квартиру и осмотреться.

Женщина выглядела потрясенной.

– Почему такой ужасный запах?

– Пока не знаем. – Жанетт слушала, как Хуртиг с шумом ворочается в квартире. Они с Кикой тихо стояли и ждали. Через минуту Хуртиг вышел к ним.

– Пусто, – сказал он, разводя руками. – Ульрики там нет, а запах – от мусора. Старые креветочные очистки.

Жанетт выдохнула. Просто креветочные очистки, подумала она, взяла женщину за плечи и развернула ее.

– Давайте выйдем во двор, поговорим немного. Идемте.

Спокойно, подумала она, ведя встревоженную бабушку вниз по ступенькам.

– Я еще немного проверю, – сказал Хуртиг, и Жанетт кивнула.

На улице Жанетт предложила посидеть в машине.

– Там есть термос с кофе, если хотите.

Кика покачала головой:

– У меня скоро закончится перерыв, мне надо на работу.

Они присели на скамейку. Жанетт попросила Кику рассказать об Ульрике, но бабушка, кажется, имела весьма смутное представление о жизни собственной внучки. Она не знала ничего важного, а из ее скудного рассказа Жанетт заключила, что ей неизвестно даже об изнасиловании Ульрики.

– Вы точно не можете немного подождать? Мой коллега скоро закончит, а я могу позвонить вам на работу, предупредить, что вы немного запоздаете.

– Нет, не выйдет. У меня клиентка… Мелирование и перманент.

У Жанетт комок встал в горле. “Прическа? – подумала она. – Неужели клиентка важнее родной внучки? Неужели она настолько боится потерять работу?”

Кика Вендин повернулась и пошла прочь, а Жанетт забралась на переднее сиденье, закурила и стала дожидаться Хуртига.

Прискорбно, подумала она. Для нее клиентка и правда важнее родной внучки. Откуда такое берется?

Однако Жанетт тут же поняла, что и сама такая. Надо только заменить Кику на Жанетт, клиентку на преступление, а Ульрику – на Юхана. То же самое уравнение.

– Следы крови в прихожей. – Хуртиг стукнул кулаком по крыше машины, и Жанетт подпрыгнула.

– Крови?

– Да. Так что я подумал, что стоит позвонить Иво. Пусть приедет, осмотрится. Возьмет пробы и скажет, чья это кровь. Назад ты поведешь?

– Чего?

– Ну ты же сидишь за рулем. Кто поведет, ты или я?

Жанетт вышла из себя. Ее вдруг разозлило, что Хуртиг распоряжается самостоятельно.

– Если Иво приедет, нам придется подождать его. – Она поднялась и вышла из машины. – Я позвоню бабушке Ульрики и скажу, что квартиру будут обследовать, так что пусть пока не приходит.

После короткого разговора (Жанетт изо всех сил старалась не напугать Кику Вендин еще больше) она снова села в машину. – Йенс, – зашипела она, – во-первых, я не хочу, чтобы ты до смерти пугал родственников, распинаясь насчет обследования квартиры еще до того, как мы хоть что-то увидели. Во-вторых, из нас двоих я решаю, вызывать криминалистов или нет.

Вид у Хуртига сделался растерянный и удрученный, и Жанетт тут же пожалела, что повысила голос. Бесчувственная дура, обругала она себя. Он только что доверился мне, рассказал о гибели сестры, а я разоралась. Наверное, я выгорела, надо отдохнуть.

– Наплюй, – сказала она. – Но в следующий раз немного подумай, прежде чем сделать.

Хуртиг вздохнул:

– Sorry, boss…

Он явно обиделся, а Жанетт поняла, что разозлилась не только из-за его самоуправства. Она злилась и на себя тоже.

Она непрошибаемая эгоистка. Окружающий мир как будто топчется на одном месте, потому что она решила: сначала работа, потом все остальное.

Она потеряла Оке, контакт с Юханом у нее никакой, и с Софией все просто странно.

В критические моменты именно Хуртиг оказывался тем, рядом с кем она могла расслабиться, и Жанетт со всей беспощадностью призналась себе, что вышла замуж за работу. Но ее нечувствительность ко всему, что не касается служебных дел, обижала даже его – в этом она только что убедилась.

– Ты проверил, это действительно кровь? Много?

– Всего несколько пятен. Засохшие пятна на пороге, но это точно кровь.

– Люминолом капал?

– Ну даешь. Ты всегда носишь с собой люминол?

– Это могла быть краска.

– Вряд ли.

– Может, кофе?

Хуртиг наконец улыбнулся:

– Нет, эти пятна были не от кофе.

– Я просто спросила, не хочешь ли ты кофе. – И Жанетт протянула ему термос.

Озеро Клара

– Фон Квист, – произнес в трубку прокурор. За последние несколько часов Жанетт Чильберг успела позвонить уже дважды. Когда Чильберг поделилась своими опасениями насчет исчезновения Ульрики Вендин, тяжесть стиснула прокуроров желудок; когда фон Квист положил трубку, его уже мучили рвотные спазмы. Твою мать, подумал он, выбрался из-за стола и подошел к бару.

Пока скрежетала морозилка, прокурор достал бутылку дымного солодового виски и налил себе изрядную порцию.

Где этого Дюрера носит? Сегодня прокурор звонил ему уже несколько раз, но безрезультатно. Дюрер как сквозь землю провалился. И Ульрика Вендин тоже. Один плюс один равно двум. Ничего сложного.

Будь прокурор Кеннет фон Квист человеком творческим, его ругательства были бы более разнообразны, а не крутились бы исключительно вокруг матери и половых органов. Но прокурор не был творческим человеком.

– Твою мать, – повторил он и одном махом осушил стакан.

Отвинтил крышечку, налил еще, сел в кожаное кресло у окна и шумно вздохнул. Скрип старой кожи прозвучал как аккомпанемент.

Виски вряд ли могло благотворно подействовать на язву желудка, но прокурор все же сделал хороший глоток, чувствуя, как спиртное встречается с кислой отрыжкой где-то пониже ключиц.

После того как утром ему позвонила комиссар Жанетт Чильберг, он сразу начал готовить документы об объявлении Вигго Дюрера в розыск. Комиссару необязательно знать, что он, фон Квист, сам пытался дозвониться до Дюрера. Напротив, под влиянием минуты он решил угодить Чильберг. Теперь, после второго разговора, стало ясно: жизнь Ульрики Вендин в опасности, и это крайне скверно. Едва ли его, прокурора фон Квиста, можно обвинить в щепетильности, но всему же есть границы!

Соплячка чертова, подумал он. Ты же получила деньги – ну так заткнулась бы и сидела тихо.

А теперь все может обернуться по-настоящему плохо.

В последнее время прокурор много думал о Вигго Дюрере и пришел к выводу, что Дюрер – холодный, расчетливый, в высшей степени умный и наглый человек.

Если он захочет убрать Ульрику Вендин, он определенно способен ее убрать.

Прокурор, передернувшись, вспомнил один случай, имевший место лет пятнадцать назад, когда бывший начальник управления Герт Берглинд пригласил его к себе на Мёйю, в домик на шхерах.

Там были Вигго Дюрер и еще один человек, украинец, который каким-то образом имел отношение к адвокату и не знал ни слова по-шведски.

Они сидели на кухне. Дюрер и Берглинд никак не могли прийти к согласию насчет чего-то, может, какого-то частного дела, машины или яхты, которой предстояло сменить владельца. Берглинд разволновался и говорил громко, а Дюрер, довольно долго просидев молча, повернулся к украинцу и тихо заговорил с ним по-русски. Пока Берглинд исходил злобными аргументами, украинец поднялся и вышел в сарай, где начальник управления держал своих кроликов-призеров.

В открытое окно кухни донеслось отчаянное верещание, и через несколько минут украинец вошел с двумя свежеободранными племенными кроликами по десять тысяч крон за зверушку.

Берглинд побелел как бумага и тихо попросил гостей уехать.

Прокурор тогда подумал, что Берглинд расстроился из-за призовых денег, которых не получит, или, может, ему просто жалко было кроликов, но теперь фон Квист знал: Берглинд испугался. Бывший начальник управления уже тогда отлично понял, что за человек Вигго Дюрер.

Прокурор закрыл глаза, молясь, чтобы не оказалось, что к нему самому озарение пришло слишком поздно.

– Твою мать, – пробормотал он. Шестьсот миллилитров превосходного виски, двадцать один год выдержки, едко обожгли язву желудка.

Из-за дымного аромата виски прокурору вспомнился запах, исходящий от Вигго Дюрера. Когда Дюрер входил в помещение, это сразу можно было учуять. Не жареным ли чесноком от него пахло?

Нет, подумал прокурор. Скорее, порохом или серой. И это противоречило способности Дюрера растворяться, исчезать в толпе.

Если бы хоть один человек уважал прокурора Кеннета фон Квиста, этот человек мог бы сказать, что способность осознавать противоречия – не самая сильная сторона прокурора. Если бы этот человек щадил чувства прокурора поменьше, он мог бы (и в этом случае был бы ближе к правде) утверждать: взгляд прокурора на противоречивое поведение состоит в том, что такого поведения попросту не существует. Есть правильное и неправильное, и ничего между ними. А неспособность воспринимать противоречия – очень скверное качество для прокурора.

И сейчас прокурор констатировал: Вигго Дюрер – противоречивый человек.

Способный быть очень опасным – и в то же время неженкой, хнычущим из-за стенокардии, как во время их последней встречи. – Адвокат и фермер-свинозаводчик, – пробормотал он в стакан. – Как-то не вяжется.

Шоссе 222

Иво Андрич никак не мог сосредоточиться.

Ему казалось, он знает, что увидел на той фотографии в газете. И еще он знал, как ему хочется, чтобы увиденное оказалось правдой.

Пустые мечты могут замутить разум, обычно подчиняющийся логике. Если бы увиденное на фотографии из Русенгорда оказалась правдой, это противоречило бы логике.

Это было бы нечто совершенно противоположное логике. Это было бы чудо.

Через час после того, как Жанетт Чильберг и Йенс Хуртиг покинули квартиру Ульрики Вендин на Юхан-Принцвэг, то же самое сделал и Иво Андрич. Но вместо того чтобы поехать по шоссе, он помчался на север, по спокойным улицам Хаммарбюхёйдена и Шёстадена. Такая езда была менее монотонной и требовала больше внимания, отчего и мозги у Иво заработали лучше.

Телефонный номер, полученный от Жанетт, оказался бесполезным, а когда Иво позвонил в газету, там никто не знал имен взбунтовавшихся жильцов. Однако журналист, написавший статью, смог назвать ему имя зачинщика. Петер Хемстрём, учитель труда в школе Русенгорда.

Иво не хотел звонить Хемстрёму из дома – он еще не рассказал жене о фотографии в газете. Если окажется, что он ошибся, жена будет разочарована.

Сам Андрич уже научился справляться с разочарованиями.

Иво остановил машину и взял в руки телефон. Набрал номер, подождал. Если он ошибся, лучше узнать об этом сейчас.

Школьный учитель труда Петер Хемстрём ответил после четвертого гудка, и когда Иво объяснил, чего хочет, сразу согласился помочь. Конечно, он может выяснить имена людей с фотографии, они ведь будут в одном жилищном союзе, только это займет какое-то время. Он обязательно перезвонит.

Иво откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и решил сосредоточиться на работе. Он знал, что это заставит его забыть обо всем остальном.

Посещение квартиры Ульрики Вендин заняло меньше часа. Сейчас его мысли занимала одна теория. Кто-то тщательно убрал на кухне, но проигнорировал остальное пространство квартиры. Кто-то протер дверцу холодильника, но не позаботился ни о мусоре, ни о почте на коврике в прихожей. Не удосужился вытереть пятна на полу гостиной, скорее всего от красного вина. В общем и целом, все указывало на то, что у побывавшего в квартире человека была одна цель: что-то скрыть.

Неизвестный уборщик отлично справился с подметанием и дезинфекцией, если не считать пары пропущенных пятен на пороге прихожей, но в самой уборке не было смысла. С помощью спрея, содержащего люминол и пероксид водорода, Иво обнаружил пятна крови на дверце холодильника и на кухонном полу, на который сначала брызнула кровь, а потом пятна вытерли тряпкой или чем-то подобным.

Иво достал камеру и быстро пролистал снимки. Чтобы сфотографировать следы крови, требовались темнота и долгая выдержка. Иво хватило штатива и действующих жалюзи на кухне. Кровь отчетливо проявилась голубым цветом, возникшим благодаря химической реакции с люминолом.

Оставалось проверить всего два момента.

Чью кровь он сфотографировал и в какое время упомянутая персона подверглась насилию?

Если все развивалось по его предполагаемому сценарию, то на Ульрику Вендин напали дома, в ее собственной кухне, и ДНК девушки подтвердятся в течение двух недель. Рядом, на пассажирском сиденье, лежал пакет с грязной одеждой, еще там были волосы и чешуйки кожи. Результаты их анализа сравнят с результатами анализа крови. Если Ульрика не объявится в ближайшие пару дней, Иво собирался рекомендовать более тщательное обследование квартиры.

Когда мысли оформились до конца, патологоанатом открыл глаза, и, словно это был условный сигнал, зазвонил телефон. Очень странное чувство наполнило Андрича, когда он увидел номер, начинавшийся с кода Мальмё.

Школьный учитель труда Петер Хемстрём объявил, что у него есть фамилии всех людей со снимка.

– Начну с переднего ряда, – сказал он и начал читать.

Иво Андрич молча слушал. Время от времени он едва слышно что-то бормотал.

– Второй ряд, слева, – продолжал Хемстрём, и Андрич подумал: а ведь этот человек даже не представляет, какое значение имеет для него, Иво, этот разговор.

Для него и его жены. Не для кого-то другого. Вообще ни для кого.

Он, работающий с трупами, до боли четко сознавал, как бессмысленна жизнь для всех, кроме того, кого жизни лишили.

– И последний ряд.

Достаточно, подумал Иво. В последнем ряду он и стоял. Человек, которого он узнал. Человек, который уже мертв.

– Кент Хэгглунд, Борис Ломанов, Ибрагим Ибрагимович, Горан Андрич и Сара Бенгтссон. Всё. Надеюсь, я вам помог, – заключил учитель труда из школы Русенгорда.

Петер Хемстрём понятия не имел, что только что произнес слова, категорически противоречащие любой логике.

Что он только что совершил чудо.

Лазарь, подумал патологоанатом Иво Андрич, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

Вита Берген

Помощник, Солес Эм Нат, носила дочь Виктории Мадлен в своем круглом раздутом животе. Это Солес страдала от спазмов, дурноты, отекших ног и болей в пояснице. Это было ее последнее задание, а потом Виктория забыла ее.

София смотрела на карандашные наброски, которые она разложила на столе в гостиной.

На всех рисунках была обнаженная девушка с закрытым маской лицом. Одна и та же девушка, тонкие ноги, круглый живот. Один и тот же Помощник. На столе возле рисунков лежала фотография, представлявшая мальчика с калашниковым. Unsocial mate. Ребенок-солдат.

София подумала о ритуальном обрезании, которое сделало многих мальчиков в Сьерра-Леоне стерильными. В деревнях юноши носили высушенные кусочки кожи в своих ожерельях как доказательство того, что они, в отличие от неверных, принадлежат богу, но в городских больницах их выбрасывали вместе с прочим больничным мусором вроде пипеток и одноразовых шприцев, отвозили на окраинные помойки. Многие после обрезания стали стерильными. Но в городах люди чаще избегали инфекций.

Стерилизация Лассе была безопасной и сделанной по собственному выбору.

Вазэктомия – не ритуал, хотя должна бы им быть, и ничего общего с ритуалами не имеет аборт или то, что сделала она сама, отдав своего ребенка чужакам. Ее мысли переключились на Мадлен. Ненавидит ли она меня? Неужели это она убила Фредрику, Регину и Пео?

Нет. Если верить Жанетт, речь не об одном и том же человеке. Она говорила не “он”, а “они”, убийцы.

София отложила изображения Солес и поняла, что вскоре ей предстоит сжечь все записки и газетные вырезки, ободрать стены тайной комнаты и выбросить все, что в ней находится.

Она должна очиститься, освободиться от своей истории. А сейчас она едва может пошевелиться в собственном доме, чтобы не наткнуться на напоминание о лжи, которая была – ее жизнь.

Она должна научиться забывать по-настоящему. Не искать ответов в статистических документах.

Дать Виктории сыграть свою роль. Но попытаться не исчезнуть.

Это все равно что держать в руке мыло. Сожмешь посильнее – и оно выскользнет.

Расслабься. Постарайся не вспоминать, пусть воспоминания приходят сами.

Виктория принесла из рабочей комнаты блокнот, а потом прихватила из серванта бутылку красного вина – мерло. Не найдя штопора, она продавила пробку в бутылку. Завтра София встречается с Жанетт, так что надо отдохнуть. Значит, следует выпить, а от красного спится лучше, чем от белого.

Сегодня вечером Виктории надо сосредоточиться на своей дочери, записать все мысли, какие придут в голову, и попытаться познакомиться с ней. А утром София возьмется за психологический профиль преступника.

Виктория видела, что пока София придерживается общих формулировок касательно этого дела. Убийца мальчиков-иммигрантов относится к категории преступников настолько необычных, что их можно пересчитать по пальцам одной руки. Виктории пришло в голову всего одно имя, и первое, что предстоит сделать Софии завтра утром, – это посетить библиотеку.

А теперь – Мадлен.

Виктория долго сидела с блокнотом на коленях, после чего решила не таращиться на белый лист, а отдать предпочтение свободным ассоциациям.

“Выросла у Шарлотты и Пера-Улы Сильвербергов, – записала она. – При всем, что это означает”.

Виктория немного поразмыслила и добавила: “Наверняка подвергалась сексуальным посягательствам. Ведь ее родители – люди того же сорта, что и Бенгт”. Отпила вина. Оно было теплым, и от кислоты закололо язык.

“Мадлен определенно как-то связана с Вигго Дюрером”, – записала она немного погодя, сама точно не зная почему. Но, подумав, она поняла, что имела в виду. Вигго из тех, кто отнимает у людей все, а такой паттерн всегда повторяется.

Он сделал это и с Аннет, и с Линнеей Лундстрём, подумала Виктория, и пытался сделать это со мной.

“Самое отвратительное у Вигго – это его руки, – записала она, – а не половой орган”.

На самом деле она никогда не видела Вигго голым. Он иногда применял насилие, но всегда руками. Он не бил, но царапал, рвал и сдавливал. Он редко стриг ногти, и Виктория до сих пор помнила, как было больно, когда они впивались ей в руки.

Его насилие было как сухая мастурбация.

“Мадлен ненавидит Вигго, – продолжала Виктория. Теперь ей не надо было думать долго, ассоциации рождались сами, и ручка быстро летела по бумаге. – Независимо от того, какой стала Мадлен-взрослая, она ненавидит своего приемного отца и ненавидит Вигго. Ребенком она не могла назвать свои чувства, но она всегда, сколько себя помнит, испытывала ненависть”.

Виктория отошла от собственных мыслей и опыта и вернулась к дочери. Она не стала исправлять написанное, даже когда подумала, что поторопилась; вычеркнуть можно будет потом.

“Есть несколько возможных вариантов Мадлен-взрослой. Первый – тихая покорная женщина, очень застенчивая. Возможно, замужем за кем-нибудь из сектантов, друзей своего отца, возможно – молчаливо страдает от регулярного насилия. Другая Мадлен получила помощь от кого-то извне, порвала с семьей, возможно, уехала за границу. Если она сильная личность, она смогла пойти дальше, но не исключено, что вся ее жизнь несет на себе печать насилия, и Мадлен трудно установить нормальные отношения с партнером. Еще одной Мадлен движут ненависть и жажда мести, и всю свою жизнь она пользуется разными возможностями частично спустить пар, а частично дать выход этим чувствам. Эта Мадлен периодами живет скрытно и никогда не забывает о причиненном ей зле. Она – человек, который хочет закрыть вопрос и которому не хватает…”

Виктория прервалась. Эти слова написала уже София, и написала она их о Виктории. Виктории не свойственно выражаться так ясно. И про вино она забыла – кажется, даже не притронулась.

“Она – человек, который хочет закрыть вопрос и которому не хватает других движущих сил, кроме ненависти и желания отомстить, – продолжила София. – Она сможет пойти дальше только в том случае, если освободится от этих движущих сил.

У этой проблемы нет простых решений”.

София положила ручку и блокнот на стол.

Она поняла, что рано или поздно Мадлен примется разыскивать ее саму.

Она также понимала, что происходит между ней и Викторией.

Еще немного – и София не сможет сопротивляться.

Васастан

Хотя при его здоровье это было не так уж страшно, Йенс Хуртиг всегда задыхался, преодолев шесть лестничных пролетов и отпирая дверь своей квартиры.

Он подозревал, что это из-за того, что расстояние между ступеньками и их высота совершенно не соответствуют длине его ног. Когда он шел по ступенькам последовательно, это ощущалось как мелкие шажки, а если перешагивал через ступеньку, то ему приходилось почти бежать. Восхождение по ступенькам влияло даже на надкостницу и икроножные мышцы, и он никак не мог понять, как старой даме, живущей напротив, вообще удается поднять себя на нужный этаж – если только за полвека жизни в этом доме она не отрастила себе ноги как у лягушки или кузнечика.

Дом, построенный в конце XIX века, принадлежал к той части Норрмальма, которую и сейчас неофициально называют Сибирью – прозвище, унаследованное из тех времен, когда этот район был так удален от центра, что переезд из Стокгольма в один из здешних домишек казался ссылкой. Сейчас эта часть города относилась к центральным районам, и тесная двушка, которую Хуртиг снял два месяца назад, явно не была ГУЛАГом, хотя отсутствие лифта оставляло простор для фантазии. Особенно когда Хуртиг нес что-нибудь тяжелое – как сейчас, когда в каждой руке у него было по позвякивающему пакету из “Сюстембулагета”.

Он отпер дверь. Как всегда, его встретила куча рекламы и бесплатных газет, хотя он прикрепил над почтовой щелью вежливую просьбу не совать в его ящик ничего подобного. С другой стороны, он понимал бедняг, вбегавших в этот дом с тяжелыми пачками брошюр из супермаркета – и на каждой двери всех семи этажей встречавших отказ.

Хуртиг поставил пакеты в прихожей и быстро перебрал бумажную гору, после чего положил ее на столик, чтобы потом, когда выйдет из дома в следующий раз, переместить ее в мусорный контейнер.

Через пять минут Хуртиг уже сидел в гостиной перед телевизором с бутылкой пива в руке.

По третьему каналу показывали старых “Симпсонов”.

Хуртиг смотрел эти серии столько раз, что знал реплики наизусть и невольно признался себе, что это дает ему ощущение покоя и безопасности. Он все еще смеялся в тех же местах, что и раньше, вот только сегодня он себя неважно чувствовал. Сегодня земля как будто ушла у него из-под ног.

Когда Жанетт рассказала, что Линнея покончила с собой, в Хуртиге всколыхнулись старые чувства. Воспоминания о сестре еще не оставили его. И не оставят.

Воспоминание о юной девушке, лежащей на каталке в морге, заставило его пойти после работы прямиком в винный магазин, и из-за этого же воспоминания он утратил желание следить за желтыми фигурками на экране телевизора.

В последний раз он видел сестру лежащей на спине, с руками, сложенными на груди. У сестры был вид человека, принявшего последнее решение. Губы почернели, шея и лицо с одной стороны ярко синели после петли. Кожа была сухой и холодной, а тело казалось тяжелым, хотя сестра была маленькой и слабой.

Хуртиг потянулся за пультом и выключил телевизор. Теперь экран показывал только его собственное отражение: он сидит в кресле, скрестив ноги, в руке – бутылка пива.

Он чувствовал себя одиноким.

Насколько одинокой должна была себя чувствовать она?

Никто не понимал ее. Ни он, ни родители, ни психиатры, чье вмешательство состояло в групповой терапии и бесконечных попытках подобрать лекарства. Ее душа стала недоступной для них, дыра, в которую она падала, была слишком глубокой и темной, и в конце концов сестра не вынесла одиночества. Не вынесла заключения в себе самой.

Тогда считалось, что нет никаких козлов отпущения, нет виноватых, виновата только депрессия.

Сегодня Хуртиг знал, что это неправда.

Виноватым было и оставалось общество. Внешний мир оказался слишком жестким для сестры. Он обещал ей все, но на деле не смог предложить ничего. И не смог помочь ей, когда она заболела. Тот мир, который теперь считается политически дисфункциональным.

Мир, где выживает сильнейший, а слабый пусть справляется как может.

Сестра убедила себя, что она – слабая, и потому ушла из жизни.

Если бы он понимал это тогда, он, может быть, сумел бы помочь ей.

Хуртиг встал с кресла, сходил на кухню. Пока он доставал из холодильника следующую бутылку пива, мысли с новой силой закрутились по кругу. Как всегда, когда он думал о сестре.

С бутылкой он вернулся в гостиную и сел за компьютер.

За первым щелчком мышью последовали еще несколько, и вскоре Хуртиг уже бездумно скользил по волнам интернета. Это как терапия. Когда он сидел за компьютером, мысли о сестре скрывались где-то у него в душе. Они будут лежать там до конца его жизни, время от времени просачиваясь на поверхность.

Если бы у нее был рак, лечение бы шло с привлечением всех ресурсов сразу, но вместо этого сестру завертело в медицинской системе, где одна рука не ведает, что творит другая. Хуртиг был уверен, что медикаменты ускорили развитие болезни.

Но настоящей проблемой было не это.

Хуртиг знал, что сестра страстно мечтала стать музыкантом или певицей, и семья поддерживала ее в этом. Но сигналы, приходящие со стороны общества, говорили: эти профессии бесперспективны. Не в них надо вкладываться. Они приходили со стороны политической системы, эти сигналы, которые распространяли профконсультанты всех мастей и которые наконец стали очевидными для всех и каждого.

Вместо того чтобы стоять на сцене, сестра зубрила экономику, которую надо зубрить, если у тебя есть способности к экономике. Все кончилось тем, что она повесилась в своей комнате в общежитии.

Только потому, что мы, все остальные, считали ее мечты не тем, во что стоит вкладываться.

Гамла Эншеде

Матч начался без пятнадцати девять, и они не успели посмотреть фильм, который она взяла в прокате. Ну и наплевать, что будет слишком поздно, подумала она. Вечер выдался счастливым, и ей не хотелось портить его препирательствами с Юханом, отправляя его спать.

Она бросила взгляд на него, лежащего на диване и едва видного под пакетами из-под чипсов, стаканчиками из-под газировки и коробочками из-под риса с мясом из какого-то из бесчисленных тайских киосков Сёдермальма. Просто не верится, сколько в него влезает, подумала она, особенно учитывая, что раньше он не любил тайскую еду. С другой стороны, он сейчас растет, вон одежда трещит по швам, и его вкусы и мысли меняются так быстро, что она не поспевает.

Его музыкальные интересы начались хип-хопом, потом вполне логично перешли к шведскому панку, какое-то время держались в опасной близости к скинхедовскому хардкору высшего градуса, после чего она, придя однажды домой, застала его слушающим Дэвида Боуи.

Жанетт улыбнулась этому воспоминанию. Звуки Space Oddity встретили ее, когда она пришла с работы, и ей сначала трудно было смириться с мыслью, что сын слушает ту же музыку, что и она сама, когда была в его возрасте.

Но сегодня вечером главное – футбол, и тут предпочтения Юхана менялись не так легко.

Он всегда болел за испанскую команду, которая сейчас заставила противников выглядеть случайными гостями в гостиной. В каждой из высших лиг у него были фавориты – всегда одни и те же, хотя ни одна команда, разумеется, не могла конкурировать с его обожаемой “Хаммарбю”. Полоски никогда не выйдут из моды, умиротворенно подумала она.

На телеэкране скоро забили первый гол. Торжествовала команда Юхана, и тот не замедлил разделить восторг игроков, вскочив с дивана.

– Yes! Ты видела? – Его лицо превратилось в одну широкую улыбку, он вскинул руку с раскрытой пятерней, и Жанетт, несколько озадаченная, ответно шлепнула его ладонь. – Класс! – Ну, – поддержала она. – Я еле успела увидеть, как они забили.

После короткой дискуссии о голе и предшествовавшей ему передаче оба погрузились в молчание, которое показалось Жанетт почти похожим на молчание с Хуртигом – молчание, в котором она чувствовала себя свободной. Она обдумывала формулировку, собираясь сказать, как она рада, что вечер удался, но только чтобы это не прозвучало слишком приторно, и тут Юхан подтвердил ее ощущения:

– Ма! Как же клево, что нам не обязательно п*здеть без остановки!

У Жанетт потеплело на сердце. Она даже не обратила внимания на сквернословие сына. Она ведь и сама не особо следит за языком. Оке не упускал случая попенять ей на это.

Момента ради она не стала бомбардировать Юхана вопросами, как обычно делала, когда они какое-то время не виделись. Может быть, ее сдержанность объяснялась тем, что она просто устала – или же слегка волновалась, общаясь с сыном.

– С тобой смотреть футбол прикольнее, чем с батей, – продолжил Юхан. – Вечно он все комментирует, и на судей бочки катит, даже когда они правы.

Жанетт не смогла удержаться от улыбки.

– Ну-ну. Согласна. Иногда мне кажется – он думает, что матчи имеют отношение к нему лично.

Наверное, это нехорошо по отношению к Оке, подумала Жанетт. Но все же это правда. К тому же она чувствовала удовлетворение от слов Юхана и знала почему. Она подумала: а не заметил ли Юхан, что они с Оке в последнее время вовлеклись в своеобразное соревнование? Родительское соревнование, где главный приз – лояльность сына. Кажется, сейчас она ведет со счетом один – ноль или даже два – ноль.

– Жалко батю, – сказал Юхан, помолчав. – Алекс не так уж хорошо к нему относится.

Три – ноль, подумала Жанетт с импульсивным злорадством, которое тут же сменилось узлом в желудке.

– Как это? В каком смысле?

– Ну-у, не знаю… – Юхан заерзал. – Она все говорит о деньгах, а он ничего не понимает, только кивает и подписывает контракты, не читая. Она ведет себя так, будто это он работает на нее, а не она на него. А разве не она на него должна работать?

– Тебе хорошо у них? – Жанетт тут же пожалела, что задала этот вопрос. Ей не хотелось снова проваливаться в роль шпионящей мамочки, но Юхан, кажется, не разозлился.

– С папой хорошо. С Алекс – нет.

То, что он иногда называл ее “ма”, ничего не значило, это шло от чистого сердца, но она заметила, что он в первый раз за вечер назвал Оке папой, а не батей.

Она решила ни о чем больше не спрашивать, да и Юхан, кажется, сказал все, что хотел, – его внимание снова захватило происходящее на экране.

Во время перерыва он помог ей убрать пустые пакеты и высыпал остатки чипсов в миску. К тому же Жанетт заметила, что, посещая туалет, он каждый раз опускал крышку стульчака. Мелкие жесты, показывающие: он хочет произвести хорошее впечатление. Быть заботливым сыном.

Мелочи, подумала она. Но, господи боже, как я люблю тебя, мой маленький Юхан, хоть ты на самом деле теперь не такой уж и маленький.

– Слушай, я… – Он как раз уселся, со смущенной улыбкой на губах.

– Да?

Юхан неловко порылся в кармане и достал черный кожаный кошелек с эмблемой клуба, поискал в отделении для купюр, нашел.

Маленький, как фотография на паспорт, снимок из тех, которые можно сделать в специальных кабинках в метро. Юхан коротко глянул на карточку и протянул ее матери.

На фотографии была симпатичная девчонка с темными взлохмаченными волосами. Девочка явно приложила все усилия, чтобы выглядеть классно.

Жанетт вопросительно взглянула на Юхана – и по блеску в его глазах поняла, что у девчонки с фотографии есть такая же карточка, только на ней Юхан.

Обсерваториелунден

София медленно шла через Обсерваториелунден, мимо старой обсерватории, давшей имя парку. Мимо нее прошел какой-то усатый мужчина в бежевом пальто, и ей вспомнился фильм “Человек на балконе”, несколько эпизодов которого разыгрывались как раз в этом месте. Там вроде играл этот Йоста Экман, подумала она.

Мужчина уселся на скамейку и вынул пакет с хлебом, намереваясь покормить птиц. София уже спускалась по Свеавэген. Она на минутку остановилась у пруда со скульптурой “Танцующая юность” и пошла дальше, к главному зданию Государственной библиотеки. Обернулась еще раз и увидела, что мужчина – вовсе не комиссар полиции Мартин Бек[130], а просто пожилой господин, да и усов у него нет. Есть подернутая сединой матросская бородка.

Люди отвлекали ее, ей казалось, что она узнает их, с иными она готова была поздороваться, поднимаясь по лестнице. Она вопросительно смотрела на них, но они либо не обращали на нее внимания, либо смущенно отворачивались.

Она вошла в просторный, ярко освещенный круглый зал, замедлила шаги и прислушалась к тишине. Время близилось к обеду, и в библиотеке было пусто. Несколько одиночек бродили, склонив голову к плечу, вдоль стеллажей с книгами, которые делали стены трехэтажного холла похожими на цилиндр изнутри.

Собрание включало в себя больше семисот тысяч томов. Здесь, в библиотеке, Софию никто не отвлекал, все были поглощены собой. Слышны были только медленные шаги, шорох бумаги, и время от времени кто-нибудь тихо закрывал книгу. София подняла голову и принялась считать: ряды, разделы на полках, книги с коричневыми корешками, с красными, зелеными, серыми, черными. Если не люди, всегда найдется еще что-нибудь, что будет тебя отвлекать. София тут же опустила глаза, тряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли, и сосредоточилась на том, что привело ее сюда.

Главным образом Софию интересовали биографии. А также старые труды о садизме и сексуальности. Она постояла перед компьютером с каталогом, чтобы уточнить, можно ли взять эти книги. Скоро выяснилось, что книги в наличии, и София направилась к информационным стойкам.

Библиотекарша оказалась женщиной лет шестидесяти, в хиджабе, скрывающем волосы и плечи. По ее темному лицу София предположила, что она откуда-то со Среднего Востока.

Чувство рассеянности вернулось. Женщина казалась знакомой. – Чем могу помочь? – Голос звучал прохладно-мягко, и София только угадывала слабый акцент вроде норрландского.

Может быть, персидский или арабский?

– Мне надо найти книгу Ричарда Лурье об Андрее Чикатило и Psychopathia Sexualis Крафта-Эбинга.

Когда женщина, не отвечая, начала набирать названия, София увидела, что один глаз у нее карий, а второй – зеленоватый. Вероятно, женщина была частично слепа. Пигментация могла измениться после повреждения. Бурное прошлое. Кто-то ее избил. – Срок аренды вашего места на придомовой парковке истек, – произнесла женщина.

София дернулась. Женщина говорила, но ее губы не двигались, а голова все еще была опущена. Странные глаза сосредоточенно смотрели на экран, а не на Софию.

Аренду надо продлить. И поставить малолитражку в гараж. Не дело, что она до сих пор на улице.

Придомовая парковка? София не помнила, когда в последний раз ездила на своей машине. Даже этого она не помнит, не говоря уж о том, где запаркована эта машина.

– Простите, вы хорошо себя чувствуете? – Женщина смотрела на нее. Зрачок поврежденного, зеленоватого глаза был намного меньше, чем в здоровом глазу. София не знала, в какой глаз ей смотреть.

– Я… Просто голова разболелась.

Она никогда раньше не видела эту женщину.

– Может, присядете? – Улыбка библиотекарши стала обеспокоенной. – Если хотите, я принесу стакан воды и таблетку от головной боли.

– Ничего страшного. – София сделала глубокий вдох. – Вы нашли книги?

Женщина кивнула и встала со стула:

– Идемте, я покажу.

Идя за бесшумно шагающей библиотекаршей, София думала о своем выздоровлении. Вот как оно протекает. Одна за другой обнаруживают себя обитающие в мозгу химеры.

Все есть только игра с личностями, которая вовлекает и людей со стороны. Ее собственное эго столь нарциссично, что она думает, будто знает всех и каждого и что каждый знает ее. Она стоит в центре мира, и ее эго – это все еще эго ребенка.

Именно так ощущалось эго Виктории Бергман, и понимать это было важно.

Она теперь понимала и то, что женщина с тугим пучком на затылке, которую она видела несколько раз, очнувшись от сна посреди тротуара, была всего лишь проекцией ее собственного эго.

Она видела свою мать, Биргитту Бергман. Видела, разумеется, одну из вытесненных в подсознание химер.

Забрав книги, она села за стол и достала блокнот, в котором делала записи накануне вечером. Двадцать страниц о ее дочери. Она решила остаться в библиотеке на час или два, чтобы продолжить работу по Мадлен, а потом уже начать Лурье и Крафт-Эбинга.

Она чувствовала, что ломается, и знала, что надо воспользоваться этим состоянием.

Станция “Т-Централен”

Жанетт сдвинула начало рабочего дня на пару часов, чтобы отвезти Юхана в школу, а потом еще и опоздала – на Гуммарсплан старая “ауди” забастовала. В который раз? Жанетт уже и со счету сбилась. Она отогнала машину на обочину, причем ей удалось даже не обозлиться на эту груду металлолома. Первым телефонным звонком дня стал звонок с просьбой прислать эвакуатор.

Спускаясь в метро, Жанетт думала о Юхане. Разойтись оказалось не так сложно, как она ожидала. В первый раз за долгое время они распрощались и у нее не осталось чувства, что между ними что-то недосказано. Конечно, ей было немного не по себе оттого, что он уезжал за границу только с Оке, но если давать волю воображению, опасность начинаешь видеть повсюду. Поездка в расцвеченный осенними красками Лондон превращается в странствие, полное автокатастроф, болезней и разбушевавшихся футбольных фанатов. Так что Жанетт почла за лучшее не беспокоиться вовсе, пока приходят обещанные эсэмэски. Одна – когда Юхан с Оке заселятся в гостиницу, одна с матча и еще одна – когда они приземлятся в аэропорту Арланда.

Когда поезд подошел к перрону, мысли Жанетт переключились на девочку Юхана, и она улыбнулась. Жанетт не терпелось посмотреть на нее.

Когда она садилась в поезд, зазвонил телефон. Звонил Хуртиг, и Жанетт тут же припомнила, что он рассказывал накануне о своей сестре. Вот черт, ну и трагедия. Больше ничего и не скажешь. Какая же я бездушная.

Жанетт села на свободное место у окна в конце вагона и ответила на звонок.

Хуртиг сказал, что Биллинг официально объявил Вигго Дюрера в розыск и адвокату теперь труднее будет покинуть страну. Андрич, со своей стороны, сообщил: лаборатория надеется получить профиль ДНК из проб, взятых в квартире Ульрики Вендин, быстрее чем за обычные две недели.

– Отлично. Что-то еще?

– Ну, можно и так сказать. У меня две новости, и обе убийственные.

– Давай. – Жанетт по голосу слышала, что Хуртиг взвинчен до предела.

– Примерно когда мы с тобой были у Дюрера на Хундуддене, Шарлотта Сильверберг покончила с собой.

У Жанетт как будто заложило уши. Она больше не слышала, как грохочет старый вагон, и судорожно сжала телефон.

– Что ты сказал?

Хуртиг стал рассказывать более подробно:

– Финский паром “Синдирелла”, в ночь на вчера. Несколько свидетелей говорят, что Шарлотта Сильверберг была на палубе одна. У поручней она сняла сапоги, влезла на ограждение и спрыгнула в воду. Свидетели не успели вмешаться, но они вызвали спасателей.

Голос из динамика объявил: следующая станция “Т-Централен”. Жанетт пыталась переварить услышанное от Хуртига. Нет, подумала она. Только не еще одно самоубийство. – Ты сказал – было несколько свидетелей?

– Да. Никто из них не сомневается: Шарлотта Сильверберг покончила с собой. Спасатели нашли тело рано утром.

Жанетт с трудом воспринимала слова Хуртига. Значит, ясно как божий день: самоубийство. Сначала Линнея Лундстрём, теперь – вот это. Еще одна семья, которая истребила сама себя.

И все же ее одолевали сомнения.

– Отправь кого-нибудь в судоходную компанию попросить списки пассажиров, – сказала Жанетт. Поезд остановился, и она встала.

– Списки пассажиров? – У Хуртига был удивленный голос. – Зачем? Я же сказал…

– Самоубийство, да. Но как по-твоему – люди вроде Шарлотты Сильверберг способны на самоубийство? – Жанетт вышла на перрон и направилась к лестницам, ведущим вниз, на синюю линию. – Когда мы в последний раз ее видели, перед нами была дамочка, которая, какой бы у нее там ни был характер, собиралась уехать и приятно провести время за парой бокалов вина, любуясь на своего кумира Бьёрна Ранелида. А вдруг на корабле произошло что-то, что заставило Шарлотту Сильверберг принять роковое решение?

– Не знаю, – смущенно сказал Хуртиг. – Моя сестра тоже не была, как ты выражаешься, из людей, способных на самоубийство, а в этом случае у нас еще дюжина свидетелей на корабле, и все твердят, что произошло именно самоубийство.

Жанетт встала на первую ступеньку и оперлась о перила.

– Прости, я выразилась неуклюже. – Ладно, подумала она. Кажется, меня понесло. – Да, ты прав. Погодим с судовой компанией. Ты говорил, у тебя еще одна новость?

Слушая Хуртига, она почти бежала сквозь толпу на лестнице.

То, что он рассказал, означало: все остальное им придется отложить в сторону.

Переход с зеленой линии на синюю казался бесконечным. Жанетт прибавила шагу, торопясь по соединяющему линии поездов пассажирскому конвейеру. Колотилось сердце, в ушах снова чувствовалось давление, а пульс стучал в такт с ритмичным шумом, с которым эскалатор ехал вниз, к перрону синей линии. Когда переход наконец закончился, Жанетт бросилась бежать по перрону и как раз успела на уходящий поезд. Протиснувшись к двери, она прислонилась к плексигласу над сиденьями справа.

Ее разыскивал некто Иван Ловинский, сотрудник украинского Интерпола. Звонок украинца касался пропавшего без вести человека.

В досье на убитых мальчиков-иммигрантов, которое Жанетт отправила в Интерпол почти полгода назад, обнаружилось совпадение. Совпадение касалось ДНК.

Мариабергет

София решила пройти весь путь до кабинета пешком. Возле Слюссена она выбрала обходную дорогу на Мариабергет, вдоль старого подъемника.

Тяжелая сумка с книгами била ее по бедру, когда она поднималась по булыжникам Тавастгатан. На углу Белльмансгатан она решила зайти в “Бишопс Армс”, чтобы за поздним ланчем полистать книги.

Блокнот с записями о Мадлен она пока не будет доставать, хотя бы до завтра. За время сидения в библиотеке текст увеличился еще на десять страниц, и надо было дать ему отлежаться, прежде чем перечи тывать.

Возле британского паба стояла группка людей, оживленно жестикулировавших, пока один из них фотографировал вход и фасад. Слышалась немецкая речь. Когда София с извиняющейся улыбкой протолкалась к двери, одна из женщин выдохнула:

– Fantastisch, so war das dann hier?[131]

– Ja, hier ist es gewesen[132], – ответила София на своем корявом школьном немецком, потом открыла дверь и вошла, не зная, о чем ее спросили.

Что-то связанное с Карлом Микаэлем Белльманом?[133]

Заказав блюдо дня, София села подальше от посторонних глаз. В ожидании заказа она принялась листать книгу о русском серийном убийце Андрее Чикатило, но ее тут же смутило ошибочное заглавие “Массовый убийца”. Массовый убийца – это, например, Сталин или Гитлер. Тот, кто убивал не по велению примитивных инстинктов, а по идеологическим причинам, кто наладил индустрию массового истребления людей. Чикатило убивал по одному человеку за один долгий, зверски жестокий эпизод.

В каждой второй главе говорилось о милиционерах, раскрывших в конце концов убийства более чем пятидесяти человек, и София решила перескакивать эти главы. Она хотела знать, как был устроен Чикатило, а не читать о работе милиции. К своему разочарованию, она очень скоро констатировала, что книга содержит главным образом поверхностные сведения о том, как происходили убийства, и порожденные фантазией автора спекуляции о возможном ходе мыслей маньяка. Сколько-нибудь глубокий психологический анализ отсутствовал.

И все же она нашла несколько интересных мыслей. Поборов искушение вырвать страницы, она просто загнула уголком те из них, к которым собиралась вернуться, когда до конца оформятся ее собственные идеи. Человеком, который не умел держать в узде свои импульсы и действовал бесцеремонно, была Виктория. София же аккуратна и способна контролировать себя, подумала она, чувствуя, как натирают туфли. За все надо платить.

Когда официант принес блюдо, она решила заказать пиво. Съев несколько ложек, София поняла, что не голодна, и тут в зал вошла та немецкая компания. Немцы уселись за соседний столик. Женщина, заговорившая с Софией, узнала ее и кивнула:

– Sie müssen stolz auf ihn sein?[134]

– Ja, sehr stolz[135], – ответила София, понятия не имея, чего женщина хочет от нее.

Она отодвинула тарелку и снова раскрыла книгу о Чикатило. Почитав какое-то время, она начала видеть алгоритм, который ей захотелось обсудить с Жанетт. Сделав несколько пометок на полях, она взялась за телефон. Жанетт ответила почти сразу.

Говорить было особенно не о чем, София хотела только удостовериться, что Жанетт не забыла об их встрече. Едва услышав голос Жанетт, София поняла, как ей не хватало подруги.

Жанетт не забыла, что они встречаются, но голос у нее был несколько напряженный. София предположила, что Жанетт очень занята, и потому решила быть немногословной.

– Значит, заезжай ко мне, – заключила она. – Потом завалимся в мой любимый кабак, выпьем по паре бокалов пива, поговорим о работе. А когда закончим, возьмем такси и поедем к тебе. О’кей?

– И поговорим о чем-нибудь, кроме работы, – рассмеялась Жанетт. – Договорились. Обнимаю.

Только не ко мне, подумала София. Стены квартиры все еще покрывали записи Виктории, ее газетные вырезки и рисунки.

Надо скорее этим заняться. Сжечь все подчистую.

София отложила биографию Чикатило и взяла старый обзор по садизму и сексуальности. Книга, несмотря на свой возраст, была в поразительно хорошем состоянии, и София быстро поняла, почему Psychopathia Sexualis оказалась написана на устаревшем обстоятельном английском, через который трудно было продираться. Через полчаса София убедилась, что книга в основном бесполезная, не только потому, что непонятна, но и потому, что содержит устаревшие выводы. Сама она раскусила Фрейда еще лет в семнадцать и с тех пор всегда скептически относилась к символическому мышлению и теориям, которые не подвергаются сомнению. А если учесть, что все эти теоретики, писавшие о женской эмоциональности, были мужчинами с, мягко выражаясь, сложными чувствами, она дисквалифицировала их. Это отношение она сохранила навсегда, и до сих пор у нее не было причины его пересматривать.

А вот взгляды Фрейда на либидо, жизненную энергию и половой инстинкт она считала актуальными по сей день и интересными. Либидо, агрессия как главный инстинкт человека.

Желание, вожделение, инстинкт и потребности в комбинации с насилием.

София закрыла книгу, поднялась и подошла к стойке, чтобы рассчитаться. Протянула бармену пару купюр. – Кто это? – спросила она, кивая на компанию немцев. – Немцы? – рассмеялся бармен, отсчитывая сдачу. – Выбрались на прогулку “По следам великого”. Они как ненормальные из анекдотов про него.

– Великий?

– Да, именно. – Бармен неуверенно улыбнулся. – Бард, как его сейчас называют. Я-то сам слишком молод, чтобы помнить его.

Слишком молод, чтобы помнить Белльмана? София покачала головой.

Выйдя из “Бишопс Армс”, она снова взяла блокнот. Задумалась о Мадлен и, идя по булыжникам, написала несколько строк.

Слова почти невозможно было прочитать.

“Мадлен – сестра своей матери, а ее отец является также ее дедом; она имеет право ненавидеть его больше всех на свете. Если бы я не знала, что сожгла дом на Вермдё сама, я была бы склонна считать, что это сделала Мадлен”.

Бергсгатан

Йенс Хуртиг сидел на стуле за столом напротив Жанетт и с возрастающим интересом следил за разговором, который она вела по громкой связи с Иваном Ловинским из украинского Интерпола.

Первый труп из дела об убитых мальчиках обрел имя и биографию, хоть и трагичную. Вскоре останки бедняги перевезут на родину, в поселок под Киевом.

Шварц с Олундом слушали, стоя в дверях. Ловинский производил впечатление человека резкого, но симпатичного. Слушая, как он коротко отвечает на вопросы Жанетт, Хуртиг вспоминал своего отца. Украинец походил на него не только немногословными рублеными фразами, но и глубоким басом и акцентом – те же твердые согласные, те же интонации были у отца, когда тому – весьма нечасто – случалось гово рить вслух.

– Where did he disappear?[136] – Жанетт пришлось повторить вопрос, так как она не расслышала названия станции киевского метро, на которой обычно бывал мальчик и где его видели в последний раз.

– Syrets. Syrets station. Near Babi Yar. Never mind. I send you acts[137].

– Очень интересно, – хмыкнул Шварц. – Пропал на станции метро в одной стране мира, отыскался – возле метро другой страны. Хотя, конечно, в подпорченном виде.

Взгляд, который Жанетт метнула на Шварца, заставил его умолкнуть, и он решил, что пора убраться. Шварц слегка потянул Олунда за рукав свитера и что-то прошептал ему на ухо, после чего оба скрылись за дверью. Хуртиг поразился, как вообще Шварц сумел получить полицейский жетон.

– You said that there were two persons missing from Syrets station. Two boys, both child prostitutes. Brothers. Itkul and Karakul Zumbajev. Is that correct?[138]

– Correct[139], – ответил Ловинский.

Долгое молчание. Хуртиг предположил, что Жанетт ждет подробного ответа, но она вместо этого спросила:

– Karakul is still missing?[140]

– Yes, – прозвучал ответ Ловинского.

– And their connections to… Sorry, I didn’t get it correct. Kyso…[141]

– Kyzylorda region. Parents are gypsies from region in South Kazakhstan.

Brothers born outside Kiev. Get it?[142]

– Yes… – Жанетт записывала, наморщив лоб.

– So, – произнес Ловинский, и Хуртиг подумал: сказал – будто зевнул. – Duty calls. Keep in contact?[143]

– Of course. And don’t forget the phantom image. Thank you[144].

– You will have our identikit in two hours. Thank you, miss Killberg[145].

В телефоне щелкнуло, когда Ловинский положил трубку.

– Киллберг, – улыбнулся Хуртиг. – Если он считает, что твоя фамилия произносится так, то, наверное, думает: ну и фамилия, учитывая твою профессию.

Жанетт или сделала вид, что не заметила шутки, или же ее мысли были заняты чем-то другим. Когда она так сосредоточенна, до нее трудно достучаться, подумал Хуртиг и посмотрел на часы. Обеденное время давно миновало.

– Может, пойдем пожуем что-нибудь? Что скажешь? Я зверски хочу есть.

Жанетт покачала головой:

– Нет, сейчас не могу. Я после еды плохо соображаю. Но прогуляюсь с удовольствием. И погода отличная.

Через пять минут они шли по Бергсгатан к Кунгсхольмской церкви. Жанетт с головой ушла в свои мысли, и после нескольких безрезультатных попыток Хуртига завязать разговор они свернули на перпендикулярную улицу, на которой находилась кебабная.

Хуртиг вздрогнул от холода. Потирая руки, чтобы восстановить кровообращение, он почувствовал себя старым. Раньше он так не мерз, а единственным способом согреться для него был горячий душ. Но ведь душ прямо сейчас не примешь.

Стоявший у входа в кебабную старик выпиливал из ненастроенной скрипки популярные шлягеры, и Хуртига восхитило, что в такой холод у него не мерзнут пальцы. Музыка звучала не особо приятно, но Хуртиг сунул двадцатку в картонный стаканчик у ног музыканта.

Жанетт даже не заметила старика со скрипкой. Она с сосредоточенным видом закурила и осталась на улице, а Хуртиг вошел и заказал большую порцию кебаба из ягненка с жареной картошкой. В животе заурчало, когда продавец уложил еду в пакет.

– Значит… – сказал Хуртиг, снова выйдя на улицу. – Так как я, в отличие от тебя, не могу думать на пустой желудок, может, расскажешь мне, куда, по-твоему, нам двигаться дальше? – Он открыл пакет, развернул фольгу и откусил от питы. Они пошли дальше, оставляя “Зиму” Вивальди за спиной.

– Кое-что меня сильно удивляет, – начала Жанетт. – И понять это мне помог идиотский комментарий Шварца.

– Я пока плохо улавливаю. Успел съесть только помидор и немного салата.

– Мальчик пропал и был найден на станции метро. По-твоему, это случайность? – Честно говоря, не знаю.

– Поешь мяса, тогда, может, сообразишь. Сам же всегда говоришь: надо есть мясо, а то мозг голодает. – Жанетт толкнула его, усмехнулась. – Я думаю так, – продолжила она. – Похитил мальчика на станции в Киеве и подбросил его труп в Стокгольме один и тот же человек. И я полагаю, что этот человек – либо частый гость в Восточной Европе, либо родился там. Знаком со средой.

Знает, что делает.

– С чего ты так уверена…

– Я не уверена. Я сказала, что думаю так, а не знаю наверняка. Хуртиг добрался до мяса.

– Ловинский говорил, что пропали двое братьев-цыган из Казахстана, – проговорил он с набитым ртом, – один из которых – наш мальчик, а второй все еще числится пропавшим. Какие у тебя мысли на этот счет?

– Двое цыганят, десяти и двенадцати лет, родились в Украине. Родители – из Казахстана. Дети зарабатывали деньги для семьи, и в том числе проституцией. Думаю, что второй мальчик тоже погиб и лежит сейчас где-нибудь в Стокгольме, ждет, когда его найдут.

– Скорее всего так, – признал Хуртиг. – А что ты думаешь про фоторобот? Чего нам от него ждать?

Жанетт пожала плечами:

– Я бы на него не слишком рассчитывала. Изображение конструировали по показаниям одного-единственного свидетеля, который, возможно, видел того, кто уводил мальчиков с собой. И свидетель – слепая на один глаз восьмилетняя девочка, которая не смогла определить возраст этого человека. Ты же помнишь, что сказал Ловинский? На одном допросе девочка объявила – сорок лет, на втором – что он был ужасно старый, а мы с тобой оба знаем, что дети редко правильно определяют возраст и на их слова не стоит полагаться.

С этим Хуртиг согласился. Когда он ходил в начальную школу, мальчишки из пятого-шестого классов казались ему взрослыми. – Но есть и кое-что интересное, – подмигнув, добавила Жанетт. – Изображение будет у нас на столе через пару часов.

Кое-что интересное? Очень мягко сказано. Хуртиг знал, что она взбудоражена не меньше его.

Перед тем как войти в управление, он выбросил остатки кебаба в мусорный бак, а входя в лифт, открыл коробку с картошкой. У Жанетт зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, она расплылась в улыбке.

– Привет. Как дела?

Хуртиг понял, что звонит София Цеттерлунд. Он наблюдал за мимикой Жанетт. Вот черт, да она же влюблена, подумал он.

Жанетт несколько раз нажала на кнопку, как будто от этого лифт мог перепрыгнуть пару этажей и поехать быстрее. – Именно. Отлично. Моя машина сдохла, так что поеду на метро до Мариаторгет и захвачу тебя, а там посмотрим, что будет дальше.

Хуртиг предположил, что они собираются поужинать где-нибудь, а потом отправиться к Жанетт в Гамла Эншеде. Пока Юхан в Лондоне с Оке, в их распоряжении будет весь дом.

К тому же сегодня пятница, так что они еще и пропустят по стаканчику.

– И поговорим о чем-нибудь, кроме работы, – рассмеялась Жанетт. – Договорились. Обнимаю.

Хуртиг жадно жевал картошку. Лифт прозвонил, и двери открылись. Жанетт сунула телефон в карман куртки и задумчиво посмотрела на напарника.

– Кажется, у меня роман с Софией, – произнесла она, к его изумлению.

Мыльный дворец

София больше двух часов просидела за столом и дополнила прочитанное об Андрее Чикатило кое-какими материалами из интернета. Заглянула она и в книги, стоявшие в ее рабочем шкафу. Теперь она могла свести воедино материалы, которые могли оказаться интересными для Жанетт.

За десять с небольшим лет Чикатило лишил жизни более пятидесяти человек в Восточном Причерноморье, на юге Украины и в России. Он убивал и мальчиков, и девочек; мальчиков, почти всех без исключения, кастрировал. У некоторых жертв съедал части тела.

София заглянула в свои записи.

Крайняя степень преступного самосознания. Каннибализм.

Кастрация.

Потребность быть увиденным.

“Почему он не прятал свои жертвы получше?” – подумала она, имея в виду и Чикатило, и стокгольмского убийцу. На этот вопрос никто так и не смог ответить.

София считала, что убийца хочет сообщить о своем позоре. Может быть, в этом есть некое противоречие, но тот, кем руководят столь странные сексуальные импульсы, вероятно, в детские годы от кого-то узнал, что он не такой, как все, что он извращенец. Продемонстрировать свой позор публично означает не только продемонстрировать раскаяние, это и поиск контакта с миром. Насчет кастрации у Софии тоже были кое-какие идеи, которые она надеялась донести до Жанетт.

София посмотрела на часы в углу экрана. Меньше чем через час, подумала она.

Она сознавала, как трудно может оказаться убедить Жанетт в правильности этих выводов. Не исключено, что осмысление их будет болезненным.

Когда Чикатило убивал женщин, он поедал их матки. На убитых в Стокгольме мальчиках-иммигрантах не было признаков каннибализма, но половые органы отсутствовали. Теория Софии еще не до конца оформилась. Надо продумать ее еще дважды, прежде чем обсуждать с Жанетт, чтобы не испортить вечер.

Чтение о Чикатило было тошнотворным, и София решила расположить детали по порядку.

Каннибализм, подумала она и посмотрела на пустой стул по другую сторону стола.

Ей вспомнилось, как она пару раз сидела здесь, обсуждая это явление с Самуэлем Баи, малолетним солдатом из Сьерра-Леоне, который весной ходил к ней на терапию. Самуэль воевал в повстанческом отряде и рассказывал, что они практиковали каннибализм, чтобы осквернить и унизить врага, но там был и ритуальный аспект.

Съесть сердце – способ присвоить себе силу врага.

Что еще он говорил?

Внезапно вернулась головная боль – та же ноющая боль, что и несколько часов назад. Мушки перед глазами, резкие штрихи, от которых зрение теряло фокус. Эпилептическая мигрень. На этот раз приступ длился с полминуты.

София подошла к картотеке с историями болезни. Отперла, быстро нашла карту Самуэля и, прихватив ее, вернулась за стол.

Открыв папку, она увидела, что там содержится один-единственный лист. Почитав записи, София поняла, что они сделаны во время первого, зондирующего разговора. Еще там было несколько строчек, оставшихся от двух последующих встреч.

От остальных сеансов – ничего.

София достала календарь, где отмечала встречи с клиентами.

В мае Самуэль приходил девять раз. В июне, июле и августе юноша пунктуально, без исключений, являлся к ней дважды в неделю. Из ее записей со всей очевидностью следовало, что Самуэль был у нее в общей сложности сорок пять раз. София знала, что все правильно и пересчитывать не нужно. К тому же она знала, что посещения в пятнадцати случаях пришлись на понедельник, в десяти – на вторник, а семь и восемь – соответственно на среду и четверг. В пятницу они встречались всего пять раз.

София закрыла ежедневник и вышла к Анн-Бритт.

Секретаршу она застала в разгар поливки цветов – та стояла на стуле, пытаясь дотянуться до кашпо, висящего на окне. – Вот ёлки, – пробормотала Анн-Бритт, поняв, что неправильно оценила впитывающие способности свисающего из горшка папоротника, и глядя, как вода рекой льется по подоконнику и дальше на пол.

София с интересом наблюдала, как эта не в меру пышная и в другое время довольно флегматичная дама спрыгивает со стула с удивительной ловкостью, поворачивается и обнаруживает, что она не одна.

– А, так вы стоите тут и подсматриваете! – И секретарша оправила юбку.

София сходила на кухню и принесла ей тряпку.

– Будьте добры, проверьте, пожалуйста, сколько раз у меня был Самуэль Баи, – попросила она. – По-моему, я забыла отправить счет социальной службе Хессельбю.

– Ничего вы не забыли. – Анн-Бритт удивленно наморщила лоб. – Они заплатили.

– Ладно. Но сколько раз он был у меня?

– Три. – Анн-Бритт принялась вытирать воду на полу. – Вы отказались работать с ним, после того как он напал на вас. Разве не помните?

Головная боль обрушилась на Софию с новой силой, и в эту же минуту она краем глаза увидела, как в дверь входит Жанетт.

Бундегатан

– Прости, что опоздала, – сказала Жанетт, обнимая ее. – Черт знает что за день был.

София словно оцепенела. В ушах у нее все еще звучали слова Анн-Бритт.

“Три. Вы отказались работать с ним, после того как он напал на вас. Разве не помните?”

Нет, София этого не помнила. Она понятия не имела, что тогда случилось. Все разваливалось на куски и в то же время собиралось воедино.

София видела Самуэля Баи как сейчас. Встречу за встречей он сидел перед ней, рассказывая о своем детстве в Сьерра-Леоне и о насилии, которое он совершал. Чтобы вызвать одну из многих его внутренних личностей, она дала ему миниатюрную модель мотоцикла, одолжив ее у зубного врача Юханссона из соседнего кабинета.

Модель покрытого красным лаком “Харли-Дэвидсона” 1959 года.

Когда Баи увидел мотоцикл, его как подменили. Он ударил ее и…

Лишь теперь воспоминание вернулось полностью.

…поднял ее обеими руками, схватив за шею, словно куклу. Животом она ощутила его влажный пенис. Он сунул язык ей в рот, потом облизал нос и глаза. Его моча была красной, и она подумала, что он ел свеклу.

Но это был не Самуэль. Это кто-то другой, в каком-то другом месте. София поняла, что воспоминания смешались, и одно оказалось составленным из многих. Миллионы молекул воды соединились в один снежный шар.

София ощущала руки Жанетт, обнимающие ее, чувствовала тепло ее щеки. Кожу на коже, близкое присутствие другого человека.

Тортик, подумала она. В ушах прозвучал голос матери.

Два яйца, стакан сахара, четыре столовые ложки какао, две чайные ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки, пол чайной ложки соли.

– Прости, что опоздала, черт знает что за день был.

София одновременно слышала слова Жанетт и видела, как Анн-Бритт вытирает что-то на полу.

– Ничего, – ответила она, высвободилась из объятий и повернулась к секретарше. – Что вы делаете?

Анн-Бритт удивленно обернулась, однако лишь молча покачала головой. Реальность возвращалась, поле зрения расширилось, слух снова стал нормальным, а пульс понизился. София посмотрела на секретаршу.

– Я ухожу. Увидимся завтра, – сказала она и потянула Жанетт к двери.

Анн-Бритт кивнула, отвернулась и снова стала вытирать воду, вылившуюся из цветочного горшка. София и Жанетт направились к лифту.

Когда двери закрылись и лифт пошел вниз, Жанетт шагнула к Софии, взяла ее лицо в ладони и поцеловала ее.

Поначалу София растерялась и замерла, но понемногу по телу растеклось спокойствие, София расслабилась, закрыла глаза и ответила на поцелуй. Через мгновение все перестало быть. Голова сделалась пустой, и София ощутила только, как остановился лифт и как их губы разъединились. Это почти напоминало счастье.

“Что это было?” – подумала она.

Все произошло так быстро.

Сначала она сидела за столом, потом просматривала карту Самуэля Баи, а потом Анн-Бритт сказала, что он был у нее всего три раза. А дальше пришла Жанетт и поцеловала ее.

София посмотрела на часы. Один час?

Подумав, она довольно скоро пришла к выводу, что провалов в памяти не было. Час, который только что пролетел, ощущался, словно пущенный в ускоренной перемотке, а поцелуй Жанетт сработал как кнопка остановки. Теперь София снова дышала спокойно.

“Три раза?” – подумала она, зная теперь, что это правда.

Теперь она ясно помнила эти три встречи с Самюэлем Баи.

Не больше.

Другие воспоминания были ложными или пришли из времени, когда она работала в ЮНИСЕФ в Сьерра-Леоне. Все прояснилось, и София улыбнулась Жанетт:

– Как я рада, что ты пришла.

Прогулка на другую сторону Сёдера напоминала путь Лунатика.

Обходная дорога полукругом, от Сведенборгсгатан до станции “Сёдра”, потом вниз до Рингвэген, мимо отеля “Кларион”, крюк на север, до Ренстирнас-гата и вниз до скал Вита Бергена.

В воздухе пахло бабьим летом. Они поднимались по Бундегатан, направляясь к Harvest Home, местному кабачку, где она в первый раз услышала голос Жанетт.

“Меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции. Я разговариваю с Софией Цеттерлунд?”

Звонок касался Карла Лундстрёма, и София сослалась на врачебную тайну. Их первый разговор был натянутым и прохладным, но теперь София была рада, что он не оказался единственным. – Мне так тебя не хватало. – Голос Жанетт шептал в ухо, руки вокруг талии, легкий поцелуй на шее. Тепло ее дыхания. – На работе дело начинает двигаться, – добавила она, помолчав. – Идентифицировали мальчика, которого мы нашли на Турильдсплан. Несколько часов назад звонил полицейский из Киева, он рассказал, что ДНК совпали. Мальчика зовут Иткул, он один из двух пропавших без вести братьев.

София чувствовала приятный покой. Она была ломкой, открытой всему, что говорилось, и готовой к тому, что Виктория начнет реагировать, но даже это знание не умаляло ее спокойствия.

Пора ослабить оборону и просто дать всему быть.

– А второй брат? – спросила София, хотя была уверена, что мальчик мертв.

– Его зовут Каракул, и его все еще не нашли.

– Похоже на торговлю людьми, – заметила София. По ее мнению, второй брат тоже мог оказаться жертвой садиста. Его мог убить кто-то, кто своим первым убийством открыл, что обрел наконец контроль над своей жизнью, – и после этого уже не смог прекратить убивать.

– Братья занимались проституцией, – выдохнула Жанетт и замолчала, но София поняла, что она имела в виду. Она видела ход событий яснее, чем если бы кто-нибудь ей о нем рассказывал. София прочитала сотни статей на эту тему. Когда они с Жанетт наконец усядутся за столик в ресторане, она объяснит Жанетт, как устроены такие убийцы.

Снова рука на талии, снова теплое дыхание Жанетт.

– У нас есть фоторобот, – сказала она. – Но я мало на что надеюсь. Свидетель – восьмилетняя девочка, слепая на один глаз, и точность изображения, как бы сказать… нулевая? Я даже сейчас не могу вызвать изображение в памяти, хотя пялилась на него несколько часов после обеда.

София кивнула. Сама она во время работы над психологическим профилем не видела перед собой никаких лиц. Только светлое пятно. Убийцы такого типа остаются лишенными лица до тех пор, пока их не поймают, и выглядеть они могут как угодно, как любой человек с улицы.

– Дальше у нас Карл Лундстрём и Пер-Ула Сильверберг, – продолжала Жанетт. – Мы знаем, кто их убил. Это Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Они же убили бродяжку, которая жила в пещере, утопили Юнатана Седера, а потом застрелили его мать, Регину. Обе женщины покончили с собой, ты скоро прочитаешь о них в газетах. И все так или иначе замешанные в это дело посещали школу в Сигтуне.

“Тишина! Добро пожаловать в Гуманитарную школу Сигтуны.

Я посланница студенческого союза. И чтобы стать его полноправными членами, вы должны отведать приветственного дара высокочтимого ректора нашей школы”.

София что-то ответила Жанетт, не слыша собственного голоса. Кажется, что-то вроде того, что она не удивлена. Что было неправдой.

Ханна и Йессика? София понимала, что надо реагировать эмоциональнее, но чувствовала только пустоту, происходящую от того, что – не сходится. Виктория знала Ханну и Йессику, обе они – не убийцы. Они безвольные “девочки с собачками”, и Жанетт тут определенно ошибалась, но София не могла сказать ей об этом.

Пока не могла.

– Откуда вы знаете, что убийцы – эти двое?

Софии показалось, что в глазах Жанетт мелькнуло сомнение.

– Есть кое-что. Среди прочего – фотография, на которой Ханна Эстлунд топит Юнатана Седера в бассейне. У женщины особая примета – отсутствует безымянный палец на правой руке.

София знала, что это правда. Ханну укусила ее собственная собака, и палец пришлось ампутировать.

И все-таки… Констатация Жанетт выглядела несколько заученной.

На этот раз инициативу с поцелуем проявила София. Они остановились у ворот на Бундегатан, и руки Жанетт скользнули Софии под плащ.

– Так-то мы обсуждаем работу?

– Просто небольшая пауза, – улыбнулась София.

Они еще постояли в воротах, в ауре тепла своих тел.

Какое освобождение может дать физическая близость. Еще пять минут назад мысли были рассеянными, а теперь собрались в новую, более ясную конструкцию.

– Идем, – сказала наконец Жанетт. – Я хочу есть, не обедала сегодня.

Когда она подошли к ресторанчику, солнце уже висело низко, и тени от домов стали длиннее.

Сидеть на улице им показалось холодно, хотя несколько заядлых курильщиков дрожали под навесом, и они вошли в зал.

Открывая дверь, Жанетт серьезно взглянула на Софию.

– Шарлотта Сильверберг покончила с собой, – сказала она. – Несколько человек видели, как она спрыгнула с финского парома позавчера поздно вечером. Кажется, все в этой истории заканчивают безвременной смертью. Пока в живых осталась только Аннет Лундстрём, и мы обе знаем, что с ней.

Входя в застекленную дверь, София не думала ни об Аннет, ни о Шарлотте.

Она думала о Мадлен.

Которая ненавидит своих родителей и которая… Ее мысли перебила Жанетт.

– Что меня больше всего бесит в этой истории, – проговорила она, снимая куртку, – так это что у меня так и не было возможности встретиться с Викторией Бергман.

София ощутила, как съеживается на ней кожа.

– Хотя был один довольно странный разговор.

“Здравствуйте, меня зовут Жанетт Чильберг, я из стокгольмской полиции.

Ваш телефон дал мне адвокат вашего отца, который интересуется, не согласитесь ли вы выступить на предстоящем судебном процессе”.

– А что там было странного? – спросила София.

– Ей разрешили защиту персональных данных, и она исчезла из всех реестров. Но зато я встретилась с ее старым психологом.

София уже знала, что сейчас скажет Жанетт.

– Странно, что пока мы не виделись, мне не пришло в голову сказать это тебе по телефону. Психолога Виктории зовут так же, как тебя, она живет в доме для престарелых в Мидсоммаркрансене.

прошлое

Walk in silence, don’t walk away in silence.

See the danger, always danger.

Endless talking, life rebuilding.

Don’t walk away[146].

В последний раз. Расставание, их последняя встреча.

Будь все так, как она хочет, она продолжила бы и дальше ходить к ней, но принятое ею решение требовало идти наперекор этому желанию.

Виктория Бергман больше не могла встречаться с Софией Цеттерлунд.

Она постучала, но вошла, не дожидаясь ответа. София, сидевшая в гостиной с вязаньем, подняла на нее глаза. Глаза казались усталыми. Может быть, София, как и она сама, не спала сегодня ночью, может быть, она тоже думала о сепарации.

Последняя встреча. Потом – ничего. Она понимала, что у нее развилась зависимость от Софии и что расставание может оказаться болезненным.

Все равно что на таблетках сидеть, подумала она. София – это наркотик. А может, я тоже наркотик – для нее?

Критики психотерапии часто называют отношения между клиентом и терапевтом фиктивными или неестественными, но Виктория знала, что все эти разговоры – ерунда собачья, по крайней мере если исходить из того, что терапевт хорошо справляется со своей работой. В ее случае ответ прост. Отношения между ней и ее терапевтом не фиктивные – они настолько честные, насколько только могут быть честными отношения между людьми. Но в них есть и зависимость.

Улыбка Софии была такой же усталой, как ее глаза. Она отложила вязанье и жестом пригласила Викторию сесть на диван.

– Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. На сколько мне можно остаться?

– На час, как мы и договаривались. – София подозрительно глянула на нее. – Встретиться предложила ты, и ты просила меня обещать, что я не буду пытаться уговорить тебя изменить решение. Этот момент ты сформулировала очень четко. – Я знаю. – Виктория села на диван, как можно дальше от Софии. Я приняла правильное решение, подумала она. Это в последний раз, так и должно быть.

Кое-что ее смущало. Вскоре у нее в руках будет решение суда Накки, и Виктория Бергман перестанет существовать. Какая-то часть ее знала, что она еще не до конца разобралась с собой, что Виктория не исчезнет потому только, что она перестала существовать юридически, документ не может стереть плоть и кровь. Другая ее часть знала, что это единственно верное решение, ее единственный шанс начать все сначала, исцелиться.

Стать другой, подумала Виктория. Стать, как ты. Она бросила быстрый взгляд на психолога.

– Есть кое-что, что мы никогда не проговаривали, – начала София. – И так как это наша последняя беседа, я бы хотела… – Я знаю, что вы имеете в виду. То, что случилось в Копенгагене.

И в Ольбурге.

София кивнула:

– Не хочешь рассказать?

Виктория не знала, с чего начать.

– Вы знаете, что летом я родила ребенка, – заговорила она.

София поощрительно смотрела на нее. – В больнице в Ольбурге…

Ребенка ей родила Рептилия. Рептилия, которая держала боль в себе и не издала почти ни звука во время родов. Рептилия, которая вытолкнула из себя яйцо, а потом скорчилась, чтобы зализать раны.

– Сверток с желтухой, который врачи положили в кувез, – продолжила Виктория. – Разумеется, у нее были пороки в развитии – ведь ее отцом был он, а матерью – я.

В горле встал знакомый ком. Только бы не заплакать, подумала она и выдернула несколько ниток из дыры на джинсах. Гнать эти мысли. Инцест не обязательно означает болезни и уродства. Алкоголь в этом смысле куда хуже. Но есть и неявные повреждения – те, которых не видят доктора.

Черт, почему София молчит? Только Глаза требовательно смотрят на нее. Продолжай рассказывать, говорят они. Но она могла только думать о том, что стоило бы сказать, слова не выходили из нее.

– Почему ты не хочешь рассказывать? – спросила наконец София.

Все стало ясно в тот момент, когда она уронила ее на пол.

Да забудь же ее. Забудь Мадлен. Она просто яйцо в голубой пижаме.

– А что мне говорить? – Виктория почувствовала, как внутри закипает освобождающая злость. Лучше, чем тревога, лучше, чем стыд. – Эти суки стащили моего ребенка. Накачали меня наркотиками, приволокли к какому-то коновалу из копенгагенской больницы и заставили подписать гору бумажек. Вигго все это устроил. Бумагу, что в Швеции меня признали недееспособной, бумагу, что Бенгт – мой опекун, бумагу, что ребенок родился на четыре недели раньше срока, то есть до моего совершеннолетия. Обеспечили себе двойную защиту со всех сторон этими бумажками. Если бы я стала утверждать, что была совершеннолетней, когда родила ребенка, – у них есть бумажка о моей недееспособности. Если бы я посмела утверждать, что Мадлен родилась в день, когда она родилась на самом деле, они бы помахали другой, где сказано – она родилась на четыре недели раньше, когда я была еще несовершеннолетней. Все эти херовы бумажки исчерканы чудными авторитетными фамилиями, которые никто не поставил бы под сомнение. Теперь я совершеннолетняя, и по документам тоже, но совершеннолетней я не была и тогда, когда родился ребенок. Тогда я была психически больной и невменяемой. К тому же по их бумажкам мне было семнадцать, а не восемнадцать – это просто безопасности ради.

– Что ты говоришь? – София изумленно смотрела на нее. – Тебя вынудили отдать ребенка?

Не знаю, подумала Виктория.

Она была пассивной, и в определенной степени ей следовало винить саму себя. Но ее сопротивление тогда сломили почти полностью.

– В общем, да, – сказала она, помолчав. – Но сейчас это не имеет значения. На фиг не нужно. На их стороне были юристы, а я хочу просто все забыть. Забыть проклятую девчонку.

Все, о чем она просила, – это увидеть ребенка еще раз. Этого ей не позволили, но когда она сделала это, сама отыскала свою девочку, нашла приемную семью – шикарную семью Шведа в шикарном доме в Копенгагене, – она просто уронила девочку на пол.

Разумеется, она была недостаточно зрелой, чтобы иметь ребенка.

Недостаточно зрелой, даже чтобы удержать его. Может быть, она уронила его нарочно.

Перестань, сейчас же перестань думать об этом. Но перестать думать не получалось.

Девочка была настолько непропорциональна, что перевесилась на сторону, когда ее подняли, голова оказалась слишком большой по сравнению с телом. Ей повезло, что череп не треснул, как яйцо, когда стукнулся о безупречный мрамор, даже кровь не пошла, только глухой стук, потому что кости черепа еще не затвердели. Сейчас она, конечно, скажет, что тоже была юной девочкой, неспособной отвечать за себя и свои действия, так что даже хорошо, что она подписала все эти бумаги…

– Виктория? – Голос Софии донесся как будто издалека и повторил: – Виктория? Что с тобой?

Викторию трясло, щеки горели. Комната оказалась очень далеко, а потом вдруг – очень близко, словно ее глаза были камерой, сменившей фокусное расстояние с телеобъектива на широкоугольный формат всего за несколько секунд.

Вот дерьмо, подумала она, сообразив, что сидит и плачет, как дитя, несовершеннолетнее и невменяемое.

“Надеюсь, ты сможешь жить со своими воспоминаниями” – были последние слова, сказанные Софией. Виктория не оглянулась, идя по гравийной дорожке к автобусной остановке, и осень медленно подкрадывалась к ней по кронам деревьев.

Жить с моими воспоминаниями? Да как, мать твою, я могу жить с ними?

Они уйдут, и именно ты, София Цеттерлунд, поможешь мне в этом. Но я должна забыть тебя тоже, и как же мне это сделать?

Если бы ты только знала, что я сделала.

Я украла твое имя.

Когда Виктория несколько дней назад заполняла документы на защиту персональных данных, тех, которые должны были подтвердить и которые сейчас находились в суде Накки, она думала, что за решением о новом имени стоит что-то еще, что вместе с новым личным номером ей дадут новую личность. Но в нижней строчке одного из документов были три пустые рамки, которые надо было заполнить по собственному усмотрению – имя, фамилия и возможное второе имя.

Все надо было просто выдумать.

Недолго думая, она написала в первой графе “София”, следующую пропустила, так как не знала второго имени Софии, если оно у нее и было, а в третьей написала “Цеттерлунд”.

Еще до того, как нотариус принес документы, она принялась осваивать новую подпись.

Виктория села на лавку и стала ждать автобуса, который увезет ее в город, к новой жизни.

Она включила плеер, нажала кнопку воспроизведения.

Walk in silence, don’t turn away in silence. Your confusion, my illusion, worn like a mask of selfhate, confronts and then dies. Don’t walk away[147].

Harvest Home

Теперь она вспомнила все. Встречи с Софией, медицинский осмотр в больнице Накки.

Еще она вспомнила Ларса Миккельсена. Он отвечал за полицейскую часть обследования Виктории и помог ей получить новое имя.

С тех пор она не встречала Миккельсена, но когда Карла Лундстрёма подвергли психиатрической экспертизе, они пару раз говорили по телефону. И ничего больше.

Двадцать лет назад он был другом Виктории и, как и Глаза, стоял на ее стороне, он был союзником, и сейчас она чувствовала огромную благодарность за это.

Ее очищение, ее исцеление вошло в следующую фазу. Она начинает привыкать к новым воспоминаниям и реагирует на них уже не так остро.

Слева от входа они нашли свободный столик у окна. Усевшись, Жанетт указала на привинченную над диваном латунную табличку: – “Уголок Май”?

– Май Шёваль, – рассеянно ответила София. Она знала, что писательница почти ежедневно приходит в этот ресторанчик пообедать и выпить один-два бокала вина.

Я должна найти Софию, подумала она. И как можно скорее. Может, ей известно о Мадлен больше, чем мне? И может быть, встретившись с ней, я вспомню и другое?

Голландец, владелец кабачка, и его жена-шведка подошли к столику, поздоровались, протянули меню.

– Это твое место, так что ты и заказывай, – улыбнулась Жанетт. – Тогда возьмем по пинте “Гиннесса” и по куску пирога с сыром.

Владелец отметил, что они сделали хороший выбор. Пока они ждали заказанного, Жанетт сообщила, что у Юхана появилась подружка.

София улыбнулась рассказу Жанетт о том, как Юхан встретил в школе девочку с темными растрепанными волосами.

Задавая вопросы, София вскоре заметила, что разговор ведет она, но что думает при этом Виктория. Ей не нужно было принимать участие в разговоре, он направлял себя сам, слова и мысли шли синхронно – удивительное переживание. Словно у Софии было два мозга.

Хозяин принес пиво, и Жанетт переключилась на Оке и Юхана, сказав, что ждет сообщения. Муж с сыном уже должны быть в лондонском отеле. София сказала, что тревожиться не о чем, просто они провели чуть больше времени в аэропорту.

София разговаривала с Жанетт, а Виктория думала о своей дочери.

Скоро пришел повар с двумя тарелками. Он хромал и гримасничал от боли, казалось, каждый шаг причинял ему мучения и он ожидал сочувствия.

– Бедренные суставы, – пожаловался он. – Хрящи стерлись после стольких лет на кухне. И теперь кость касается кости.

София выразила сочувствие, повар глянул на нее, пожелал им приятного аппетита и захромал обратно на кухню.

Виктория задумалась, не пришла ли ее очередь умереть. В живых остались только она и Аннет.

И Вигго Дюрер, этот загадочный и вечно ускользающий человек, про которого, казалось, никто не знал, кто он и чем занимается. Никто, кроме нее.

Состояние синхронизации внезапно оборвалось. София снова полностью сосредоточилась на Жанетт и почувствовала, что готова говорить о психологическом профиле преступника. Однако с теориями о кастрации и каннибализме она собиралась повременить, пока еда на столе.

Лучше начать с позора и желания убийцы быть увиденным.

София огляделась. Ближайший к ним столик пуст, и никто не услышит их разговора.

– Мне кажется, я кое до чего додумалась, насчет убийцы мальчиков-иммигрантов, – сказала она, когда Жанетт приступила к еде. – Я могу ошибаться, но, по-моему, кое-что важное насчет психики преступника мы упустили.

– О’кей?.. – Жанетт с интересом поглядела на нее.

– Я думаю, что эта необычная комбинация кастрации и бальзамирования на самом деле вполне укладывается в логику преступника. Юность мальчиков благодаря бальзамированию сохраняется навсегда. Убийца видит себя художником, и трупы – его автопортрет. Это серия работ, где главный мотив – человек стыдится своей сексуальности. Он хочет показать, кто он, и отсутствие полового органа подчеркивает это.

Обдумав сказанное, София поняла, что была несколько категорична.

“Он? – подумала она. – Убийцей может оказаться и женщина.

Но проще говорить о преступнике – он”.

Жанетт отложила нож и вилку, вытерла рот салфеткой и впилась взглядом в Софию.

– Может, убийца хотел, чтобы тела нашли? Он ведь не особенно старался спрятать их. А художник хочет, чтобы его заметили и оценили, верно? Я сама была замужем за одним.

Она меня понимает, подумала София и кивнула.

– Преступник хочет выставку, хочет, чтобы его заметили. И я думаю, что он еще не закончил. Он не закончит, пока его не обнаружат…

– …потому что к этому он и стремится, – подхватила Жанетт. – Бессознательно. Ему есть что сказать миру, и он больше не может молчать.

– Вроде того, – согласилась София. – Еще мне кажется, что убийца документально фиксирует свои действия. – Она подумала о собственной дикой художественной галерее, устроенной дома. – Фотографии, рисунки, невольная коллекция. Кстати, тебе известно понятие l’homme du petit papier?

Жанетт задумалась, снова принимаясь за пирог.

– В общем, да, – сказала она. – Когда я училась, я читала материалы бельгийского расследования по делу одного мужчины, который убил своего брата. В газетах его называли l’homme du petit papier – “человек с бумажками”. Во время обыска полицейские наткнулись на гору бумаги, которая кое-где достигала потолка.

У Софии пересохло во рту, и она отодвинула пирог, не съеденный и наполовину.

– Тогда ты понимаешь, что я имею в виду. Собиратель себя самого, если можно так выразиться.

– Да, что-то в этом духе. Каждое слово, каждая фраза, каждый листочек бумаги имели для него крайне важное значение, и, помню, доказательный материал был столь обширным, что едва удалось сформулировать внятное обвинение. Хотя все, что было нужно полицейским, находилось в его квартирке, прямо у них перед глазами.

София сделала еще глоток крепкого темного, горького пива и медленно поставила бокал.

– Нездоровое или подавленное либидо, согласно теории, проявляется в форме разнообразных отклонений. Например, в перверсивных сексуальных фантазиях. Если либидо направлено внутрь, на самого человека, это ведет к нарциссизму…

– Стоп, – перебила Жанетт. – Я знаю, что такое либидо, но не могла бы ты немного развить мысль?

София почувствовала, что проваливается в холодность и желание дистанцироваться. Если бы только Жанетт знала, насколько это тяжело для нее. Сколько сил надо, чтобы рассказать о человеке, который наслаждается, мучая других, и который может достичь удовлетворения, только видя смертельный страх своей жертвы. София говорила не только о людях вообще – она говорила и о себе тоже.

О той себе, которой, как она думала, она была. О том, в чем она сама нуждалась.

– Либидо – это движущая сила, то, чего человеку не хватает, чего он страстно желает и что хочет иметь. Без него жизнь невозможна. Если бы мы не стремились к тому или другому, нам оставалось бы только лечь и умереть.

София покосилась на свой полусъеденный пирог. Если до этого аппетит еле теплился, то теперь он и вовсе пропал.

– По распространенному представлению, – механически продолжала она, – либидо может быть повреждено деструктивными отношениями, в особенности – с матерью и отцом в детстве. Вспомни иррациональное поведение вроде страха перед микробами, когда человек моет руки, как маньяк. Здесь самое важное в жизни, мечты и желания превратились в чистоплотность.

София замолчала. Все хотят быть чистыми, подумала она.

И Виктория всю жизнь за это борется.

– И что? – Жанетт откусила большой кусок пирога. – Не все же становятся серийными убийцами из-за дурных отношений с родителями.

Виктория улыбнулась жадности Жанетт, думая о том, что она видит: человек с аппетитом к еде и не только. С аппетитом к знаниям и ощущениям. Цельный человек со здоровым либидо. Человек, которому можно позавидовать.

– Не люблю Фрейда, но согласна с ним в том, что он говорит о сублимации. – Виктория взглянула на озадаченную физиономию Жанетт и продолжила: – Это защитный механизм – выражать подавленные потребности через творчество, созидание и…

Она сбилась, когда Жанетт, расхохотавшись, обернулась и указала на латунную табличку у себя за спиной, над диваном. – Так вы с Фрейдом считаете, что человек, который пишет книжки о зверских убийствах, на самом деле мог бы сам быть серийным убийцей?

Виктория заразилась ее смехом. Они смотрели друг другу в глаза. Долгий глубокий взгляд с узнаванием – их смех понемногу затих и превратился в удивление.

– Продолжай, – попросила Жанетт, когда они успокоились и мгновение завершилось.

– Будет проще, если я прочитаю свои записи, – сказала София. – Скажи, когда захочешь, чтобы я остановилась на чем-нибудь подробнее.

Жанетт кивнула, все еще с улыбкой на губах.

Смех – хорошая защита от всякого дерьма, подумала София. Она открыла сумку, достала блокнот и отодвинула тарелку, чтобы освободить место.

– Преступник во многих отношениях все еще ребенок, – начала она. – Его половая самоидентификация не сформирована, и он, скорее всего, клинический импотент. Импотент означает “не имеющий силы”, и этот человек с детских лет ощущал себя бессильным. Он мог быть посмешищем, возможно, часто подвергался издевательствам. Возможно, над ним смеялись, не хотели с ним дружить. В своем одиночестве он выстроил образ себя как гения, чью гениальность прочие не в состоянии оценить. Он считает, что его предназначение – великие дела. В один прекрасный день он повергнет весь мир в изумление, и остальные поймут, сколь он велик. Им движет жажда реванша, но так как этот день все никак не настанет, он начинает плохо чувствовать себя физически, видя, как все его окружение живет и любит. Вещи, которые его импотенция делает для него недоступными. Ему это непонятно. Ведь это он гений. Фрустрация переходит в озлобленность. Рано или поздно в нем просыпается жажда насилия, он приходит в сексуальное возбуждение, видя бессилие другого человека. То самое бессилие, в котором он сам пребывает, а это, в свою очередь, ведет к убийствам. – София отложила блокнот. – Вопросы, шеф?

Жанетт сидела молча, глядя прямо перед собой.

– Молодец, пять, – сказала она наконец. – Шеф доволен. Очень доволен.

Волльмар-Икскулльсгатан

Ренстирнас-гата, которая на составленной в XVIII веке Петрусом Тиллеусом карте называется переулком Ренстирнас, имеет такое же отношение к Голландии, как и Harvest Home. Эта улица в километр длиной получила свое название в честь трех братьев-голландцев – Вильгельма, Абрахама и Якоба Момма, которые в 1600-х годах перебрались из Голландии в Швецию. Они владели торговым предприятием, типографией и имели привилегию вести разработки в шахте в Сваппаваара. Со временем они стали самыми процветающими шведскими дельцами. К тому же энергичные братья построили несколько фабрик и основали некоторое количество успешных торговых предприятий. В благодарность за их труд на благо нации им было даровано дворянство, и они приняли фамилию Реенстир.

Младший брат, Якоб, сделал то же, что делали многие стокгольмские нувориши. Он пожелал иметь летний дом в окрестностях столицы и построил себе так называемый рудничный домик в Сёдермальме. Дом на Волльмар-Икскулльсгатан, несмотря на свое непритязательное название, в остальном отнюдь не выглядит скромным. Это похожее на дворец палладианское здание, предназначение которого не раз менялось. В девятнадцатом веке здесь располагался учрежденный принцем Карлом приют для бедных и бездомных детей, который со временем стал частью больницы Святой Марии, где лечили алкоголиков и наркоманов.

Жанетт почувствовала, что слегка опьянела. За едой последовали еще два бокала пива, и она предложила прогуляться, прежде чем отправиться на такси домой.

– Уф. Здесь я проснулась однажды, когда мне было четырнадцать.

Старая больница Святой Марии.

Жанетт указала на вход в приемный покой, вспомнив, как однажды солнечным летним утром ее забирал отсюда отец, который отнюдь не обрадовался, обнаружив любимую дочь оборванной и заблеванной. Накануне вечером она с приятелями отметила начало летних каникул, выпив целую бутылку “Кира”, что, разумеется, закончилось катастрофой. Скорая помощь со школьного двора в Рогсведе, матрас с пластиковым покрытием и, наконец, промывание желудка.

– Я подозревала, что в детстве ты была очень способной девочкой. – София погладила подругу по щеке.

Жанетт потеплела от ласки. Ей захотелось поскорее оказаться дома.

– Да, такой я и была. Пока не встретила тебя. Ну что, потешим себя, поймаем машину?

София кивнула, и Жанетт заметила, что подруга снова выглядит серьезной и задумчивой.

– О чем ты думаешь?

– Вот о чем я размышляю, – сказала София, пока Жанетт оглядывалась в поисках такси. – После того как вы нашли Самуэля Баи повешенным на чердаке, ты пришла ко мне в кабинет и стала задавать вопросы о нем, так?

Жанетт увидела, как поодаль заворачивает свободная машина. – Ну да, ты же несколько раз беседовала с ним. По-моему, ты сказала – у вас было три встречи. – Обернувшись, Жанетт заметила, что София вздрогнула. – Что-то не так?

– Да нет, просто у меня сейчас неважно с памятью. – София скривилась – ее как будто тошнило. – Можешь вспомнить: ты не рассказывала мне, как вы нашли Самуэля? В смысле – если тогда выяснились какие-то детали, которые мне иначе неоткуда было бы узнать?

Вопрос показался Жанетт странным, и она отвлеклась от приближающегося такси.

– Я все тебе рассказала. Кто-то ударил его в глаз, если я правильно помню, в правый. – Она шагнула на улицу и махнула такси, машина затормозила у тротуара.

Обернувшись к Софии, Жанетт увидела, что та побелела как бумага. Жанетт открыла дверцу и наклонилась к шоферу: – Момент. Нам в Гамла Эншеде. Дайте нам две минуты. Можете включить счетчик.

Она взяла Софию под руку и отвела от машины на пару шагов.

София дрожала, словно ей было холодно.

– Ты как?

– Все нормально, – торопливо заверила София. – Если можно, расскажи, что ты говорила мне о Самуэле.

Ситуация была очень странной, но Жанетт понимала, что по какой-то причине ее ответ очень важен для Софии. Жанетт припомнила тот день. Она впервые увидела Софию, и та уже тогда привлекла ее. Жанетт кристально ясно помнила, о чем тогда говорила.

– Я рассказала, что кто-то повесил его, а потом плеснул ему в лицо соляной кислотой. Мы исходили из того, что преступников было как минимум двое – Самуэль был тяжелый, и один человек не смог бы его поднять. Я точно рассказала, что веревка была слишком короткой. Судебный медик Рюден такое уже видел однажды. Веревка должна быть определенной длины, чтобы тот, кто задумал повеситься, смог дотянуться до петли с того места, где стоит.

София посерела.

– Ты уверена, что все это мне рассказывала? – почти прошептала она. – Ты действительно выдала мне столько деталей?

Жанетт забеспокоилась и приобняла Софию.

– Тебе я вполне могла это сказать. И мы говорили об этом довольно долго – ты рассказала, что одну твою пациентку подозревали в том, что она убила мужа подобным же образом. Возможно, это та же женщина, о которой говорил Рюден.

София дышала часто и мелко. “Да что происходит?” – подумала Жанетт.

– Спасибо, – сказала София. – Теперь поехали к тебе. – Уверена? – Жанетт погладила ее по волосам. – Можно отпустить такси и пройтись немного, если хочешь.

– Да нет, все в порядке. Поехали.

В тот момент, когда София сделала шаг к машине, ее согнуло пополам и вырвало прямо на туфли. Три “Гиннеса” и четыре раза откушенный пирог с сыром.

прошлое

You gotta stand up straight unless you’re gonna fall,

then you’re gone to die.

And the straightest dude I ever knew,

was standing right for me all the time[148].

Декабрьская погода – снег с дождем, скользкая дорога. София Цеттерлунд полностью погрузилась в музыку, звучавшую из автомагнитолы, и продолжала вести машину вперед, не заметив, что на перекрестке возле Глобена загорелся красный свет. Когда ей наконец удалось остановиться, водитель стоявшей впереди машины злобно глянул на нее в зеркало заднего вида, и София виновато помахала ему, выдавив улыбку.

Ей было трудно сконцентрироваться, она чувствовала себя вымотанной после рабочего дня. Отпуск был бы очень, очень кстати, несколько дней в Нью-Йорке заново зарядят ее батарейки. В ожидании зеленого света она сделала звук погромче и стала подпевать.

Oh, my Coney Island baby, now. I’m a Coney Island baby, now.

София направлялась в отделение судебной медицины в Худдинге на встречу с женщиной, которую подозревали в убийстве мужа. Об этом случае много писали в прессе. Пару дней назад она даже видела эту историю в анонсе вечерней газеты.

ЖИТЕЛЬНИЦУ СЁДЕРМАЛЬМА ПОДОЗРЕВАЮТ В УБИЙСТВЕ СОЖИТЕЛЯ.

Когда прокурор поручил ей обследовать женщину на предмет ее психического состояния, София сразу вышла в интернет, чтобы добыть факты, которые дополнили бы прочитанное в газетах. По большей части ей попадались пустые рассуждения, а на форуме Flashback один из постоянно пасущихся там умников утверждал, что убийство – дело рук какого-нибудь черномазого.

После Худдинге она вернется на Мариаторгет, чтобы провести последний сеанс перед отпуском: мужчина, который лечил у нее свои сексуальные извращения.

А потом ее ждал Нью-Йорк, ее и Лассе. Только они двое.

Машины двинулись, и дальше София ехала без происшествий. Минут через двадцать она остановила машину, вылезла и после обычной проверки у стойки дежурного вошла в комнату для свиданий.

Подозреваемая уже сидела за столом.

Ровесница Софии, она выглядела истощенной и измученной. Понимающей всю серьезность ситуации.

Они начали с вводных формальностей, а потом София дала женщине говорить.

– Это все – судебный произвол, – начала женщина. – Я не имею никакого отношения к смерти мужа! Он покончил с собой, а схватили меня. Я всю ночь просидела в камере, и мне даже не сказали, почему я там оказалась. Разве так делается?

Возмущение женщины выглядело искренним – по мнению Софии, совершенно нормальная реакция. Если женщина действительно невиновна. Но София знала: самые безжалостные преступники умеют выглядеть самой невинностью. Она уже несколько раз сталкивалась с подобным.

– Да, – сказала София, – к сожалению, такое случается. Но я здесь не для того, чтобы выяснять, виновны вы или нет, а чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

– И как, по-вашему, я себя чувствую? Дерьмово я себя чувствую, но я здесь не поэтому, а потому, что Леннарт умер.

– Вам известно, почему вас заподозрили? – спросила София. – И да, и нет. Я на несколько дней уехала по работе в Гётеборг, а когда мы возвращались домой, то выпили немного вина в вагоне-ресторане – ну, мы часто так делаем, когда дела закончены, и… – Женщина запнулась, может быть, поняв, что ее слова к делу не относятся, глубоко вздохнула и продолжила: – Я приехала домой на такси, а когда вошла в квартиру, он висел там. В смысле Леннарт. Мой муж. Я хотела снять его, но он был слишком тяжелый, и я вызвала полицию и скорую помощь. – Женщина замолчала, и София увидела, что она с трудом справляется с воспоминанием. – Да. А пока я их ждала, стала прибирать, – продолжила она, придя в себя. – Потом-то я поняла, как это было глупо. – Почему это было глупо?

– Скажу почему. – Женщина вздохнула. – Но сначала я хочу сказать, что Леннарт долго был в депрессии, постоянно по больницам, а врачи ничего такого у него не находили. Когда государственная страховая касса решила снять его с учета, он разболелся еще больше. Не выдержал. И повесился. Наверное, он, когда залез на стул, понял, что веревка коротка, и подложил несколько телефонных справочников. – Женщина сделала паузу. – Когда я нашла его, справочники валялись на полу. Не знаю почему – как вы понимаете, я вела себя не вполне рационально, но я прибрала их, положила туда, где они всегда лежали. Глупо это было, но мне и в голову не приходило, что кто-то заподозрит меня в убийстве собственного мужа. Я любила его. – Она зарыдала.

София безропотно слушала женщину. Прибыв на место, полиция немедленно установила, что веревка слишком короткая. Вместо того чтобы утешить женщину, на нее надели наручники и привезли прямиком в тюрьму как подозреваемую в убийстве. Только из-за того, что она убрала телефонные справочники, все решили, что она дотянулась до потолка и повесила своего мужа.

Еще через полчаса беседы София поняла, что женщина не только невиновна, но и совершенно здорова и ее следует отпустить. Но это решал прокурор, а решить он мог и так, и эдак.

Что за убожества, проворчала София себе под нос, имея в виду полицейское начальство. На столь шатких основаниях оскорбить человека в его горе. Уму непостижимо.

Вернувшись к себе в приемную и ожидая последнего в этот день клиента, София думала об этой доведенной до отчаяния женщине. Подумать только! Ее, невиновную, но не имевшую возможности это доказать, отправили в тюрьму лишь из-за того, что она убрала какие-то дурацкие справочники! София вздохнула. Поболтаем о том, что жизнь иногда представляется скверной штукой. Ее размышления прервала Анн-Бритт, сообщившая по внутреннему телефону, что клиент прибыл.

Это был мужчина лет сорока. Невысокий правительственный пост. Партия, выражающая отнюдь не светское отношение к совместной жизни мужчины и женщины. Скорее, реакционное и изоляционистское, по мнению Софии.

Этого человека не разрывала двойная мораль. Проблема была более личного и практического характера: его жена пригрозила оставить его, если он не прекратит злоупотреблять сексом. Это она так формулировала. Сам-то он считал, что его неумеренные потребности – следствие баснословной потенции и что его мужская сила – просто дар природы. Иногда он даже говорил – Бога, что пугало Софию.

София начинала уставать от него. Клиент не усваивал ничего из того, что она говорила. Скорее хвастался, как лихо обманывает жену и как ловко придумывает себе алиби. Среди прочего он несколько раз говорил, что у него встречи в другом городе и что он будет дома поздно. На Центральном вокзале этот деятель по кредитной карточке покупал билет в местность, которую ему якобы надо было посетить. Очень важно было не платить наличными, так как его ревнивая половина каждый месяц сверяла проездной с суммой, списанной со счета. С билетом в руке он перед самым отправлением являлся к проводнику, так как иначе ему приходилось ехать до первой остановки.

Чтобы его не узнали и чтобы придать остроты ощущениям, он переодевался. Это позволяло ему чувствовать себя другим человеком, когда он потом поднимался по Мальмшилльнадсгатан.

Тем же вечером он клал проштампованный билет в коробку на кухне в полной уверенности, что дражайшая половина обязательно проверит его подлинность.

Гамла Эншеде

Расплатившись с таксистом, они пошли к дому. Жанетт бы ло стыдно, что участок такой запущенный – трава не стрижена, бесчисленные опавшие листья покрывают землю.

– Наверное, с пирогом было что-то не так, – сказала София, и Жанетт поняла, что ей неловко. – Мне показалось, что он кисловат. Может, сыр старый.

Жанетт, по мнению которой пирог был исключительно хорош, ничего не ответила. Она была уверена, что Софию вырвало отнюдь не потому, что она отравилась пирогом.

– А почему ты спрашивала про Самуэля? – спросила Жанетт, отпирая дверь.

– Да так… – София покачала головой. – Меня немного беспокоит моя забывчивость. Давай больше не будем говорить об этом, ладно?

– Как хочешь. – Жанетт улыбнулась Софии. Когда они вошли, Жанетт услышала, что на телефон пришла эсэмэска.

– Вот, они уже в отеле, – с облегчением сказала она, прочитав короткое сообщение от Юхана.

– Я же говорила, что все нормально. Думаешь, Оке взял Юхана с собой, потому что у него совесть нечиста? – спросила София.

Жанетт взглянула на нее. Лицо порозовело, и теперь София выглядела гораздо бодрее.

Жанетт повесила свою куртку, потом – плащ Софии.

– А у кого совесть чиста?

– Ну например, у того, кого вы сейчас ищете, – тут же ответила София, явно желавшая вернуться к начатому в ресторанчике разговору. – Если человек избивает и убивает детей, надо, чтобы совесть у него была более чем просторная.

– Да, можно и так сказать. – Жанетт прошла на кухню и открыла холодильник.

– Если человек, о котором идет речь, к тому же ведет нормальную для постороннего взгляда жизнь, то…

– А так может быть? В смысле он может вести нормальную жизнь? – Жанетт достала бутылку красного вина и поставила ее на стол, пока София усаживалась.

– Может. Но требуется очень много всего, чтобы не давать внутренним личностям слиться.

– То есть у серийного убийцы могут быть жена и дети, он может прилежно трудиться, общаться с друзьями – и никто не раскроет его двойную жизнь?

– Именно. Отшельника гораздо проще раскрыть, чем кого-то, кто выглядит абсолютно нормальным. К тому же иногда именно нормальность вызывает нездоровое поведение.

– Хочешь сказать – надо выпускать пар, чтобы от ежедневной рутины не взорвался котел? – Жанетт откупорила бутылку.

София молча кивнула, пробуя вино. Жанетт последовала ее примеру, после чего продолжила:

– Но все равно такого человека что-то отличает от других?

София задумчиво кивнула.

– Да, кое-что может быть очевидным – например, нервозный блуждающий взгляд, такой может полностью избегать зрительного контакта, из-за чего окружение воспринимает его как скользкого типа, с которым трудно сойтись. – София поставила бокал. – Я недавно читала книгу про русского серийного убийцу Андрея Чикатило. Сослуживцы с трудом вспоминают его, хотя он несколько лет работал бок о бок с ними.

– Чикатило? – Жанетт не знала этого имени.

– Да. Каннибал из Ростова.

Жанетт вдруг с отвращением вспомнила документальный фильм, который смотрела по телевизору несколько лет назад.

Она тогда выключила где-то на середине.

София выглядела подавленной.

– Я сама столкнулась с каннибализмом в Сьерра-Леоне. Бойцы Объединенного революционного фронта, ОРФ, практиковали каннибализм, чтобы присвоить силу своих врагов и чтобы оскорбить их.

– Так, значит, и Самуэль мог этим заниматься?

София кивнула.

– Это нормально для той среды, как ни дико это звучит. Когда общество в кризисе, правила переписываются. Война – как раз такой кризис, крайняя бедность и голод – тоже. Чикатило утверждал, что видел, как во время войны немецкие солдаты оскверняли убитых, поедая их.

– Слушай, может, сменим тему… – Жанетт замутило.

– Давай, но не полностью. – София натянуто улыбнулась. – У меня есть идея насчет психологического профиля, и я хочу услышать твое мнение. Не будем больше говорить о каннибализме, но не забывай о нем, пока я буду рассказывать, что, на мой взгляд, лежит за всем этим. Ладно?

– Ладно. – Жанетт пригубила еще вина. Красное, как кровь, подумала она и представила себе, что где-то на дне фруктозного аромата проступает привкус железа.

– С преступником что-то произошло в детстве, – начала София. – Что-то, что оказало влияние на всю его жизнь, и мне кажется, что это событие связано с половой самоидентификацией. Жанетт кивнула.

– Почему ты так думаешь?

– Начну с примера. Известен случай пятидесятилетнего мужчины, который насиловал своих трех дочерей, а во время изнасилований надевал женскую одежду. Он утверждал, что в детстве его заставляли носить платья.

– Как Ян Мюрдаль, – вставила Жанетт, усмехнувшись. Она не могла удержаться от шутки и понимала почему. Смех защищал от кошмара. Если она должна думать про каннибалов, то хотя бы позволит себе пошутить.

София запнулась.

– Ян Мюрдаль?

– Да, экспериментальное воспитание. Снова вошло в моду в семидесятые, помнишь? Но извини за отклонение от маршрута. Я тебя перебила…

Кажется, шутка осталась непонятой. София наморщила лоб и продолжила:

– Это самый интересный момент у маньяков определенного типа. Преступник возвращается в детство, к моменту, когда он впервые осознал свою сексуальность. Тот пятидесятилетний утверждал, что его настоящая сексуальная идентичность – женская, точнее – молодой девушки, и он был уверен, что игры, которые он предлагал своим дочерям, совершенно нормальны для родительско-детских отношений. Во время этих игр он мог и вновь пережить, и восстановить свое детство. То, что, по его мнению, было его настоящей сексуальной идентичностью.

Жанетт снова поднесла бокал к губам.

– Согласна. Мне кажется, я понимаю, куда ты клонишь. Кастрация мальчиков – это ритуал, направленный на повторное переживание какого-то события.

София остро взглянула на нее:

– Да, и совершенно определенного. Кастрация – символическая утрата сексуальности. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что наш преступник в пору своего взросления прошел через смену половой принадлежности, вольно или невольно.

– Ты имеешь в виду смену пола? – Жанетт поставила бокал на стол.

– Возможно. Если не физически, то психически – совершенно точно. Убийства настолько из ряда вон, что тебе следует искать убийцу-экстремала. Кастрация – это символическая утрата половой принадлежности, а бальзамирование – это техника, которая позволяет сохранить то, что преступник считает своим шедевром. Вместо того чтобы писать стойкие к воздействию времени и среды картины маслом, наш художник использует формалин и средство для бальзамирования. Это, как я уже говорила, автопортрет, но не только портрет позора. Центральный мотив здесь – утраченная сексуальность.

Интересно, подумала Жанетт. Звучит логично, но все же она сомневалась. Жанетт все еще не понимала, почему София начала разговор с каннибализма.

– Ведь у мертвых мальчиков недоставало некоторых частей тела, верно? – спросила София.

Тут Жанетт все поняла, и дурнота вернулась.

“Айсбар”

Если Швеция для стороннего взгляда состоит из равных частей всеобщего права, винных магазинов “Сюстембулагет” и тридцати процентов подоходного налога, то Стокгольм для городского планировщика состоит из одной трети воды, одной трети парков и одной трети построек, а для метеоролога погода делится на примерно равное количество дней с ясной погодой, дней с осадками и дней с переменной облачностью.

Таким же образом социолог может поделить жителей Стокгольма на бедных, богатых и очень богатых. В случае последних, однако, разделение будет несколько иным.

Уже давно по-настоящему богатые люди стесняются своих состояний и делают все, чтобы не хвастать возможностями, зато люди, живущие в пригородах, соревнуются друг с другом в том, чтобы выглядеть мультимиллионерами, и ведут себя соответствующим образом. Ни в одном другом сравнимом по величине со Стокгольмом городе мира не встретишь так много “лексусов” и так мало “ягуаров”.

Клиентура бара, где прокурор Кеннет фон Квист в эти минуты накачивался ромом, коньяком и виски, состояла из богатых и очень богатых. Эту социальную структуру нарушала только группка японцев, выглядевших так, словно они – студенты, явившиеся в экзотический зоопарк. Коими они на самом деле и являлись.

Японская делегация состояла из прокуроров Кобе, прибывших в Стокгольм по приглашению судебного ведомства. Конференция проходила в единственном в мире отеле с баром, где царила вечная зима.

Стакан в руке фон Квиста полностью состоял изо льда и сейчас до краев был полон виски, произведенного на винокурне в Макмюра, – напитка, который определенно нравился и японским гостям.

“Ну и обезьяны, – подумал прокурор, обводя помещение мутным взглядом. – И я – одна из них”.

Группа состояла из двенадцати молодых японских юристов. Кроме самого фон Квиста и его коллег из стокгольмской прокуратуры, в баре было пятнадцать человек, одетых в одинаковые толстые серебристые костюмы с капюшонами, а также в большие рукавицы – таким образом, гости могли долго оставаться в баре с температурой минус пять градусов и успевали опустошить бумажники. Холодный голубой свет из ледяных блоков придавал интерьеру бара сюрреалистический вид, и прокурор ощущал себя в комиксе про футуристических человечков “Мишлен”.

Посещение ледяного бара удачно завершило десятичасовую программу конференции. Единственное, что прокурор усвоил за сегодняшний день, – это что в дни вроде этого ничего усвоить нельзя. За исключением, может быть, того, что японцы, во всяком случае входившие в группу, совершенно некритично относятся ко всему, что выглядит хоть немного по-шведски, будь то мебель из Эльмхульта, виски из Естрикланда или селедка из Эрнкёльдсвика.

– Is this Swedish? – Прокурор нехотя обернулся. Человек, похлопавший его по плечу, косоглазо улыбался, указывая на свой стакан. – Swedish ice?[149]

– Yes, – пробормотал фон Квист. – Ice from Jukkasjärvi. Everything in this bar is made of ice from Jukkasjärvi[150]. – Он похлопал ладонью по блестящей барной стойке и попытался улыбнуться в ответ, но и сам знал, что ему это не удалось. Когда он бывал пьян, мимические мышцы не слушались его и лицо только перекашивалось в гримасе. К тому же он едва сомкнул глаз в последние несколько дней, и переутомление сделало его раздражительным.

– It is fantastic. Swedish ice is fantastic! And Swedish ice hockey also fantastic![151]

Фон Квист фыркнул. Весенний разгром шведской команды в чемпионате мира по хоккею еще не стерся из памяти – лишь четвертое место в финале в Канаде. Он отвернулся от японца, поднес стакан ко рту и проглотил содержимое.

– Повторить, – буркнул он бармену, со стуком ставя стакан на стойку.

По мере того как прокурор глоточками потягивал четвертый или пятый стакан виски за вечер, настроение у него все больше портилось. Надо было отдохнуть от япошек. Пусть кто-нибудь другой проследит, чтобы косоглазые вернулись к себе в номера в целости и сохранности, хотя прокурор подозревал, что кое-кому из них придется провести ночь в обнимку с унитазом, а завтра утром на заключительной части конференции они будут напоминать привидения. Это потому, что у них низкая сопротивляемость воздействию алкоголя. Прокурор полагал, что причина тому чисто биологическая – нехватка энзима, который расщепляет промилле, или что-то в этом роде. Но то, что завтрашний день также может быть испорчен, не играло никакой роли – прокурор был убежден, что обмен опытом не имеет смысла из-за культурных различий и в особенности из-за непреодолимого языкового барьера. Иными словами, япошки с тем же успехом могли бы остаться дома.

Прокурор решил выкурить сигару и откланяться. Ему надо было подумать, хоть он и понимал где-то в глубинах алкогольного тумана: завтра он не вспомнит ничего из того, что надумает в своем теперешнем состоянии. Но он все же извинился, протиснулся через толпу, снял варежки и неуклюжую серебристую куртку и вышел на улицу, чтобы немного побыть в покое.

Он успел лишь зажечь сигару – и тут кто-то похлопал его по плечу.

Какого хрена, злобно подумал прокурор. Они как один большой чертов пластырь.

Он обернулся и хотел было сказать какую-нибудь резкость, как вдруг в лицо ему ударил крепко сжатый кулак. Щеку обожгло золой от сигары, которая рассыпалась в труху и упала на землю.

Прокурор зашатался, чуть не потеряв равновесие от удара.

– Какого черта…

Сначала он почувствовал просто тупое удивление. Потом кто-то схватил его за галстук. Увидев, кому принадлежит исполинский кулак, прокурор испугался по-настоящему.

Украинец. Тот, с кроликами.

С застывшей улыбкой, поразительно спокойно нападавший достал стилет. В прокуроре тут же активировался защитный механизм, приведший в движение самые выносливые и быстрее всего реагирующие мышцы. Те, которые управляют глазами.

Прокурор зажмурился и стал умолять о пощаде.

Он послушный лакей, забывший свое место, трагическая фигура, он добровольно вырядился в серебристый костюм мишленовского человечка, чтобы по приказу высшего начальства подхалимничать перед чужаками.

Через десять секунд прокурор обнаружил себя на коленях на мокром асфальте. Изо рта свисал отрезанный галстук. Украинец исчез.

В чем дело?

На земле перед прокурором стояла большая картонная коробка.

На фон Квиста накатила волна крайней усталости. Он сел на бордюр, уставившись на коробку и чувствуя, как от сырого асфальта намокают брюки.

С отсутствующим выражением лица прокурор открыл коробку.

В ней лежало что-то черное, волокнистое. Частично замотанное в белую ткань.

Сначала он не рассмотрел, что это, но когда нагнулся и осторожно сунул руку в коробку, то понял, что сейчас произойдет.

Как только он взялся за предмет, тот внезапно обрел форму и смысл, и прокурору показалось, что предмет тянется к нему.

Это была высушенная, сморщенная, усохшая человеческая рука.

Лонгхольмен

Лонгхольмен – это остров в центре Стокгольма, представляющий собой отдельный район города. Остров в километр длиной и от силы полкилометра шириной долгие годы был островом-тюрьмой.

Прелестное имение Альставик, расположенное на острове, в один прекрасный день купила коммерц-коллегия, и его переделали в женскую тюрьму. За образец были взяты голландские работные дома, благодаря которым предполагалось убрать с улиц попрошаек и бродяг и дать им осмысленное занятие. Особенно следовало обратить внимание на женщин вольного поведения.

Одной из сидевших в Лонгхольмене была Ханна Хансдоттер, ставшая последним казненным в Швеции за колдовство человеком. Ее, пятидесяти пяти лет от роду и принадлежавшую к приходской бедноте, и раньше приговаривали к тюремному заключению за преступления против супружеской верности, совершаемые и с холостыми, и с женатыми мужчинами. По решению суда Ханну развели с мужем и выслали из дома, где жили супруги.

На Ханну смотрели как на пьяницу и скандалистку. Женщина до последнего отрицала, что она ведьма. Однако когда хозяин постоялого двора в Клёрупе Лундстен свидетельствовал, что заболел, съев предложенное Ханной яблоко, женщину приговорили к смерти через повешение за шею, после чего тело сожгли на костре. Мотивом посчитали то, что Лундстен однажды отказался налить Ханне водки.

Мадлен въехала на остров по мосту Польсундсбрун и припарковала машину позади морского училища. Она нашла это место, так как уже бывала здесь.

Несколько дней она ночевала в трейлерном кемпинге недалеко от моста Вестербрун, но там оказалось слишком много народу, к тому же у нескольких трейлеров были французские номера, а ей совсем не хотелось отвечать на вопросы любопытных туристов. Однако там было лучше, чем в гостинице “Шёфарт”, где ей постоянно казалось, что за ней наблюдают.

С тех пор как она вернулась в Мариехамн, она все время проводила в машине. Круглые сутки – ни минуты покоя с одной-единственной целью: найти свою настоящую мать. Полученную от Шарлотты фотографию она носила в кармане.

Она исполнила то, что когда-то задумала, и теперь ей хотелось наконец увидеть тело, из которого она родилась. Поначалу Мадлен не собиралась искать свою биологическую мать, но теперь желание увидеть ее стало ощущаться как важное. Все оказалось сложнее, чем она предполагала. Как выяснилось, никакой Виктории Бергман, которая могла бы оказаться ее матерью, не существует. Времени оставалось очень мало. Договор Мадлен с Вигго Дюрером приближался к завершению.

Мадлен вышла из машины и двинулась к краю причала. Вода здесь была такой же черной, как там, в Аландском море.

Мадлен надела наушники, включила радио и нашла промежуток между частотами. Слабый бессловесный шум обычно успокаивал ее, но сейчас она чувствовала только разочарование, так что переключилась на Клинта Манселла, музыку к фильму “Реквием по мечте”. Когда первые звуки Lux Aeterna загудели в ушах, Мадлен двинулась к зданию бывшей тюрьмы.

Дойдя до старой каменной стены, она остановилась и принялась рассматривать ее с каким-то уважением.

Она думала о людях, чередой проходивших перед ее мысленным взором. Понимала всю злость, которую вызывала эта работа – вырубать гранитные четырехугольники; в своей собственной груди ощущала ненависть, клокотавшую под грубой тюремной одеждой в груди первого заключенного, которого заставили строить стену своей собственной тюрьмы.

И Мадлен вспоминала ту минуту, когда решила: она никогда больше не будет жертвой.

прошлое

Не забирай у меня ненависть. Она единственное, что у меня осталось[152].

Солнце высоко стояло над гребнем горы, серпантин дороги вился по склонам, а в полукилометре внизу узкой бирюзовой лентой тянулась река Вердон. Перила по краям дороги были низкими, и смерть наступала почти сразу после секундного колебания и неверно принятого при встрече лоб в лоб решения. Над головой уходили в ярко-синее небо еще двести метров скал, предупреждения об обвалах сменяли друг друга, и каждому такому щиту, мимо которого она проезжала, она кричала, что идея быть погребенной под холодными камнями ей по вкусу.

Чтобы я смогла жить, думала Мадлен, им придется умереть.

Она не думала о мести как о способе оскорбленного остаться живым. Нет, ее заставляла дышать ненависть, которая удерживала ее в этой жизни со времен Дании.

“Закончится ли ненависть, когда они будут мертвы? – думала она. – Стану ли я свободной?”

Мадлен с самого начала знала, что эти вопросы не важны. Она была вольна выбирать, и ее выбор станет простым путем, с которого все начнется.

Во многих примитивных культурах месть – это долг, главное право, и ее цель – дать оскорбленному возможность снова стать уважаемым человеком. Сам акт мести маркирует окончание конфликта, и для примитивного человека право на месть очевидно, действие становится решением конфликта, и никому ничего не надо анализировать.

Она помнила, что учила в раннем детстве. Тогда она была еще неиспорченной и могла усваивать настоящие знания.

Она учила, что люди живут свою жизнь в двух разных мирах. Один – прозаическая жизнь, а другой – жизнь поэтическая, но лишь избранные способны перемещаться между этими мирами и проживать их как отдельно друг от друга, так и синхронно, в симбиозе.

Один мир – рентгеновское изображение, прозаический мир, а другой – обнаженное, живущее, поэтичное человеческое тело. Тот мир, в который она решила сейчас войти.

Дорога круто ушла вниз, и после поворота Мадлен закрыла глаза и отпустила руль.

Несколько мгновений, вместивших возможность полета прямо к низкому, плохо укрепленному ограждению и дальше, в глубокое ущелье, обернулись освобождающим наложением.

Жизнь и смерть одновременно.

Открыв глаза, Мадлен обнаружила, что все еще едет посреди дороги на безопасном расстоянии от обрыва, за второй полосой. Еще несколько метров в запасе.

Сердце сильно билось, она дрожала всем телом. Счастье – вот что она чувствовала. Ликование от того, что она не боится смерти, – и одновременно легкость.

Она знала, что, когда сердце перестает биться, человек не умирает. Когда мозг больше не связан с сердцем, возникает новое состояние, из которого уходит временной аспект. Время и пространство перестают что-либо значить, и сознание продолжает существовать в вечности.

Гнозис. Правда, идущая от примитивного человека.

Вопрос в том, как человек смотрит на собственное существование, как он смотрит на смерть. Если человек знает, что смерть – это не более чем еще одно состояние сознания, то перед лицом смерти он не испытывает смятения. Тебе суждено не прекратить существование – тебе суждено лишь перейти в новое состояние, вне времени и пространства.

Мадлен приблизилась к очередному повороту. На этот раз она сбросила скорость, но перестроилась во встречный ряд, прежде чем обогнуть скалу. Теперь она зажмурилась, оказавшись после поворота на прямом отрезке дороги. Встречных машин не было.

И смерти сейчас не было. Но жизнь и смерть – это краткий миг слияния.

То же внезапное счастье. Она почувствовала, что в глазах стоят слезы.

Гамла Эншеде

Они лежали в теплой постели. София не знала, сколько часов прошло с тех пор, как они влезли под одеяло.

– Ты изумительная, – сказала Жанетт.

Вот уж нет, подумала София. Процесс очищения отнимал у нее много сил, а ее заключение, что воспоминания больше не несут с собой потрясений, оказалось преждевременным. Все ее знания о себе встали на дыбы. Если бóльшая часть воспоминаний сконструирована из рассказов других людей, то где остатки ее собственного прошлого?

Откуда берутся такие воспоминания?

Почему они оказались настолько яркими, что она со всей серьезностью уверилась, будто убила нескольких детей и к тому же Лассе? Что еще в ее воспоминаниях ложно и насколько она вообще может полагаться на саму себя?

Может, лучше вообще не вспоминать?

Как только она снова окажется одна, она обязательно поищет Ларса Магнуса Петтерссона, это необходимая мера. Если он умер, она это узнает. В случае Самуэля оставалось только ждать, когда воспоминания вернутся.

София чувствовала себя совершенно выжатой, тогда как Жанетт была бодра, невзирая на проведенные в постели часы, – только тело блестело от пота, а лицо слегка покраснело. – О чем ты думаешь? Ты как будто немножко не здесь. – Жанетт погладила ее по щеке.

– Да ничего такого. Просто пытаюсь отдышаться. – Она улыбнулась.

Тело Жанетт – такое сильное, такое крепкое. Сама она хотела бы быть более округлой, более женственной, но знала, что никогда не станет такой. Сколько бы она ни ела.

– Вот что, – перебила Жанетт ход ее мысли. – Нам придется еще поговорить с Аннет Лундстрём. Ты не знаешь, у кого я могу узнать о ее состоянии и о том, можно ли ее допросить?

– Я дам тебе одно имя в Русенлунде. Врач из Катаринахюсет, который наверняка тебе поможет, прямо завтра, если хочешь.

– Ты лучше всех, ты это знаешь?

Я вовсе не самая лучшая, подумала София. Я забывчивая, я сбита с толку. В состоянии распада.

Кое-что надо было бы рассказать Жанетт, еще когда они говорили по телефону в день, когда она встретила Аннет Лундстрём. Приемный ребенок.

– Когда я встретила Аннет, она не могла сказать ничего связного, и мне трудно было разобрать, что в ее речах фантазии, а что нет. Но кое о чем я думаю до сих пор. По-моему, тебе стоит спросить об этом, когда ты с ней встретишься.

– О чем? – Глаза Жанетт сузились.

– Она говорила о приемных детях. Вигго Дюрер помогал переправить в Швецию детей, которые за границей жили в трудных условиях. Эти дети жили на хуторе в Струэре или у него дома в Вуоллериме, а потом он подыскивал им новые семьи. Иногда дети оставались у него пару дней, а иногда – несколько месяцев. – Вот ведь черт… – Жанетт пятерней провела по волосам, мокрым от пота, их общего пота, и София легонько погладила ее по тыльной стороне ладони.

– Деятельность по усыновлению? Которым занимается фермер-свиновод, юрист и аудитор с лесопилки. Мастер на все руки, мягко говоря. К тому же, по слухам, он сидел в концлагере.

– В концлагере? – София вздрогнула.

– Я не могу собрать этого человека, – призналась Жанетт. – Его разные части просто не сходятся друг с другом.

К Софии вдруг вернулось одно воспоминание. Сверкнуло ослепительной искрой – и торопливо погасло, оставив после себя слепое пятно на сетчатке.

Alle liderlige tyskerpiger. Ludere var hvad de var. Knalde fem tusinde svin[153].

Пляж в Дании и Вигго, покушающийся на нее. Или нет? Она помнила только, что он играл с ней в одну из своих “игр”, со стонами терся о нее, совал в нее свои пальцы, а потом вдруг встал и ушел. Она осталась лежать, тело болело от камней на земле, кофта порвалась. Она хотела рассказать об этом Жанетт, но не смогла.

Не сейчас. Стыд заткнул ей рот – стыд, который всегда стоял у нее на пути.

– Давай, – прошептала Жанетт, – придвигайся поближе ко мне.

София прижалась спиной к Жанетт. Она сжалась, как ребенок, и закрыла глаза, наслаждаясь близостью, теплом и спокойным глубоким дыханием позади себя.

Ей хотелось уснуть вот так. Но еще надо было кое-что сказать. – Пару вечеров назад я видела Каролину Гланц.

– Это которая звезда? – Жанетт потерлась носом о шею Софии. – И порноактриса, – добавила София. – Она какое-то время ходила ко мне на терапию. Мы столкнулись… – София запнулась. Она не могла рассказать, что это случилось в гостинице, тогда пришлось бы все объяснять. К тому же там, в гостинице, была не она. Там была Виктория. – Да, так мы столкнулись друг с другом в центре. Каролина рассказала, что на днях выходит ее книга. Откровенная автобиография…

– Вот как. – У Жанетт был сонный голос.

– Да, определенно очень откровенная. Среди прочего она рассказала, что у нее была связь с одним полицейским, который продавал детскую порнографию. Я не знаю, верить ли ей. Она несколько мифоманка.

– Зловеще. – Жанетт как будто опять проснулась. – Это кто-то из полиции Стокгольма?

– Не знаю… Она не сказала, но, наверное, да, она ведь здесь живет.

– И это имя она собирается обнародовать в своей биографии? Она заявляла на него?

– Вряд ли. Нет, не заявляла. Но знаешь, очень велика вероятность, что речь идет о некоем пиар-трюке, чтобы раскрутить книгу. – Да, я понимаю, как могут обстоять дела с продажей скандальной книги. – Жанетт зевнула. – Заявление в полицию одновременно с презентацией книги – и оп! – имя Каролины Гланц у всех на устах.

– Весьма правдоподобно…

Они полежали молча, и скоро София заметила, что Жанетт уснула. София прислушалась к спокойному дыханию подруги.

Сама она некоторое время лежала без сна, но когда заснула, дремота ее была по большей части беспокойной. Это состояние – ни сон, ни бодрствование – она переживала уже много раз.

Она покинула тело, скользнула вверх по стенам и легла на потолке.

Спокойное, приятное ощущение – словно она покачивается в воде. Повернув голову, София увидела себя и Жанетт на кровати, каждый мускул ее тела был твердым. Приятное ощущение тут же перебила паника.

Она вдруг снова оказалась в кровати, не в состоянии пошевелиться, словно ее парализовало каким-то ядом. Она поняла, что на ней кто-то сидит; неописуемая тяжесть не давала ей пошевелиться, не давала дышать.

Потом чужое тело оставило ее, и хотя София не могла повернуть голову и посмотреть, так ли это, она угадала, что тело у нее за спиной встало с постели и исчезло из комнаты, словно летучая тень.

Ощущение паралича прошло так же внезапно, как пришло. София снова могла дышать. Она пошевелила пальцами, потом руками и ногами. Услышав рядом с собой глубокое дыхание, она поняла, что полностью проснулась, и успокоилась. Чтобы обрести себя, ей понадобится поддержка Жанетт.

Когда же все началось? Когда проявилась ее первая внутренняя личность? Вероятно, еще в ранней юности, поскольку диссоциация – это детский защитный механизм.

София искоса взглянула на часы. Начало пятого. Уснуть уже не удастся.

Гао, Солес, Трудяга, Аналитик и Зануда – их можно вычеркнуть, она их разгадала. Все они сыграли свои роли до конца.

Остались Рептилия, Лунатик и Девочка-ворона. С ними было сложнее, так как они стояли ближе к ней и не были срисованы с людей из ее окружения. Они были она сама.

Вероятнее всего, следующая фигура на выбывание – Рептилия. Поведение этой субличности диктовалось простой, исходящей из примитивных инстинктов логикой. Следует очистить конструкцию, разобрать ее и проанализировать.

Изъять ее – и тут же встроить в себя.

София Цеттерлунд, думала она. Я должна поехать в Мидсоммаркрансен, увидеться с ней. Вдруг она поможет мне вспомнить, как я использовала субличности, когда была ребенком и подростком.

Но смогу ли я поехать туда?

И если поеду, будет ли там София или Виктория?

Или будет как сегодня? Обе синхронно?

Она еще немного полежала, а потом осторожно встала и начала одеваться.

Ей надо двигаться дальше, надо излечиться, и нельзя делать это так, одной в темноте.

Ей надо домой.

Она оставила Жанетт записку на тумбочке, закрыла за собой дверь спальни и вызвала такси.

Либидо, думала она, сидя за кухонным столом в ожидании машины. Движущая сила жизни – когда она иссякает? Из чего состоит ее собственное либидо? Ее голодное пламя?

София рассматривала муху, ползавшую по кухонному окну. Если бы она мучилась от голода, а есть было бы нечего, кроме этой мухи, – смогла бы она съесть ее?

Барнэнген

Сначала был виден только угол черного пластикового мешка. Потом стало ясно, что надо звонить в полицию. Звонить в полицию предстояло женщине, в начале пятого возвращавшейся из ресторанчика домой. Поздно, конечно, но женщине это было все равно, поскольку два года назад ее уволили из дома престарелых в Далене, так что ей было наплевать на такие банальности, как поздний отход ко сну и зона ответственности.

Вечер закончился не так, как она надеялась, и теперь она стояла, полупьяная и разочарованная, на причале Норра-Хаммарбюхамнен недалеко от Сканстулля – рукой подать до парома в Шиклу – и смотрела, как в воде покачивается черный мешок.

Сначала она решила, что наплевать ей на мешок, но почти тут же вспомнила детективные сериалы, которые смотрела по телевизору, а именно эпизоды, где какой-нибудь прохожий находит труп. Поэтому женщина встала на колени и потянула мешок к себе. По той же банальной причине она осторожно расстегнула мешок и, к своему изумлению, увидела, что ее предчувствия оправдались.

В мешке виднелась сморщенная человеческая рука. Запястье с костью.

На увиденного в первый раз в жизни убитого человека ее собственное тело среагировало непредсказуемым образом.

Первым делом она подумала: это, должно быть, кукла, которая изображает ребенка и которую попортила вода. Когда она увидела, что это не кукла, что глаза мальчика вырезаны, часть языка как будто откушена, а лицо искусано, ее вырвало.

Потом она позвонила в полицию.

Сначала ей никто не поверил, и ей потребовалось семь минут, чтобы убедить оператора в службе экстренного вызова, что она говорит правду.

Закончив разговор, она посмотрела на телефон и увидела, что он весь покрыт ее рвотой.

Женщина села на причал, покрепче ухватила мешок, чтобы он точно никуда не делся, и принялась ждать.

Она знала, что держит, но притворялась, будто это что-то другое. Пыталась забыть только что виденное. Лицо ребенка, изорванное зубами другого человека.

Зубами человека, которые не предназначены для того, чтобы причинять вред.

Вита Берген

Рано утром она уже сидела в своем домашнем кабинете за компьютером, глядя на экран.

Лассе жив, думала она.

Адрес был тот же самый – Польнесвэген, она даже узнала, что он продолжает ездить в командировки. Его имя нашлось в списке участников конференции в Дюссельдорфе, проходившей три недели назад.

Она заметила, что смеется. Он, конечно, предал ее, но убивать его за это – нет, этого она не делала.

Теперь, когда она получила решающее доказательство, все казалось таким банальным. Она придумала альтернативную жизнь не только для себя, но и для других тоже и вовлекла их в свой внутренний упадок. Лассе жив – может быть, он живет двойной жизнью, совсем как раньше, с какой-нибудь другой женщиной. Жизнь продолжалась вне ее собственного замкнутого мира. И она была рада этому.

Процесс развивался.

Ей все еще надо многое сделать, прежде чем она позволит себе несколько часов сна. Она попала в струю и должна воспользоваться этим по полной. Она чувствовала, что сосредоточилась, шум в голове был целительным.

У двери кухни стояли два мешка, набитых бумагами. Она начала убирать в тайной комнате и скоро избавится от всего. Но пока еще она не закончила.

Всю ночь у нее в голове крутился вопрос: каково либидо серийного убийцы и может ли она обнаружить свое собственное, изучая либидо других? Крайние случаи, отклонения от нормы?

На кухонном столе лежало множество бумаг, а также биография Чикатило. Сев за стол, она вырвала страницы, которые до этого загнула уголком.

Она читала, что энзимам в мозгу требуется время, чтобы переломить прежний опыт и создать другое я. Это второе я не побоится выпотрошить кому-нибудь живот или съесть чью-нибудь матку, тогда как первое я дрожит от ужаса, едва представив себе подобное.

Андрей Чикатило был разделен, как клетка, которой не дает распасться клеточная мембрана идентичности.

Яйцо и клетки, думала она. Делятся.

Примитивная жизнь. Существование Рептилии.

Торт. Два яйца, стакан сахара, четыре столовых ложки какао, две столовых ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки и пол чайной ложки соли.

Еще одна статья лежала на столе. Про Эда Гейна, родившегося в 1906 году в Ла-Кроссе в штате Висконсин и умершего в 1984 году в Институте психического здоровья Мендота в Мадисоне.

В тексте описывалось, как расследовавшие дело полицейские оказались дома у Гейна. Она подшила статью к изображению змеи, заглатывающей страусиное яйцо – самую большую в мире половую клетку.

Дом Гейна выглядел как выставка. Как музей.

Полиция нашла четыре носа, множество целых и фрагментарных человеческих костей, одну голову в бумажном пакете и еще одну в мешке и девять половых губ в коробке из-под обуви. Из остального сырья Гейн делал разные вещи: миски и столбики для кровати из человеческих черепов, стулья с сиденьями, обтянутыми человеческой кожей, маски из человеческой кожи, пояс из женских сосков и абажур из кожи, снятой с лица. Плюс к этому полиция обнаружила десять женских голов со спиленными теменными костями, а также губы, висящие на шнуре светозащитного экрана.

Здесь сошлись секс и зверская жестокость, вот почему она сшила вместе фотографию змеи, проглатывающей яйцо, и статью об Эде Гейне.

В картину также укладывалось презрение со стороны окружающих. Но что было сначала? Презрение к себе, к другим или к своему собственному полу?

В случае Чикатило люди скверно относились к нему, находя отвратительно женственной его манеру двигаться, его покатые плечи, весь его внешний облик; тошнотворной была его дурная привычка постоянно касаться своего полового органа. Он убивал свои жертвы и поедал фрагменты их тел, потому что иначе не мог достичь сексуального возбуждения. Он следовал своим рептильным, примитивным инстинктам. Главная проблема Эда Гейна состояла в его желании изменить пол и превратиться в собственную мать. Из кожи вырытых из могил трупов он изготовил женский костюм, который носил, чтобы стать женщиной.

В лежащей перед ней статье излагались материалы допроса, причем этот ритуал описывался как транссексуальный. На полях Виктория записала красной ручкой:

РЕПТИЛИЯ МЕНЯЕТ КОЖУ.

МУЖЧИНА СТАНОВИТСЯ ЖЕНЩИНОЙ. ЖЕНЩИНА СТАНОВИТСЯ МУЖЧИНОЙ.

НЕЯСНАЯ ПОЛОВАЯ САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ.

ЕСТЬ – СПАТЬ – ТРАХАТЬСЯ.

Потребности, подумала она, вспоминая, что читала в годы учебы о пирамиде потребностей Маслоу. Вспомнила, где находилась, когда читала книгу. В Сьерра-Леоне, точнее – на кухне дома, который они снимали возле Фритауна, за несколько минут до того, как вошла Солес. Виктория ела отвратительную, сваренную отцом кашу. Слишком много подслащенной корицы.

Притворяясь, что ест кашу, она вспоминает, что читала об иерархии потребностей, которая начинается с телесных. Потребности вроде пищи и сна – и как он систематически лишал ее их.

Дальше идет потребность в безопасности, потом – потребность в любви и принадлежности к группе, еще потом – потребность в одобрении. Все, чего он лишил и продолжал лишать ее.

На самом верху пирамиды – потребность в самовыражении. Слово, которое она не в состоянии даже понять. Она не знает, кто она, чего она хочет, самовыражение для нее недостижимо, потому что лежит вне ее, вне ее я. Он лишил ее всего.

Теперь она знала.

Она создала Рептилию для того, чтобы просто быть в состоянии есть и спать.

Позже она еще использовала Рептилию, чтобы быть в состоянии заниматься сексом. Когда они с Лассе ложились в постель, его тело принимала в себя Рептилия. Для нее-человека это был единственный способ получить удовольствие от мужского тела. Рептилия же участвовала в групповом сексе в ночном клубе в Торонто. Но когда она ложилась в постель с Жанетт – это была не Рептилия, она точно знала, и понимание этого наполняло ее счастьем таким сильным, что слезы наворачивались на глаза.

Но что еще делала Рептилия? Может, убивала?

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и задумалась о Самуэле Баи.

Она встретила его возле “Макдональдса” на Медборгарплатсен, привезла к себе домой и усыпила. Потом приняла душ, и когда он проснулся, вялый после снотворного, обнажилась перед ним, подманила к себе – и убила, ударив молотком в правый глаз.

Зверская жестокость Рептилии. Зверская жестокость убийцы.

Она наслаждалась ею.

Наслаждалась?

Она вскочила из-за стола так торопливо, что стул перевернулся, и почти побежала в гостиную. Диван, думала она, запятнанный кровью диван, который однажды чуть не увидела Жанетт. Кровь Самуэля.

Она буквально перевернула диван, осмотрела подушки и сиденья подробнейшим образом, но пятен крови не было. Пятен крови не было, потому что их не было там никогда.

Рептилия не была ее голодным пламенем. Рептилия – ложное, воображаемое либидо.

Она снова рассмеялась и села на диван.

Все, начиная с того момента, как она встретила Самуэля на Медборгарплатсен, и кончая моментом, когда она сидела здесь, выйдя из душа, сходилось. Но она не била юношу молотком.

Единственное, что она сделала, – выдворила его из дома, когда он вздумал лапать ее.

Вот так просто.

То, что потом кто-то выплеснул ему в лицо ведро соляной кислоты и повесил на потолке, не имеет к ней отношения. Расследовать его убийство – задача полиции. Не ее.

В последний раз она видела Самуэля, когда выпроваживала его на улицу. Теперь она была в этом уверена.

Она вернулась на кухню и открыла холодильник. Грязная волосатая свекла, несколько яиц. Она взяла два и какое-то время катала их на ладони. Две неоплодотворенные женские половые клетки, от которых холодно руке.

Она закрыла холодильник, открыла шкафчик над раковиной, достала алюминиевую миску и разбила яйца. Стакан сахара, четыре столовые ложки какао, две чайные ложки ванильного сахара, сто граммов масла, полстакана муки и пол чайной ложки соли.

Перемешала вилкой и принялась есть.

Рептилия – холоднокровное животное, она наслаждается тем, что она живое существо. Греется на солнце на прибрежном песке или на камне где-нибудь на летнем лугу. Не подвергает сомнению свое существование, не требует у Господа ответа на вопрос, зачем она живет, и наслаждается, когда ее кровь переносит остатки съеденных полевых мышей. Она помнила, как, словно ящерка, совала голову отцу подмышку, запах его пота давал ей чувство безопасности, и там, в подмышке, она ощущала, каково это – быть животным, без самокопания насчет чувств и поступков.

Это было единственное ее воспоминание о чувстве безопасности рядом с отцом. Несмотря на то что он сотворил с ней потом, это воспоминание было бесценно.

Вместе с тем она знала, что у нее никогда не будет шанса удовлетворить потребности своей дочери. Мадлен совсем не помнит ее, никаких воспоминаний о своей матери.

Она не знает, что такое безопасность.

Мадлен должна ненавидеть меня, подумала она.

Патологоанатомическое отделение

“Спасибо за вечер. Ты просто потрясающая. Обнимаю, София”.

И ниже – номер врача из Русенлунда.

Записка лежала на ночном столике. Жанетт ощутила укол разочарования. Когда она, проснувшись, обнаружила, что постель опустела, она понадеялась, что София в душе, а еще лучше – на кухне, готовит завтрак. София не говорила ничего, что объясняло бы ее поспешный отъезд. Но Жанетт все равно улыбалась, складывая записку и пряча ее в тумбочку. “Все равно она считает, что я потрясающая”, – улыбнулась она сама себе.

Одеяло соскользнуло к пяткам. Жанетт легла на спину, потянулась и оглядела себя, обнаженную. Ее тело как будто рухнуло в постель с высоты, а потом его полили водой из шланга. София выделяла столько тепла, что оно передалось Жанетт, и она все еще потела, хотя Софии уже не было рядом.

Наскоро приняв душ, Жанетт прошла на кухню, залитую светом бледного осеннего солнца. Бабье лето, кажется, еще не кончилось, термометр за кухонным окном показывал плюс пятнадцать, хотя было всего полдевятого утра. Жанетт подумала, что и сегодня день будет приятный.

Приятным он не был, зато оказался невероятно длинным.

В начале десятого Жанетт вышла из такси возле патологоанатомического отделения в Сольне.

У входа ее ждал Иво Андрич с двумя двойными эспрессо в руках.

Он просто ангел, подумала Жанетт, так как вследствие телефонного звонка Биллинга ее утренний кофе не состоялся.

– Давай войдем, – пригласил Андрич. – Если хочешь есть, то в секционной лежит пара бутербродов. Бри и салями. – Спасибо, но… нет, спасибо. У меня пока нет аппетита. – Она сделала несколько больших глотков горячего кофе.

– Ты говорила с Хуртигом? Может, он тоже хочет посмотреть?

Нет, честно говоря, она не успела. Но, с другой стороны, сорок пять минут назад она еще спала. Помотав головой, Жанетт набрала номер.

Мумифицированный труп мальчика, предположительно лет десяти-двенадцати, нашла плавающим в черном пластиковом мешке в Норра-Хаммарбюхамнен пьяная тетка, возвращавшаяся среди ночи домой. Этот мальчик явно напоминал мальчика с Турильдсплан.

Каракул, подумала Жанетт, слушая гудки.

Тогда бы одно к одному. Жанетт не была суеверной. Но она не могла отделаться от мысли, что разговор с Иваном Ловинским оказался удивительно своевременным.

Хуртиг ответил, и Жанетт рассказала, что случилось. Естественно, он захотел непременно приехать, но у Жанетт была идея получше. Она пересказала ему то, что узнала ночью об Аннет Лундстрём, переслала ему полученный от Софии телефон врача из Русенлундской больницы и попросила попробовать встретиться с Аннет.

– Если получится, поезжай прямо сегодня, – заключила она. – Узнай, может ли Аннет рассказать больше о приемных детях Вигго, и спроси врача, как нам действовать чисто технически, чтобы провести допрос в полицейском участке поскорее и по возможности без проблем.

Когда она выключила телефон, патологоанатом положил руку ей на плечо. Он тоже выглядел так, словно его только что разбудили, с той лишь разницей, что он работал с пяти утра, тогда как Жанетт в этот час еще спала сладким сном, а ее тело трудилось над тем, чтобы сжечь выпитое накануне вечером.

– Спасибо за Мальмё, – сказал он с печальной улыбкой. Жанетт кивнула в ответ, не особо задумываясь, за что он, собственно, благодарит. Она уже сосредоточилась на том, что ждало ее в секционной.

Иво отпер дверь, и они вошли. На столе из нержавеющей стали лежало что-то, накрытое пластиковым покрывалом, а на рабочем столе у стены – множество фотографий. Жанетт заметила, что на фотографиях – их первая жертва, Иткул Сумбаев, мумифицированный мальчик, обнаруженный на Турильдсплан.

– Итак, что ты выяснил? – спросила Жанетт, когда Иво снял покрывало с трупа. Ее вдруг охватило инстинктивное отвраще-ние. Рот открыт, кожа рыхлая от воды – можно подумать, тело начало разлагаться сразу, как только смерть прервала его движение.

– Травмы почти идентичны тем, что были у жертвы с Турильдсплан. Следы порки плетью и другого жестокого насилия. Множество беспорядочных уколов иглой по всему телу. Кастрирован.

Мальчик лежал на спине, с поднятыми и скрюченными перед лицом руками, лицо повернуто в сторону. Жанетт показалось, что это выглядит как стоп-кадр смерти, словно последним действием мальчика была попытка защититься от чего-то. – Предполагаю, что в теле обнаружатся следы ксилокаин-адреналина, – продолжил Андрич, и Жанетт тут же перенеслась на несколько месяцев назад. – Пробы отправлены утренней почтой в судебную лабораторию. И ты видишь, что ноги связаны серебристым скотчем. Как и в прошлый раз.

Жанетт ощутила тяжесть в груди, снова стало трудно дышать, гулко забилось сердце. Мальчишек стравили, подумала она. Эта мысль пришла ей в голову еще весной, да и Иво говорил о том же. Неужели сейчас перед ними на блестящем столе лежит противник Иткула?

Каракул?

– Есть несколько важных отличий от мальчика с Турильдсплан, – сказал Иво. – Видишь их?

Жанетт не хотелось смотреть, мысль крепко отпечаталась в мозгу.

Двое братьев. Иткул и Каракул. Их натравили друг на друга, они готовы были убить друг друга голыми руками. Нет, это слишком чудовищно. Должен найтись ответ получше.

Кто-то другой, гораздо больше и сильнее, избивал их, убивал, а потом бальзамировал. Проще было бы растворить их в кислоте, как бы абсурдно это ни звучало.

– Видишь? – повторил Иво.

Патологоанатом легонько тронул руку мальчика. Не хватает кисти руки. Правой.

Теперь Жанетт увидела и то, что отличало этот труп от трупа с Турильдсплан. Ей трудно было удерживать взгляд на лице мальчика, а разглагольствования Иво о повреждениях не дали ей увидеть другие, более явные.

Иво взмахнул рукой над трупом.

– Следы укусов. Почти везде на теле, но особенно на лице. Ты же видишь?

Жанетт измученно кивнула. Кто-то не кусал, а скорее рвал зубами куски плоти на теле и лице мальчика.

– Одно меня удивляет. У этого тела другой… Как сказать? Цвет? Мальчик с Турильдсплан был скорее золотисто-коричневым.

А этот почти зелено-черный. Отчего это?

“Как, ну как София могла угадать настолько точно?” – подумала Жанетт. Меньше двенадцати часов назад они сидели на кухне и обсуждали каннибализм. Жанетт тут же замутило снова.

Иво задумчиво провел ладонью по лицу, наморщил лоб. – Слишком рано что-то утверждать, но этот мальчик не только пробыл в воде двое-трое суток. Его, вероятно, подвергли базовому или другому типу мумифицирования. Я не знаток в искусстве бальзамирования, но думаю, мои выводы довольно близки к правде.

– Сколько времени он мертв? – Жанетт сглотнула. Тошнило так, что трудно было говорить.

– Тоже трудно сказать, но, думаю, дольше, чем мальчик с Турильдсплан. Может, на полгода больше, что, как ты понимаешь, может кое-что значить.

– Да, возможностей множество. Мальчики умерли примерно в одно время, или один умер раньше другого, или наоборот. – Жанетт вздохнула, и Иво посмотрел на нее почти обиженно. – Прости, мне так тяжело, – пояснила она. – Вздох был не на твой счет. Ты просто звезда, вообще лучший из всех.

– Сейчас может быть и так, – кивнул Иво, – ведь старые опытные врачи уходят.

Жанетт поразилась его ответу. Ох уж эти оригиналы, подумала она. Иво так внимателен к мелочам, у него более живой ум и гораздо больший опыт, несмотря на то, что он сравнительно молод. Она задумалась: что же такое он пережил в Боснии? Жанетт никогда не спрашивала, а он никогда ничего не рассказывал о том времени. Просто знала, что он работал врачом и патологоанатомом с конца восьмидесятых.

– Больше ничего, что мне стоит знать? – Жанетт чувствовала себя бесконечно усталой.

Мальчик, лежащий на столе, гарантировал ей ночные кошмары. Она старалась не смотреть на него, но краем глаза все время видела тело, и казалось, что оно тянется за ней.

– Есть еще пара моментов.

Она видела, как напряженно думает Иво, и поняла, что он ищет правильные формулировки. Он работал очень эффективно, но из-за стремления к точности то, что он говорил, иногда было похоже на подготовленную речь, причем из-за обилия деталей он забывал главную тему сообщения. Но в любом случае он был очень основательным.

– У трупа с Турильдсплан не хватало зубов, – сказал он наконец. – У этого мальчика по-другому, я сделал слепок. – Он подошел к рабочему столу у стены и взял пластинку с материалом отпечатка. – Super Hydro, очень хороший материал, легко работать, и никаких пузырьков в слепке.

– Слепок зубов? – У Жанетт снова зашлось сердце, но она постаралась сохранить внешнее спокойствие. – Это очень важно, чтобы определить, кто он.

– Конечно, естественно… У нас есть отпечаток зубов, и он обычно дает ясный ответ. – Патологоанатом выглядел почти оживленным – Жанетт никогда его таким не видела. Андрич быстро повернулся, положил слепок на стол и тут же взял одну из фотографий Иткула Сумбаева, трупа с Турильдсплан. Кровь шумела у Жанетт в ушах.

– Пока не могу сказать точно, но ты, может быть, видишь на фотографии – прикус у мальчика неровный? – Он постучал пальцем по снимку. – У мальчика, лежащего на столе, тоже кривой прикус. Подсказываю: они родственники.

Жанетт выдохнула. Андричу не нужно было уточнять – она сама все поняла.

Иткул и Каракул. Само собой. Логично. Она не говорила ни слова, и Иво вопросительно посмотрел на нее.

– Поскольку у жертвы с Турильдсплан не хватало зубов, – сказал он, – можно представить себе, как примерно выглядят его укусы, особенно учитывая, что имеется отклонение от нормы. Я тогда не посчитал кривой прикус достаточно важной деталью, но теперь она представляется мне крайне интересной.

– Это запросто. – Жанетт сама услышала, что говорит почти как Хуртиг, и едва удержалась, чтобы не сказать об этом. – Ты в курсе вчерашних новостей, да? Насчет того, что труп с Турильдсплан идентифицировали?

– Каких новостей? – Иво выглядел озадаченным.

Жанетт почувствовала, как в ней закипает злость. Как можно работать настолько спустя рукава – и при этом называться начальником? Деннис Биллинг обещал связаться с Иво еще вчера. – У нас есть имя мальчика с Турильдсплан, и может появиться имя этого мальчика тоже, – пояснила она. – Мальчика, который лежит на столе, вполне могли звать Каракул Сумбаев, а его брата, со всей вероятностью, звали Иткул.

Иво Андрич всплеснул руками.

– О, если бы я это знал, дело пошло бы быстрее. Но будем радоваться. Теперь картина прояснилась.

– Ты прав. – Жанетт похлопала его по плечу. – Блестящая работа.

– Осталось еще кое-что. – Иво приподнял серебристый скотч, которым были обмотаны ноги мальчика. – Я нашел отпечаток пальца, но тут кое-что странно.

Жанетт замерла.

– Странно? Что там может быть странного? Это скорее… В первый раз за все время знакомства Андрич перебил ее. – Это странно, – повторил он, – потому что у отпечатка пальца на скотче нет папиллярного узора.

Жанетт поразмыслила.

– Хочешь сказать, что это отпечаток пальца без отпечатка пальца?

– Да, можно и так сказать.

Преступник раньше был очень внимателен, подумала она. Никаких отпечатков ни с Турильдсплан, ни из Данвикстулля, ни с острова Свартшёландет. Почему теперь такая небрежность? Хотя, с другой стороны… Если у человека нет отпечатков пальцев, почему бы не оставить парочку?

– Спасибо, подумаем. На том, кто завязал мешок, были перчатки?

– Нет, явно нет. Но кончики пальцев у этого человека не оставляют следов.

– И от чего это зависит?

Теперь Андрич выглядел растерянным.

– Странная деталь. Пока не знаю, от чего. Я читал о случае, когда преступник разминал силикон на кончиках пальцев. Но в нашем случае такого нет. Я проверил частичный отпечаток ладони со скотча и определенно увидел голую кожу, но на самом верху пальцев было, как сказать… – Он надолго замолчал.

– Да?

– Пусто? – предположил Иво Андрич.

Нигде

Ульрика Вендин понимала, что Вигго Дюрер не оставит ее в живых. Зачем бы ему это делать?

Это едва ли похищение с целью выкупа – во всем мире не найдется никого, кто бы захотел или хотя бы имел возможность заплатить за нее выкуп. К тому же она слишком много знает. Вряд ли ему есть толк от нее живой, и Ульрика не понимала, почему он не убил ее сразу.

Он ее изнасилует? Или сделает с ней что-нибудь еще? Ульрика опасалась худшего. Бежать она больше не надеялась. После нескольких бесплодных попыток освободиться она только окончательно обессилела. Она понимала, что шансы вырваться самостоятельно тают с каждым часом.

Ее тело быстро слабело, и она боялась, что голод сделает ее тупой и вялой. Единственным шансом было продержаться как можно дольше в надежде, что кто-нибудь найдет ее.

Может ли при телесной слабости мозг работать лучше? Ульрика слышала о людях, которые добровольно выбирали жизнь в изоляции. Отшельники, мудрецы, монахи живут в затворничестве, в монастырях, медитируют и проводят время наедине с собой. Говорят, некоторые даже обретают умение левитировать, парить над землей.

Теперь, когда Ульрика едва ощущала свое тело, она начинала понимать, как они это делают. Иногда она как бы парила в черном пространстве, окружавшем ее, подолгу не думала, где находится, и начинала путешествовать в мыслях. Это делало ее сильнее, по крайней мере духовно. Во всяком случае, ей так казалось.

Где-то Ульрика читала, что люди, надолго заключенные в камеру-одиночку, оттачивают ум. Что их мозг обретает способности, которых у заключенных не было, когда они находились под влиянием других людей.

Теперь Ульрика часами в быстром темпе повторяла таблицу умножения, а потом пошла дальше и перебрала в уме все страны, которые смогла вспомнить, в алфавитном порядке. Потом – столицы. В результате к ней пришли другие, новые мысли – одновременно с тем, как она нашла применение старым знаниям, которые, как ей казалось, она давно забыла.

Беззвучно повторяя названия американских штатов, она упустила всего четыре и почувствовала гордость и удивление – она понятия не имела о своих способностях.

Ульрика поняла, что может гораздо больше, чем ждут от нее другие.

После американских штатов она попыталась воспроизвести карту береговой линии Европы, от Белого моря до Черного моря. Сначала Кольский полуостров, потом Скандинавия, вдоль побережий Балтийского моря, потом Финляндия и Прибалтика, еще потом – Польша, Германия и Дания, после них – страны вдоль Атлантики и до Средиземного моря, вдоль берегов Босфора и Черного моря.

Потом – выход за пределы Европы. Азия, Африка и остальной мир.

Под конец Ульрика увидела земной шар со стороны, словно была спутником, и то, что она видела, соответствовало реальности. Она и без карты знала, как выглядит мир.

Тогда она решила воспарить в космос. Прямо над ней висели северные созвездия и Полярная звезда. Глаза Ульрики были широко открыты, она считала в уме звезды – одну за другой, на потолке.

Малая Медведица. Пояс Ориона, Большой Ковш.

В размытом луче света на потолке Ульрика снова видела полосу Млечного Пути, но теперь видела она и Возничего, и Лебедя, и Кассиопею, и другие созвездия галактики, которые она, семилетняя, круглыми глазами рассматривала в старой книге по астрономии дома у бабушки.

Постепенно Ульрика оставила свое тело и исчезла в искрящейся тьме.

Она не знала, происходит это во сне или наяву, но почувствовала, как кто-то отрывает скотч от ее губ и кладет что-то ей в рот.

От голода она начала жадно грызть и глотать. Какая-то каша, сухая и очень горькая. Вкусовые сосочки как будто онемели и отсохли.

Ульрика закашлялась, почувствовала, как две руки берут ее за щеки, а третья и четвертая снова заклеивают рот скотчем. Потом ее оставили одну, и вскоре она скользнула назад, в космос. У созвездий был вкус чего-то горького и вязкого. Пустой и сухой.

Она ощущала сильный привкус грецких орехов.

Русенлунд

Аннет Лундстрём видела тьму. Эта мысль первой пришла в голову Хуртигу, когда его проводили в комнату Аннет. Женщина выглядела так, будто несколько лет подряд страдала от ночных кошмаров и бессонница превратила ее в ходячее привидение. Опущенное серо-бледное лицо, а тело настолько исхудало, что Хуртиг побоялся сломать ей руку, когда они здоровались.

Рука не сломалась, но была ледяной, словно Аннет действительно превратилась в привидение.

– Я не хочу быть здесь, – произнесла Аннет тихим прерывающимся голосом. – Я хочу быть с Линнеей и с Карлом и Вигго.

Я хочу быть там, где все как раньше.

Хуртиг заподозрил, что задание окажется не совсем простым. – Понимаю, но вам придется немного подождать. Сначала мы с вами немного поболтаем.

Хуртиг почувствовал, как накатило отвращение, и понял, откуда оно. Комната чем-то напоминала те, в каких его сестра почти безвылазно провела последние полгода жизни. Неделя в больнице, выписка, снова больница и так далее. Перерывы между больницами становились все короче, потом сестра окончательно сломалась и покончила с собой. Но сейчас он здесь в качестве полицейского, а не частного лица. Хуртиг набрал в грудь воздуха, изо всех сил постарался сосредоточиться и прогнать воспоминания.

– Вы сказали – вы из полиции? – Аннет говорила умоляюще, почти с надеждой. – Вы поможете мне выбраться отсюда? Это страшно важно… Мне надо назад, в Польсиркельн, тамошний дом давным-давно стоит без присмотра. Надо полить цветы, постричь траву, и клумбы, наверное, выглядят ужасно. И яблоки… Сейчас ведь осень?

– Ну да… Я сам из Квиккйокка, это не так далеко от Польсиркельна. Но сейчас на улице зима.

Его попытка выдать дружеский тон, кажется, возымела результат. Лицо Аннетт несколько прояснилось, она взглянула Хуртигу в глаза. В этом страшном взгляде было что-то, чего Хуртиг не мог выразить словами.

Безумие, подумал он. Нет, скорее, глаза человека, который оставил этот мир и пребывает в каком-то другом. Вероятно, психолог назвал бы это психозом – врач, с которым Хуртиг только что разговаривал, так и сказал. Но у Хуртига было ощущение, что физическая и душевная надломленность женщины о чем-то говорят, и именно это он увидел в ее глазах.

Она скоро умрет. Умрет от горя.

– Квиккйокк, – проговорила она тонким голосом. – Я туда ездила когда-то. Было так красиво. Тогда шел снег. Сейчас идет снег? – Сейчас нет. Но на севере – да, идет. А есть еще кто-то, с кем вы собираетесь встретиться, кроме Карла, Вигго и Линнеи, когда уедете в Польсиркельн?

– Герт, конечно, и еще Пео с Шарлоттой и их дочкой. А Ханна и Йессика не приедут.

Хуртиг быстро записал. Очень подозрительно, подумал он. Она говорит, как уже оттуда.

– Кто такой Герт?

Аннет рассмеялась. Сухой скрипучий звук, от которого Хуртиг попятился.

– Герт? Но ведь все его знают! Он такой умница! Лучший полицейский Швеции. Странно, что вы, полицейский, этого не знаете. Кстати, зачем вы здесь? Я ничего не сделала.

– Ничего страшного. У меня просто есть несколько вопросов, и я был бы рад, если бы вы на них ответили, если сможете.

Такой умница, подумал он. Вот же срань господня. Братец Знайка, Герт Берглинд.

– Ханна и Йессика. А как их фамилии?

Его удивляло, что женщина, несмотря на свое состояние, так легко пошла на разговор. Если только сказанное ею – правда. Смогут ли они с Жанетт вообще, чисто юридически, сослаться на эту беседу в расследовании? Этого Хуртиг не знал, но идеюдругую разговор с Аннет мог дать.

– Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. И я забыла назвать Регину, и ее сына, и Фредрику тоже.

Снова прямой ответ, подумал Хуртиг.

– Отлично, – похвалил он, записывая имена. Вся сигтунская банда. Убиты все, кроме самих убийц, Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг. Нет, все, кроме одного, понял он, записывая последнее имя.

– А Виктория Бергман? Она тоже приедет?

Аннет Лундстрём удивленно взглянула на него.

– Виктория Бергман? Нет, зачем ей туда?

Квартал Крунуберг

– Рапорты Шварца, Олунда и Хуртига готовы, жду только твой, – сказал шеф полицейского управления Деннис Биллинг, когда Жанетт встретила его, направляясь к себе в кабинет. – Но у тебя, может быть, есть дела поважнее, чем рапорт?

Жанетт слушала его вполуха – она все еще думала об увиденном в морге.

– Нет, почему же, – ответила она. – Вы получите его в течение дня и сможете переслать фон Квисту завтра утром.

– Прости за резкость, – извинился Биллинг. – Вы молодцы, быстро раскрыли дело. Если бы затянули, в газетах бы все выглядело не так здорово. И потом этим делом фон Квист не занимается. Он на больничном, и пока он не вернется, дело будет вести кто-нибудь другой. Спешки нет никакой, поскольку преступники, так сказать, вне зоны доступа. – Шеф улыбнулся.

– Хотите сказать – обрели амнистию в вечном пламени? – Жанетт поддержала насмешливый тон, но тут же пожалела – она знала, что супруга шефа практикует пятидесятничество. – Может быть, а может, и нет. Но, кроме лимба, им надеяться не на что.

– А что стряслось с фон Квистом? – Жанетт не хотелось вдаваться в теологические дискуссии с начальством. Когда она в последний раз видела прокурора, тот выглядел как обычно и не жаловался ни на какие хвори.

– Наверняка что-то с желудком. Скорее всего, язва – так он сказал, когда звонил. Ничего удивительного, учитывая, сколько он работает. День и ночь, и в будни, и в праздники горит свет над озером Клара. Отличный парень этот Кеннет. Когда я говорил с ним вчера, у него был такой усталый голос!

– Лучший из нас, – высказалась Жанетт и сделала несколько шагов по коридору, точно зная, что ирония ускользнула от внимания Биллинга.

– Да, он, черт побери, лучший, – совершенно серьезно отозвался Биллинг. – А теперь полезем обратно в шахту.

– В каком смысле?

– В таком, что теперь, когда обнаружился еще один убитый мальчик, мы снова открываем дело. Хуртиг останется у тебя. Олунд и Шварц под рукой, если не будет дел поважнее.

Поважнее? – подумала Жанетт. – Мое расследование открыли только потому, что иначе оно будет выглядеть не так красиво. – То есть мы – косметика? – спросила она, открывая дверь своего кабинета.

– Нет, что ты. – Шеф помолчал. – Хотя да, можно и так выразиться. Косметика. Черт, Жан, иногда ты соображаешь как надо. Стоит запомнить. Косметика.

Жанетт оставила дверь кабинета открытой, чтобы видеть, когда Хуртиг вернется из больницы. Ей было страшно интересно, что рассказала Аннет Лундстрём. Поняв, что Хуртига не будет еще долго, она решила все же закрыть дверь и засесть за работу.

Жанетт взглянула на фоторобот, приколотый к доске для объявлений над письменным столом. Рисунок ничего ей не говорил, за исключением того, что мог представлять кого угодно.

С таким же успехом это может быть и женщина.

Когда эта мысль пришла Жанетт в голову, фоторобот стал странно неясным. Должны же быть какие-то особые приметы? Ну конечно, на изображении были два родимых пятна – одно на подбородке и одно на лбу. Это то, на что девочка обратила внимание?

Когда-то Жанетт читала про эксперимент, во время которого компьютер анализировал самый знаменитый в мире портрет, “Мону Лизу” Леонардо да Винчи. На выходе получилось, что в лице Моны Лизы восемьдесят три процента радости, девять процентов отвращения, пять процентов страха и три процента злости или что-то вроде того. Портрет, висящий перед Жанетт, в ее глазах на девяносто восемь процентов состоял из ничего и на два процента – из родимых пятен.

Рассматривая фоторобот, Жанетт позвонила Иво Андричу, чтобы попросить исследовать квартиру Ульрики Вендин более тщательно. Хорошо бы сделать это поскорее. Слушая гудки, Жанетт думала о том, что Ульрика рассказала про изнасилование в гостиничном номере: что ее накачали наркотиками и что Лундстрём снимал изнасилование на камеру.

Припомнила она и допрос Лундстрёма, во время которого он рассказал, что присутствовал при съемках детской порнографии, хотя непосредственно съемку с Ульрикой не упоминал.

Иво Андрич ответил, и когда Жанетт изложила свою просьбу, пообещал съездить в квартиру Ульрики вместе с криминалистами. Закончив разговор, Жанетт еще какое-то время сидела с трубкой в руке и узлом в же лудке.

Фильмы Лундстрёма, думала она. Вообще-то, не исключено, что они содержат что-то, что поможет отыскать Ульрику.

Жанетт нажала кнопку быстрого вызова и позвонила Ларсу Миккельсену.

Что, если фильм из гостиницы находится в коллекции Лундстрёма? Ну почему она не задала себе этот вопрос раньше? Если все так, как рассказывала Ульрика – а ее рассказ Жанетт никогда не ставила под сомнение, – то этот фильм должен быть крайне интересным. То, что Карл Лундстрём уже мертв, не означает, что другие преступники не понесут ответственности.

Жанетт вздохнула. Это расследование явно не считается приоритетным. Если бы только ей дали больше ресурсов, к делу можно было бы подойти гораздо основательнее.

Когда Миккельсен наконец ответил, Жанетт объяснила свое дело и спросила, не может ли он засадить кого-нибудь за просмотр изъятых во время обыска улик.

– Н-ну, прямо сейчас – нет, – поколебавшись, ответил Миккельсен. – У нас их больше чем достаточно.

– Понимаю, – сказала Жанетт. – Но это важно. Ты не мог бы уделить немного времени этому делу? – Она откинулась на спинку и вытянула ноги под столом.

Миккельсен не отвечал, сидел молча, и Жанетт задумалась, не прозвучали ли ее слова слишком напористо. Она ведь ему не начальство, а он, возможно, воспринял ее слова как приказ. – Прости, – извинилась она, – ошибочка вышла. Сделаем так. Я лучше приеду к тебе и заберу фильмы, которые вы нашли у Карла Лундстрёма, а потом сама посмотрю. Это ведь можно устроить?

“А я действительно хочу это сделать?” – подумала Жанетт, сообразив, что она предлагает.

– Да, формальных препятствий нет. Тебе только придется подписать сколько-то бумаг о неразглашении содержания, ну и, конечно, записи нельзя выносить из управления. К тому же многие фильмы Лундстрёма на видеокассетах и еще не оцифрованы, и это значит, что тебе придется самой копаться на складе.

Жанетт послышалось раздражение в его голосе, но она решила, что дело не в ней. Ее запрос не означал, что Миккельсену придется выполнять дополнительную работу, так что причиной его раздражения была явно не она. Может, он просто устал.

– Хорошо, так я зайду, – заключила Жанетт и положила трубку, прежде чем Миккельсен успел ответить.

Так, подумала она. Пути к отступлению отрезаны.

Выйдя в коридор, Жанетт услышала, как где-то в комнате отдыха смеются Шварц и Олунд, и ей захотелось сказать им пару ласковых. Она знала, что не создана для компанейского веселья, но сейчас оно казалось ей особенно неуместным.

Миккельсена уже не было на месте, но он попросил своего коллегу помочь Жанетт. Парень с жидкой бородкой и кольцом в ноздре встретил ее у дверей кабинета Миккельсена.

– Здрасте, вы, наверное, Жанетт Чильберг, – сказал он. – Лассе сказал, чтобы я впустил вас на склад и чтобы вы расписались за то, что вам нужно. – Парень махнул рукой, приглашая идти за ним. – Я только дверь запру.

Жанетт задумалась, что может заставить взрослого человека добровольно, день за днем, в замедленном темпе, кадр за кадром, смотреть на детей, которых насилуют другие взрослые. Люди их круга. Приятели, коллеги.

Это ведь их друзья детства, бывшие одноклассники и, самое отвратительное, их братья или отцы могли лежать в постели с каким-нибудь тайским мальчиком. Или с двухлетней девочкой из Эдсвикена, думала Жанетт. Какой-нибудь приемной дочкой из Копенгагена.

– Это здесь, – объявил коллега Миккельсена, отпирая дверь совершенно обычного кабинета. – Зайдите ко мне, когда закончите. Я сижу вон там. – Он указал в конец коридора.

Жанетт удивленно смотрела на дверь, сама не зная, чего ждет.

Должна же быть какая-нибудь табличка. Типа “Посетитель принимает всю полноту риска на себя” или хотя бы просто “Вход воспрещен”.

– Если понадобится помощь, просто позовите. – Юный полицейский повернулся и пошел в свой кабинет.

Жанетт Чильберг набрала в грудь воздуху, открыла дверь в Государственный полицейский архив детской порнографии и вошла.

Она знала, что никогда с этого дня не сможет смотреть на мир прежними глазами. Мой взгляд изменится прямо сейчас, подумала она. Ноль часов ноль-ноль минут.

Сольрусен

“Мини” был припаркован на Клиппгатан – восточной параллельной к Боргместаргатан улице, и София констатировала, что срок аренды парковочного места, весьма вероятно, истек. Помимо множества опавших сырых листьев, машину покрывали штрафы за неправильную парковку, и, учитывая, сколько времени машина стояла здесь с нарушением правил, оставалось только поражаться, почему ее до сих пор не отбуксиро вали куда-то еще.

София вспомнила свое вчерашнее посещение Государственной библиотеки и как библиотекарша в хиджабе и с поврежденной пигментацией глаза заставила ее задуматься о машине и стоянке.

Именно тогда процесс очищения начался всерьез.

Воспоминание пришло так внезапно, что София вообразила, будто библиотекарша заговорила с ней.

Срок аренды вашего парковочного места истек.

Она отперла дверцу и достала из бардачка щетку. Отклонения от нормы, думала она, счищая склеившиеся гнилые листья с лобового стекла и с крыши.

Отклонения от нормы заставляют ее вспоминать, выходить из сомнамбулического состояния, причем эти отклонения не обязательно связаны с воспоминаниями, снова обретающими жизнь.

Ни одно воспоминание не является неважным для мозга, думала София. Напротив, часто банальные воспоминания оказываются на первом месте, в то время как человек старается подавить их, что представляется трогательно логичным.

Логичным, трогательным и трагическим, думала София. Одновременно.

Она вернула щетку в бардачок, сунула туда же штрафные квитанции, села за руль и посмотрела на часы. Она не спала и трех часов, но все же чувствовала себя отдохнувшей.

Прежде чем завести машину, чтобы ехать в дом престарелых Сольрусен, София вынула из сумки блокнот с записями. Блокнот лежал в папке, помеченной М – как Мадлен, вместе с исписанными листками и поляроидной фотографией девочки, стоящей на пляже. София долистала до чистой странички. “Отклонения” – написала она и снова положила блокнот в сумку.

Автомобиль завелся с первого раза, стрелка расходомера медленно поднялась, показывая больше половины бака. София выехала на Бундегатан. Сворачивая налево возле Ренстирнас-гата, она еще не знала, выйдет ли из машины Викторией Бергман или Софией Цеттерлунд. Не знала она и того, что этот вопрос решится с помощью еще одного отклонения от нормы. Библиотекарша-персиянка в хиджабе, один глаз карий, другой зеленый, убедительное отклонение от нормы, другие отклонения были гораздо менее очевидны, и то, которое ожидало Софию, относилось как раз к последней категории.

Через двадцать минут она остановилась у Сольрусена, вышла из машины, распечатала парковочный талон на два часа, приладила его на приборной доске, прижав к ветровому стеклу, заперла дверцу и направилась к входу в здание. Какая-то женщина стояла и курила, опираясь на ходунки. Из-за лампы над дверями лицо женщины частично попало в тень, угадывались белые колечки сигаретного дыма, однако София тут же поняла, что курильщица – София Цеттерлунд.

Она узнала все. Движения, манеру держаться, одежду. Все она узнала и приблизилась к женщине с сильно бьющимся сердцем.

Но воспоминания не пришли, чувства молчали.

Ее бывший психолог выпустила последнее облачко дыма, которое быстро рассеялось вокруг нее, и повернула голову так, что свет упал на лицо.

Накрашенные красной помадой губы, голубые тени на веках – все как раньше; морщины на лбу и щеках стали глубже, но были теми же и не пробудили никаких воспоминаний.

Только когда она увидела отклонение от нормы, воспоминания затопили ее.

Глаза.

Они больше не были глазами ее старого психолога, и то, чего больше не было, – отклонение – заставило ее вспомнить все.

Терапевтические сеансы дома у Софии в Тюресё и в больнице Накки. Бабочки в летнем саду, красный воздушный змей в синем небе, дорога на машине с Вермдё в Накку и звук, с которым старые кроссовки Виктории Бергман ступали по больничному полу, – шаги становились все легче по мере того, как она приближалась к двери кабинета Софии Цеттерлунд.

Когда Виктория вошла в кабинет, глаза были первым, что она увидела. По ним она тосковала больше всего. По глазам, в которые она могла приземлиться.

Глаза старухи помогали Виктории понять саму себя. Они были древние, они видели все, и им можно было довериться. Они не страдали от паники, они не говорили ей, что она сумасшедшая, но и не говорили, что она права или что они понимают ее.

Глаза старухи не льстят. Поэтому Виктория может смотреть в них и ощущать спокойствие.

Они видят все, чего она никогда не видела, только чувствовала. Они увеличивают ее, когда она уменьшает себя, они осторожно показывают разницу между тем, что, как ей кажется, она видит, слышит и чувствует, и тем, что происходит в реальности других людей.

Виктория хочет научиться смотреть такими старыми, умными глазами.

Теперь катаракта сделала Глаза слепыми и пустыми.

Виктория Бергман подходит к женщине и кладет руку ей на плечо. Слова еле идут из горла:

– Здравствуйте, София. Это я… Виктория.

Улыбка расползается по лицу Софии Цеттерлунд.

Юхан-Принцвэг

Остановив машину у дома Ульрики Вендин, Иво набрал номер еще раз.

Номер – городской телефон в Русенгорде, Мальмё, абонента зовут Горан Андрич.

На этот раз тоже никто не ответил. Иво начал сомневаться в том, что телефон правильный. Он безрезультатно звонил уже в третий раз, но так как мобильного номера, зарегистрированного на Горана Андрича, не имелось, ему не оставалось ничего другого, как набраться терпения и ждать.

Если сегодня не дозвонюсь, подумал он, съезжу туда ночным поездом. Это важнее работы. Это касается меня, моей жизни.

Он открыл дверцу, вышел и жестом позвал за собой криминалистов, приехавших в другой машине. Две девчонки и парень.

Неамбициозные и старательные.

Иво отпер дверь и вошел в квартиру.

Так, подумал он. Новый миг. Новые мысли. На время забудь про Горана.

– Начинаем с кухни, – распорядился он. – Вы видели фотографии кровавых брызг. Ищите детали. Я был здесь всего час и не успел обнюхать все.

Обнюхать, подумал он. Выучил новое слово. От администратора в патологоанатомическом отделении, приятной девушки из Гётеборга, она странно выражается.

Когда работа в квартире началась, Иво снова погрузился в размышления – на этот раз не о Горане Андриче, а о мумифицированном мальчике, которого обследовал утром. Тяжелое впечатление, но все же шаг вперед. Есть зубная карта, а украинские коллеги дадут информацию о ДНК братьев Сумбаевых.

Казахи, подумал он, рассматривая пятна крови на кухонном полу. Дома, в Прозоре, жили несколько казахских семей, хотя они были мусульмане, а не цыгане, как эти мальчики. Иво близко дружил с отцом из одной семьи. Какое горе, что он погиб во время войны несколько лет назад. Но когда он еще был жив, они с Иво частенько встречались в кафе – выпить по чашке кофе и сыграть в шахматы. Мужчину звали Куандык, и он как-то рассказывал, как важна для казахов традиция имен. Его собственное имя означало “радостный”, и теперь, вспоминая веселье и журчащий смех Куандыка, патологоанатом думал, что это было хорошее имя хорошего человека.

Куандык еще говорил, что иногда родители давали детям имена, сообразуясь с собственными желаниями. Часто имена бывали связаны с тем, чего ждали от новорожденного. Одного мальчика в родном поселке Куандыка, на юге Казахстана, звали Турсын. Его родители пережили настоящую трагедию: их дети умирали через несколько дней после рождения. Турсын означает буквально “пусть останется”, и молитва родителей была услышана. Мальчик выжил и, по словам Куандыка, уехал в Алма-Ату, сделал университетскую карьеру и потом перебрался в США, где получил место в одном из крупнейших учебных центров. Иво не помнил, был это Гарвард или Беркли, но Турсын, во всяком случае, зажил хорошей жизнью и регулярно посылал деньги родителям в казахский поселок.

Иво услышал, как девушки обменялись парой слов. Открылась дверца холодильника, послышался шум морозильного агрегата.

Иткул и Каракул, думал Андрич. То, что пропавшие братья Сумбаевы были родом из Казахстана, навело его на мысль о старом друге из Прозора. После обеда он поискал, что могут означать их имена. Иво очень огорчился, представив себе, чего родители могли ожидать от мальчиков. Иткул означало “раб собаки”, а Каракул – “черный раб”.

Двое мертвых братьев. Мысли вернулись к Горану Андричу.

Его собственному брату, который должен был быть мертв, но, по всей видимости, мертвым не был.

– Иво? – Одна из девушек прервала его размышления. – Можешь подойти на минутку?

Иво обернулся. Девушка указывала на дверцу холодильника, стоявшего полуоткрытым и напоминавшему Иво, что Ульрика Вендин не увлекается едой. Холодильник был абсолютно пуст, когда Иво был здесь в прошлый раз, и, разумеется, теперь был пуст тоже.

– Видишь край? – Эксперт показала участок на двери, сбоку от самого края, который она только что покрыла пепельно-серым порошком, чтобы проявить отпечатки пальцев. Иво подошел к дверце, присел на корточки и присмотрелся.

Отпечатки трех пальцев. Сценарий начинал вырисовываться.

Некто страшно избил другого человека здесь, в кухне, а потом прибрался. Во время уборки кто-то стер брызги крови с дверцы холодильника левой рукой, придерживая дверцу правой, именно в том месте, на котором он, Иво, сейчас сосредоточил внимание.

Ему даже не потребовалась лупа, чтобы увидеть: отпечаток соответствует кое-чему, что он уже видел, причем видел не далее как сегодня утром.

Сольрусен

Комната Софии в Сольрусене походила на кукольную версию дома на Сульбергвэген в Тюресё.

То же потертое кресло и книжная полка, что и в старой гостиной; они с Софией сидят друг напротив друга на облезлых стульях с реечными спинками за тем же кухонным столиком. Стеклянный шар с заснеженным Фрейдом стоял на своем месте в стенном шкафчике, и Виктория ощутила тот же запах Тюресё, что и двадцать лет назад.

На нее потоком хлынули не только воспоминания. Вопросы – тоже.

Она хотела знать все, а тому, что уже знала, хотела доказательств.

Несмотря на возраст, София, кажется, не страдала от провалов в памяти.

– Мне так вас не хватало, – сказала Виктория. – Сейчас я сижу перед вами – и мне стыдно, что я себя так вела.

– Мне тоже тебя не хватало, Виктория. – София слабо улыбнулась. – Я многие годы думала о тебе, как у тебя дела. Тебе нечего стыдиться. Напротив, я помню тебя сильной молодой женщиной. Я верила в тебя. Верила, что ты справишься. Ведь ты же справилась?

Виктория не знала, что отвечать.

– Я… – Она поменяла положение – ей показалось, что спинка стула давит. – У меня проблемы с памятью. В последнее время стало лучше, но…

Она замолчала. Говори, как София, подумала она. Не так нерешительно, поменьше колебаний.

Старый психолог с интересом смотрела на нее.

– Продолжай. Я слушаю.

Виктория вспомнила, что София слушала всегда. Рассказывать сразу стало легче, и она начала:

– Только сегодня вечером я поняла, что не убивала своего бывшего мужа. Я почти год верила, что я убийца, но оказалось, что он жив и что я все придумала.

– Понимаю. – София как будто обеспокоилась. – Как по-твоему, почему?

– Я ненавидела его, – сказала Виктория. – Я так его ненавидела, что уверилась, будто убила его. В каком-то смысле это была месть. Ненастоящая, конечно, ведь ничего из того, что я навоображала, не случилось. Я мстила ради себя самой, в моем воображаемом мире. Такая патетика.

Она услышала, что ее голос теперь звучит, как голос юной Виктории. София Цеттерлунд молчала. Но видно было, что она о чем-то думает.

– Ненависть и месть, – продолжила Виктория. – Почему эти движущие силы такие мощные?

София не замедлила с ответом.

– Это примитивные чувства, – сказала она. – Но эти чувства – сугубо человеческие. Животное не ненавидит и не вынашивает планов мести. Вообще я думаю, что это философский вопрос.

Философский вопрос? Может быть, подумала Виктория. Ведь ее месть Лассе и была чисто философским вопросом.

София подалась вперед:

– Приведу пример. Женщина едет в машине. Она останавливается на красный свет, и тут появляется банда подростков, один из них разбивает лобовое стекло железной цепью. Перепуганная женщина срывается с места, а приехав домой, обнаруживает, что цепь застряла в бампере и что молодому человеку оторвало руку. – Понимаю, – сказала Виктория. – Таким образом женщина совершила свою месть?

Пустой взгляд светлых глаз с катарактой.

– Совершила ли ты свою месть? Перестала ли ненавидеть? Ты больше не боишься? Много вопросов возникает.

Виктория поразмыслила.

– Нет, я не ненавижу, – сказала она, помолчав. – Теперь, задним числом, я могу сказать, что ложные воспоминания помогли мне пережить его потерю. Время от времени чувство вины бывало невыносимым, но сейчас и здесь я ощущаю себя абсолютно чистой в том, что касается Лассе.

Господи, подумала она. Я должна бы чувствовать себя гораздо хуже. Но, может быть, где-то глубоко внутри я всегда сомневалась, что он мертв.

Она не могла ничего сказать наверняка. Все было как в дымке.

София сцепила старые жилистые руки. Сиреневые выпирающие вены. Виктория узнала ее кольцо. София как-то говорила, что была замужем, но муж умер молодым, и она решила жить одна. Как лебедь, подумала Виктория.

– Ты говоришь о чистоте, – сказала старуха. – Это интересно. Психологический смысл мести, расплаты кроется в самом слове, которое означает “выплатить до конца”. Иногда это слово бывает синонимично слову “разборка”, которое, в свою очередь, имеет два значения – физическое противостояние с врагом и внутренний, психологический процесс, направленный на очищение, на то, чтобы узнать себя.

Так и должно быть, подумала Виктория. Все как раньше.

Но может ли смерть нести очищение? Мысли переключились на Мадлен и блокнот, лежащий в сумочке. Блокнот содержал как минимум страниц пятьдесят, заполненных строчками предположений, многие были, безусловно, ложными и поспешными, но исходным пунктом для нее служило то, что Мадлен двигали те же чувства, что и ей самой. Ненависть и месть.

Может быть, ненависть тоже способна очищать?

Виктория глубоко вдохнула, прежде чем задать вопрос, не в последнюю очередь ради которого она приехала сюда.

– Вы помните, что я родила ребенка, дочь?

– Конечно. – Старуха вздохнула. – Я помню и то, что ее звали Мадлен.

– Что еще вы о ней знаете? – Виктория ощутила, как напряглись мышцы.

Она глубоко раскаивалась, что не боролась за своего ребенка более жестко, что не защищала свою малышку, не прижимала ее к себе, не следила, чтобы та спала ночью, ничего не боясь.

Она могла, она должна была бороться – но оказалась слишком слабой для этого.

Слишком изломанной, полной ненависти ко всему.

Тогда ненависть была исключительно деструктивной. – Я знаю, что она попала в беду. – Лицо Софии стало беспомощным, морщины словно углубились, когда она отвернулась к окну. – И еще знаю, что ее свидетельства так и не вылились в судебное разбирательство, – продолжила она, помолчав. – Должна добавить – к сожалению. У меня была долгая карьера в медицине, и я видела подобное раньше, но…

– Но? – Виктория разозлилась. – Откуда вы знаете, что она попала в беду?

Старуха опять вздохнула. Взяла сигарету, приоткрыла окно и, не делая попыток закурить, просто катала ее между пальцами. – Я следила за историей Мадлен, у меня был знакомый в копенгагенской больнице. То, что с ней случилось, – чудовищно… – Так что случилось?

Ей показалось, что в мутных глазах Софии Цеттерлунд промелькнула какая-то искра.

– Дай мне прикурить, будь добра. Не знаю, куда я дела зажигалку. От никотина мне лучше думается.

Виктория достала свою зажигалку и угостилась сигаретой из старухиной пачки. – Вы встречались с Мадлен?

– Нет, но, как я уже сказала, я знаю ее историю и видела ее на снимке. Мой коллега из Копенгагена прислал мне фотографию пару лет назад, сразу после того, как у меня поплыло зрение. Сама я не могла ей порадоваться, но она у меня тут, если хочешь посмотреть. В книге на стеллаже. Полка, где Фрейд, третья книга слева, с кожаными уголками. Поищи, а я пока расскажу тебе про капсулотомию и сенсорную депривацию.

Виктория замерла. Капсулотомия? Это же… – Мадлен сделали лоботомию?

– Это вопрос дефиниций. – Старуха слабо улыбнулась. – Я тебе расскажу.

Виктория ощутила злость, растерянность – и в то же время надежду. Закурив, она подошла к стеллажу. Как грустно, подумала она, вытягивая нужную книгу. Я не видела свою дочь двадцать лет – и вот наконец нашла ее в приложении к психолого-педагогическому справочнику пятидесятых годов.

Фотография, засунутая в пластиковый карман, явно была сделана дешевой мыльницей. От вспышки глаза Мадлен казались красными.

Девочка на фотографии сидела на больничной кровати, завернувшись в одеяло. Сходство между Мадлен и Викторией бросалось в глаза. В желудке завязался холодный узел.

– Можно я возьму ее?

София кивнула. Виктория снова села, старуха зажгла новую сигарету и заговорила. Виктория соскользнула назад во времени, в Тюресё. Она закрыла глаза и представила себе, что она снова там, что на дворе лето и они сидят в светлой кухне Софии.

– Несколько лет назад Мадлен прооперировали, – начала старуха.

прошлое

Когда родилась малышка, был май, куковала кукушка,

И мама сказала – солнцем была залита опушка.

Сверкало золотом озеро, и вишня цвела,

И ласточка щебетала – весна, весна![154]

Комната была равно белая и черная. Она беспомощно уставилась в потолок. Пошевелиться было невозможно – руки прикованы к койке.

Она знала, что ее ждет, и помнила голос из трескучего радио два месяца назад, сразу после того, как они приняли решение.

Профессор психиатрии, Пер Миндус, был крупнейшим шведским авторитетом в области тревожного и обсессивно-компульсивного расстройств. Во время своей работы в Каролинской больнице он активно интересовался психохирургией и специфическим методом под названием капсулотомия. Метод состоял в том, что в части мозга, называемой capsula interna, перерезали нервные нити, содействовавшие, по мнению врачей, развитию психической болезни.

Толстые кожаные ремни натерли запястья, и после нескольких часов, прошедших в попытках освободиться, она сдалась. Лекарство, которое ей дали, подавило волю, она чувствовала спокойствие и теплую апатию, растекавшуюся по телу вместе с кровью.

Вмешательство, применяемое в пятидесятых годах, в девяностые все больше ставилось под сомнение, так как в пяти случаях из десяти приводило к ухудшению абстрактного мышления и способности учиться на ошибках.

– Er pigen klar til operation?[155]

Голос, который она за несколько недель научилась ненавидеть. Не только потому, что он говорил по-датски с сильным сконским акцентом, но и потому, что руки, принадлежавшие голосу, ни капли не заботились о ней. Они были такими же холодными, как голос врача. Резали людей, а потом подсчитывали свои жирные барыши.

– Jeg har travlt og vil gerne have det gjort sе hurtigt som muligt[156].

“Спешу куда? – подумала она. – На гольф или к любовнице?”

– Ja, jeg tror, vi er klar nu[157].

Еще один голос она узнала. Этот мог быть милым и предложить яблочный сок, если вести себя хорошо и не плеваться.

Кто-то открыл воду. Вымыл руки. Потом завоняло антисептиком.

От растекшегося по телу тепла навалилась усталость. Она почувствовала, что засыпает. Если я засну, подумала она, то проснусь кем-то совершенно другим.

Она ощутила дуновение от халата врача. Поняв, что кто-то стоит возле кровати, она осторожно прищурилась и посмотрела прямо в глаза, принадлежавшие холодному голосу. Рот закрывала медицинская маска, но глаза были те самые. Она ухмыльнулась ему. – Все будет хорошо, вот увидишь, – сказал он, и она подумала, что шведские слова он выговаривает так же мерзко, как датские. – Сдохни, паскуда! – ответила она и провалилась назад, в теплое полузабытье.

Снова радиошум, почти без частот.

Критика капсулотомии по методу Пера Миндуса усилилась, когда выяснилось, что он лгал насчет разрешения на проведение экспериментов. Один из крупнейших авторитетов в области лечения компульсивно-обсессивных расстройств указывал на то, что у метода имеются тяжелые побочные эффекты. Далее говорилось, что контрольные материалы были опубликованы благодаря человеку, который отвечал за выбор пациентов для капсулотомии и который в одиночку оценивал эффект лечения.

Она все еще была привязана к койке, когда ее вкатили в операционную. Уже сонную от лекарств, но все еще отчетливо понимавшую, что сейчас произойдет.

Государственное управление уголовной полиции

Комната была равно белая и черная. Стеллажи, стеллажи – старые видеокассеты, диски, жесткие диски, картонные коробки с фотографиями. Все тщательно помеченные – имена бывших владельцев, время, место, число. Весь этот материал объединяло содержание: детская порнография.

Ничто за двадцать один год полицейской карьеры не подготовило Жанетт Чильберг к такому, и когда она осознала масштаб этого собрания задокументированного насилия, у нее закружилась голова. “Неужели мы хотим оставаться слепыми? – подумала она. – Неужели не хотим видеть этого?”

Нет, есть дела поважнее – понижение льготных ставок, рост цен на частные дома или вопрос “плоский телевизор: плазма или ЖКД?”. Люди поджаривают мясо на барбекю и запивают его вином из трехлитровых пакетов. Предпочитают читать идиотские детективы, но не жить по-настоящему.

Джордж Оруэлл и Олдос Хаксли даже не догадывались, насколько правы, констатировала Жанетт, отлично понимая, что сама она ничем не лучше.

Она бесцельно побродила по комнате, не зная точно, где искать фильмы Карла Лундстрёма. Если изнасилование Ульрики Вендин было снято на камеру, запись должна быть где-то здесь.

На одной из полок она увидела знакомое имя. Некий пятидесятичетырехлетний инспектор стокгольмской полиции годами покупал детское порно через интернет. Жанетт читала об этом случае. Арестованные покупали порнографию по банковской карте; подозревали, что у них хранятся тысячи фотографий и фильмов. Когда к делу подключились Миккельсен с коллегами, они обнаружили дома у полицейского более тридцати пяти тысяч запрещенных законом фотографий и фильмов. Компьютер этого человека – собственность полицейского управления – изъяли вместе с множеством дисков, дискет, видеопленок и прочих носителей. Тут Жанетт вспомнила, что София рассказывала накануне ночью насчет автобиографии этой Гланц. Она упомянула о некоем полицейском, попавшемся на детской порнографии. При первом же удобном случае поговорю с Биллингом, подумала Жанетт.

Она продолжила читать надписи на футлярах; названия многих фильмов говорили сами за себя. Photo Lolita, Little Virgins, Young Beautiful Teens и That’s My Daughter. На одной записи был наклеен ярлычок, и Жанетт прочитала содержание фильма: изнасилование связанной девушки животным.

– Это невыносимо, – вслух сказала она и подумала, не принять ли предложенную юным полицейским помощь. Однако это ощущалось как поражение, и она проворчала: – Если другие смогли, то смогу и я.

Довольно скоро она поняла, как устроен каталог. В большинстве случаев материалы распределяли по датам, когда было совершено преступление, но если дату установить не смогли, то исходили из даты изъятия. Жанетт подумала, что каталог похож на список местностей в ее старой школьной карте. Конечно же крупные города: Стокгольм, Гётеборг и Мальмё. Если процент людей с сексуальными девиациями по регионам примерно одинаков, то именно в крупных городах проживает большинство извращенцев. Города поменьше – Линнчёпинг, Фалун и Евле – перемежались названиями поселков, о которых Жанетт никогда не слышала. С севера на юг, с востока на запад. Ни одно поселение, казалось, не было слишком маленьким, или слишком отдаленным, или слишком приличным, чтобы приютить людей с педофильскими наклонностями.

Имена бывших владельцев были мужскими. Полка за полкой – мужские имена. Фамилии самые простые, вроде Свенссон или Перссон, но довольно много и благородно звучащих. Заметно мало иностранных имен. Иммигранты часто бьют детей, но они явно не склонны покушаться на них, подумала Жанетт – и тут увидела картонную коробку с пометкой “Карл Лундстрём”.

Едва дыша, она сняла коробку с полки, поставила на стол и открыла. В коробке оказались с десяток фильмов. Судя по надписям на футлярах, большая часть фильмов была снята в Бразилии в восьмидесятые годы, и Жанетт вспомнила, что Миккельсен называл их культовыми в педофильских кругах. Но какими бы культовыми ни были эти фильмы, не они интересовали Жанетт, и она сложила их обратно в коробку.

Другие она сунула под мышку и вышла в коридор.

Из кабинета юного полицейского грохотала музыка. Когда Жанетт подошла, он сидел спиной к двери. На экране его компьютера Жанетт увидела фотографию: обнаженный по пояс мужчина стоит у кровати, на которой вытянулся маленький голый азиатский мальчик. Лицо мужчины было смазано, как будто его специально затерли, чтобы скрыть личность. Сочетание картинки с музыкой отдавало сюрреализмом. Жанетт подошла к магнитофону и уменьшила громкость.

– Уже закончили, тошнит или нужна чашка по-настоящему крепкого кофе? – Молодой человек обернулся и серьезно посмотрел на нее.

– И то, и другое, и третье. – Жанетт взглянула ему в глаза.

– Кевин, by the way, – продолжил молодой человек, протягивая руку. – Это не потому, что мама с ума сходила по “Танцующему с волками”. Я немного старше фильма, но она обожала Кевина Костнера и до “Танцующего” и хотела, чтобы меня звали как-нибудь оригинально. – Он сделал короткую паузу, а потом расплылся в широкой улыбке. – Но в детском саду у нас было трое Кевинов и двое Тони. А самое экзотическое имя было Бьёрн[158].

– Ах вот как. – Жанетт поняла, что молодой человек шутит, чтобы подбодрить ее, но не нашла в себе сил улыбнуться в ответ. Кевин кашлянул.

– Ну, я принесу нам по чашке кофе, а потом вы пойдете в Салон и промучаетесь пару часов, наблюдая воистину тошнотворные образцы вырожденцев. Ладно? – Он поднялся, все еще улыбаясь, и направился к стоящему в углу кофейному автомату.

– Спасибо, то что нужно, – сказала Жанетт. – А что ты слушал?

– “Кайт”. – Кевин налил две чашки. – Новая шведская группа. – Кевин передал одну чашку Жанетт и снова сел. – Нашли, что искали?

– Не знаю. Посмотрим. – Жанетт пригубила кофе. Крепкий как раз настолько, насколько она ожидала. – Может быть. А может быть, нет.

Несколько минут они молча пили кофе, поглядывая друг на друга, а потом Кевин прервал молчание.

– Вы, наверное, удивлены. Что такому классному парню, как я, здесь делать? – Кевин улыбнулся ей почти игриво, но Жанетт поняла, что он не имеет в виду ничего серьезного и просто пытается разрядить напряжение.

– Да, именно так я и подумала, как только тебя увидела. Как такой классный парень может быть полицейским? – Жанетт глухо рассмеялась. – Но наверняка у тебя есть на то свои причины.

Кевин погладил себя по подбородку и утвердительно кивнул:

– Да, есть причина.

– Ваши знают, кто это? – Жанетт указала на полуголого мужчину на экране.

– Да, мы нашли его в интернете. Думаем, что он швед.

– Почему?

Кевин потянулся к монитору.

– Видите вот это? – Он ткнул пальцем в какой-то предмет на столике позади кровати с обнаженным мальчиком.

– Нет. А что там?

– Если увеличить картинку и навести резкость, то видно, что это коробочка со шведскими таблетками от головной боли. По наклейке, которую тоже можно рассмотреть, таблетки продали где-то в апреле в аптеке в Энгельхольме. Как раз сейчас я проверяю сумму, списанную с банковской карты. Если все сойдется, то, кажется, один учитель начальной школы из Сконе придет к нам в гости уже на днях. – Так просто? – удивилась Жанетт.

– Так просто, – подтвердил Кевин и продолжил: – Мы нашли не одну сотню фотографий, где он с детьми. В основном с мальчиками. Но тот, кто выложил фотографии, воспользовался фотошопом, чтобы скрыть личность, и сейчас мы восстанавливаем лицо. Это трудно, нужен очень мощный компьютер. ФБР занимаются тем же самым, и может быть, им повезет первым. У них ресурсов побольше, чем у нас.

– А часто фотографии как-то обрабатывают или шифруют? – Часто. Случается, на них вешают по нескольку паролей, есть умельцы прятать файлы в компьютере. Иногда их скрывают руткиты, файлы трудно найти. Сами мы, чтобы добраться до педофильских паролей, пользуемся так называемыми кейлогерами.

Жанетт начинала понимать, что интернет для педофилов – настоящий шведский стол. Какая-то сточная система без очистных сооружений, подумала она. Канализация, в которую мы спускаем собственных детей.

– Я видела, на складе есть один из наших коллег, – сказала Жанетт, ставя стаканчик на стол.

– Да. Операция “Слейпнир”. – Кевин откинулся на спинку кресла. – Кроме того, о ком вы думаете, мы отправили туда еще двоих из стокгольмской полиции.

– Чем они сегодня занимаются?

– Этот, которого вы нашли, долгое время был на больничном. Сегодня, как утверждает руководство, у него исключительно административные задачи. Чем занимаются другие, понятия не имею.

– Но он снова работает?

– Да. Так как в его обязанности не входило расследование сексуальных преступлений или других преступлений из уголовного кодекса, кто-то из наших начальников решил дать ему второй шанс.

– А кого еще вы взяли во время операции?..

– “Слейпнир”. Шведское приложение к операции “Фэлкон”. В ходе “Фэлкона” арестовали больше двух тысяч человек – в США, Франции, Испании и Белоруссии. Обнаружили около четверти миллиона банковских счетов, с которых переводились деньги за доступ к детской порнографии. В Швеции мы взяли около ста человек, в том числе одного режиссера, который сказал, что скачивал детскую порнографию в исследовательских целях, для будущего фильма. – Кевин фыркнул, словно демонстрируя, сколь смехотворны подобные оправдания. – Там были люди из всех слоев общества.

– А сколько вообще проводится таких операций? – спросила Жанетт. Она лишь краем уха слышала смутные разговоры о “Слейпнире” и “Фэлконе”.

Кевин подумал.

– В 1999-м мы проводили операцию “Аваланш”. Двести пятьдесят тысяч заказчиков детской порнографии в США и пятидесяти девяти других странах, оборот почти в девять миллионов долларов. – Он сделал паузу и глотнул кофе. – Операция “Сайт-Ки” в 2001 году, в фокусе – США. Двадцать три тысячи покупателей, около пятидесяти судебных дел. Потом была операция “Ор”, 2002 год, в фокусе Великобритания. Больше семи тысяч подозреваемых, около ста двадцати судебных дел.

– Ни хрена себе. – Жанетт покачала головой и вздохнула.

– Точно. В основном там были постановочные фильмы, с детьми от десяти до шестнадцати лет. Большинство – украинцы, и у нас до сих пор нет сведений, были ли в этих фильмах шведские дети.

– Постановочные фильмы?

– Да, заказчики описывают свои пожелания. Какая одежда у них будет. Как они должны стоять, сидеть и так далее. Но на некоторых пленках записаны настоящие изнасилования. Например, фильм с сестрами из Бельгии. Их папаша изнасиловал девочек, одной девять лет, другой – одиннадцать. Записал все на камеру и через интернет продавал педофилам по всему миру.

– Стоп. Достаточно. – Жанетт выставила перед собой руки. – Но кое-что ты, наверное, сможешь мне объяснить.

– Что именно?

– Я не сильна в математике, но ты сказал – вы взяли сто человек, и из них трое были полицейскими. Я правильно поняла?

Кевин кивнул, улыбнулся, и Жанетт стало ясно: он понял, куда она клонит.

– Хотите сказать – три процента арестованных оказались полицейскими, и если предположить, что полицейских в Швеции около двадцати тысяч, то всей командой мы составляем всего два промилле от населения Швеции? Если считать, что в Швеции проживает около девяти миллионов, так?

– Именно. Владеть записями с детской порнографией почти в десять раз более свойственно полицейским, чем обычным людям.

Жанетт снова подумала о том, что рассказала ей София. Не исключено, конечно, что Каролина Гланц – выдумщица, но в жизни все может быть. Жанетт искоса взглянула на молодого полицейского с жидкой бородкой и колечком в ноздре. Это может быть кто угодно, подумала она.

– Ну, мне пора браться за работу. Я должен проверить один изъятый компьютер, и срочно. – Кевин встал со стула. – И если в вашем представлении детской порнографией интересуются только мужчины, то должен сказать – этот компьютер изъяли у женщины. – Он открыл дверь и вышел. – Я покажу вам, что вы можете увидеть в этих фильмах.

Зажав кассету под мышкой, Жанетт последовала за ним.

– Ты сказал – у женщины?

– Недавно доставили. Изъятие в Хессельбю, – пояснил он и двинулся по коридору. – В Фагерстранде, если я правильно помню. – Фагерстранд?

– Да. Ее зовут Ханна Эстлунд. Точнее, звали. Она умерла.

Сольрусен

Виктория слушала, стараясь не перебивать Софию. Она изо всех сил сдерживала злость и решила сосредоточиться на фантазии, будто они сидят в доме на Сульбергавэген.

– Скорее всего, нейрохирург не согласится, что капсулотомия – это то же, что и лоботомия. Может быть, опишет ее как продвинутую версию лоботомии, не знаю. Суть операции в том же, что и при лоботомии: пресечь странное, ненормальное поведение…

Ненормальное, подумала Виктория. Всегда речь идет об отклонениях от нормы. Поведение человека признается отклонением от нормы только потому, что есть некая заранее определенная мера. А психиатрию субсидирует правительство. Так что на самом деле политики решают, кто болен, а кто нет. Но ведь в психологии все должно быть по-другому. Не существует четко определенных границ, и она точно знает: все люди имеют отклонения от нормы – и одновременно не имеют отклонений.

– У нас в Швеции, да и в Дании, где было дело, долгое время весьма сомнительно обращались с людьми, которых сочли умственно отсталыми или имеющими другие отклонения от нормы. Я помню случай, когда лечили четырнадцатилетнего мальчика – электрошоком, шесть недель – только потому, что религиозные родители застали его за мастурбацией. В их мире это было ненормальным поведением.

Как получается, подумала Виктория, что подобных людей допускают, например, к голосованию?

– Следовало бы считать религиозность ненормальным поведением, – сказала она.

София коротко улыбнулась и замолчала. Виктория слышала, как дышит старуха. Короткие, поверхностные вдохи. Как и двадцать лет назад. Когда София снова заговорила, ее голос звучал серьезнее.

– Вернемся к нашему случаю, – сказала она тихо, но жестко. – Как тебе известно, фронтальную лоботомию проводили на лобной доле мозга у людей с “неправильным” поведением. Связь между нижней частью мозга и лобной долей просто перерезали. Примерно шесть процентов больных погибали. Медицинское ведомство было в курсе рисков, но так и не вмешалось. Говорили, что пациенты – распущенные, агрессивные и истеричные люди. Цена, которую эти люди заплатили, оказалась слишком велика.

Чистый талибан, подумала Виктория. Она внимательно слушала Софию, все еще с закрытыми глазами, и понимала, что в первый раз слышит в голосе этой старой женщины – хотя бы намеком – злость. Это было прекрасно. Это утишало ее собственный гнев.

– В отличие от лоботомии капсулотомия, насколько известно, не несет смертельной опасности, и поэтому этот метод решились испробовать на Мадлен. Перерезали нервные волокна в capsula interna, внутренней капсуле, надеясь, что ее психические проблемы – обсессивно-компульсивный синдром, неконтролируемые эмоциональные вспышки – благодаря этому прекратятся. Но расчет врачей не оправдался, и результат получился противоположный.

– Что с ней стало? – Виктория больше не могла молчать, закрыв глаза.

София сидела с сосредоточенным видом.

– Ее расторможенность усугубилась, контроль импульсов пропал в принципе, зато удивительным образом заострились умственные способности.

– Звучит противоречиво. – Виктории было непонятно.

– Да, может быть… – София выдохнула большое облако дыма, которое поплыло над столом и рассеялось по оконному стеклу. – Мозг – удивительный орган. Не только отдельные части и функции, но и согласованная работа разных его участков. В случае Мадлен вмешательство в мозг можно уподобить возведению плотины на реке: строители хотели преградить путь потоку – но лишь обнаружили, что река нашла новые пути и увеличила свою мощь.

Виктория взяла сумочку с блокнотом.

прошлое

Вот почему моя мама знает: грустить мне лень.

Ведь целая жизнь – это долгий, долгий солнечный день[159].

Больничная обстановка ее не пугала – бóльшую часть своего детства она провела, леча то одно, то другое. Если не боли в животе – а живот у нее болел почти всегда, – то тошноту, головокружение или мигрень.

Хуже всего было в тот раз, когда она оказалась наедине с Пео в большом доме с игрушками.

Пео – человек, которого она никогда не называла своим отцом, – жалел ее, а потом выкинул, когда она перестала быть приличной дочерью.

Все вокруг нее как-то называлось, но всегда оказывалось чем-то другим. Папа не был папой, а мама не была мамой. “Дома” на самом деле означало “где угодно”, а быть больной значило то же, что быть здоровой. Когда кто-то говорил “да”, это значило “нет”, и она помнила, как эта путаница сбивала ее с толку.

Мозг – единственная нечувствительная часть человеческого тела, поэтому операции на мозге можно проводить без общего наркоза.

И какие же кислые у них стали лица, когда она пошла в полицию и рассказала, чем папа Пео и его так называемые друзья занимались в загоне, предназначенном для поросят, а вовсе не для мальчиков, которых натравили друг на друга! Вопли, плач великий и затрещины направо и налево, а потом ее отправили в путь-дорогу – в новое место, которое она отныне должна называть домом. Но там только тьма и молчание, и руки привязаны, как сейчас.

Врач сказал, что ей просто немножко разрежут голову и она больше не будет думать, что все в жизни так сложно. Она избавится от вспышек ярости, она справится. Врачи лишь рассекут несколько нервных волокон у нее в голове, и все станет хорошо.

“Папа” будет значить папа, а “мама” будет значить мама.

Она очнулась от своих размышлений, когда кто-то приподнял ее в кровати. Но она не открыла глаза, не желая видеть нож, который сейчас в нее воткнется.

Вроде врачи говорили, что в наше время ножи не применяют, что современные методы гораздо тоньше. Там было что-то про электричество – она не очень поняла, но кивнула, когда у нее спросили, все ли ясно. Кивнула потому, что не хотела лишних проблем. Ей и так достаточно.

Хлопоты, хлопоты, хлопоты, ходячие хлопоты – это ты, говорила Шарлотта – женщина, которую она никогда не называла матерью, она всегда это говорила, когда что-то разбивалось или с грохотом падало на пол, а такое бывало частенько. Если не валкий стакан с молоком, то норовившая опрокинуться тарелка или оконное стекло – такое тонкое, что его невозможно заметить, пока оно не посыплется осколками на пол.

Кто-то держал ее за голову. Она почувствовала холодную сталь бритвы.

Сначала шорох, с которым ей брили затылок, потом жжение и, наконец, звук электрического ножа.

Можно сказать, что будущее метода решилось благодаря психиатру Кристиану Рюку из Каролинской больницы. Он показал, что негативные побочные эффекты, а также сложности в проведении операции делают метод приемлемым только для экспериментального вмешательства.

Теперь все будет хорошо, подумала она. Теперь я стану здоровой, как другие люди.

Русенлунд

Виктория Бергман – нет, подумал Хуртиг. Почему нет?

Все остальные фамилии, имеющие отношение к Сигтуне, были в лежащем перед ним блокноте.

– Вы ведь знали Викторию?

– Только по школе, – сказала Аннет Лундстрём. – Она не входила в нашу компанию.

– Компанию?

Женщина заерзала. В первый раз за весь разговор в ее глазах вспыхнуло какое-то подобие осознанности. Она колебалась. – Не знаю, захотят ли они, чтобы я рассказала, – произнесла она наконец.

– Кто не захочет? – Хуртиг изо всех сил старался говорить спокойно и дружелюбно.

– Карл и Вигго. И Пео и Герт.

Значит, мужчины, подумал Хуртиг.

– Но ведь Карл, Пео и Герт мертвы. А Вигго исчез.

Черт, зачем я это сказал, тут же подумал он.

Аннет как будто не поняла, о чем речь.

– Да бросьте! Вы что, смеетесь надо мной? Этот разговор больше не кажется мне приятным. Вам пора уходить.

Хуртиг испугался, что напортачил. В мире Аннет Лундстрём все они были живы – Карл, Пео и Герт, поэтому она не поняла его вопроса.

– Простите, – извинился он, – я ошибся. Я сейчас уйду, но мне кое-что хочется узнать. Вигго ведь был… – Он оборвал себя. Сначала думай, потом говори. Расположи ее к себе. – Вигго ведь хороший человек, я слышал – он помогает бедным детям из других стран обрести лучшую жизнь в Швеции, находит им приемные семьи. Это так?

– Да, но тут ведь ничего странного. – Аннет наморщила лоб. – Разве я не говорила об этом раньше? Той полицейской, Софии-как-ее-там? Вигго такой умный, он столько работал. Он был так добр к детям.

Много информации, подумал Хуртиг. Какая-то явно ложная, вроде того, что София Цеттерлунд служит в полиции или что Вигго Дюрер – добрый человек. Слушая Аннет, Хуртиг делал пометки в блокноте, на страницах которого начал разрастаться очень странный мир. Открывался ли перед Хуртигом мир реальный или созданный в мозгу психически больного человека, он не знал – может, оба, но он собирался кое-что обсудить с Жанетт, потому что из слов Аннет кое-что вырисовывалось, несмотря на то что та смешивала базовые понятия вроде времени и места.

Она говорила о Sihtunum i Diaspora – фонде, жертвователями которого были Вигго Дюрер, Карл Лундстрём и Бенгт Бергман. О фонде, который поддерживал работу по благоденствию детей, преимущественно из стран третьего мира. В рассказе Аннет все выглядело отлично. Приемным детям так славно жилось в Швеции, а еще фонд помогал обездоленным детям в других странах.

Женщина создала себе идеальную картинку.

– Вы знаете отца Виктории, Бенгта Бергмана?

Она наивна. На грани глупости. Но она еще и больна, не стоит об этом забывать.

– Нет, – ответила Аннет. – Он помогал Карлу, Пео, Герту и Вигго финансировать фонд, но я с ним никогда не встречалась.

Еще один прямой ответ, к тому же верный. Информация о жертвователях не нова, но всегда полезно получить подтверждение.

Ладно, подумал Хуртиг. Остался всего один вопрос.

– “Подсказки пифии”. Что это?

На лице женщины снова отразилось непонимание.

– Разве вы не знаете? Об этом ведь спрашивала ваша коллега, эта самая София, с которой я говорила пару дней назад.

– Нет, правда не знаю. Но я слышал, что есть такая книга. Вы ее читали?

– Разумеется, нет. – У Аннет был недоумевающий вид.

– Почему?

Во взгляд женщины вернулась пустота.

– Я никогда не видела книги с таким названием. Подсказки пифии суть изначальные слова, древние, они не подлежат сомнению. – Она замолчала и уставилась в пол.

– Хотите еще что-нибудь рассказать?

Аннет Лундстрём помотала головой.

Когда Хуртиг оставил за спиной русенлундскую больницу и выехал на Рингвэген, услышанное от Аннет начало понемногу оформляться у него в голове.

Подсказки пифии. Нечто, созданное исключительно для этих людей. Правда, которую они изобрели для собственных целей. Для описания этого явления Хуртигу наиболее подходящим выражением казалось “промывка мозгов”.

Хуртиг был уверен, что у Жанетт возникнут какие-нибудь идеи насчет этих подсказок. Остановившись на красный свет, он подумал: как у нее сейчас дела? Когда она позвонила и сказала, что проверит фильм Лундстрёма, ему захотелось оказаться рядом, поддержать ее. Она, конечно, крутая, но насколько крутым надо быть, чтобы не рухнуть под такой тяжестью?

Когда через двадцать минут он открыл дверь кабинета в Государственном управлении уголовной полиции, ответ на его вопрос был написан у Жанетт на лице.

Сольрусен

Виктория Бергман бешено строчила в блокноте. Строка за строкой – о своей дочери Мадлен, а София Цеттерлунд сидела рядом и слушала, как шуршит ручка по бумаге.

Слепые глаза внимательно смотрели на Викторию.

– Ты много писала еще подростком. Это все еще с терапевтическими целями?

Как же она устала. Но надо работать дальше. Она понимала, что записывает вещи, никак не связанные друг с другом, но может быть, она отыщет какую-то структуру позже.

– Я просто записываю, – сказала она.

Точно так же она включала карманный диктофон, чтобы записывать свои длинные монологи, а потом пытаться рассмотреть рисунок. Открыть, кто она есть.

– Как я понимаю, ты еще не разобралась с собой, – заметила старуха.

Виктория не слушала ее, но скоро прекратила писать, посмотрела на бумагу и обвела несколько ключевых фраз, после чего отложила ручку.

КАПСУЛОТОМИЯ ДАЛА ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ ЭФФЕКТ.

СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ – ПОЛНОЕ ОТСУТСТВИЕ КОНТРОЛЯ ИМПУЛЬСОВ.

МИР МАНИАКАЛЬНЫХ ИДЕЙ, УКРАШЕННЫЙ РИТУАЛАМИ.

Потом подняла глаза на дрожащую, покрытую морщинами руку Софии, взяла ее и вскоре почувствовала, как возвращается покой.

– Я беспокоюсь за тебя, – тихо сказала София. – Они никуда не делись, так?

– Что вы имеете в виду?

– Девочку-ворону и других.

– Нет… – Виктория сглотнула. – Девочка-ворона и, может быть, Лунатик остались. А других уже нет. Она помогла мне избавиться от них.

– Она?

– Да… Я ходила к психологу одно время. Она помогала мне решать мои проблемы.

Я сама помогла себе, подумала Виктория. Лунатик помог мне.

– Вот как? Психолог?

– Мм… На самом деле она очень похожа на вас. Но, конечно, опыта у нее гораздо меньше.

София загадочно улыбнулась, двумя ладонями довольно крепко сжала руку Виктории, прежде чем выпустить ее и снова пошарить в пачке сигарет.

– Возьмем еще по одной, а больше я курить не решусь. Заведующая – женщина суровая, хотя где-то добросердечная.

Доброе сердце? У кого это доброе сердце?

– Виктория, ты несколько лет назад написала мне, что работаешь психологом. Ты все еще ведешь прием?

Ни у кого сердце не доброе. Земля в сердцах всех людей более или менее каменистая.

– В некотором роде.

София, кажется, удовлетворилась ответом. Она закурила и протянула пачку Виктории.

– Ну вот, – сказала она, – ты очень порадовала старую женщину, но и утомила, я вряд ли выдержу больше. У меня плывет внимание, я забываю сказанное, и мне хочется спать. Хотя новые лекарства, которые мне дают, лучше, с ними я пободрее, чем когда приходили из полиции и спрашивали о тебе.

Жанетт Чильберг, подумала Виктория. София этого не забыла и теперь сделала театральную паузу, словно желая спровоцировать реакцию. Но Виктория ничего не сказала.

– Я тогда чаще сбивалась, теряла нить, – после короткого молчания продолжила София, – но, честно говоря, не настолько часто и основательно, как, видимо, думала та женщина из полиции. Удобно быть старухой, всегда можно притвориться, что впала в слабоумие. К тому же я и правда была тогда рассеянной. Трудно притворяться, когда ты не можешь притворяться или тебе это не нужно.

– Зачем она приходила? – спросила Виктория.

София выпустила еще одно колечко дыма, оно поплыло над столом.

– Искали тебя, разумеется. Эту, которая была здесь, звали Жанетт Чильберг. Я обещала, что попрошу тебя связаться с ней, когда ты появишься.

– Ладно, тогда свяжусь.

– Хорошо… – София с измученной улыбкой опустилась на стул.

Нигде

Ее тело висело всего в нескольких сантиметрах от потолка. Сверху она смотрела на себя – другую девушку, связанную, измученную жаждой и голодом, в гробу на земле.

Во рту у нее был тонкий шланг, который ей вставили, когда в последний раз меняли скотч; по шлангу поступала пища – то же горькое, суховатое месиво, какое ей давали раньше. Пища, которая только ослабляла ее, антипища. Орехи, семечки и что-то со вкусом живицы, она не знала что.

Но ей теперь было все равно. Она ощущала себя легкой и счастливой.

Со своего места под потолком она осмотрела помещение. У правой стены стоял огромный отопительный котел с системой труб. Кроме котла, здесь была еще лампочка, свисавшая с потолка на длинном проводе. Гладкие бетонные стены, как в тюремной камере. Свет пробивался только из-за верхнего правого угла двери – тонкий слабый лучик, проникавший извне и расплывавшийся на потолке бледным неровным пятном.

Привкус клея во рту. Она ощущала эйфорию, словно находилась внутри ответа на все тайны бытия.

Однажды она пережила нечто подобное – когда курила сдобренный опиумом гашиш: изумительное опьянение, открывшее все двери сознания. А когда она попыталась вербализировать свои переживания, из ее уст излился совершенный бред.

Но она летала и теперь могла логично объяснить, почему это возможно.

Мелкие зверьки вроде мышей и лягушек умеют свободно парить над магнитным полем в лаборатории, и это связано с водой, содержащейся в их теле. Их держит именно вода, вода позволяет им левитировать, а еще нужен сверхпроводящий магнит, чтобы вывести из игры гравитацию.

Она знала, что сама состоит из воды процентов на семьдесят, то есть ее вес намного больше, чем у мелкой зверушки. Значит, под полом помещения должен находиться гигантский магнит – от него, видимо, и исходит жужжание.

Сейчас оно слышалось снова. Никакой это не лифт, теперь она это точно знала.

Из-за мощного магнита вода в ее теле перестала подчиняться законам гравитации, вот почему она может летать. Если бы только она могла проделать дыру в потолке, то улетела бы отсюда.

Она попыталась перевернуться, но тело было крепко пристегнуто к лежаку.

У нее ничего не вышло, как она ни старалась.

Только что она свободно парила, словно астронавт в космосе, – а теперь ее тело так же напряжено, как и тело той, другой девушки, которая внизу лежит в гробу и умирает.

Она начала мерзнуть – неописуемый холод, от которого тело дрожало изнутри.

И все-таки ей не было страшно.

Это просто вода в ней начинает превращаться в лед – видимо, с магнитом под полом что-то не так.

Наконец она его увидела. Четырехугольный блок размером почти с пол, и блок этот управлялся из комнаты за стеной, там было что-то вроде центра управления. Она видела, как блок приходит в движение: сначала медленно, с глухим скрежетом, потом все ускоряясь и раскачиваясь.

Холод перекинулся на кожу, как будто лед внутри ее тела разбух и пробивается наружу, отчего кожа трескается. Как когда кладешь бутылку с водой в морозильник, вода превращается в лед, расширяется, и бутылка лопается. Она улыбнулась этой мысли.

Пульсирующий магнитный блок внизу скрежетал, и когда он касался стен комнаты под ней, сыпались искры.

Перед тем как лопнуть и взорваться тысячей мелких осколков льда, она увидела человека, стоявшего за пультом и управлявшего магнитом.

Это был Вигго Дюрер.

Государственное управление уголовной полиции

Кабинет, в который проводил ее юный полицейский Кевин, был так мал, что в нем могла бы развиться клаустрофобия. Непонятно, откуда у него такое название.

– Вот и Салон, – иронически объявил Кевин, жестом показывая Жанетт, где она может сесть.

Жанетт огляделась. Письменный стол, монитор и несколько видеопроигрывателей, на которых можно было смотреть фильмы независимо от формата. Посреди стола стоял микшер – чтобы останавливать записи и просматривать кадр за кадром. Один рычажок для увеличения картинки, другой – для того чтобы сделать картинку резче. Еще какие-то кнопки и рычажки, о назначении которых Жанетт не имела ни малейшего понятия. Спуток проводов и кабелей.

– Как только найду что-нибудь в компьютере Ханны Эстлунд, зайду к вам, – пообещал Кевин. – И не стесняйтесь звать меня, если что-то понадобится. Даже если это просто чашка кофе.

Жанетт сказала спасибо, положила кассеты на стол и села.

Когда Кевин закрыл дверь у нее за спиной, в Салоне наступила абсолютная тишина, даже шум кондиционера больше не доносился до слуха Жанетт.

Жанетт посмотрела на стопку видеозаписей, поколебалась и, взяв наконец одну, сунула ее в видеомагнитофон.

Раздался щелчок, и экран замигал. Жанетт набрала в грудь воздуху и откинулась на спинку стула, вцепившись в рычажок, останавливающий воспроизведение, если смотреть станет невмоготу. Ей на ум пришел аварийный размыкатель, какие ставят в кабинах поездов на случай, если с машинистом случится инфаркт.

Первый фильм содержал ровно то, о чем говорил Карл Лундстрём, и Жанетт выдержала меньше минуты. Однако посмотреть надо было все целиком, поэтому Жанетт уставилась слегка мимо экрана и запустила ускоренную перемотку.

Краем глаза она поглядывала в запись – размытую, без подробностей, но достаточно ясную, чтобы понять, что произошла смена обстановки. Через двадцать минут она с громким щелчком остановила запись и принялась отматывать пленку назад.

Жанетт знала, что увидела, но ей не хотелось верить, что это правда.

У нее голова шла кругом при мысли о том, что существуют люди, которые находят в этом удовольствие. Которые платят большие деньги за фильмы такого рода и которые рискуют своим благополучием, собирая эти фильмы. Почему им недостаточно фантазировать об извращенном или запретном? Почему им непременно нужно видеть реальное воплощение своих больных фантазий?

Второй фильм оказался еще более мерзким.

Трое мужчин-шведов, женщина, по словам Лундстрёма – тайка, и с ними девочка, которой, видимо, еще не исполнилось десяти лет. На одном из допросов Лундстрём говорил, что ей семь, и Жанетт невольно была склонна верить ему.

Запись шла почти полчаса. Смотреть в сторону не помогло, и Жанетт уперлась взглядом в стену в метре над экраном.

Там была приколота картинка – мультяшный толстяк, улыбаясь, с железной трубой в руках бежит навстречу зрителю. Полосатая шапка, а зубы – кошмарный сон дантиста.

Девочка в фильме плакала, пока трое мужчин по очереди входили в тайку.

Полуголый дядька на картинке был одет в темные штаны и тяжелые ботинки. Взгляд пристальный, почти безумный.

На экране тайка курила, лежа на животе, пока один из мужчин пытался ввести в нее свой полуэрегированный член. Девочка уже не плакала и как будто впала в апатию. Почти как от наркотиков.

Один из мужчин посадил ее к себе на колени. Погладил по головке и сказал что-то, что Жанетт прочитала как “папочкина дочка была непослушной”.

Жанетт почувствовала, что в углах рта стало мокро, облизала губы – соленое. Обычно плач приносил облегчение, но сейчас слезы только усиливали ощущение тошнотворного бессилия. Жанетт обнаружила, что ее мысли крутятся вокруг смертной казни и того, что некоторых людей следует отправить в психушку и забыть. Двери запереть, ключи выбросить. В воображении рисовался скальпель, производящий отнюдь не химическую кастрацию, и в первый раз за долгое время Жанетт ощутила ненависть. Упрямую, не знающую прощения ненависть. На какой-то миг Жанетт поняла, почему иные люди публикуют имена и фотографии осужденных насильников, не заботясь о том, что будет с родственниками преступника.

В эту минуту она поняла, что она человек, даже если она очень плохой полицейский. Полицейский и человек. Невозможное сочетание? Может, и так.

Дядька на картинке говорил то, о чем она думала, и она поняла, зачем здесь эта картинка.

Она для того, чтобы работающие тут не забывали, что они люди, даже если они полицейские.

Жанетт вынула кассету, сунула ее в футляр и поставила третью.

Как и до этого, все началось с “белого шума”. Потом дрожащая камера искала объекты, колебалась, увеличивала и наводила резкость. Жанетт показалось, что на экране как будто гостиничный номер, и у нее появилось сильное предчувствие, что именно этот фильм она искала.

Она надеялась, что ошибается, но интуиция говорила: она права.

Неведомый оператор, кажется, решил, что подошел слишком близко, увеличил расстояние и заново навел резкость. Молодая девушка, распятая на кровати, рядом – трое полуголых мужчин.

Девушкой была Ульрика Вендин, а одним из мужчин – Бенгт Бергман, отец Виктории Бергман. Человек, которого Жанетт допрашивала в связи с подозрением в изнасиловании, но которого потом освободили, потому что жена обеспечила ему алиби.

За спиной Жанетт открылась дверь. Вошел Хуртиг. Жанетт снова подняла глаза на картинку примерно в метре над совершающимся насилием.

Дядька на картинке ревел: “Классной железной трубой можно повергнуть весь мир в изумление!”

Хуртиг встал у Жанетт за спиной и, взявшись за спинку стула, смотрел на экран, на котором происходило насилие.

– Это Ульрика? – тихо спросил он, и Жанетт утвердительно кивнула.

– К сожалению, да. – Она пустым взглядом смотрела перед собой. – Все ее показания подтверждаются.

– А это кто? – Жанетт чувствовала, как крепко рука Хуртига стиснула спинку стула, как у него напряглись челюсти. – Кто-то, кого мы знаем?

Пока знаем только Бенгта Бергмана. Но вот этот… – Она ткнула пальцем в экран. – Он был в других фильмах. Я узнаю его родинку.

– Только Бенгт Бергман, – пробормотал Хуртиг.

Он взял стул, стоявший у стены, поставил его рядом со стулом Жанетт и уселся. Камера в это время прошлась по комнате (окно с видом на плохо освещенную парковку, звуковой фон – мужские стоны) и снова вернулась к кровати. – Стоп, – сказал Хуртиг. – Это что, в углу?

Жанетт повернула рычажок влево. Картинка замерла, и Жанетт принялась медленно отматывать запись, кадр за кадром. – Вон там. – Хуртиг указал на кадр, где камера захватила угол комнаты. – Что это?

Жанетт остановила запись, добавила контрастности и поняла, что имел в виду Хуртиг. В темном, неосвещенном углу сидел на стуле какой-то человек, наблюдающий за тем, что происходит на кровати.

Жанетт увеличила картинку, но рассмотреть удалось только профиль человека. Черты лица терялись.

Идея Хуртига рассмотреть задний план навела Жанетт на одну мысль.

– Погоди, – сказала она и поднялась. Хуртиг удивленно смотрел, как она открывает дверь и зовет Кевина.

Молодой полицейский вышел в коридор.

– Еще кофе? – спросил он.

– Нет. Будь добр, подойди сюда.

– Момент.

Кевин сходил к себе в кабинет, а когда зашел к Хуртигу и Жанетт, в руках у него был еще один диск.

– Вот, – сказал он, протягивая диск Жанетт и здороваясь с Хуртигом. – Вот что я пока нашел на компьютере Ханны Эстлунд, и должен сказать, что ничего подобного я до сих пор не видел. – Он сглотнул и продолжил: – Нечто совершенно другое. Тут есть… – Тут есть что? – спросила Жанетт – и поняла, что юный полицейский по-настоящему потрясен.

– Тут есть философия, или как еще это можно назвать.

Жанетт пристально посмотрела на него, не понимая, что он имеет в виду, но спрашивать не хотелось. Сейчас она сама все увидит. Но сначала ей нужна его помощь.

Она положила диск возле микшера, взялась за рычажок и стала медленно отматывать кадры назад, один за другим. Когда камера наехала на окно с парковкой, она остановила запись. За окном на парковке виднелось множество машин.

– Можешь очистить картинку настолько, чтобы стали видны номера машин? – спросила она, поворачиваясь к Кевину. Тот явно понял, что ей надо. – Тогда можно было бы…

– Я понял, – перебил Кевин, склонился над микшером, увеличил машины и, быстро пощелкав кнопками, сделал картинку предельно четкой. – А теперь вы хотите, чтобы я узнал имена владельцев машин?

– У тебя есть время? – Жанетт улыбнулась ему.

– Только потому, что вы приятель Миккельсена. Но пусть это не входит в привычку.

Кевин подмигнул ей, записал номера машин на стоянке и ушел к себе.

Краем глаза Жанетт заметила, что Хуртиг наблюдает за ней. – Впечатлился? – спросила она, вынимая кассету и вставляя в устройство диск.

– Очень. А что мы будем смотреть сейчас?

– Видеозаписи с компьютера Ханны Эстлунд. – Она откинулась на спинку стула и укрепилась духом, приготовившись к предстоящему зрелищу. – Видимо, нам придется увидеть нечто еще более отвратительное.

– Началось? – пробормотал Хуртиг, когда на экране появилось небольшое помещение. Звук был шумным и каким-то гулким.

Помещение, похожее на сарай. На заднем плане виднелись тачка, какие-то ведра, грабли и прочий садовый инструмент. – Снимали как будто с экрана телевизора, – заметил Хуртиг. – Заметно по мерцанию и по звуку. Скорее всего, оригинал – старая видеокассета.

Камера накренилась на несколько секунд, словно теряя равновесие.

Потом на экране возникло лицо, скрытое за самодельной маской свиньи. Пятачок сделан из чего-то вроде пластикового стаканчика. Камера отъехала, и стало видно нескольких человек. На всех были балахоны и свиные маски. Три девочки стояли на коленях позади бочки с чем-то, чего Жанетт не смогла разглядеть.

Вот это должны быть Ханна и Йессика. – Хуртиг указал на экран.

Жанетт кивнула – она узнала девочек со школьной фотографии.

Вероятно, перед ними разворачивалось событие, о котором рассказывала мать Регины Седер. Ритуал посвящения, который вышел из-под контроля и из-за которого Ханне и Йессике пришлось покинуть школу.

– А рядом с ними, стало быть, Виктория Бергман. – Жанетт смотрела на худенькую светловолосую девочку с голубыми глазами. Ей показалось, что Виктория улыбается. Но улыбка не была спокойной – скорее, глумливой. Виктория как будто знает, что сейчас произойдет, подумала Жанетт. Еще в девочке было что-то едва знакомое, но Жанетт не могла точно сказать что, а вскоре ее мысли ушли совсем в другую сторону.

Одна из девочек в масках сделала шаг вперед и заговорила: “Добро пожаловать в гимназию Сигтуны!” С этими словами девочка вылила ведро воды на Ханну, Йессику и Викторию. Мокрые девчонки закашляли, принялись отплевываться, зашипели. – Золотая молодежь, черт бы их побрал. – Хуртиг покачал головой.

Остаток фильма смотрели молча.

В заключительном эпизоде Виктория, наклонившись к блюду, стала есть его содержимое. Одна из девочек на заднем плане сорвала с себя маску, ее вырвало, и тут Жанетт узнала и ее тоже. Девушка снова надела маску, но Жанетт хватило нескольких секунд. Это она.

– Аннет Лундстрём, – констатировала Жанетт.

– Да. Ну и ну, слов нет…

– Как прошел разговор с ней? – поинтересовалась Жанетт. Если честно, она почти забыла, чем занимался Хуртиг, пока она сидела здесь.

– Ну так… – Хуртиг кашлянул. – В каком-то смысле – с пользой. Но поговорим об этом потом. Вот это все несколько диковато, мне сейчас трудновато мыслить ясно.

Жанетт была согласна с ним, но, как бы ни хотелось ей избежать просмотра, смотреть надо было. “Притупляются ли у них чувства в конце концов? – думала она. – У тех, кто работает здесь? Ну конечно, притупляются”. И она снова бросила взгляд на мультяшного дядьку.

Когда они начали смотреть следующую запись, Жанетт поняла, почему Кевин говорил, что в фильмах Ханны Эстлунд есть философия.

Сцена представляла нечто вроде свиного загона на какой-то ферме. По земле разбросано сено, темное от грязи или чего-то другого. От навоза, с отвращением подумала Жанетт, от свиного навоза. В кадр вошли несколько людей, полностью одетых, и уселись вокруг загона. Всех их Жанетт узнала.

Слева Пер-Ула Сильверберг, потом его жена Шарлотта с маленьким ребенком – Жанетт предположила, что это их приемная дочь Мадлен. Дальше шли Ханна Эстлунд, Йессика Фриберг, Фредрика Грюневальд и, наконец, Регина Седер. А с самого края – профиль какого-то мужчины.

У Жанетт возникло такое чувство, будто все увиденное в эти несколько часов было нарезкой из ее кошмарных снов о делах, которые она расследовала в последнее время. Все актеры были более или менее замешаны, и на какой-то миг Жанетт захлестнуло ощущение неправдоподобия происходящего, словно она находится в кошмаре. Ей пришлось бросить взгляд на Хуртига.

Ага, подумала она. Он тоже в этом кошмаре и так же, как я, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

Когда двое голых мальчиков лет двенадцати-четырнадцати шагнули в кадр – или, скорее, их выпихнул на сцену кто-то, скрытый за камерой, – кошмар свершился.

Иткул и Каракул, подумала Жанетт, зная, что это никак не могут быть братья из Казахстана – когда снимался фильм, они еще не родились. К тому же эти мальчики были явно восточноазиатского происхождения.

Мальчики вступили в драку – сначала еле-еле и выжидательно, потом все серьезнее, а когда одному посчастливилось схватить другого за волосы, схваченный пришел в ярость и принялся дико молотить кулаками воздух вокруг себя. Но это не помогло.

Сильный удар по голове повалил его.

Потом один мальчик сел на другого и принялся бить.

Жанетт стало плохо, и она остановила воспроизведение. Устроили собачьи бои, подумала она. Неужели Иво был прав с самого начала?

Господи боже, – со вздохом сказала она Хуртигу. – Неужели он сейчас убьет второго?

Хуртиг мрачно глянул на нее, но не ответил.

Жанетт быстро промотала запись, отчего выдерживать избиение стало легче.

Минуты через две удары прекратились, и Жанетт снова включила нормальный темп. К своему облегчению, она увидела, что лежащий на земле мальчик жив, его грудь дергалась от вдохов и выдохов. Второй мальчик поднялся и встал посреди грязного хлева. Потом двинулся на камеру и, перед тем как исчезнуть из кадра, коротко улыбнулся. Жанетт тут же отмотала назад и остановила запись еще раз, на улыбке мальчика.

– Видишь? – спросила она.

– Вижу, – тихо ответил Хуртиг. – Он как будто гордится.

Жанетт снова запустила запись, но больше ничего не случилось, кроме того, что ребенок на коленях Шарлотты Сильверберг завертелся, и в тот момент, когда она начала утихомиривать девочку, запись оборвалась.

Философия, подумала Жанетт. Как и фильм, снятый в Сигтуне. Что здесь про секс? Она не понимала. Действительно ли о сексуальности идет речь?

Кто может наслаждаться подобным?

– Выдержишь еще? – спросила она Хуртига.

– Честно говоря… не уверен. – Вид у него был усталый и сломленный.

Их прервал короткий стук в дверь, и в кабинет вошел Кевин с какими-то бумагами.

– Ну как? – спросил он. – Посмотрели кино про ферму? – Да, – ответила Жанетт и замолчала. Ей пока нечего было сказать по поводу увиденного.

– Остальной материал с компьютера Эстлунд – в основном детская порнография в чистом виде, – сказал Кевин.

Жанетт тут же решила, что фильмы подождут. Это расследование для государственной уголовной полиции. Она, Жанетт, нашла, что искала. Доказательства того, что секта существует и что рассказ Ульрики Вендин – правда. А теперь намечается и возможность узнать, кто сидел в углу во время изнасилования.

– Ты не мог бы помочь мне сравнить этот профиль с человеком из гостиничного номера? – спросила она, отматывая запись до места, где стал заметен профиль неизвестного.

– Конечно. – Кевин быстро пощелкал клавишами, и на экране появились оба фрагмента. У Жанетт не осталось сомнений: на них один и тот же человек.

– Разобрался с номерами машин? – Жанетт слышала, как напряжен ее голос.

Кевин кивнул:

– Извлечено из базы данных по транспортным средствам того времени, когда снят фильм.

Жанетт просмотрела список людей, на чьи имена были зарегистрированы машины. Она, конечно, знала, что в него могут попасть невиновные, просто заночевавшие в этой гостинице в день, когда снимался фильм, – в счастливом неведении о том, что происходит по соседству.

Но, увидев фамилии автовладельцев, Жанетт поняла: перед ней – список насильников Ульрики Вендин. Ряд имен таких же виновных, как зрители из снятого в свинарнике фильма, который она только что посмотрела.

Каждая фамилия сопровождалась личным номером:

БЕНГТ БЕРГМАН.

КАРЛ ЛУНДСТРЁМ.

АНДЕРС ВИКСТРЁМ.

КАРСТЕН МЁЛЛЕР.

ВИГГО ДЮРЕР.

Жанетт открыла было рот, чтобы прочитать список Хуртигу, – и тут у нее во внутреннем кармане завибрировал мобильный телефон.

Х2000

Вообще Иво Андрич не страдал от укачивания, но в скорых поездах его иногда мутило, особенно во время виражей с наклоном. Ехать хотелось в одиночестве, поэтому он заплатил за отдельное купе. Допив кофе, Иво бросил стаканчик в мусорный мешок возле сиденья и сконцентрировался на дыхании. Глубокий вдох через нос, долгий выдох через рот. Техника, которая работала в секционной, а если она работала там, то сработает где угодно.

Русенгорд, думал он. Через три часа я там. При мысли о брате он ощущал тревогу и словно ждал чего-то. Тревожно ему было, потому что он до сих пор не верил, что это правда, к тому же ему так и не удалось связаться с Гораном. А сказать, что он чего-то ждал, значило бы преуменьшить его переживания. Если бы его жене не пришлось остаться дома из-за гриппа, он сейчас разделил бы эти переживания с ней. Она стала как не в себе, услышав, что Горан, весьма вероятно, жив и живет в Мальмё. Ему и дня не хотелось ждать. Следовало убедиться наверняка, что все сходится. Так что он поехал один, но лучше было бы, если бы он смог разделить свои чувства с женой.

Нечто подобное Иво пережил, только когда сидел в роддоме, дожидаясь рождения своего первенца.

От радостных ожиданий ему не сиделось на месте, и он решил снова сосредоточиться на работе и закончить отчет об обнаруженном в квартире Ульрики Вендин, а также о тех странных гладких отпечатках пальцев. Коллеги иногда указывали ему, что его отчеты слишком длинны, перегружены подробностями, но только так он мог работать и знал, что благодаря этому у него более полное видение ситуации, что, в свою очередь, обеспечивало лучший результат.

Через двадцать минут он, по собственному мнению, достаточно внятно сформулировал свои мысли, чтобы должным образом изложить их Жанетт Чильберг. Иво открыл ноутбук и достал телефон. Жанетт ответила сразу. Голос у нее был немного ниже обычного, но Иво не нашел нужным спросить, не случилось ли чего-нибудь.

– Отсутствие папиллярного узора на отпечатках может быть обусловлено несколькими причинами, – начал он. – Например, ожогами или срезанной кожей. Отпечатки, находившиеся на серебристом скотче, которым был заклеен пластиковый мешок с нашим последним мальчиком, с большой степенью вероятности принадлежат человеку, который лечился от рака.

Иво сделал паузу – послушать, не скажет ли чего Жанетт.

– Рак? – удивилась она. – При чем тут рак?

– Химиотерапевтические препараты, клеточный яд, могут дать последствия в форме, например, анемии, выпадения волос и угнетения костного мозга, но определенные препараты могут еще давать воспаления на ступнях и ладонях, на пальцах ног и рук. Не буду утомлять тебя рассказом о причинах, но важно, что эти побочные эффекты могут привести к кровотечениям и облезанию кожи на пальцах. Думаю, именно это и произошло в данном случае.

– О’кей. – Теперь на том конце снова была энергичная Жанетт. – Значит, ты подозреваешь, что человек, засунувший мальчика в мешок, лечился от рака. Насколько ты в этом уверен? – Я сравнил изображения побочных действий с отпечатками. И оценил бы вероятность в девяносто – девяносто пять процентов.

– Отлично, – сказала Жанетт. – Спасибо, Иво. Ты, как всегда, на высоте. А что с квартирой Ульрики Вендин?

А теперь – самое важное, подумал Иво Андрич.

– Я нашел те же отпечатки в квартире, на внутренней стороне дверцы холодильника. Человек, бросивший мешок в море, с огромной вероятностью побывал и дома у Вендин.

В трубке стало тихо.

– Алло? – позвал Иво, подождав, но Жанетт на том конце уже не было.

Государственное управление уголовной полиции

По коротким ответам Жанетт и ее бледному лицу Хуртиг понял: Андрич сообщил что-то чрезвычайно важное. Предчувствие подтвердилось, когда Жанетт захлопнула мобильный.

– Человек, бросивший мальчика в воду в Норра-Хаммарбюхамнен, был и дома у Ульрики Вендин. – Жанетт засовывала телефон во внутренний карман. – Отпечатки пальцев на скотче, которым замотан мешок, соответствуют отпечаткам, которые Иво нашел на дверце холодильника Ульрики. Человек, оставивший отпечатки, вероятно, лечился от рака.

– Дело двинулось, – признал Хуртиг, глядя на экран с пронумерованными папками, содержавшими детскую порнографию с компьютера Ханны Эстлунд. – Значит, объявляем Ульрику в розыск?

Жанетт кивнула. При виде ее бледного лица у него в горле встал комок. Он понимал, что Жанетт симпатизировала девушке.

Хуртиг отвернулся и посмотрел на список в руке у Жанетт. Прочитал через ее плечо имена и регистрационные номера.

– Вижу, кто был в гостинице, где изнасиловали Ульрику Вендин, – сказал он. – Бенгт Бергман, Карл Лундстрём и… – он потянулся вперед, чтобы лучше видеть, – Вигго Дюрер?

– Этот дьявол возникает, о чем ни заговори, и вечно он где-то сбоку. Вот и теперь – в обеих этих мерзких записях. Такое ощущение, что только мы и не можем его найти.

– Тогда другие имена. Мы кого-нибудь знаем? Андерс Викстрём, Карстен Мёллер?

– Помнишь, Карл Лундстрём упоминал некоего Андерса Викстрёма, у которого домик в Онге? На самых первых допросах Лунстрём нес, что один из фильмов, которые он хранил у себя в компьютере, снимали там.

Теперь Хуртиг вспомнил. В расследовании по делу Лундстрёма уже фигурировал человек по имени Андерс Викстрём. Но единственным Викстрёмом, которого они нашли в Онге, был впавший в маразм старик, и его тут же вычеркнули из списка.

– Этот след Миккельсен отрицал, – напомнил он.

– Да, верно. – Жанетт задумалась. – Но Андерс Викстрём существует, у нас есть его личный номер.

– А Карстен Мёллер?

– Понятия не имею. – Жанетт снова достала мобильный, нажала несколько кнопок и поднесла телефон к уху. – Олунд? Вам придется пошевелиться. Прямо сейчас устройте, чтобы Ульрику Вендин объявили в розыск, а потом я хочу, чтобы ты проверил одну вещь. Нет, две… – Хуртиг услышал, как она называет имена и личные номера. Андерс Викстрём и Карстен Мёллер.

С Олундом Жанетт высказывалась так же коротко, как до этого в разговоре с Андричем. Она лихорадочно делала какие-то пометки на бумажке с именами насильников и номерами их автомобилей. Пролетели несколько минут, Жанетт коротко отдавала приказы, и Хуртиг понял, что Олунд на том конце работает не покладая рук.

– Как у тебя с биографией Вигго Дюрера? Тут надо выложиться. Что-то он меня чертовски нервирует, – сказала наконец Жанетт. Когда она положила трубку, вид у нее был такой разочарованный, что Хуртиг предположил: Олунд нашел не так много информации о скользком адвокате.

Жанетт выглядит не только разочарованной, подумал он. Она выглядит совершенно вымотанной. Но он тут же напомнил себе, что беспокоиться не о чем – наилучший результат Жанетт выдает, когда работы по горло.

– Что сказал Олунд? – Хуртиг искоса глянул на бумажку со списком автомобильных номеров, на которой Жанетт написала: “хирург”.

– Что Карстен Мёллер – бывший детский врач, переехал в Камбоджу. Там след теряется. А Андерс Викстрём умер десять лет назад, и у него никогда не было дома в Онге.

– Но какой-то Андерс Викстрём все-таки существует? – настаивал Хуртиг. – Лундстрём был не в себе – может, спутал? Андерс Викстрём был в фильме, а домом в Онге владел кто-то другой?

Такое тоже может быть…

Жанетт согласилась, и Хуртиг оглядел кабинет.

Ненавижу, подумал он. Ненавижу этих говнюков, которые вытворяют такое, что становятся нужны кабинеты вроде этого. – Так, – сказала Жанетт. – Как прошел разговор с Аннет Лундстрём?

Хуртиг вспомнил запись с девочками из Сигтуны. Аннет Лундстрём как будто не слишком хорошо чувствовала себя в роли старшого перед салагами. Ее вырвало.

– Аннет сейчас в состоянии психоза, – сказал он. – Но она подтвердила большую часть того, что тебе сказала София Цеттерлунд, и мне кажется, в ее словах что-то есть, хотя она и нездорова. Она хочет уехать в Польсиркельн и перечислила имена людей, которые там должны быть… – Хуртиг сделал короткую паузу, вытащил блокнот. – Пео, Шарлотта и Мадлен Сильверберг, Карл и Линнея Лундстрём, Герт Берглинд, Регина и Юнатан Седер, Фредрика Грюневальд, а также Вигго Дюрер.

– Меня эти имена уже достали. – Жанетт посмотрела на него. – Точно. Но тут есть интересный момент. Все эти люди погибли, за исключением Вигго Дюрера и Мадлен Сильверберг.

– Мадлен может быть мертва. Да и Дюрер тоже, но кое-что мне подсказывает, что вряд ли это так.

– Согласен. И скажу, как ты: что касается Дюрера, нам надо выложиться. Других следов нет. А что касается Мадлен, то я все больше склоняюсь к тому, что она тоже…

– Просто жертва, – перебила Жанетт, и Хуртиг кивнул. – Тогда с этой минуты полностью переносим фокус внимания на Дюрера.

Жанетт встала и принялась собирать диски. Все, чего ей сейчас хотелось, – это убраться отсюда.

Хуртиг последовал ее примеру, однако добавил, что Аннет Лундстрём подтвердила связь Дюрера с обществом по усыновлению детей.

– Дома, на ферме в Струэре и в Польсиркельне, у него жили дети из других стран.

– Проклятье, – вздохнула Жанетт. – Польсиркельн… Сам Хуртиг думал именно так.

– Ферма в Струэре продана, – сказал он, – свиноводство для Дюрера оказалось нерентабельным. Это мы уже знаем благодаря Олунду. Касательно Польсиркельна – я прилично ориентируюсь в тамошней географии, и нашим коллегам из Норрботтена не понадобится много времени на опрос жителей поселка. Да это и не поселок даже. Так, несколько домов.

– Пусть Олунд им сообщит. – Жанетт снова взялась за телефон. – И пусть северяне пошевеливаются.

Хуртиг молча слушал, как Жанетт вводит в курс дела Олунда. Сообщив помощнику новую информацию, она позвонила Биллингу. Хуртиг восхитился тем, как мало слов ей понадобилось, чтобы доходчиво объяснить все. Хотелось бы ему быть таким же убедительным.

– Биллинг гарантирует ордер на обыск, – объявила Жанетт. – Поехали прямо туда. И нам понадобится спецназ.

Тюста-гатан

Прокурор Кеннет фон Квист устал. Он глаз не сомкнул после того, как вечером на него напали возле бара. От нового лекарства, диазепама деситина, толку было, как от ромашкового чая, а алкоголь больше не помогал. Официально прокурор был на больничном по причине язвы желудка, неофициально – из-за нарастающего смертельного страха.

Фон Квист лежал на диване, тщетно пытаясь поспать хоть несколько минут. Он посмотрел на часы. Сегодня вечеринка в полицейском управлении. День рождения у шефа. Наверняка подходящий случай завязать новые знакомства и передать новым знакомым то, что у него имеется. Но прокурор колебался.

Он бессильно сполз с дивана и принялся ходить взад-вперед по ванной, думая об обувной коробке, которую оставил ему тот человек.

Фон Квист знал, что в ней лежит, и больше не открывал ее. Выбросить коробку он не решился, а отнести в полицию, само собой, не мог.

Оставалось только забыть про нее, что он и сделал. Несколько раз.

Прискорбнейшим образом прокурор не понимал, что эти иррациональные попытки стали следствием паранойи, развившейся у него за время добровольной самоизоляции.

Сначала он забыл коробку в шкафчике под кухонной раковиной, потом – в дальнем углу чулана со швабрами в прихожей, еще потом – в ящике рабочего стола. В припадке ложной находчивости фон Квист решил оставить ее на полу в гардеробной, где ее было отлично видно из коридора вместе с остальными обувными коробками. Мысль прокурора состояла в том, что самый простой тайник является самым лучшим, но… Каждый раз, направляясь в туалет, он против воли поглядывал на коробку. А за последние сутки он пробегал по коридору довольно часто. Телесные функции вышли из-под контроля, живописные картины всяческих ужасов приводили к тому, что прокурору то и дело приходилось опорожнять пузырь, а через равные промежутки времени блевать.

Сейчас коробка лежала в гардеробе спальни, всего в двух метрах от кровати, и это тоже было плохое место.

Решив, что пора принимать меры, прокурор зашел в спальню и направился к гардеробу. Осторожно открыл дверь, набрал в грудь воздуху, нагнулся и в очередной раз взял коробку в руки. Гостевая, подумал он. На верхнюю полку шкафа, за рулоны обоев.

Так лучше всего. Там ее не будет видно, пока не встанешь на что-нибудь.

Войдя в гостевую комнату, он зажег свет и поставил коробку на письменный столик. Шагнул на старый вращающийся стул и выгреб обои из шкафа. Потом взял коробку и потянулся, чтобы задвинуть ее подальше на самую высокую полку. Когда он перенес тяжесть с одной ноги на другую, сработали законы физики, и вращающийся стул оправдал свое название.

И прокурор, и коробка полетели на пол. Содержимое коробки со стуком выкатилось на паркет и исчезло в темноте под гостевой кроватью.

Прокурор Кеннет фон Квист с трудом заставил себя сесть. Привалившись спиной к шкафу, он довольно долго сидел, размышляя, что же теперь делать.

Не сработало, подумал он. Ну и пусть лежит, где лежит.

А я пойду на вечеринку.

Хундудден

Машина с тонированными окнами остановилась сразу за ними. Спрыгнув с пассажирского сиденья, командир спецназа сильно стукнул по борту машины и двинулся к Жанетт. Девять полицейских в масках в полном молчании попрыгали на землю и разбились на группы по трое. Восемь были вооружены пистолетами-автоматами, десятый держал оружие побольше.

Командир был без маски. Подойдя, он представился и объявил, что группа готова начать штурм.

– Это необходимо? – спросила Жанетт, кивая на человека с большой винтовкой.

– Psg-90. Если во время операции потребуется снайперская стрельба, – официально пояснил командир.

– Будем надеяться, не потребуется, – пробормотал Хуртиг. – Да. Ну, приступаем. – Жанетт обернулась и покосилась на Хуртига.

– Один вопрос. – Командир группы кашлянул. – Все вышло как-то быстровато, предварительной информации недостаточно. Какова наша примерная цель? Сопротивление какого рода может нас ожидать?

Прежде чем Жанетт успела что-либо сказать, Хуртиг сделал шаг вперед.

– Мы думаем, что объект номер один, молодая женщина, находится в доме, – начал он. – Объект зовут Ульрика Вендин, и мы подозреваем, что объект номер два, владелец дома, похитил объект один и удерживает его силой. Объекту номер два около восьмидесяти лет, он адвокат, и насчет возможного сопротивления – черт его знает.

Жанетт пнула Хуртига.

– Уймись уже, – прошипела она и повернулась к командиру. – Приношу извинения за своего коллегу. Иногда с ним трудновато. Но кое в чем он прав. Мы подозреваем, что владелец дома, адвокат Вигго Дюрер, удерживает Ульрику Вендин силой. Он может быть вооружен, но точно мы этого не знаем.

– Хорошо. – Мужчина натянуто улыбнулся. – Тогда начинаем. – И он полубегом двинулся к своим подчиненным.

– Давай заканчивай со своими выступлениями. – Жанетт встала возле машины, дожидаясь, когда тяжеловооруженные полицейские двинутся к дому.

Командир группы поднял правую руку, чтобы привлечь внимание бойцов, и стал отдавать приказы:

– Альфа берет фасад и большую дверь. Бета прикрывает заднюю сторону, а Чарли обеспечивает гараж со стороны дома. Вопросы есть?

Полицейские в масках ничего не ответили.

– Хорошо. Пошли! – заключил командир и опустил руку.

Жанетт слышала, как Хуртиг буркнул: “Яволь, майн фюрер!”, но у нее не было сил комментировать.

Потом все было очень быстро. При помощи большого болтореза первая тройка одолела калитку, по лужайке пробежала к крыльцу, где полицейские встали по обеим сторонам двери. Вторая группа повернула за левый угол дома и скрылась на заднем дворе, а третья двинулась к гаражу. Жанетт услышала звук бьющегося стекла, окрик “Это полиция!” и приказ всем, кто находится в доме, лечь на пол, а также обещание, что при любой попытке сопротивления последует стрельба на поражение. Жанетт подошла к калитке, ожидая, когда они смогут войти, и тут раздался гулкий вой. Она зажала уши ладонями. Через полминуты вой повторился. – Нижний этаж проверен! – послышалось из дома.

– Прости. – Хуртиг встал рядом с Жанетт. – Я сглупил. Мне нравятся эти ребята, но иногда я думаю, что в них многовато мачизма. – Я тебя понимаю. – Жанетт легонько погладила его по плечу. – Разница между ними и хулиганами – с волосок. Они как футбольные фанаты.

Хуртиг кивнул.

– Верхний этаж проверен!

– Гараж проверен!

Командир группы вышел из дома, жестом показал Жанетт: путь свободен.

– В доме пусто, но он был на сигнализации, – сказал он, когда Жанетт с Хуртигом подошли к крыльцу. – Классическая старая сигнализация, подключена не к охранной фирме, а черт знает к чему. Раньше было эффективно, а в наше время – вряд ли.

– То есть все под контролем?

– Девушки нет ни внизу, ни наверху. Подвал пустой, но сейчас мы проверяем, нет ли тайников.

Шестеро бойцов вышли из дома на крыльцо.

– Ничего, – сказал один из них. – Можете заходить.

Сначала ничего, потом ничего и опять ничего, подумала Жанетт. Она перешагнула порог, Хуртиг последовал за ней. Полицейские собрались на газоне.

В скромно обставленной прихожей и в гостиной пахло застоявшимся воздухом, тонкий слой пыли ковром лежал на мебели и безделушках. Вдоль одной стены – диван и тяжелые кресла темно-коричневой кожи перед столом, заваленным старыми книгами и стопками бумаг. В углу – пианино. На стенах картины и старые иллюстрации, большинство – на медицинскую тему. На одной полке – череп и чучело птицы. На взгляд Жанетт, комната походила на музей.

Она провела рукой по столу, прочертив темную полосу на белой пыли, и констатировала:

– Давненько тут не убирали.

– Может, даже давненько тут никто не жил, – добавил Хуртиг.

Жанетт подошла к одной из полок и взяла книгу. Учебник судебной медицины. Издан в 1994 году, Институт судебной медицины, Упсальский университет.

– Если это настоящее, то оно довольно ценное, – сказал Хуртиг. Обернувшись, Жанетт увидела, что он рассматривает старую русскую икону над огромным черным пианино. Он нажал несколько клавиш, и Жанетт услышала, что инструмент не настроен.

– Продолжаем, – сказала она, выходя через прихожую в кухню.

Хуртиг со стуком закрыл крышку пианино и последовал за ней.

На кухне было почище, пахло моющим средством.

– Хлорка, – определил Хуртиг, принюхавшись. – Мама обычно с хлоркой моет кухню и туалет. Научилась у дядиной жены, польки. У старухи была бациллофобия, и она чистила ванну хлоркой каждый раз, как собиралась мыться. Тридцать лет скребла – и соскребла всю эмаль, так что ванна была, конечно, чистой, но полностью из черного железа. Жутко выглядела.

Жанетт выслушала его, одновременно отметив, что кухня тоже не представляет интереса. Она вернулась в прихожую и поднялась на второй этаж, слыша, как Хуртиг роется в кухонных шкафчиках.

В спальне было пусто – только платяной шкаф и большая кровать без одеяла и простыни. Один голый матрас в пятнах. Когда Жанетт открыла шкаф, Хуртиг позвал ее снизу, из кухни, но прежде чем спуститься к нему, Жанетт внимательно рассмотрела плечики с аккуратно развешанными платьями, блузами и костюмами. Странное чувство охватило ее, когда она увидела принадлежащую Вигго Дюреру коллекцию старомодного дамского белья. Корсеты и пояса для чулок, синтетические и вискозные. Белые панталоны из грубого льна.

Он или был женат, или трансвестит, подумала она, припоминая, что София говорила ей о неясной половой принадлежности. Что такая одежда слишком немодна, чтобы принадлежать дочери, может быть, и поспешный вывод, но Жанетт с трудом представляла себе, чтобы женщина ее возраста добровольно носила неудобное и непрактичное белье.

Жанетт закрыла дверь, вышла из спальни и спустилась по лестнице.

На кухне Хуртиг рылся в одном из кухонных ящиков. Рядом, на разделочном столе, он разложил несколько предметов.

– Ужасно странно держать такие вещи в ящике для ложек и вилок. – Он указал на выложенные в ряд предметы, и Жанетт увидела несколько клещей, небольшую пилу и несколько разнокалиберных пинцетов. – А это что? – И он поднял деревянную палочку с крючочком на конце.

– Странно, но не противозаконно, – сказала Жанетт. – Пойдем посмотрим подвал.

Внизу, в пахнущем плесенью подвале, не обнаружилось ничего, кроме коробки полусгнивших яблок, двух спиннингов и паллеты с восемью мешками газобетона. В остальном все четыре сырых подвальных помещения были пустыми, и Жанетт затруднялась понять, почему шестерым полицейским понадобилось почти десять минут, чтобы увидеть, что тут нет никаких тайников.

Одна разочарованная Жанетт с одним не менее разочарованным Хуртигом вышли на крыльцо к оперативной группе и ее командиру.

– Остался только гараж, и можно ехать домой. – И Жанетт вяло зашагала к строению возле дома.

Один из полицейских догнал ее и потянул маску-балаклаву вверх, освобождая рот.

– Когда мы выломали дверь, то заметили только, что стекло разбито.

Жанетт не могла решить, на чем сфокусировать взгляд – на рте, разговаривающем с ней, или на карих глазах, неотрывно глядящих на нее через прорези балаклавы.

– Вероятно, окошко разбили гаечным ключом, он валялся прямо под дверью, – продолжил полицейский, и Жанетт решила смотреть в глаза. – Мы положили ключ в пластиковый пакет, отправите его на анализ. Ключ может стать хорошей ниточкой, даже если тут просто побывали соседские ребята.

Жанетт взглянула на Хуртига, тот смущенно пожал плечами.

– Да, я забыл подобрать его, – прошептал он.

Жанетт понадеялась, что никто не будет искать ДНК на инструменте.

Один из полицейских открыл дверь в гараж, другие выстроились рядом. Оглядывая холодное помещение, Жанетт заметила, как Хуртиг с пристыженным видом подходит к полицейскому, который держит запечатанный пакет с гаечным ключом. Хуртиг что-то сказал, покрутился и шагнул на залитую бетоном крышку канализации. Заливка выглядела совсем свежей, и Жанетт предположила, что именно поэтому в подвале стоят мешки с бетоном. По собственному опыту домовладелицы она знала, что ремонт оказывается вдвое дороже в основном из-за того, что люди покупают слишком много строительных материалов. Она припомнила тюки со стекловатой, стоящие в ее собственном гараже с тех пор, как Оке изолировал чердак и устроил там ателье.

Жанетт заглянула в гараж, не озаботившись тем, чтобы зайти. Она и так знала: ничего, кроме пустого стеллажа, там нет. Ничего.

Все пошли назад, к машине. Жанетт была разочарована. Они не нашли ровным счетом ничего, никак не продвинулись вперед. Однако в то же время она испытывала облегчение: мертвую Ульрику Вендин они тоже не нашли.

Хуртиг сел за руль, завел мотор и по проселку повел машину назад в город.

Первые километры они не говорили друг другу ни слова, потом Жанетт нарушила молчание.

– А что ты сказал насчет гаечного ключа? – ехидно спросила она. – Что ты выбил стекло, потому что у тебя не оказалось простого ключа? Или признался, что не знаешь, как пользоваться отмычкой?

Хуртиг ухмыльнулся:

– Нет, мне не пришлось признаваться в своих скудных познаниях в искусстве взлома. Им самим пришлось вламываться в гараж при помощи кувалды. Ворота не открывались – на них здоровенный засов.

– А ну останови машину! – От крика Жанетт Хуртиг рефлекторно нажал на тормоз. Фургон с полицейскими, ехавший прямо за ними, сердито засигналил, но тоже остановился.

– Давай быстро назад!

Хуртиг вопросительно глянул на нее, однако вдавил педаль газа в пол так, что шины задымились. Жанетт опустила окно, высунула руку и махнула фургону, показывая, что спецназовцы тоже должны вернуться. Фургон круто развернулся и поехал за ними.

– Проклятье, проклятье! – бормотала Жанетт сквозь зубы.

Нигде

Бодрствовать было хуже всего. Во время бодрствования она присутствовала в настоящем и все помнила. А во время этих похожих на забытье внутренних путешествий она не чувствовала ни боли, ни страха и надеялась забрать свою новообретенную духовную силу на землю.

Каждое пробуждение оказывалось тяжелее предыдущего.

Она словно потеряла все на пути из космоса к земле. Ее новые способности, она знала, находятся там, наверху, но достичь их она больше не могла. Это было как пытаться вспомнить сон.

Она предприняла новую попытку – американские штаты. Поначалу она могла перечислить все, кроме четырех, потом вспомнила все, после чего скоро снова потеряла четыре-пять штатов.

Алабама, подумала она. Аляска, Арканзас и Британская Колумбия. Нет, это канадская провинция. А столица – Колумбус. Нет, опять ошиблась.

Она попыталась говорить вслух, но из заклеенного скотчем рта звуки не выходили. Голосовые связки вообще не действовали.

Коламбия, начала она. Уорнер, Коламбия и НЛС.

Ни звука, хотя внутри она кричала. Мозг начинал атрофироваться, следом за телом.

Уорнер – не штат и не канадская провинция. Она подумала об американской кинокомпании. “Коламбия Пикчерз”, “Уорнер Бразерз” и “Нью Лайн Синема”.

Она попыталась напрячь мышцы, но ничего не почувствовала. Тела не было, но все-таки она ощущала боль и, видимо, шевелилась – она слышала звук, с которым ее голова терлась о дерево. Сухое поскрипывание. Языком она тоже не могла пошевелить. Она заподозрила, что близится конец, что тело готово раствориться в нигде.

“Уорнер Бразерз”, НЛС, “Нью Лайн Синема”.

Перед внутренним взглядом пошли сцены из фильма “Семь”, с Брэдом Питтом и Морганом Фрименом, продукция “Нью Лайн Синема”.

Фильм был у нее на компьютере, и она видела его бессчетное число раз, так что усмотрела в этом факте новый шанс дать мозгу работу и принялась вспоминать семь смертных грехов в том порядке, в каком происходили убийства в фильме, начиная с чревоугодия, когда убийца заставляет толстяка объесться до смерти.

Потом алчность, когда из бизнесмена выпускают кровь.

Потом – праздность…

Дальше она не пошла, потому что вдруг поняла, что с ней сделают.

В фильме человека, наказанного за лень, привязали к кровати в темной комнате, и ей стало плохо, когда она вспомнила, как он выглядел.

Кости черепа почти порвали серо-бурую кожу, вены и кости выпирали наружу. Казненный грешник выглядел как трупы, которые находят в разных местах Дании, в торфяниках или где там еще.

Им тысячи лет, но лица почти нетронуты.

Она тоже сейчас так выглядит?

Думая о трупе лентяя из “Семи”, она снова услышала гул. С изумлением увидела перед собой большой, ритмично покачивающийся металлический блок вместо обычного лифта.

В фильме вокруг кровати с тем человеком были развешаны ароматизаторы, чтобы заглушить вонь от его тела. Полиция ворвалась с оружием наизготовку. Может, шаги полицейских она сейчас как раз и слышит. Брэда Питта и Моргана Фримена.

Тяжелые шаги, все громче и громче.

Она уставилась вверх, в черноту. Полоску света на потолке – Млечный Путь, звездную ленту – торопливо поглотила темнота. Потом она услышала скрежет, за которым последовал металлический грохот такой силы, что у нее заложило уши.

Полиция, подумала она. Полицейские ломают дверь, чтобы вытащить меня отсюда.

Когда Брэд Питт и Морган Фримен обнаружили того человека в кровати, он был еще жив, но бывший с ними судебный врач сказал, что тело стало настолько хрупким, что несчастный может умереть, если на него всего-навсего посветят фонариком.

Свет, падавший теперь туда, где лежала привязанная к кровати Ульрика Вендин, был таким сильным, что роговицы ее глаз полыхнули огнем.

Хундудден

Ворота гаража Вигго Дюрера не открывались – изнутри их держал крепкий железный засов. В гараже было абсолютно пусто, других дверей нет, есть только окошко, в которое и ребенок не пролезет.

Классическая детективная загадка. “Убийство на улице Морг” Эдгара По – самый известный пример.

Запертая изнутри комната.

Когда Хуртиг в машине сказал, что одолеть ворота оказалось затруднительно, Жанетт пришло в голову, что должен быть еще какой-то ход в гараж. И вот они с Хуртигом и командиром опергруппы стояли в гараже. Когда Жанетт начала объяснять ход своих мыслей, все трое обернулись и посмотрели на массивный деревянный стеллаж. За ним должна скрываться дверь.

Командир распорядился принести лом, и двое бойцов побежали к фургону, оставленному на дороге.

Жанетт осмотрела стеллаж поподробнее. Торцы толстые, добротные, сантиметров пять толщиной, с внутренней стороны около тридцати крупных надежных заклепок – сзади и даже на уровне потолка и пола, словно один большой металлический прямоугольник. Почти видно было, что стеллаж закреплен с той стороны – в металлических элементах торчали толстые болты. Зря мы повелись на то, что в гараже ничего нет, вздохнула Жанетт.

А вдруг время уже упущено?

Оба спецназовца вернулись, каждый со своим ломом, и принялись отламывать металлические крепления. Вскоре по бетону пошли трещины, наметившие контур двери. Третий полицейский дернул один из болтов, вся конструкция рухнула, и дверь на несколько сантиметров приоткрылась. Еще несколько рывков – и дверь открылась сантиметров на десять.

Ульрика, подумала Жанетт, за несколько минут успевшая нарисовать в уме ужасную картину того, что находится за стеллажом. Тело Ульрики Вендин, замурованное в стену. Страшная картина исчезла, когда полицейский рванул дверь и она распахнулась настежь.

За дверью в стене оказалась тесная ниша, с полметра в глубину, и очень узкая лестница, круто уводящая налево в темноту. С потолка ниши свисал сломанный крючок в петле. Жанетт почувствовала, как растет напряжение в каждой мышце, в каждой жиле.

Спецназовцы снова взялись за работу.

Командир захватил двух своих самых опытных людей. Жанетт показалось, что прошло минут десять, прежде чем снизу, из-под пола, донеслось: “В подвале чисто!”

Жанетт с Хуртигом тут же заторопились вниз по тесной лестнице. Сухой спертый запах ударил в ноздри. Ничего, уговаривала себя Жанетт. Они там ничего не нашли.

Она вызвала в памяти образ Ульрики. Лицо, голос, движения. Если бы полицейские нашли ее внизу, живую или мертвую, они не сказали бы, что в подвале чисто.

Лестница спускалась в почти квадратную комнату, примерно пять на пять метров, в дальней стене – закрытая дверь. С потолка свисала лампочка, на полу стояли две большие клетки для собак, а все стены были увешаны картами, фотографиями, вырезками из газет и, слой за слоем, клейкими листочками всевозможных размеров.

– Что за… – простонал Хуртиг при виде клеток, и Жанетт поняла: он подумал о том же, что и она.

С потолка на веревочках свисали игрушки, Жанетт насчитала двадцать, в том числе деревянную собачку на колесиках и целый букет изорванных кукол “Братц”. Но главным впечатлением была бумага и снова бумага. L’homme du petit papier, подумала Жанетт.

Вигго Дюрер – человек с записками. Откуда София могла это знать?

В комнате была полочка, на которой выстроились банки и бутылки, а также низкий открытый шкафчик, тоже заваленный толстыми кипами бумаги. На шкафчике стояли две игрушечные обезьянки – одна с тарелками, другая с барабаном.

Жанетт присмотрелась к стоящим на полке бутылкам. На некоторых были химические обозначения, на других – надписи кириллицей, но у Жанетт уже имелись предположения насчет их содержания. Бутылки были закрыты, но от них распространялся слабый едкий запах.

– Жидкости для бальзамирования, – пробормотала она и повернулась к Хуртигу, который побледнел еще больше.

Дверь в дальней стене открылась.

– Мы нашли другой ход и еще одно маленькое помещение, – сказал командир, и Жанетт показалось, что у него дрожит голос. – Кажется, там… – Он замолчал и снял свою балаклаву. – Там сушилка или вроде того… – Лицо его было белым как бумага.

Сушилка? – подумала Жанетт.

Их проводили в узкий коридор, едва в метр шириной и метров шесть-семь в длину. Весь забетонированный, он резко заканчивался пожарной лестницей, которая вела в отверстие на потолке.

Луч света падал на блестящий металл лестницы.

Посреди левой стены была железная дверь.

– Сушилка? – Жанетт показала на дверь, и командир группы кивнул.

– Выход над пожарной лестницей ведет на задний двор, – сказал он, словно чтобы отвлечь Жанетт от закрытой двери. – Может быть, вы обратили внимание…

– Сточный люк в полу? – ворвался в разговор Хуртиг. – Я стоял на нем меньше получаса назад.

– Все верно, – подтвердил командир, – если бы мы сдвинули крышку люка, то увидели бы только решетку и темную дыру под ней.

Жанетт подошла к дальней стене коридора и посмотрела вверх. Примерно в метре над ней находилась решетка стока, а еще метром выше – сдвинутая в сторону крышка. В полумесяце отверстия виднелись силуэты двух полицейских на фоне вечернего неба. Жанетт показалось, что кто-то плачет.

Она повернулась к Хуртигу и командиру группы, которые стояли, опустив руки, перед дверью.

– Я ее открою, – объявила она. – Почему она закрыта, кстати?

Командир только покачал головой, глубоко вздохнул и медленно выговорил:

– О ком, мать его, вообще речь? Что за долбанутого мы ищем? – Нам он известен как Вигго Дюрер, – ответил Хуртиг. – И нам примерно известно, как он выглядит, а в остальном мы понятия не имеем, что за человек…

– Это сделал не человек, – перебил командир группы. – Это вообще не человек.

Все трое молча смотрели друг на друга.

Стояли каждый сам по себе, пойманные бессилием. Слышно было только, как ветер обрушивается на крышу гаража и как полицейские ходят по саду.

Что-то напугало этих мужчин настолько, что они не решаются показать найденное, подумала Жанетт и вдруг заколебалась. Она вспомнила ад, разверзшийся перед ней сегодня в Государственном управлении.

Хуртиг легонько толкнул дверь.

– Там выключатель на стене, справа от двери, – сказал командир группы. – Освещение, к сожалению, люминесцентное.

Потом он отвернулся, и железная дверь медленно открылась.

С мыслью, что колебания и раздумья – лишь пустая трата времени, Жанетт включила свет и шагнула в помещение. В какую-то долю секунды ее мозг успел принять ряд инстинктивных решений, вследствие которых она постановила относиться к увиденному рационально.

Сначала зафиксировать увиденное, потом закрыть дверь, а остальное предоставить Иво Андричу.

Время для нее остановилось.

Она зафиксировала, что Ульрики Вендин в комнате нет, как нет здесь живых людей вообще. Зафиксировала и два больших вентилятора, по одному на торцовых стенах комнаты, и то, что через все помещение тянутся четыре тонких троса.

Зафиксировала, что висит на тросах и что стоит на полу посреди помещения.

Потом она закрыла дверь.

Хуртиг, отступивший на несколько шагов, стоял теперь, прислонясь к бетонной стене и сунув руки в карманы, и смотрел в пол. Жанетт заметила, как у него подрагивает челюсть, словно помощник что-то жует, и пожалела его. Командир снова обернулся, услышав, что дверь закрылась, выдохнул и тыльной стороной ладони провел рукой по лбу, но ничего не сказал.

Когда прибыли эксперты во главе с Иво Андричем, Жанетт с Хуртигом с печальным состраданием поглядели на молодые неиспорченные лица. Хотя на долю ассистентов выпал только холл музея Дюрера, с вырезками из газет, старыми игрушками и клейкими листочками, ребятам предстояло увидеть и нечто без названия, находящееся в сушильне.

Взяв пластиковые перчатки, Жанетт с Хуртигом предприняли первичный осмотр дикого количества самых разных бумаг и через некоторое время пришли к молчаливому согласию не обсуждать увиденное в той комнате. Иво Андрич в свое время все им объяснит. Этого достаточно.

София снова оказалась права, думала Жанетт. Ретроспективная выставка на тему кастрации, потерянной сексуальной принадлежности. Почему нет?

После сидения за компьютером в Салоне Жанетт ощущала тяжелую усталость и теперь заставляла себя искать хоть какие-то проблески. Одним из них была надежда, что Ульрика Вендин жива, – эта мысль придавала Жанетт сил.

Они сфотографировали увиденное и составили приблизительную опись. Более подробное исследование будут делать позже и не они, а вот не забыть первое впечатление им с Хуртигом очень поможет – когда еще есть взгляд на целое, увиденное относительно без помех.

Главной категорией при первой оценке им показались вырезки из газет и журналов, фотографии, всё, написанное от руки – от коротких записок до длинных писем, а также артефакты, главным образом игрушки. Еще одна категория – копии статей и вырезки из книг. Систематизирование осложнялось тем, что часто невозможно было понять, что тут личное, а что – документирование преступлений.

Бутылки и банки на полке в комнате, конечно, окажутся на столе у криминалистов, и Жанетт едва удостоила их взглядом. Она и так догадывалась об их содержимом. Формалин, формальдегид и подобные жидкости, а также препараты, предназначенные для бальзамирования.

Не трогали они с Хуртигом и собачьи клетки, и маленький сток в полу, хоть время от времени и поглядывали на них.

Работа двигалась быстро. Жанетт с Хуртигом старались дистанцироваться от того, что видят. Может быть, поэтому Хуртиг едва среагировал, когда нашел иллюстрированный список инструментов для бальзамирования и узнал предметы, найденные в кухонном ящике. Клещи, пилу, пинцет и деревянную палочку с крючком.

Они нашли несколько газетных статей, в которых шла речь о трех мальчиках – с Турильдсплан, из Данвикстулля и со Свартшёландет. Статей о четвертом мальчике, найденном несколько дней назад в Норра-Хаммарбюхамнен, кажется, не было, по крайней мере при беглом осмотре.

Поражало огромное количество вырезок из советских и украинских газет. Трудно было сказать, о чем эти статьи, – ни Жанетт, ни Хуртиг не читали кириллицу, а статьи были без иллюстраций. Около сотни статей и заметок покороче, даты – с начала шестидесятых до самых недавних, лета 2008 года. Статьи следовало отсканировать и отправить Ивану Ловинскому из украинского Интерпола.

Жанетт довольно скоро решила прервать каталогизацию, и Хуртиг с ней согласился. На сегодня с них достаточно, а общее представление они составят позже.

Но есть еще кое-что, подумала Жанетт.

Встав перед шкафчиком с обезьянками, она принялась изучать фотографию на стене. На фотографии было что-то знакомое. Жанетт напрягла память. На фотографии определенно был тот же человек, что и в фильмах из полицейского архива. С очень большой степенью вероятности на фотографии был Вигго Дюрер, сидящий на веранде перед домом. Место тоже казалось знакомым.

Жанетт сняла фотографию со стены. Сев на пол, она посмотрела на Хуртига взглядом, как ей показалось, воспаленным и мутным.

– Нет желания поехать назад, в управление? – спросила она. – Если честно, нет.

– У меня тоже. Но и домой не тянет. Не хочу сидеть одна вечером, и, если совсем честно, я даже Софию не могу видеть. Единственный человек, рядом с которым я сейчас могу быть, это ты.

– Я? – Хуртиг почти смутился.

– Да-да. Ты.

– У меня тоже нет желания оставаться сегодня одному. – Он улыбнулся. – Сначала Государственное управление, потом это вот все…

Жанетт вдруг почувствовала себя по-новому близкой к Хуртигу. Они вместе провели день в аду.

– Переночуем на работе, – вырвалось у нее. – Что скажешь?

Купим пива и просто расслабимся, а? Наплюем на все, даже говорить обо всем этом не будем. Забудем обо всем на один чертов вечер.

– Ладно. Почему бы и нет? – Хуртиг приглушенно рассмеялся.

– Отлично. Но прежде чем отпуск начнется, надо позвонить фон Квисту. Пусть, черт меня дери, берется за работу, больной или здоровый. Пора объявлять Дюрера уже в государственный розыск, к тому же мне нужно проверить вот эту картинку. – И она показала Хуртигу фотографию, которую только что сняла со стены.

Квартал Крунуберг

Звонок из преисподней настиг прокурора Кеннета фон Квиста, когда он стоял с бокалом шампанского в руке у дверей ресторана, беседуя с одной дамой из полицейского начальства о важности своевременной подрезки пеларгоний.

Прокурор ничего не знал о растениях, но за долгие годы научился вести диалог, сначала задавая вопросы, а потом используя полученную информацию и формулируя общепризнанные и не вызывающие противоречий утверждения. Кое-кто считал такую беседу банальщиной, но фон Квист ценил свои светские таланты.

Когда у прокурора зазвонил телефон, он извинился и отставил бокал в сторону. Прежде чем ответить, он решил, что, возобновляя прерванную беседу с начальницей, скажет так: февраль – подходящий для садовых работ месяц, но подрезкой надо заниматься с осторожностью.

Увидев на дисплее номер Жанетт Чильберг, он почувствовал, как в желудке завязывается узел. Прокурору не нравилось, когда ему звонит Жанетт Чильберг. Эти звонки означали проблему.

– Да, – ответил он, надеясь, что все кончится быстро.

– Надо объявить Вигго Дюрера в государственный розыск, – начала Жанетт, не представившись, отчего фон Квист сразу остервенился. Это же элементарные правила приличия – назвать себя, прежде чем излагать дело. К тому же прокурор понял, что его надежды быстро вернуться к прерванному разговору о садоводстве оказались тщетными.

– Мне нужен ордер на розыск в национальном масштабе, – продолжала она. – Высший приоритет. Аэропорты, паромы, границы…

– Стоп, стоп, hold your horses, – перебил прокурор, изображая дурачка. – С кем я разговариваю? Я не узнал номер.

Срань господня, подумал он. Вигго Дюрер.

Несколько секунд в трубке было тихо, фоном фон Квист слышал автомобильный мотор, работающий на бешеных оборотах. Три бокала шампанского, выпитые на пустой желудок, ударили прокурору в голову.

– Это я, Чильберг. Еду из хибары Дюрера на Юргордене, возвращаюсь в город.

Она сделала паузу, и прокурор увидел в этом возможность оттянуть разговор.

– Та-ак… – Он постарался растянуть слово, как мог. – На каких основаниях вы желаете прибегнуть к столь радикальным мерам, что мы должны применить главу двадцать четвертую Уголовного кодекса, седьмой параграф? Часть вторая? Не может ли быть так, что вы, глубокоуважаемая, снова поторопились?

Прокурор услышал, как Чильберг переводит дух, и его позабавила мысль, что она вот-вот взорвется. Продолжил он еще медленнее, одновременно наблюдая, как Деннис Биллинг вылезает из такси и направляется к входу в ресторан.

– Я имею в виду, что мы имеем дело друг с другом уже несколько лет и, будем откровенны, не один раз ваши утверждения оказывались безосновательными, отчего вы были вынуждены совершить свои хождения в Каноссу. – Прокурор уже готов был добавить “старушка”, но запнулся и, к своему изумлению, услышал, что Жанетт смеется.

– Ну вы и весельчак, Кеннет, – сказала она.

Прокурор испытал разочарование от того, что Чильберг не лопнула от злости, да еще и выдала одну из длиннейших тирад, начиненную, как он и ожидал, феминист ской чепухой.

Шампанское придало ему куражу, и он подумал, что его освежила бы горячая перепалка на тему гендерного вопроса. Сам он в этот вопрос не верил и считал его ерундой. Фантастическая теория, родившаяся в головах перебравших красного вина шлюх. Но прежде чем он успел найти удачную реплику, Жанетт продолжила, не выказывая никаких признаков раздражения:

– Мы под гаражом Дюрера нашли такое, что ваш любимый убийца Томас Квик позеленел бы от зависти. Но в отличие от случая Квика тут у нас всего под завязку, если вы меня понимаете. Части тел, пыточные инструменты и приспособления для адовой тучи медицинских экспериментов. И, насколько я могу судить, Дюрер виновен не в одном и не в двух убийствах. Вы скорее насчитаете с десяток и округлите до верхнего значения. У меня сейчас нет сомнений: мы нашли того самого человека. Он задокументировал все. Без исключения.

– Повторите-ка? – У прокурора голова пошла кругом.

Прокурор Кеннет фон Квист глубоко дышал, искал подходящие вопросы, достойные юридические возражения, существенные противоречия в ее анализе ситуации или что там еще – лишь бы законным образом отложить объявление Дюрера в общегосударственный розыск.

Но в голове было пусто.

Словно кто-то возвел брандмауэр, заблокировавший речевые центры. Прокурор знал, что хочет сказать, но не мог пошевелить губами. Словно армия его мозговых клеток взбунтовалась и отказывается повиноваться приказам. Прокурор, с прижатым к уху телефоном, не мог сделать ничего, кроме как и дальше слушать эту окончательно зазнавшуюся Жанетт Чильберг. Вот ведь прыщ на заднице, думал он. И чем таким, мать его за ногу, занимался этот Дюрер?

Части тела?

Ассоциативный путь прокурора оказался столь же коротким, как и логический, и моментально привел его к высушенной человеческой руке. Но новое лекарство в сочетании с алкоголем облегчили вытеснение. Опьянение позволило фон Квисту не потерять самообладания, но прокурору начинало становиться по-настоящему плохо.

– Иво Андрич с криминалистами уже здесь. Я распорядилась оцепить ближайший район и отдала приказ о радиомолчании. Вся коммуникация будет осуществляться по личным телефонам, а не по открытой линии. Дальше – полный запрет на обсуждение обнаруженного с посторонними, в этот чувствительный момент мне не нужны газетчики. Непосредственных соседей тут нет, но те, кто живет поблизости, уже начали интересоваться необычно плотным движением. Тут уж ничего не поделаешь.

Жанетт сделала паузу. Фон Квист сжал кулак в кармане, надеясь, что она закончила, что сейчас будет тихо, спокойно и он сможет вернуться на вечеринку. Он же просто хочет повеселиться, выпить дармового вина и пожевать канапе вместе с сослуживцами и товарищами по работе.

Ну пожалуйста, пусть все кончится, молил он того бога, от которого ушел, хлопнув дверью, в пятнадцатилетнем возрасте после яростной ссоры с проводившим конфирмацию священником, после чего так и не вернулся. Но тот, к кому он обращал свои мольбы, был либо злопамятным, либо глухим, либо не существовал вовсе, потому что Жанетт Чильберг продолжила свой доклад. У прокурора уже подгибались ноги, так что он ухватился за первый попавшийся стул и сел.

– Так что я убеждена, что объявить Вигго Дюрера в государственный розыск абсолютно необходимо, – говорила Жанетт. – Мне нужно ваше согласие, но так как я слышу, что вы на вечеринке и, вероятно, вам трудно уйти, мы можем отложить упражнения с бумажками на потом. Или вы доверяете мне, или завтра утром объясняете моему шефу, почему так затянули с розыском Дюрера.

Как говорится, it’s your choice.

Она наконец замолчала, и прокурор услышал звук резкого торможения, после чего послышались ругательства ее напарника, Йенса Хуртига.

– Так, значит, насчет Дюрера никаких сомнений? – Прокурор, который после минутного отдыха на стуле обрел спасительный дар речи, теперь из последних сил надеялся, что виновен кто-нибудь другой, но ответ комиссара последовал немедленно, и такой, что даже склонный к колебаниям человек вряд ли истолковал бы его неверно.

– Никаких, – сказала Жанетт, и прокурор Кеннет фон Квист увидел внутренним взором свое собственное хождение в Каноссу. – Тогда я даю тебе добро на любые меры, которые ты сочтешь необходимыми. – Он замолчал, подыскивая слова, которые восстановили бы его чувство собственного достоинства и вытеснили бы опасения, что все летит в тартарары. – Но даже при всем твоем усердии ты же можешь подождать и не ставить пока Дюрера в список most wanted ФБР. – Это было лучшее, что пришло ему в голову, но этого недостаточно. Реплику наверняка воспримут не так, как надо.

Деннис Биллинг шел к нему с двумя бокалами игристого вина, и прокурор приготовился закончить кошмарный разговор.

Но он не знал, что сказать. Прокурор словно угодил в лисий капкан. Чем отчаяннее он пытался выбраться из него, тем больше увязал.

– Я подожду с ФБР до завтра, – сказала Жанетт Чильберг. – А потом Дюрер все равно попадет в их список, независимо от того, хотите вы этого или нет. – Фон Квист услышал на том конце театральный вздох. – А что касается хождения Генриха Четвертого в Каноссу, – продолжила Жанетт тем же сверхотчетливым медленным голосом, каким он сам говорил так недавно, – то, полагаю, позднейшие исследования рассматривали данный эпизод как мастерский шахматный ход Генриха. В конце концов, длинную соломинку вытянул он, а не погрязший в коррупции папа Георгий. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Ведь это вы историк, а я всего лишь глупая женщина.

Он услышал, как щелкнуло в трубке, когда Жанетт отключилась. Деннис Биллинг похлопал его по спине и вручил ему бокал, и тут в прокуроре вскипела долго сдерживаемая злость.

Это что еще – “погрязший в коррупции”?

В очередной раз глаза прокурора оказались прикрыты шорами самодовольства.

прошлое

Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.

За едой отец хранил молчание и был неподвижен – только рука с ложкой двигалась между ртом и тарелкой с супом, вверх-вниз. Она насчитала двадцать восемь вверх-вниз, потом отец опустил ложку в пустую тарелку, взял салфетку и вытер рот. Откинулся на спинку стула, сцепил руки на затылке и посмотрел на ее братьев.

– Вы двое, идите к себе и соберите, что у вас еще осталось.

Сердце у нее тяжело застучало. Она нехотя проглотила еще ложку супа и откусила хлеба. Ей так не хватало супа, сваренного мамой. У этого был вкус, как у земли.

Братья взяли тарелки, поднялись и сложили их в корыто у печи. – Сначала вымойте посуду, – велел отец, и она расслышала в его голосе знакомое раздражение. – Это хороший фарфор, может быть, нам разрешат оставить его себе. А если мы бросим его здесь, то точно его лишимся. Столовое серебро положите в деревянный ящик у двери.

Краем глаза она видела, как отец ерзает на стуле. Может, он и на нее сердится? Его иногда раздражало, что она не доедает до конца.

Но не теперь. Когда братья загремели тарелками, отец перегнулся через стол и взъерошил ей волосы.

– Ты как будто встревожилась, – сказал он. – Бояться ведь нечего, правда?

Нет, подумала она. Я тревожусь не за себя, а за вас.

Она старалась не смотреть отцу в глаза. Знала, что отец-то смотрит на нее не отрываясь.

– Милая тохтер, – он погладил ее по щеке, – нас просто депортируют. Посадят в поезд и куда-нибудь увезут. Может, на восток. Или на север, в Польшу. Не так много мы можем сделать. Придется начинать с нуля, где бы мы ни оказались.

Она попыталась улыбнуться, но настоящая улыбка не вышла, потому что она засомневалась, правильно ли делает.

Она видела объявление на стене дома недалеко от пещерного монастыря, где заперлись дураки из православных. Жить всю жизнь на воде и хлебе в пещерках без окон, чтобы оказаться ближе к Богу. И правда ненормальные.

Из объявления, вывешенного немцами, выходило, что они хотят, чтобы все евреи Киева пришли на еврейское кладбище.

Почему немцы не потребовали, чтобы православные пришли на свое кладбище?

Всего три дня назад никто на улице не интересовался ее происхождением. Они ведь не жили в еврейском квартале и были не слишком религиозными. Но через день после того, как она отправила немцам письмо с их именами и адресом, все обо всем узнали, и иные соседи, которые раньше были их друзьями, теперь плевали ей вслед, когда она шла на рынок.

Ах ты шмегеге, подумала она, торопливо глянув на отца. Братья отправились в комнату, собирать остатки вещей.

Она знала, что она не его ребенок.

Раньше она думала, что она его родная дочь, до смерти матери никто с ней об этом не говорил, но теперь об этом знали все, кроме него. Даже братья знали и поэтому били ее, когда им надоедало драться друг с другом. И поэтому же они могли пользоваться ее телом, когда хотели.

Мамзер.

Годами она верила, что косые взгляды и шепотки – из-за чего-то другого, из-за того, что она некрасива и ходит в рваной одежде, но это потому, что люди знали: она – незаконная. Подтверждение она получила, когда в зеленной лавке соседская девочка, смеясь во весь рот, рассказала, что ее мать десять лет делила постель с тем франтоватым художником, что живет через три квартала. Братья несколько раз называли ее мамзер – а она не знала, что значит это слово. Но после встречи с той девочкой в зеленной лавке она поняла: она – некто, у кого нет семьи.

Суп остыл, и она не могла больше проглотить ни ложки. – Оставь, – разрешил отец. – Но хлеб доешь, прежде чем мы уйдем отсюда. – Он протянул ей последний зачерствевший кусочек. – Мы же не знаем, когда в следующий раз сможем поесть.

Может, и никогда, подумала она и сунула хлеб в рот.

Она сбежала, когда отец ушел за тачкой, на которую предполагалось погрузить вещи. Кроме толстого свитера, штанов, чулок и башмаков, которые она вытащила из мешка брата и которые теперь зажала под мышкой, у нее не было ничего – только отцовская бритва.

Она бежала вниз по улицам, платье взлетало над коленями, и ей казалось, что все таращатся на нее.

Мамзер.

Хотя еще не рассвело, множество народу уже двигалось по улице. Грязно-серое небо покрыто тучами, но на горизонте виднелась красная полоса утренней зари, отчего ей стало неспокойно. Она избегала групп в униформе – немцев и украинцев. Кажется, они сотрудничают.

Куда ей идти? Об этом она не успела подумать. Все произошло так быстро.

Задыхаясь, она остановилась на углу возле маленького кафе. Огляделась. Она бежала долго и теперь не знала, куда попала. Таблички с названием улицы на перекрестке не было, но она быстро решила не думать, где она, а зайти в кафе, в туалет, и пустить в дело бритву. Открыв дверь, она увидела, что ее голые лодыжки забрызганы грязью.

Вскоре она уже стояла в туалете перед треснувшим зеркалом, надеясь, что ей никто не помешает – на двери не было замка. Для начала она обмыла ноги в сливном устройстве клозета, который представлял собой просто дыру в полу. Ни бумаги, ни полотенца здесь не было, раковины – тоже. Вода была почти коричневой.

Она разделась, но так как не хотела, чтобы ее застали голой, то сначала натянула братнины штаны, после чего сняла платье и сунула его в мусорное ведро вместе с трусами. Потом опустилась на колени, опустила голову к дыре и снова дернула веревку. Воняло так, что она задержала дыхание, чтобы ее не вырвало.

За веревку пришлось дернуть трижды, прежде чем волосы промокли, как надо. Потом она поднялась и встала перед треснувшим зеркалом. Ощутила холод от прикосновения бритвы к голове.

Она начала с дальних волос – длинных, темных – на затылке, потом перешла к вискам. Вдруг за дверью послышались мужские голоса, и она замерла с поднятой рукой.

Зажмурилась. Откроют – значит, откроют, она все равно не сможет сопротивляться.

Однако голоса скоро удалились, и через несколько минут волосы почти полностью были сбриты; она улыбнулась своему отражению.

Теперь она была кем-то, кто может принести пользу, кто может работать. Не мамзером.

Я стану сильной, подумала она. Сильнее, чем отец.

Хундудден

Когда Иво Андрич с горсткой коллег прибыл на Хундудден, мысли патологоанатома еще были заняты визитом в Мальмё.

Когда Иво оказался у дверей квартиры в Русенгорде, Горана не было дома, и пришлось стучаться к соседу, дабы убедиться, что речь идет о том самом человеке.

Соседа звали Ибрагим Ибрагимович. Он был босниец и, как и Горан, активист группы съемщиков, затеявших бунт против своего приватного мирка.

Едва Иво представился и объявил, что хотел бы видеть Горана, Ибрагим разрыдался и заключил его в объ ятия.

Горан жив, думал патологоанатом, здороваясь с Жанетт и Хуртигом в подвале под гаражом Вигго Дюрера. Жена заплакала навзрыд, когда он позвонил ей.

Ибрагимович сказал, что Горан уехал в Боснию и вернется не раньше следующих выходных. Он подтвердил, что у брата Иво есть только домашний телефон, и с ним, к сожалению, никак не связаться там, где он сейчас.

Еще неделю я могу подождать, подумал Иво. Не много после стольких лет горя.

– Это здесь. – Жанетт открыла железную дверь, махнула рукой и тут же ушла, чтобы продолжить работу во внешней комнате.

Патологоанатом заглянул в открытую дверь, испытывая сильнейшее отвращение. Он сразу понял, что работы будет на всю ночь.

Его многолетняя печаль была ничто по сравнению с концентрированным отчаянием, царившим здесь. Помещение было инсталляцией, продуманной инсценировкой горя, смерти и извращений.

Лишь через три часа стал виден конец работы.

Коллеги один за другим уходили на перерыв, и Андрич их понимал. Наконец в помещении остались только он и один криминалист. Молодой мужчина, который, несмотря на отразившееся у него на лице еще при входе омерзение, почти механически продолжал работать не жалуясь. Иво спрашивал себя, не держится ли его молодой коллега только потому, что на него давит мнение, будто новички должны выкладываться по полной.

– Вы очень старательны, – сказал патологоанатом, выключая диктофон, который до сих пор держал у рта. – Вам не обязательно оставаться здесь дальше. Мы почти управились, я могу закончить один.

Молодой человек косо глянул на него.

– Да нет, я осилю. – Он улыбнулся бледной водянистой улыбкой.

Иво озадаченно посмотрел на него и снова включил диктофон. Все должно быть задокументировано.

Перед ним тянулись четыре троса, краем глаза он заметил на полу какой-то странный предмет. Стараясь не смотреть на него, Иво начал с того, что свисало с прицепленных к тросам крючков. – Коротко перечисляю обнаруженное: гениталии сорока четырех мальчиков, органы сохранены благодаря технике, объединяющей таксидермию и бальзамирование. Материал набивки – обычная глина. – Он медленно пошел вдоль тросов, не отрывая взгляд от потолка. – Разновидности глины варьируются, однако в большинстве случаев это, вероятно, белильная глина, которой в Швеции нет, – вяло добавил он и кашлянул.

Обернувшись, он бросил взгляд на то, что стояло на полу.

Ему не хотелось называть это скульптурой, но он понимал: всетаки именно это определение более или менее близко к правде.

Человек-насекомое. Больной сон.

Андрич снова двинулся вдоль тросов.

– Сорок четыре фотографии, по одной на каждого мальчика. Снимки сделаны после бальзамирования, даты нанесены от руки, период – с октября 1963-го до ноября 2007 года. – Он пожалел, что нет ни имен, ни мест, пошел дальше и остановился там, где кончались тросы, то есть у стены, где помещался вентилятор. – В конце каждого из четырех тросов висит полностью высушенная рука, все отрублены над запястьем. Общее число – восемь. Судя по размеру рук, в этом случае речь также идет о детях…

А теперь – самое страшное, подумал он. Выйдя в центр, он бросил взгляд на молодого эксперта, который, стоя спиной к нему, сортировал фотографии.

– Посреди помещения… – Иво запнулся и закрыл глаза, ища формулировку. То, что он видел, едва ли можно было описать словами. – Посреди помещения, – начал он снова, – находится конструкция, состоящая из сшитых вместе частей тел. – Он обошел вокруг чудовищной скульптуры. – Техника – сочетание таксидермии и классического бальзамирования. – Он остановился, неотрывно глядя на голову, или, точнее, головы.

Насекомое из преисподней, подумал он.

Хотелось отвернуться, но оставались еще детали.

– Части тел соединены грубой нитью, предположительно типа лески, но толще. Соответствующие части, руки, а также ноги, принадлежат предположительно детям и соединены, как у… – Он резко замолчал, потому что обычно воздерживался от личных оценок объектов исследования. Но в этот раз не смог удержаться. – Как у насекомого, – закончил он. – Как у паука или сороконожки.

Он выдохнул и выключил диктофон, одновременно поворачиваясь к молодому человеку.

– Вы рассортировали фотографии, которые я от метил?

Короткий кивок в ответ. Иво закрыл глаза, молча подводя итоги.

Братья Сумбаевы, подумал он. А также Юрий Крылов и тот пока еще не идентифицированный труп, мальчик из Данвикстулля. Он узнал всех четверых на фотографиях. Он обследовал их высушенные тела так тщательно, что у него не осталось никаких сомнений: это они. Осознание этого принесло ему определенное облегчение. – И отпечатки пальцев, – добавил он, открыв глаза. – Могу я еще раз посмотреть фотографии?

Сотня цифровых снимков тех же самых, съеденных раком кончиков пальцев, какие он ранее обнаружил на холодильнике Ульрики Вендин.

Здесь отпечатки были везде, и Иво Андрич понял, что дело близится к завершению.

Квартал Крунуберг

Вернувшись в управление, Жанетт и Хуртиг избегали обсуждать жуткие находки, сделанные в подвале у Дюрера, но объединились в молчаливом понимании того, что расследования весны и лета, вероятно, подходят к концу.

Осталось только найти Ульрику, подумала Жанетт.

– Где это может быть, по-твоему? – задумчиво спросил Хуртиг, рассматривая фотографию, которую они нашли в подвале гаража.

– Где угодно.

От полицейских Норботтена они только что узнали, что старый дом Лундстрёмов в Польсиркельне развалился; та же участь постигла домик Дюрера в Вуол лериме.

– Похоже на Норрланд, – продолжил Хуртиг, – но я видел подобные дома и в Смоланде. Ну обычная же лесная сторожка, каких в Швеции тысячи. – Он отложил фотографию и подвинул стол, провезя его ножкой по полу.

– Дай-ка, – попросила Жанетт, и Хуртиг протянул ей фотографию.

Вигго Дюрер сидел на веранде деревянного дома и смотрел прямо в камеру. Он улыбался.

Справа – окошко с задернутыми занавесками, на дальнем плане – опушка леса. Жанетт подумала, что снимок похож на любой другой отпускной снимок. Но в нем было что-то знакомое.

Она затянулась, выдохнула дым в щель открытой фрамуги и нервно пощелкала ногтем по сигарете, хотя пепла еще не было. – По-моему, я это видела на какой-то из пленок Лундстрёма, – продолжила она, вспоминая фильмы, которые ей пришлось посмотреть в вызывающей клаустрофобию комнатушке в Государственном управлении.

Их прервали: открылась дверь, и вошел Шварц с Олундом на прицепе. Оба были насквозь мокрыми, и с “ежика” Шварца капала вода, образовавшая лужицу на полу.

– Черт, ну и дождь, – сказал Олунд, бросая мокрый плащ на свободный стул и присаживаясь на корточки.

Шварц остался стоять у стены, оглядывая кабинет.

– Ну, с чем пришли? – спросила Жанетт.

Олунд сообщил, что в наследство, оставшееся после Ханны Эстлунд, входит дарственная, из которой следует, что Ханна получила дом в поселке Онге, к югу от Арьеплуга в Лапландии.

– Но это еще не все, – продолжил Олунд. – Ханна Эстлунд, согласно дарственной, в свою очередь, оставила дом фонду Sihtunum i Diaspora для использования по усмотрению фонда – так, кажется, там написано.

– Почему мы этого не видели, когда просматривали данные о ресурсах фонда? – спросил Хуртиг.

– Вероятно, потому, что право собственности на дом еще не было оформлено. По информации из геодезического бюро, дом все еще записан на Ханну Эстлунд, но на самом деле, вероятно, используется фондом и его членами. Эстлунд каждый год пунктуально платила налог за дом, а потом Sihtunum i Diaspora возвращал ей эти деньги.

– А кто подарил дом Ханне? – Жанетт сделала стойку, чувствуя, что разгадка близко.

– А… его звали Андерс Викстрём, но он умер сколько-то лет назад, – сказал Шварц.

Жанетт обошла стол и присела на подоконник.

– Тот самый Викстрём, который принимал участие в изнасиловании Ульрики. – И она зажгла сигарету.

“Что не так со всеми этими мужиками?” – думала она, понимая, что никогда не получит ответа на свой вопрос.

– Какое отношение Андерс Викстрём имеет к Карлу Лундстрёму? – спросил Шварц.

Хуртиг объяснил какое:

– Лундстрём рассказывал, что они сняли одну из своих пленок в доме Викстрёма в Онге, и мы исходили из того, что это Онге возле Сундсвалля, потому что Викстрём жил там. Но существует еще один Онге. В Лапландии.

И тут Жанетт поняла, что показалось ей знакомым на снимке. Шторы, подумала она и схватила фотографию, найденную у Дюрера.

– Видите? – спросила она, возбужденно тыча пальцем в фотографию. – Видите окно позади Дюрера?

– Красные шторы в белый цветочек, – сообщил Олунд.

Жанетт схватила телефон и набрала номер прокурора.

– Я звоню фон Квисту, заказываю транспорт в Лапландию. Пиво, про которое мы говорили, выпьем, пока ждем, потому что в Онге мы должны быть сегодня ночью. Дай бог, чтобы мы не опоздали.

Она думала об Ульрике, изо всех сил надеясь, что та еще жива.

Аэропорт Арланда

До вылета оставалось больше двух часов. Мадлен прошла электронную регистрацию и направлялась к пункту досмотра. Она путешествовала налегке, и таможеннику надо было проверить только дамскую сумочку и кобальтово-синий плащ. Стаканчик со льдом ей пришлось оставить, когда она проходила контроль.

Замороженная вода может содержать взрывчатые вещества, думала она, вытряхивая последние кусочки. Доля правды здесь есть. Изотопы в замороженной воде сохраняют свои свойства.

Проходя через металлодетектор, она закрыла глаза. По какой-то причине магнитное поле действовало на нее, и шрам под волосами начинал ныть. Иногда у нее даже разыгрывалась головная боль.

Она взяла с конвейера сумочку и плащ и вышла в зал ожидания. В толпе ей бывало тревожно. Слишком много лиц, слишком много судеб, о которых невозможно не думать, и люди пребывают в таком трагичном неведении о своей уязвимости. Мадлен торопливо прошла прямо к паспортному контролю.

Когда она стояла в очереди, разболелась голова – магнитное поле сделало свое дело. Мадлен нашла в сумочке таблетку, проглотила и положила пальцы на шрам под волосами.

Чиновник изучил ее документы, французский паспорт на имя Дюшан и билет в один конец в Киев. Он едва глянул на нее, после чего вернул документы. Мадлен посмотрела на часы, проверила табло. Кажется, самолет вылетал по расписанию, до отлета еще полтора часа. Мадлен села отдельно от всех, в дальнем углу зала.

После Киева и встречи в Бабьем Яре она сможет оставить все позади. Договор с Вигго будет выполнен до конца.

Она устала, бесконечно устала, и особенно раздражал гул всех этих голосов. Болтовня ни о чем и ор, смешиваясь, усугубляли ее головную боль.

Мадлен попыталась слушать гул, не вслушиваясь в слова и фразы. Ничего не вышло – отдельные голоса то и дело притягивали внимание.

Она достала из сумочки телефон, сунула в уши наушники и включила радио. Шла какая-то культурная передача. Мадлен услышала мягкий мужской голос с норрландским акцентом.

“Эдмунд – младший брат в семействе Певенси. Этот вечно ноющий, завистливый мальчик, по моему мнению, является интереснейшим персонажем. Его злость, как мне видится, устроена по библейскому образцу. Он – Иуда Искариот и Варравва среди образов этой детской книги. Кроме того, он мститель-ненавистник и предает брата и сестер”.

Мадлен знала, что ненависть – это месть труса, и все же то, что она сделала, было необходимо. Ее месть была бы невозможной без глубоко укоренившейся ненависти, которую она направила на людей, причинивших ей боль. Но скоро все кончится.

Обсуждение продолжил женский голос, более резкий: “Другой пример – Джек из “Повелителя мух”. Он, как и Эдмунд, завистлив, склонен к манипуляциям, ненависти, и им руководит желание отомстить. Но с этими качествами мальчик не родился – они развились у него позже, утащив его на сторону зла. В “Повелителе мух” злоба представлена Зверем, который, как считают дети, свирепствует на острове, где они очутились. Зверь также символизирует страх, поселившийся в сердцах детей”.

В жертву Зверю приносили отрубленную свиную голову, подумала Мадлен.

Да она же читала эту книгу. Свиная голова привлекала мух, и тот, кто подвешивал ее в качестве жертвы злу, становился повелителем мух. Или что-то в этом роде.

Обсуждение было слишком претенциозным: участники пришли к выводу, что зло притягивает к себе людей мстительных, склонных к ненависти.

Мадлен сменила частоту и нашла просто шум. Тихий, успокоительный шум – теперь она могла слушать собственные мысли.

Я хожу по песку Венёбуктен, собираю камни, думала она.

Шум моря и ветра – только мои. Мне десять лет, на мне красная куртка, красные штаны и белые резиновые сапоги.

Шум в наушниках – это море. Мадлен путешествовала в мыслях. Аландское море, несколько дней назад.

Та, которая называла себя моей матерью, не вынесла позора. Я показала ей ее фотографии, где она стоит рядом и ничего не делает.

Фотографии, на которых ребенок кричит от боли, фотографии, на которых ребенок не понимает, что происходит, фотографии, где я – десятилетняя, голая на подстилке на песке.

Она не выдержала и забрала свой стыд с собой на дно.

Шум чуть изменился, и Мадлен вспомнила слабый гул автомобильной трассы где-то на заднем плане. Запах шампуня, свежевыстиранной простыни. Она закрыла глаза, позволив воспоминаниям прийти. Комната белая, она, Мадлен, маленькая, ей всего несколько дней от роду, кто-то держит ее в объятиях. Женщины в белых отутюженных формах, у некоторых рты закрыты медицинскими масками. Ей тепло, она сыта и всем довольна. Она чувствует себя в безопасности и ей никуда не хочется – только лежать, прижавшись ухом к чьей-то груди, которая поднимается и опускается в такт ее собственному дыханию.

Один пульс на два сердца.

Рука гладит ее по животику, ей щекотно. Открыв глаза, она видит над собой рот со сломанным резцом.

Мартин

Под мостками побулькивала вода, и он старался держаться поближе к Виктории. Он не понимал, как она может быть такой теплой, хотя на ней только трусы.

– Ты мой маленький, – тихо сказала она. – О чем думаешь?

Мимо медленно проплывали лодки, и Виктория махала рулевым. Ему нравились моторные лодки, ему бы тоже хотелось такую, но он еще слишком маленький. Может быть, у него будет лодка через несколько лет, когда он вырастет большой, как Виктория. Он думал, думал об этой лодке и вскоре вспомнил, что обещал ему двоюродный брат.

– Хорошо бы поехать в Сконе. У моего двоюродного брата в Хельсингборге есть гоночные машинки, и он даст мне одну. “Понтиак файерберд”.

Виктория не ответила, но ему показалось, что она как-то странно дышит. Прерывисто и быстро.

– В следующее лето мы поедем за границу на самолете. И новая няня тоже поедет.

Лодки, машины и самолет занимали мысли Мартина – он знал, что получит все это, когда подрастет. У него будет дом с садом, и несколько гаражей, и, может, собственные пилоты, шоферы и капитаны. Потому что вряд ли он сумеет управлять всем этим сам. Он не умеет даже завязывать собственные шнурки, и другие дети иногда говорят, что он – отсталый. Хотя на самом деле у него просто задержка в развитии. Так мама всегда говорит.

Из кустов, росших на склоне позади них, вдруг послышался странный шум. Писк, как будто там мышка, а потом как будто что-то режут ножницами, вот как от маминых портновских ножниц, которыми ему не разрешают резать бумагу. Виктория обернулась, и он вздрогнул от холода, когда она поднялась и ее тело перестало греть его.

Она надела кофту и указала на кусты: – Видишь, Мартин…

Снова раздался шорох. В кустах прыгала на одной лапке птица, и вид у нее был очень неважный. Взъерошенная, а второй лапки нет вовсе.

– Она не может взлететь, – сказала Виктория, осторожно подходя к птице. – Крылья сломаны.

Ему показалось, что у птицы злой вид. Птица смотрела на него, склонив голову, а когда так смотрит человек, это значит – он злой. – Чего это она? – спросил он, но Виктория не ответила – она сидела на корточках перед птицей. Крылья трепыхались, несколько черных перьев вывалилось на землю.

Он начинал сердиться на птицу. Почему у нее такие злые глаза? – Убери ее, пожалуйста. – Он хотел спрятаться под купальной простыней, но это не помогло. Птица же все равно была там, в кустах. – Убери ее, Виктория…

– Сейчас… – Он услышал ее вздох, а потом увидел из-за края простыни, как она протягивает руки к птице, медленно, а та сидит смирно, словно хочет, чтобы ее поймали.

Наконец Виктория взяла птицу в ладони. Он не мог понять, как ей удается быть такой смелой.

– Убери ее, убери подальше. – Теперь он чувствовал себя немного увереннее.

Виктория рассмеялась:

– Ты чего, боишься ее? Это же просто птица!

Мартину не нравилось, когда она его не понимает. Он сказал ей, что не хочет купаться, и она стала кислая, потому что думала – он хочет купаться. На чертовом колесе ему тоже не хотелось кататься, и она опять скуксилась. А теперь дразнит его.

– Сунь ее куда-нибудь, – громко сказал он. – Брось ее в мусорку, пусть умрет!

Виктория погладила птицу по головке, та коротко пискнула под ее пальцами, но Викторию это, кажется, не смутило. Мартин надеялся, что птица клюнет Викторию и та поймет, что птица – опасная.

– Ладно, – сказала Виктория. – Побудь здесь и не свались в воду. – Не свалюсь, – пообещал Мартин. – Приходи назад скорее.

Он лег на живот, подполз к краю мостков и снова стал смотреть на лодки. Сначала мимо прогребла какая-то старушка, потом проплыли две моторки. Мартин помахал рулевым, но они его не видели.

Тут он услышал голоса, шорох велосипедных шин по гравию и поднялся.

Их было трое на тропинке – один на велосипеде, двое пешком. Мартин узнал всех троих – они учились в той же школе, что и он, и не нравились ему. Они были гораздо больше и сильнее его и знали об этом. Заметив Мартина, они спустились к мосткам.

Теперь Мартин испугался по-настоящему. Лучше бы уж птица осталась здесь. Он надеялся, что Виктория скоро вернется.

– Крошка Мартин! – Самый крупный из мальчишек ухмыльнулся. – Что ты делаешь здесь, совсем один? Вот водяной утащит! Мартин не знал, что сказать, он просто стоял и смотрел на них. – Ты что, оглох? – Это был один из тех двух. Они были очень похожи друг на друга, Мартин думал, что они близнецы. Во всяком случае, они ходили в пятый класс, а самый старший – в шестой. – Я… – Он не хотел показаться трусом и решил сказать, что сделал кое-что, чего на самом деле не делал. – Я купался. – Ты купался? – Снова старший. Он склонил голову набок и наморщил лоб. – А мы не верим. Не верим, правда? – Он обернулся к тем двоим, они подхватили его смех. – Искупнись-ка еще раз, а мы посмотрим. Давай, прыгай в воду. – Он сошел на мостки и принялся раскачивать их. Заскрипело дерево.

– Перестань… – Мартин попятился.

– Может, тебе помочь? – спросил старший.

– Может, – донеслось стороны одного из тех двоих.

– Точно! – отозвался третий.

Ну Виктория же, подумал он. Возвращайся.

Почему так долго? Зачем она ушла так далеко?

Иногда, когда Мартин сильно пугался, все его тело коченело. Решало замереть и стоять неподвижно, как каменная статуя, словно это поможет ему не пережить самого ужасного.

Они подняли одеревеневшего, сжавшегося Мартина, раскачали, как гамак, привязанный между двух деревьев.

Раскачиваясь, Мартин смотрел вверх, на небо, и в миг, когда мальчишки разжали руки, ему сверкнула звезда.

Нигде

Пустая комната, свет голой лампочки режет глаза.

Она поняла, что ее накачали какими-то наркотиками и что она больше не лежит связанная в ящике под двумя металлическими шестами. Ее “гроб” стоял, прислоненный к дальней стене, им оказалась переделанная в ящик кровать с мазонитовой пластиной в основании. Ульрика лежала голая на холодном сером бетонном полу со все еще связанными за спиной руками и заклеенным скотчем ртом. Даже щиколотки были связаны. Вместо парового котла на стене теперь помещался большой вентилятор с толстыми трубками, время от времени он тихо жужжал. В остальном в комнате был только серый бетон, только дверь из блестящего металла. Дверь открыта. Перед тем как потерять сознание, Ульрика еще успела услышать, как снаружи что-то гремит.

Очнулась она с ощущением, что кто-то смотрит на нее.

Она лежала на полу в позе эмбриона, а в метре от нее стоял мужчина с тяжелым строительным перфоратором в руках. С ее места на полу мужчина выглядел неестественно огромным.

Грубые черные ботинки, потертые джинсы и голый, блестящий от пота торс с толстым животом, нависавшим над поясом штанов.

Ульрика не отрываясь смотрела на перфоратор. Он был гигантским, а сверло – очень толстым.

У нее не было сил взглянуть в пустые глаза мужчины, поэтому она продолжала смотреть на перфоратор, провод от которого тянулся к лежащему у двери “пилоту”. Мускулы на толстом животе мужчины напряглись, и перфоратор заработал. Звук становился все громче, отчего Ульрике представились разлетающиеся стружки и щепки. Обломки строительного раствора и белой штукатурки.

Тут мужчина ослабил нажим, и перфоратор затих. Ульрика зажмурилась, услышала, как его тяжелые шаги удаляются из комнаты, и не открывала глаза до тех пор, пока он не вернулся. Что-то проскрежетало.

Мужчина поставил на пол деревянный табурет и шагнул на него. Возле табуретки он поставил почти допитую бутылку водки, и Ульрика рассмотрела – “Столичная”, русская водка, она сама такую пила несколько раз. Если выберусь отсюда живой, в рот больше не возьму, пообещала она себе.

Перфоратор загремел снова, и воздух наполнился сухой бетонной пылью. Чудовищный звук парализовал Ульрику. Невозможно было ни о чем думать.

Ульрика понятия не имела, чем занимается человек с перфоратором. Ей хотелось заорать, но мешал скотч на губах, поэтому вместо крика вышел тихий стон, в животе надулся воздушный пузырь, и она испугалась, что ее вырвет.

Вскоре и волосы, и лицо у нее покрылись бетонной пылью, пыль щекотала в носу, и когда звук перфоратора затих, Ульрике невыносимо захотелось чихнуть.

Когда чихнуть получилось, в комнате прозвучало эхо, и Ульрика дернулась всем телом. После недолгой тишины Ульрика услышала, как мужчина слезает с табуретки и как скрипят его ботинки, когда он присаживается на корточки перед ней.

Ульрика молча смотрела, как он кладет в сторону перфоратор, тянется за водкой и основательно глотает из бутылки. С близкого расстояния Ульрика рассмотрела, что глаза у него налиты красным, и поняла, что мертвенное выражение на его лице происходит от опьянения.

Его жирный голый торс был грязным, под слоем бетонной пыли на плечах и руках просматривались татуировки. Змея обвилась вокруг правой руки, на другой руке – женская голова в венце из колючей проволоки.

– Это конец, девочка, – по-русски произнес он и погладил Ульрику по щеке.

Она зажмурилась, чувствуя, как грубые пальцы гладят ее по лицу, а потом рывком снимают скотч со рта. Было ужасно больно, но крик не вырвался из горла: как только дыхательные пути освободились, Ульрика тут же начала, задыхаясь, хватать воздух. Она с хриплым всхлипом проглотила крик и яростно закашлялась от сухого воздуха. Ощутила, как по губам стекает горячая кровь, поняла, что, отрывая скотч, ей глубоко поранили губы.

– Девочка… – тихо пробормотал мужчина, и, кашляя, она ощущала, как он гладит ее по волосам. Почти заботливо. Ульрика вообще-то не понимала по-русски, но именно это слово знала. Девочка – значит маленькая, это она выучила. Смотрела “Заводной апельсин”, и ей захотелось узнать, как насильники называли тех молодых женщин из фильма.

“Заводной апельсин”… “Коламбия Пикчерз”? Нет, “Уорнер Бразерз”.

– You drink, – сказал мужчина, и она услышала, как звонко проскрежетала по полу бутылка.

Он собирается ее изнасиловать? И зачем еще ему перфоратор, кроме как для дыры в потолке?

Ульрика медленно помотала головой, но пальцы мужчины крепко охватили ее подбородок, заставляя открыть рот. Пальцы мужчины пахли машинным маслом.

Бутылка ткнулась в зубы. От спиртного рану на губах засаднило. Подняв глаза, Ульрика увидела, что мужчина вделал крюк в потолок. А в той же руке, что и бутылку, он держал что-то похожее на тонкую нейлоновую веревку.

Петля, подумала она. Он собирается меня повесить.

– Drink, devochka… Drink. – Голос мягкий, почти дружелюбный.

Ульрика сжала губы, зажмурилась.

Да к черту. Сам пей свое дерьмо.

Его хватка ослабла, и он наконец убрал руку от ее лица.

Она прищурилась и сквозь ресницы рассмотрела, что он сделал еще несколько глотков из бутылки, после чего мотнул головой. Снова погладил ее по волосам, осторожно приподнял ей голову и набросил веревку на шею. Потом коротко хохотнул и легонько шлепнул по щеке.

– Hey, me Rodja. – Он ухмыльнулся и ткнул пальцем себе в грудь. – And you?

Она не ответила. Ей хотелось биться, бросаться взад и вперед, но тело неспособно было выполнять приказы. В горле вдруг захрипело.

– Rodja… Go fuck yourself, – выговорила она – первые слова с тех пор, как ее заперли.

Она – крепко связанный узел, который он может лупить и пинать, сколько ему вздумается, ее руки связаны за спиной, а ноги стянуты серебристым скотчем так сильно, что ногти задевают друг о друга. Но он не ударил, не пнул ее – просто сидел и молча ухмылялся, потом вылил в себя остатки водки и отставил бутылку в сторону.

– No, – сказал он. – I fuck you.

Он принялся затягивать петлю у нее на горле. Потянул так сильно, что из-за веревки гортань опустилась. Ульрика снова застонала, рвотные спазмы вернулись.

Он поднялся, обхватил ее тело и перекатил на бок. Она услышала, как он вынимает что-то из кармана. Когда он схватил ее запястья и давление ослабло, она поняла, что это нож и что он освободил ей руки.

– I fuck you dead. Eto konets, devochka.

Он поднял ее за веревку, которая еще туже сдавила дыхательные пути. У Ульрики сверкнуло в глазах, когда он прислонил ее спиной к бетонной стене.

Она не могла смотреть на это. Сейчас она умрет – но ей этого не хотелось.

Ей хотелось жить.

Если она выберется отсюда, то никогда, никогда не вернется к той жизни, которой жила прежде. Она воплотит свои мечты. Не станет прятаться или бояться неудач, она покажет всем, что ее не стоит списывать со счетов.

Но сейчас она умрет. Ее тело уже почти умерло, а его – действует как помпа.

Ульрика ощутила, как ее руки бессильно упали на пол. Веревка врезалась в горло, и тело рефлекторно приказало рту открыться.

Его пальцы были там, внутри. Ульрика подумала обо всем, чего, как ей раньше казалось, она не знает.

Береговая линия Европы и пятьдесят американских штатов. Теперь она могла назвать их все, названия пришли к ней одновременно, и те четыре, которые она забывала, были Род-Айленд, Коннектикут, Мэриленд и Нью-Джерси, а забывала она их из-за того, что они маленькие. Незначительные на ее карте мира.

Зависнуть в воздухе. Если бы я только могла зависнуть в воздухе, думала она. Как мелкий зверек.

Что-то большое и теплое оказалось у нее во рту, она ощутила гигантский магнит под полом и снова почувствовала его силу.

В помещении внизу работала помпа, стены гудели. Как ее голова. Вперед-назад, сначала медленно, потом быстрее. Голова ударилась о стену, и Ульрика снова исчезла в космосе. Сила электромагнитного поля подняла ее руки, и тело зависло в воздухе.

Квартал Крунуберг

В распоряжении шведской полиции находятся шесть вертолетов EC135, произведенных немецкой корпорацией “Мессершмитт”, известным поставщиком немецкого люфтваффе во время обеих мировых войн.

Жанетт с Хуртигом стояли на крыше полицейского управления, ожидая, когда их заберут. Жанетт потребовала у прокурора вертолет, который должен доставить их в северный Норрланд как можно быстрее, и поддержку спецназа. Прокурор согласился.

Жанетт подошла к краю крыши и обвела взглядом ночной Стокгольм. Внизу была путаница людей, домов – и у всех своя цель, неизвестная Жанетт. Все вокруг имело скрытый, но недоступный пониманию смысл, и Жанетт печалило осознание того, что она чего-то не смогла. Надо было начинать искать Ульрику раньше. Она допустила непростительную ошибку.

Хуртиг подошел и встал рядом. Вместе они молча смотрели на город.

– Мир – хорошее место, и за него стоит драться, – вдруг торжественно выдохнул Хуртиг.

– В смысле? – Жанетт взглянула на напарника.

– Хемингуэй, – пояснил Хуртиг, – “По ком звонит колокол”. Мне всегда нравилась эта фраза. Действует на меня как мантра в минуты сомнений.

– Прекрасно, – улыбнулась она в ответ.

– После того, что я сегодня видел, я согласен только со второй частью. – Хуртиг отвернулся и отошел.

Скоро прибудет оперативная группа, подумала Жанетт.

Должна прибыть скоро, иначе будет слишком поздно.

Жанетт посмотрела на Хуртига, гадая про себя, о чем он думает. Наверное, о том же, что и она. О подземной комнате ужасов Вигго Дюрера.

Насколько же болен этот человек? И что сделало его таким?

Ну и громадина, поняла Жанетт, глядя на приближающийся вертолет. Он выглядел как небольшой пассажирский самолет, с двумя пропеллерами; такой вертолет может сесть где угодно, Жанетт и раньше так думала. Все инстинктивно пригнулись, когда вертолет сел на крышу, хотя до него было больше пятнадцати метров. Под рев лопастей полицейские побежали к вертолету. У двери их встретили первый пилот и командир спецназа.

– Залезайте, – прокричал командир, – поднимемся – будут инструкции по безопасности.

На длинных лавках вдоль бортов вертолета сидели одиннадцать человек. Полное боевое снаряжение и почти торжественное настроение, если закрыть глаза на энергичные вопросы Хуртига:

– Семьдесят пять миль по прямой? Сколько это займет? Три часа?

– Не совсем, – ответил командир. – По прямой не выйдет, из-за погоды и направления ветра. Рассчитывайте на четыре часа. Прибудем где-нибудь около половины пятого, так что сейчас самое лучшее – попробовать поспать.

Киев

Он и раньше много раз путешествовал под фальшивым именем.

Но сейчас все по-другому.

Имя в его дорожных документах было женским. Его настоящее имя.

Гила Беркович.

Проблем не возникло ни на шведской, ни на латвийской таможне. Украинские чиновники с обычным своим полусонным видом изучали шведский паспорт. Подлинный или фальшивый – без разницы. Единственное, на что они смотрели, – это евросоюзовские звездочки.

Прежде чем выйти к ожидавшему ее автомобилю, она купила сигареты у торговки с морщинистыми руками, на которых темно-синие вены рельефом проступали под кожей.

В груди тяжело стукнуло – болезненное тянущее чувство, рвущееся наружу. Снова приближается кашель. Сухой режущий кашель с привкусом пыли. – Конец, – пробормотала она.

Близится конец. Метастазы распространились, ничего уже не поделать.

Рослый мужчина на водительском сиденье сразу завел мотор и вывел машину с парковки. Для шофера и агента по найму квартиры Гила Беркович была просто богатая шведская дама украинского происхождения, интересовавшаяся иконописью. Она платила семьдесят евро в сутки за пятикомнатную квартиру на Михайловской, возле Майдана, в эту сумму входила аренда джипа с четырехколесным приводом – машины, которую никогда не останавливала местная милиция. Даже если ехать по улице с односторонним движением навстречу потоку прямо у них на глазах.

Она знала, как устроена здешняя жизнь. Можно всё. Лишь бы у тебя были деньги.

Люди сделают что угодно, лишь бы прокормиться, и положение сейчас было особенно благоприятным – в стране разразился жестокий экономический кризис. Такой, что кризис в Западной Европе по сравнению с ним – просто рябь на поверхности. Здесь каждый день заработная плата уменьшалась на тридцать процентов.

Когда автомобиль покинул район аэропорта, она задумалась о том, что год за годом видела в городах этой страны. Хаос экономической предприимчивости не переставал изумлять ее. Лет десять назад она подтвердила свою гипотезу: человек в нищете будет делать, что скажут, и не станет задавать вопросов, лишь бы компенсация была достаточно высока.

Объектом эксперимента тогда стала молодая одинокая женщина, которая уже трудилась на двух работах, но едва сводила концы с концами. Она связалась с этой женщиной и предложила ей чуть меньше двух евро в час за то, что та каждое утро будет стоять на указанном перекрестке и регистрировать, сколько детей прошли мимо нее без сопровождения взрослых.

Первую неделю она ездила туда проверять, действительно ли женщина находится на “рабочем месте” в оговоренное время – и та всегда оказывалась там. Потом она сделала несколько выборочных проверок – и каждый раз женщина со своим черным блокнотом оказывалась на перекрестке, независимо от того, шел ли проливной дождь или бушевала метель.

Подтвердив свою гипотезу о том, что безнадежность можно купить на выгодных условиях, она приложила ее к людям, чье сознание было чернее, а отчаяние – еще глубже. Теория и тут сработала без осечек.

Она задумчиво смотрела в окно. Контактное лицо в Киеве не было исключением. Лицо звалось Николай Тимощук. Коля. Отчаявшийся человек, который знал: деньги – единственный язык, на котором невозможно солгать.

Пока они ехали по трассе, ведущей в город, она вынула телефон и набрала номер Коли. Доверие между ними покоилось на взаимной уверенности в том, что предлагаемое денежное вознаграждение абсолютно равноценно рискам. Или, как она сама предпочитала формулировать: вознаграждение должно быть настолько высоко, чтобы риски рассматривались как нечто второстепенное.

В ходе длившегося всего десять секунд разговора Коля уяснил, какие приготовления он должен сделать к завтрашнему дню. Вопросов у него не возникло.

Когда автомобиль остановился возле дома, она отпустила шофера. Пара мятых купюр сменили владельца, и пассажирка с водителем пожали друг другу руки.

Она отперла дверь квартиры, и на нее наконец нахлынула волна усталости. Предчувствуя приступ головокружения, она положила руку на сердце, а потом в него воткнулась боль.

Лицо свело судорогой, в глазах зарябило. Обхватив себя за грудь, она почувствовала, как ломаются накладные ногти. Опершись о дверной косяк, она досчитала до тридцати. Головокружение и тяжесть в груди постепенно сошли на нет.

Через несколько минут приступ миновал. Она прошла в гостиную и поставила сумку на диван. Воздух был затхлый, словно внутри человека, и, распаковывая вещи, она зажгла крепкую папиросу – из тех, что купила в аэропорту у женщины с узловатыми руками. Выкурить душный запах того, кто жил тут до нее.

Через пять минут она стояла у открытого окна гостиной и смотрела на узкую, в выбоинах Михайловскую, извивающуюся тремя этажами ниже.

Она отвела штору и посмотрела вверх, поверх крыш. Безоблачное ночное небо было высоким и холодным. Осень здесь короткая, и зима уже ощущалась в воздухе.

Так, значит, это конец, подумала она. Возвращение туда, где все когда-то началось.

Она едва помнила названия здешних мест, но помнила Турильдсплан, Данвикстулль и Свартшёландет. Она все еще ощущала вкус последнего мальчика. Скользкий вкус рапсового масла.

А до этого – дети, которых так и не нашли. Поросшие лесом острова Мёйя, Ингарё, парк Тюреста, пролив Норртельевик.

Были и девочки. В лесах на Фэрингсё, на дне озера Мальмшён, в камышах Дювиксудда. Всего более пятидесяти детей.

Большинство – украинцы, но были и белорусы, и молдаване.

Она научилась быть мужчиной. Мертвый датский солдат и мужские половые гормоны помогли ей в этом превращении, которое началось, когда она оставила своих отца и братьев.

Она все-таки стала сильнее своего отца.

Она глубоко погрузилась в свои мысли и не сразу услышала, что звонит оставленный на журнальном столике мобильный телефон. Но она знала, о чем будет разговор, и не торопилась ни ответить, ни докурить сигарету.

Человек на том конце сказал именно то, чего она от него ожидала. Одно-единственное слово.

– Конец… – выговорил по-русски низкий, хриплый голос. Потом разговор прервался. Теперь Гила Беркович знала: Родя закончил свою работу с девицей Вендин.

Жалко только, что пришлось прервать эксперимент с женским телом.

Она снова открыла окно, впустила в комнату прохладу, и мысли ее перешли к завтрашнему дню.

Конец, подумала она и сухо закашлялась. Близится и мой конец.

Окончание всего.

Коля проследит за тем, чтобы следующей ночью ни единой живой души не было возле памятника в Бабьем Яре между часом и тремя.

Там будут только двое. Она сама и Мадлен Сильверберг.

Почти семьдесят лет она выполняла обещание, данное самой себе, и двадцать лет ей понадобилось, чтобы воспитать помощницу. Завтра договор с Мадлен будет исполнен до конца, и на дне оврага она наконец обретет покой вместе с теми, кого она когда-то послала на смерть.

Нигде

Стена загудела, нейлоновая веревка сдавила гортань, во рту оказалось что-то большое. Оно давило на нёбный язычок.

Ульрика ничего не слышала и не чувствовала. Благодаря мощному магниту она могла парить, отделившись от тела, она не слышала больше, как всхрапывает, точно боров, мужчина по имени Родя, и не чувствовала, как он, поступательно двигаясь, упирается в ее напряженную глотку. Она парила в воздухе и даже не заметила, что ее рука, шаря по бетонному полу, вдруг схватила что-то теплое.

Она наблюдала за происходящим с места, где зависла – почти под потолком, – и видела, как рука другой ее обхватила рукоятку перфоратора, еще не остывшего после того, как гигант просверлил дыру в потолке.

Рев перфоратора стал глуше, когда дрель въелась в живот большого мужчины, и тогда Ульрика поняла, что сила той, другой девушки определенно приходит снизу, но не из машинного отсека в подвале под ними, а из самой земли.

И та же сила, сила магнитного поля земного шара, дала ей возможность свободно парить и опуститься вниз, к телу на полу, когда она захотела объединиться с ним.

Для этого понадобился всего один миг. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то снова была на земле и наконец-то могла двигаться. Двигать головой, руками, торсом. Но не ногами – ноги как будто срослись, словно у морской девы ундины, руки которой полны теплых морских водорослей.

Еще несколько секунд ушло на осознание, что ноги связаны серебристым скотчем, что она сидит на бетонном полу в каком-то подвале, что она не ундина с морской звездой и руками, погребенными в ворохе водорослей.

В одной руке Ульрика держала большую тяжелую дрель, которая как будто запуталась в какой-то длинной красной скользкой веревке, а другая рука оказалась зажатой под чем-то тяжелым.

Вокруг пахло сладким и душным. Запах напоминал о сыворотке из козьего молока – так пахло на занятиях по биологии, когда учителя заставляли препарировать коровий глаз маленькими скальпелями.

Ульрика вывернула голову. Рядом, привалившись к той же стене, сидел, уставившись на нее и широко улыбаясь, какой-то мужчина. Его могучее тело и придавило ее руку. В животе у мужчины была дыра, и запах шел оттуда.

– Это конец, девочка, – по-русски пробормотал он, продолжая улыбаться. Выражение лица больше не было пустым – Ульрике показалось, что он выглядит почти счастливым.

Сама она ощущала покой, какого не переживала еще никогда. Покой столь великий, что не было больше места ни ненависти, ни прощению.

Мужчина закашлялся; теперь его глаза тоже улыб ались.

– You are strong, devochka, – прошептал он, и изо рта у него вытекла струйка крови.

Ульрика понятия не имела, о чем он говорит. Попыталась сглотнуть, но стало ужасно больно. Она испугалась, что гортань повреждена.

Услышала, как что-то тикает, поняла, что это тикают наручные часы большого мужчины.

Золотые часы у него на левой руке были все в крови, но это было старое доброе качество, наверное, такие часы никогда не остановятся. Столетия пройдут, оставив после себя мумифицированный труп с настоящими золотыми часами на руке.

Она зачарованно смотрела, как он, изо всех сил напрягшись, роется в кармане перепачканных джинсов. Дыра на животе пульсировала.

Нож, подумала она. Он ищет нож.

Часы мешали, они несколько раз зацепились за ткань штанов. Наконец мужчина с огромным усилием вынул из кармана искомое, но это был не нож.

Это был мобильный телефон. Такой маленький, что почти исчез в огромной руке Роди, пока тот окровавленным большим пальцем нажимал на одну из кнопок.

Пискнуло. Еще пискнуло, и мужчина поднес телефон к уху.

Для Ульрики прошла целая вечность. Наконец она услышала сигналы, и кто-то ответил на том конце. Мужчина счастливым взглядом смотрел на Ульрику.

Пока его глаза наливались кровью, он произнес одно-единственное слово.

– Конец, – громко и отчетливо сказал он по-русски, потом телефон выскользнул из его руки, а глаза погасли.

Ульрика не знала, сколько времени просидела с дрелью в руках, и едва заметила, как отложила ее, сняла скотч и поднялась на ноги.

Надо выбраться отсюда, но сначала надо найти, что надеть. На неверных ногах Ульрика добрела до соседней комнаты, где нашла тонкий белый защитный комбинезон.

Ночью шел снег и было холодно, комбинезон оказался слишком тонким, но у Ульрики не было выбора.

Когда она брела вниз по склону, к опушке, снег доходил ей почти до колен.

Лапландия

Последними из вертолета выбрались Жанетт с Хуртигом. Когда мотор затих, единственным звуком остался шум ветра в тощих елях, покрытых десятисантиметровым слоем свежевыпавшего снега. Было холодно. Под ботинками скрипел снег. Свет исходил только от налобных фонарей полицейских.

– Разделимся на тройки и подойдем к дому с четырех сторон. – Руководитель группы отметил на карте, как надлежит следовать полицейским, а потом указал на Жанетт и Хуртига. – Вы идете со мной. Наш путь – самый короткий, напрямую. Торопиться не будем, чтобы остальные успели незаметно окружить дом.

О’кей?

Жанетт кивнула, прочие полицейские в знак согласия оттопырили большой палец.

Лес был жиденький, но время от времени Жанетт все же натыкалась на ветку и снег сыпался за шиворот. От тепла он начинал таять, и Жанетт вздрагивала от холода, когда ручек растаявшего снега стекал по спине. Хуртиг шагал перед ней широким решительным шагом, и Жанетт видела: здесь он у себя дома.

Наверное, все его детство и юность в Квиккйокке прошли в таких вот лесах, среди снегов.

Руководитель замедлил шаг, поднял руку и тихо произнес:

– Подходим.

За стволами деревьев Жанетт увидела деревянный дом и тут же узнала его – дом с той фотографии. Одно окно тускло светилось, Жанетт увидела веранду, с которой Вигго Дюрер улыбался фотографу, однако сейчас дом не подавал признаков жизни.

– Тот самый дом, зуб даю, – констатировал Хуртиг.

В тот же миг в лесу что-то громко треснуло, и спецназовцы бросились вперед с оружием на изготовку.

Приближаясь следом за Хуртигом к дому и глядя в землю, Жанетт увидела уходящие в противоположном направлении шаги.

Из дома в лес тянулись следы босых ног.

Вита Берген

Прихожую заполняли черные мусорные мешки. Виктория проследит, чтобы все они исчезли.

Все должно быть убрано отсюда, все до последнего клочка бумаги.

Ответы на ее вопросы – не здесь, они внутри ее, и процесс выздоровления продвинулся настолько, что она чувствовала: еще немного – и у нее будет доступ ко всем воспоминаниям. Рисунки и вырезки из газет помогли ей сделать первые шаги, но они больше не нужны. Она знает, по какому пути идти.

Комната Гао опустела, велотренажер стоит в гостиной, матрасы она отнесла в кладовку. Осталось только ободрать звукоизоляцию.

Она завязала последний мешок и выставила его в прихожую. От мешков надо было избавляться самостоятельно, но она пока не знала как. Всего в прихожей скопилось двенадцать мешков по сто двадцать пять литров каждый. Чтобы избавиться от них одним разом, придется нанимать прицеп или фургон.

Проще всего, конечно, было бы отправить мешки в центр по переработке мусора, но это решение ощущалось как неправильное.

Ей нужно ритуальное прощание, вроде костра из книг.

Она вернулась к стеллажу в гостиной и закрыла вход в комнату Гао.

Поднимая крючок и вдевая его в петлю, она задержалась, снова откинула крючок, повисший вдоль стенки стеллажа, и повторила движение. Еще раз, потом еще и еще.

В этом движении крылось воспоминание.

Стеллаж Вигго Дюрера в подвале усадьбы в Струэре и комната, скрывавшаяся за стеллажом. Она покрылась гусиной кожей.

К этому воспоминанию ей не хотелось возвращаться.

Лапландия

Мир был белым и холодным. Она бежала по рыхлому снегу, и ей казалось, что она будет бежать так вечно.

В последние сутки Ульрика почти не спала, но сейчас она была вполне бодра. Тело как будто заставляло себя держаться, хотя внутренних ресурсов уже почти не осталось.

Погода тоже помогала – холод гнал Ульрику вперед. Острые снежинки кололи лицо.

Несколько раз она возвращалась к своим старым следам и понимала, что бегает по кругу. Она почти не чувствовала ног, идти было трудно. Остановившись, чтобы согреться, она прислушалась – не гонятся ли за ней. Но все было тихо.

Мир был таким белым, что даже ночная темнота не могла скрыть ясность, бившую ей в лицо ватным холодом, когда она пробиралась через жидкий лес. Ульрика поняла, что лет ей никогда не станет больше, чем теперь.

Часом больше, часом меньше – зависит от того, за сколько времени она замерзнет насмерть. Она проклинала себя за то, что не поискала в доме одежду потеплее.

При минусовой температуре она, босая, была одета в тонкий защитный комбинезон.

Один час, который в нормальных условиях ощущался как незначительный момент времени, сейчас стал самым драгоценным на свете, поэтому она все бежала с открытым лицом навстречу судьбе. Ледяной воздух разрывал горло; она пробиралась все дальше, словно где-то впереди было спасение; ветки хлестали ее по лицу, и от этого казалось, что она находится на пути куда-то. В некое место, которое далеко выходит за рамки “дальше”, “дольше” и “потом”.

Ульрика Вендин сделала глубокий вдох и побежала так, словно где-то в мире камней, снега и холода таилась надежда.

Она бежала и думала, думала и бежала. Вспоминала обо всем, что было, не сожалея о своем выборе и позволяя себя мечтать о вещах, которые пока не случились. О том, что она сделала, и о том, что сделает.

От безжалостного холода дыхание стало прерывистым.

Только бы попасть в тепло, подумала она – и увидела впереди деревянный домик. Сначала она решила, что домик ей померещился, но при ближайшем рассмотрении это действительно оказался красный летний домик. Белые углы, каменное крыльцо, садовая мебель, прислоненная к стене.

Садовая мебель, чтобы пить кофе под вечерним солнышком, подумала она. Хорошо бывает выйти из дому, когда оводы уже уснули, а комары еще не проснулись. Малиновый сок, черничный пирог и булочки с корицей, их можно макать в сок. Жизнь может выглядеть и так.

Ключ, подумала она, шагнула на крыльцо, и несуществующее тепло холодного камня подарило ей обещание скорого тепла от печи с потрескивающими поленьями.

Должен быть ключ. Всем известно, что хозяева где-то прячут ключи от летних домиков. Ульрика подняла глаза. Над дверью – подкова.

Не на притолоке, это слишком обычно.

Возле крыльца – спиннинг, с таким хорошо ранним утром отправиться за парой окуньков в компании соседского младшего сына, твоего ровесника. Но попадается в основном плотва.

Она обернулась. Типичный северный двор, во дворе натянуты веревки – удобно, если ты выкупался и надо просушить полотенце. И так приятно пахнут свежевыстиранные, сохнущие на солнце простыни.

Оглядевшись, Ульрика заметила у ступенек небольшой цветочный горшок. Здесь он смотрелся посторонним предметом – наверняка у него другое предназначение.

Она подняла горшок. Под ним, что вполне естественно, лежал ржавый ключик. Жизнь, подумала она, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Схватив ключ, Ульрика отперла дверь и шагнула в кухоньку – там, казалось, было холоднее, чем на улице, на потертом линолеуме нарос тонкий слой инея. Перед железной печью она увидела большую поленницу из отличных сухих березовых дров и поняла, что спасена.

Сначала огонь, потом согреться, потом поискать еду, думала она, шаря в поисках спичек – они должны быть где-то здесь.

Как и ключ, спички нашлись под цветочным горшком, стоящим возле печи. Ульрика выдвинула верхний ящик разделочного стола – и обнаружила, что он пуст. Даже оберточной бумаги там не было – только мезонит и крысиные кучки.

Второй ящик тоже оказался пустым. И следующий, и два следующих тоже. Она открыла буфет. Ничего.

Оглядевшись, Ульрика – только теперь – поняла, что дом совершенно, абсолютно пуст. Ни мебели, ни занавесок. Ничего, кроме дров, издевательски сложенных перед печью.

Она безрезультатно искала еще несколько минут, прежде чем ей пришлось понять: этот дом и не думает дать ей убежище. Если она хочет выжить, ей придется снова выйти в снег. И она открыла дверь и вышла.

Прежде чем уйти в лес, Ульрика заперла дверь и сунула ключ под цветочный горшок. Никто не должен заметить, что она была здесь.

Над белыми верхушками елей расплывалась красно-желтая полоса. Ульрика поняла, что начинает светать, однако не питала надежды, что восходящее солнце даст ей достаточно тепла. Шведское зимнее солнце – солнце бесполезное, ни на что не годное. И хотя это же солнце дотла сжигает поля африканских крестьян, здесь, на севере, оно ледяное.

Жизнь, снова подумала она, и мысль повторилась в тот момент, как она услышала звук приближающегося вертолета. Ульрика остановилась и прислушалась. Звук становился все ближе, и когда до ее предполагаемого местонахождения оставалось всего несколько километров, вертолет – Ульрика услышала – сел, и звук мотора затих. Они совсем близко, подумала она. Может быть даже, вертолет сел возле того дома, где ее держали. Надо поспешить назад.

Она шла по своим следам, которые уже начинал заносить снег.

Ноги шагали вперед сами, онемевшие ступни словно не чувствовали острых камней и веток. Мне больно – значит, я жива, твердила себе Ульрика. Явление вертолета означает, что кто-то прилетел ей на помощь.

Ее снова наполнила надежда на то, что продолжение будет.

Следы в снегу становились все менее четкими, и наконец ветер опередил Ульрику, заметя их вовсе. Холод сделался таким жестоким, что сработал как анестезия, нервные окончания теперь обманывали Ульрику, как могли. Все ее тело кричало от холода – а мозг заставлял думать, что она вспотела. Она ковыляла вперед, чувствуя, как одежда обжигает кожу.

Ульрика стащила с себя слишком большой для нее комбинезон, и это было последним, что она сделала в жизни. Потом она легла голая в белый холодный снег и поняла: это конец. Жизнь продолжается, подумала она. Что бы ни случилось, жизнь продолжается.

Наконец-то ей стало тепло.

Вита Берген

Виктория Бергман сидела в глубокой нише кухонного окна с чашкой кофе и мобильным телефоном в руках. Внизу, на улице, яркое утреннее солнце рисовало резкие тени.

Игра теней напоминала кубистский паззл, в котором грани элементов остры, как осколки. Она думала о своем собственном внутреннем паззле, который уже готов был сложиться.

Сможет ли она и дальше работать психологом? Этого она не знала, но понимала: придется принять, что в данную минуту она – София Цеттерлунд, психотерапевт с частной практикой, и что она арендует кабинет в Мыльном дворце на площади Мариаторгет.

Виктория Бергман – неофициально, подумала она. И София Цеттерлунд – по документам. Так обстояло долгое время, но теперь Лунатик умер, и отныне только я принимаю решения, чувствую и действую. Огромная разница.

Провалов в памяти больше не будет. Не будет ночных прогулок, не будет баров, не будет бесцельного пьяного блуждания по темным паркам. Ей не надо больше напоминать Софии о своем существовании таким вот образом. Однажды она даже свалилась в воду в Норра-Хаммарбюхамнен. Она вспомнила, как на следующий день София сидела мокрая на кухне, нюхала одежду и пробовала воду на вкус, отчаянно пытаясь понять, что же произошло. Ответ был однозначно простым и неаппетитным: она пошла в “Кларион”, последовала за кем-то в номер, трахалась, испытывая дурноту, а потом спустилась к воде с двумя бутылками вина и пьяная упала в воду.

Виктория спрыгнула с подоконника, поставила чашку в мойку и вышла в прихожую. Надо заняться мешками.

Теперь она знала, что с ними сделает, куда их отвезет. Место подсказала логика.

Виктория позвонила Анн-Бритт и сообщила, что хочет на неопределенное время прекратить прием. Ей нужен отпуск. Она поедет куда глаза глядят и не знает, как надолго. Может, уедет на месяц или два, может, вернется через пару дней. Аренда оплачена за год вперед, так что проблем не возникнет.

Она пообещала позвонить еще попозже и закончила разговор. Еще один звонок, на этот раз – в автопрокат в Сёдермальме.

Она заказала грузовую машину на двадцать два кубических метра. Ей сказали, что машину можно будет забрать уже через час. Отлично. Дорога займет некоторое время, и к тому же часа два уйдет на перетаскивание мешков в машину.

Положив трубку, она ощутила легкость.

А теперь пора отправиться в место, которое все еще кое-что для нее значит.

Место, где она будет в покое, где дома пустовали все эти годы, а звездное небо высоко и чисто, как тогда, когда она была по-настоящему маленькой.

Киев

Говорят, что два промышленных города Восточной Украины – Донецк и Днепропетровск – единственные в мире города, где снег черный. Теперь она знала, что это неправда. Черный снег падает и в столице. Целый рой хлопьев сажи летел сейчас в окно машины.

Мадлен сидела сзади, и лицо водителя отражалось в ветровом стекле, на темном фоне высоких кранов, труб и фабричных зданий. Бледное, худое, небритое лицо. Волосы черные, а глаза голубые, холодные, настороженные. Водителя звали Коля.

Улицы исчезали позади в ночном тумане. Они ехали по мосту через Днепр. Вода отливала черным, и Мадлен задумалась, как долго она оставалась бы живой, если бы спрыгнула вниз.

На другом берегу потянулись вдоль дороги промышленные строения. На перекрестке Коля сбросил скорость и свернул направо.

– It is here…[160] – сказал он, не глядя на нее.

Он съехал на дорогу поуже. Остановив машину на тротуаре возле высокой стены, он вышел и открыл дверцу Мадлен.

Вечер был искристо-холодным, дул ветер, и она замерзла.

Коля запер машину, и они пошли вдоль стены вниз по улице. Остановились у облезлого шлагбаума с отслоившейся красной и белой краской, возле чего-то похожего на будку вахтера. Коля поднял шлагбаум и жестом предложил Мадлен пройти на территорию. Она послушалась, Коля опустил шлагбаум и последовал за ней. Вскоре он уже отпирал калитку перед главным зданием. – Fifteen minutes[161], – сказал он и посмотрел на часы. Невысокий худой человек в черном тут же вышел из темноты и сделал им знак следовать за собой.

Вскоре они оказались во внутреннем дворе. Человек в черном отпер дверь. Коля остановился и достал сигареты.

– I wait outside[162].

Мадлен очутилась в коридоре, где единственное окно было забито листом ДСП. Дверь по левую сторону была открыта, и Мадлен мельком заметила большой стол с разложенным на нем огнестрельным оружием. Человек в черном, державший в руках автоматический пистолет, кивнул ей.

Она вошла в комнату и огляделась. Кто-то оборвал обои и зашпаклевал стены, подготовив их к покраске, но не удосужился начать работу. На стене по диагонали свисали электрические провода, словно строители экономили материал и протянули электричество к розетке кратчайшим путем.

Мужчина протянул ей оружие.

– Luger Р-08, – пояснил он. – From the war[163].

Она приняла оружие, покачала его в руке, удивляясь его тяжести. Потом достала из кармана куртки пачку банкнот и протянула мужчине. Деньги Вигго Дюрера.

Продавец показал, как действует старое оружие. Ручка была тронута ржавчиной. Мадлен понадеялась, что механизм не даст осечки.

– What happened to your finger?[164] – спросил мужчина, но Мадлен не ответила.

Когда Коля вез ее сквозь ночь, Мадлен думала о том, что ее ожидает.

Она была уверена, что Дюрер исполнит свою часть договора. Она знала его достаточно хорошо, чтобы в этом случае не сомневаться в нем.

Ее часть договора означала, что она сможет перечеркнуть все, что было, забыть прошлое и продолжить процесс очищения. Скоро умрет последний из тех, кто задолжал ей.

После Бабьего Яра она вернется во Францию и останется там до конца жизни. Попытки найти свою настоящую мать более не актуальны. Поиски оказались слишком сложными, к тому же, честно говоря, ее настоящая мать для нее никогда не существовала. Она была просто фантазией, и от этой фантазии Мадлен хотела избавиться.

Сейчас ей хотелось одного: вернуться к своим лавандовым полям.

Коля сбросил скорость, остановился на светофоре, и Мадлен поняла, что они скоро приедут. Он повернул, заехал на тротуар и остановил машину возле автобусной остановки.

– Syrets station, – сказал он. – Over there. – Он указал на низкое строение серого бетона, чуть поодаль. – You find the way to the monument? The menorah?[165]

Она кивнула, ощупывая внутренний карман куртки. Старое ржавое оружие холодило руку. Она легонько тронула пупырчатую заднюю часть пистолета.

– Twenty minutes, – сказал он. – Then the area will be safe[166].

Мадлен вышла из машины и захлопнула дверцу. Теперь остались только она и Вигго Дюрер.

Она знала, что, чтобы подойти к памятнику, надо повернуть от остановки направо, но сначала спустилась по лестнице к подземным павильонам. Через пять минут она нашла что искала – маленький ресторан быстрого питания, где попросила стакан льда.

Поднявшись по лестнице, Мадлен повернула к большому парку. Заныли зубы, когда она разгрызла лед; она вспомнила ощущение из детства, когда у нее выпал зуб. Посасывающее холодное воспоминание о дырке в десне. Привкус крови во рту.

Дорожка спускалась к небольшой площадке, после чего уходила дальше в парк. Мощеный камнем круг, посредине – статуя на постаменте. Скульптура выглядела весьма скромно и представляла собой трех детей. Стоящая девочка протягивала руки, у ее ног лежали двое детей поменьше.

Из надписи на постаменте Мадлен поняла, что статуя воздвигнута в память о тысячах детей, убитых здесь во время войны.

Грызя лед, Мадлен оставила площадку позади и углубилась в парк. Ее крик все еще был внутри, но скоро она сможет выпустить его.

Дала-Флуда

В Хедемуре тоже начался снегопад, и она давным-давно перестала надеяться на звездно-ясное небо над озером и хутором в Дала-Флуда.

Да и вообще самое ясное небо – в детских воспоминаниях.

Лес стал гуще, ехать оставалось недолго. Когда она в последний раз была здесь, за рулем сидел отец, и она запомнила дорогу как бесконечную ругань. Пора было продавать хутор, а мать имела неверное представление о цене, которой они могли ожидать.

Она помнила и другие поездки и испытывала благодарность за то, что место, где он останавливался, чтобы она могла удовлетворить его, стало совсем другим. Дорогу расширили, “кармана” больше не существо-вало.

Она ехала мимо знакомых мест. Гранйерде, Нюхаммар, чуть погодя – Бьёрбу. Все выглядело другим, некрасивым, черным, хотя она понимала, что на самом деле это не так.

Откуда у нее такие светлые воспоминания, ведь ей столько пришлось вынести здесь, на севере?

Наверное, все благодаря тому лету, когда ей было десять и когда в ее жизни случились Мартин и его семья. Несколько недель без отца, только тетя Эльса и соседи, у которых она, Виктория, – няня.

Еще один поворот – и слева появился хутор.

Дом еще стоял. Она остановила грузовик возле живой изгороди и заглушила мотор. Ветер немного улегся, или же лес давал защиту от ветра. Крупные снежинки мягко падали в темноте, когда она подошла к калитке.

Как и прочие здешние дома, их старый хутор все еще служил летним жильем и сейчас стоял покинутый, с темными окнами. Дом изменился до неузнаваемости. Две пристройки и терраса, тянущаяся по всему фасаду и обоим торцам, современные окна и двери, новая крыша.

Смешение старого и нового смотрелось откровенно безвкусно.

Она вернулась к грузовику и забралась на водительское сиденье. Не в силах повернуть ключ в зажигании, она какое-то время сидела просто так. Снег ложился на лобовое стекло, и мысли унеслись в прошлое. По этой дороге она много раз бегала к дому, который снимали родители Мартина. Отсюда дом не было видно – может быть, поэтому она не заводила машину и не решалась ехать дальше. Она боялась собственных воспоминаний.

Надо спуститься к озеру, подумала она, завела машину и поехала вверх по склону. На повороте она увидела тот дом, но лишь мельком взглянула на него, заметив, однако, что его тоже перестроили и снабдили большой террасой. В этом доме, как и в остальном поселке, было безлюдно. Отсюда дорога пошла под уклон, впереди уже угадывалось озеро. Дорога стала скользкой как каток, вести машину приходилось двумя колесами по сугробам, для лучшего сцепления. Последний поворот – и она проехала два деревянных столба с вывеской, извещавшей, что купаться здесь разрешено.

Она вышла и открыла задние дверцы грузовика.

Двенадцать мешков с частицами ее жизни, миллионы слов и тысячи картин, и все они так или иначе вели назад, к ней самой.

Узнавать себя иногда все равно что расшифровывать тайнопись.

Через двадцать минут она перетаскала все мешки на покрытый снегом пляж.

Озеро еще не затянуто льдом, тут ей повезло. Она присела на корточки у края и опустила пальцы в ледяную воду.

Глаза немного привыкли к темноте, белый снег давал достаточно света, и можно было видеть достаточно далеко. Снег валил в безветрии, и чуть поодаль, за сеткой белых хлопьев, падающих на поверхность озера, она знала, лежал большой камень.

Когда в детстве она плавала здесь, темная вода с плеском скрывала ее от внешнего мира. Под водой было безопасно, и она четырежды проплывала между старыми мостками и ныряльным камнем, четыре раза по пятьдесят метров, а потом ложилась на песок загорать. В одно из таких купаний она и увидела Мартина в первый раз.

Ему тогда было три года, и она стала его Пеппи Длинныйчулок на все это долгое светлое лето. Пеппи Длинныйчулок – ребенок-взрослый, кто-то, кому пришлось не пропасть одной.

С Мартином она научилась заботиться о других, но все рухнуло шесть лет спустя, когда она оставила Мартина одного возле речки Фюрисон в Упсале.

Ее не было с ним десять минут. Этого оказалось достаточно.

Может, произошел несчастный случай, может, нет.

Во всяком случае, именно там, у реки, Девочка-ворона получила свое имя. Она и раньше жила в Виктории, но была просто безымянной тенью.

Теперь она была уверена, что Девочка-ворона – не одна из ее субличностей.

Подрагивание под веками и слепые пятна в поле зрения ясно давали понять: дело здесь в чем-то совсем другом.

Девочка-ворона – немедленная стрессовая реакция на травму. Эпилептическое замыкание в мозгу, которое она по молодости неверно истолковала как чужеродное существо в себе самой.

Она дошла до грузовика, достала из сумки полотенце. Потом вернулась на берег, сняла сапоги и закатала штаны выше колен.

После первых же осторожных шагов в воде она почувствовала онемение, словно само озеро крепко схватило ее за лодыжки.

Она немного постояла на месте. Онемение перешло в жжение, почти похожее на тепло. Когда ей стало приятно, она вернулась на берег за первым мешком.

Проволокла его по снегу, и мешок поплыл по поверхности озера. Она прошла метров десять. Оказавшись в воде по бедра, тщательно вытряхнула мешок в воду.

Слова и картины медленно поплыли по черной воде, словно льдинки. Она побрела к берегу за следующим мешком.

Потом она трудилась не покладая рук, таская мешок за мешком. Через какое-то время она забыла о жгучем холоде и сняла штаны, куртку и свитер. В одной рубашке и трусах она зашла еще дальше. Вскоре вода достигла груди, и она не заметила, как забыла дышать. Холодные объятия озера сдавили тело, она больше не чувствовала дна под ногами. Вокруг нее было бело от бумаг, они липли к рукам и волосам. Чувство, которое она испытывала, не поддавалось описанию. Эйфория и ощущение совершенства. И где-то под этим ликованием – способность контролировать происходящее.

Она не боялась. Если тело сведет судорогой, она пойдет ко дну.

Все побледнеет, думала она. С бумаг сойдут чернила и печатные знаки, слова растворятся в воде и вольются в нее.

Слабый ветерок погнал содержимое мешков к середине озера. Льдинки уходили под воду, таяли, исчезали вдали.

Когда опустел последний мешок, она поплыла назад, к берегу, но прежде чем выйти, на глубине двадцати-тридцати сантиметров легла на спину и полежала в воде, глядя на падающий снег. Холод стал теплом. Ощущение свободы было непередаваемо.

Бабий Яр

Бабий Яр. То есть – женский. Раньше здесь пролегала граница города, место это было негостеприимным, и караульные норовили скрасить свое пребывание здесь, приглашая жен и любовниц.

Бабий Яр был символом любви. Но она помнила, каким стало это место в тот осенний день почти семьдесят лет назад, она все еще слышала стоны из-под земли.

Меньше чем за сорок восемь часов нацисты искоренили еврейское население Киева, более тридцати трех тысяч человек. Ров, в который их сбросили, после преступления зарыли, сейчас на его месте прекрасный цветущий парк. Правда, как всегда, дело относительное. Она уходит в землю, под нарядную поверхность, имея облик глубокого зла, равно прихотливого и расчетливого.

Маленькая деревянная струбцина. Дюймовый болт. Еще один оборот. И еще один.

Это надо почувствовать. Боль должна быть физической. Пусть распространится от большого пальца к сердцу, вместе с кровью. Дюймовый болт будет контролировать боль, которая послужит медитацией.

Палец начал синеть. Еще поворот, и еще поворот, а потом еще. Крики мертвецов пульсировали в ее пальце.

Вигго Дюреру, урожденной Гиле Беркович, оставалось жить десять минут. Она упала на колени перед памятником, менорой, семисвечником. Кто-то повесил венок на один из толстых рожков.

Ее тело старо, глубоки мозоли на руках, и лицо бледно и водянисто.

На ней серое пальто с белым крестом на спине.

Крест – знак освобожденного узника концлагеря в Дахау, но пальто не ее. Оно предназначалось молодому датчанину по имени Вигго Дюрер, так что ее свобода была фальшивой. Она никогда не была свободным человеком, ни до, ни после Дахау. Она оказалась закованной в цепи семьдесят лет назад, и поэтому она сейчас здесь.

Она повернула болт еще раз. От боли палец почти онемел, от слез все расплывалось перед глазами. Жить оставалось семь минут.

“Что такое совесть? – думала она. – Сожаление? Можно ли сожалеть обо всей своей жизни?”

Все началось во время оккупации, в день, когда она предала свою семью. Она выдала немцам происхождение отца и братьев, и они отправились к еврейскому кладбищу возле Бабьего Яра, со всем своим скарбом, погруженным на тачку. На написание доноса ее толкнула зависть.

Она была мамзер, незаконная, кому вход в общество заказан.

В тот осенний день она решила остаток жизни прожить кем-нибудь другим.

Но она хотела в последний раз взглянуть на отца и старших братьев и потому пробралась сюда. Недалеко от места, где она сейчас стояла, была тогда рощица, окруженная высокой травой. В траве она и спряталась, лежала в двадцати метрах от края рва и видела все, что произошло. Боль в пальце пульсировала по мере того, как воспоминания возвращались к ней.

Немецкая зондеркоманда вместе с двумя батальонами украинских полицаев обеспечивала логистику. Потому что расстрелы были вопросом систематической, почти промышленной работы.

Она видела, как сотни людей вели ко рву на расстрел.

Большинство были голыми, лишенными всего своего имущества. Мужчины, женщины, дети. Не имело значения. Такова демократия истребления.

Еще поворот болта. В струбцине что-то заскрипело, но боль как будто пропала. Осталось только огромное давление, которое ощущалось как жар. Она выучила, что душевную боль можно вытеснить болью физической. Она закрыла глаза, и в памяти встали картины того осеннего дня.

Украинский полицай прошел с заржавленной тачкой, нагруженной кричащими грудными детьми. К нему присоединились еще двое, и по очереди они принялись швырять крошечные тельца в ров.

Она не видела своего отца, зато хорошо видела братьев.

Немцы связали юношей друг с другом, около двух или трех дюжин были обмотаны колючей проволокой, шипы глубоко вонзались в обнаженные тела, и живые волокли за собой своих мертвых или потерявших сознание товарищей.

Оба ее брата попали в эту группу и были живы, когда упали на колени у края обрыва, чтобы получить пулю в затылок.

Ей оставалось жить пять минут. Она наконец раскрутила струбцину и сунула ее в карман. В пальце стучало, боль возвращалась.

Она стояла на коленях, как ее братья на этом же месте, и была сейчас ими обоими одновременно. Тогда она предала свою семью, с этого все и началось.

Все, что она потом делала в своей жизни, брало начало в событиях тех осенних дней.

Она влилась в ряды доносчиков. Сталинская диктатура превращала друзей во врагов, и даже самые пламенные сталинисты не были в безопасности. При немцах положение дел осталось тем же, только доносили теперь на евреев и коммунистов, а она просто делала так же, как другие. Приспосабливалась, пыталась выжить. Еврейская девочка, мамзер или нет, не имела шансов, зато у молодого сильного мужчины возможность выжить была.

Скрывать от других свой физический пол оказалось нелегко, особенно в Дахау. Вероятно, сохранить тайну не получилось бы, если бы не защита начальника охраны. Для него она была уховерткой, Ohrwurm, мужчиной и женщиной одновременно.

В своем сознании Гила Беркович была и мужчиной, и женщиной или ни тем ни другим, но действовать как мужчина было практичнее – из-за предпочтений общества.

Она даже женилась на одной из молоденьких девочек из сигтунской гимназии, на Генриетте Нордлунд, и брак этот был идеальным. Она содержала Генриетту в обмен на молчание и на то, что Генриетта периодически играла роль жены.

Ей было жаль, когда Генриетта так несчастливо погибла. Лучшей жены она не могла бы желать. Но в последние годы все наладилось.

Ночь была тихой, высокие деревья задерживали городской шум. Жить оставалось три минуты. Она выбрала себе палача десять лет назад, когда Мадлен еще была десятилетней девочкой.

В том же возрасте она предала своих отца и братьев.

Теперь Мадлен взрослая женщина, и на ее совести много жизней.

Гила Беркович прислушалась, ожидая звука шагов, но было еще тихо. Только ветер в деревьях и мертвецы под землей. Еле слышные стенания.

– Голодомор, – пробормотала она, плотнее запахивая на себе пальто с белым крестом.

Перед внутренним взглядом потоком пронеслась вереница образов. Иссохшие тела, лица с ввалившимися щеками. Мухи на останках свиньи, а вот ее отец сидит за обеденным столом с серебряной вилкой в руке, и на белой тарелке лежит голубь. Отец ел голубей, а сама она ела траву.

Голодомор был искусственно устроен Сталиным, это организованное массовое убийство унесло жизнь ее матери. Ее похоронили за пределами города, но могилу разрыли голодные толпы – тех, кто умер недавно, можно было съесть.

Нацисты во время войны шили перчатки из человечьей кожи и варили мыло из целого народа, а сейчас эти вещи выставляют в музеях – можно посмотреть на них, заплатив за вход.

Все больное попадает в музеи.

Если она больна, то больны и другие. Она спрашивала себя, случайно ли приехала в Данию, где чаще, чем в других странах, находят забальзамированные естественным образом трупы. Мертвецу просверливали дыру в черепе, чтобы выпустить злых духов, а потом опускали его в болото.

А недалеко от Бабьего Яра есть пещерный монастырь с мумиями монахов, которые затворились в тесных норах, чтобы быть ближе к Богу, и которые лежат теперь в стеклянных витринах, и тела их – как тела маленьких детей. Они покрыты тканью, но скрюченные руки торчат наружу. Иногда какой-нибудь мухе удается забраться под стекло, и она ползает по пальцам, питаясь тем, что осталось. Трупы в темных пещерах – музейный объект, и цена за то, чтобы поплакать над ними, равна цене восковой свечки.

Послышались шаги – медленный, но решительный стук каблуков по камням. Это означало, что жить ей осталось всего пару минут.

– Конец, – по-русски прошептала она. – Иди ко мне.

Она подумала о своем произведении. У нее не было объяснений ни тому, что она сотворила, ни тому, зачем она сотворила. Искусство само творит себя, необъяснимое, изначальное.

Оно – Творение, детская игра, освобожденная от конкретной цели.

Если бы она не видела смерти братьев во рву Бабьего Яра, если бы ее мать осталась жива и не ушла во время великого голода, она никогда не принудила бы двух братьев-казахов убить друг друга голыми руками и не смотрела бы на их схватку, одетая как ее мать, настоящая еврейка.

Мамзер – это название всего, что она делала. Мамзер – это сожаление, это изгнание, это жизнь и смерть одновременно, застывшие мгновения того, что упущено.

Быть взрослым – это преступление против собственного детства и в то же время отрицание Творения. Дитя не имеет пола, а бесполость ближе к изначальному. Понимать, какого ты пола, есть преступление против Творца всего сущего.

Я насекомое, думала она, слушая шаги у себя за спиной. Шаги замедлились, а потом совсем прекратились. Я многоногое, мириапод, меня нельзя объяснить. Тот, кто поймет меня, должен быть столь же болен, как я. Нет никакого анализа. Предайте меня этой стонущей земле.

Она уже ни о чем не думала, когда пуля пробила ее склоненную голову, но мозг успел зафиксировать шум и хлопанье крыльев, когда птицы взлетели в ночное небо.

Потом – темнота.

Дала-Флуда

Выйдя из воды и вытершись, она еще несколько часов просидела на берегу озера. То, что умещалось в маленьком замкнутом помещении, расплылось теперь по площади в сто квадратных метров, если не больше. Сначала было похоже на кувшинки, теперь же в темноте виднелись только одиночные вкрапления.

Кое-какие бумаги прибило назад, к берегу. Может, непонятные тексты из какой-нибудь книги, может, фотографию из газеты или записи о Гао Ляне или Солес Эм Нат.

Потом будет весна, и эти бумаги тоже растворятся в песке или на дне озера.

Когда она ехала назад через поселок, снег перестал. Не удостаивая дома даже взгляда, она сосредоточилась на дороге, которая вилась через лес, уходя на юг.

Скоро снег исчез с дорожного полотна, хвойный лес сменился смешанным – березы и клены чередовались с соснами и елями. Ландшафт стал более плоским, грузовик летел по асфальту, как перышко.

Она оставила тяжесть позади, и теперь колеса вертелись быстрее. У нее больше не было багажа, который надо тащить с собой, а если подумать, то у фирмы по прокату машин есть филиалы по всей стране, так что при желании можно оставить грузовик в Сконе.

Она чуть превышала допустимую на сельской дороге скорость, но не потому, что куда-то торопилась. Сто километров в час – хорошая скорость для медитации.

У нее было с собой все необходимое. В сумке – кошелек, водительские права и кредитная карточка, а также смена белья. На пассажирском сиденье с подогревом сохло мокрое полотенце.

О деньгах беспокоиться не надо, она едва тронула родительское наследство, плата в жилищный кооператив перечислялась через платежный сервис автоматически.

Она приближалась к Фагерсте. Если она продолжит ехать по шоссе номер 66, то вернется в Стокгольм в течение пары часов. А шоссе номер 68 вело на юг, к Эребру.

Она остановила машину в “кармане” в нескольких километрах от развилки.

Впереди – дом, позади – то, что было. Если она отклонится от намеченного маршрута, другая дорога приведет ее к чему-нибудь новому.

Путешествие без цели. Она заглушила мотор.

За последние несколько недель она успешно сбросила с себя свою прежнюю жизнь. Уничтожила ее, разобрала на мелкие части и выбросила то, что было не ее. Фальшивые воспоминания оказались сдвинуты, и выкристаллизовались воспоминания скрытые.

Она достигла беспримесной ясности.

Катарсис.

Она не будет больше давать имена своим способностям, не станет отдаляться от себя самой, создавая другие я. Она освободилась от всех них: от Гао Ляня, Солес Эм Нат, Трудяги, Аналитика и Зануды, Рептилии, Лунатика и Девочки-вороны.

Никогда больше она не будет прятаться от жизни, не позволит искусственно созданным персонажам брать на себя тяжелые переживания.

Все, что происходит, отныне касается только Виктории Бергман и никого больше.

Она видела свое отражение в зеркале заднего вида. Наконец-то она чувствовала себя самой собой, это не было неестественно покорное лицо, которое она носила, когда решения принимала София Цеттерлунд.

Это лицо все еще было молодым, она не видела на нем следов сожаления, следов жизни, полной мучительных воспоминаний.

Это означало, что она приняла наконец все, что с ней случилось.

Детство и юность были такими, какими они были. Адом.

Она снова завела машину и вырулила на дорогу. Километр, два километра; наконец она свернула направо, на юг. Последние сомнения оставили ее под шум черного леса, проносящегося за окнами машины.

Отныне она не будет строить никаких планов.

Ничему из прошлого с этой минуты нет места в ее жизни. Прошлое сформировало ее такой, какая она есть сейчас, но ее история никогда больше не будет отравлять ее. Никогда не повлияет на жизненный выбор и будущее. Она не обязана отвечать ни перед кем, кроме себя самой, и она понимает: решение, которое она приняла в эту минуту, изменит всю ее жизнь.

Очередной щит с названием очередного населенного пункта, но она продолжала ехать прямо, думая о Жанетт. Будешь ли ты скучать по мне?

Будешь, но ты это преодолеешь. Так всегда бывает.

Я тоже буду скучать по тебе, думала она. Может быть, я даже люблю тебя, но еще не знаю, по правде ли это. Так что лучше я отступлюсь.

Если это настоящая любовь, я вернусь. Если не вернусь – значит, так тому и быть. Тогда мы будем знать, что это не то, во что стоит вкладываться.

Она ехала через вестманландские леса. Начинало светать. Лес и опять лес, с перерывами на просеку или какой-нибудь луг или поле. Она проехала Риддархюттан – единственный поселок на этом отрезке пути, и когда снова начался лес, она решила довести дело до конца. Разрушить все, от всего избавиться.

Она посмотрела на часы. Четверть девятого, значит, Анн-Бритт уже на месте. Она достала мобильный и набрала номер приемной. Анн-Бритт ответила после пары гудков. Виктория перешла прямо к делу, сообщив, что закрывает практику. Она поинтересовалась, есть ли какие вопросы, – ей была немного любопытна реакция Анн-Бритт.

– Нет. Я не знаю, что сказать, – немного помолчав, ответила секретарша. – Известие несколько неожиданное, мягко говоря.

– Вы будете по мне скучать? – спросила Виктория.

– Буду. – Анн-Бритт кашлянула. – А можно спросить, почему вы прекращаете практику?

– Потому что могу, – ответила Виктория. Сейчас этого объяснения вполне достаточно.

Они простились. Пряча телефон, она нащупала в кармане ключи.

Достала связку, подержала перед собой. На тяжелой связке висели все ее ключи. От кабинета, от всего, что относилось к дому на Боргместаргатан. Ключ от квартиры, ключ от кладовки, ключ от прачечной и еще один ключ, про который она не помнила, от чего он. От чулана с велосипедами, наверное.

Она опустила стекло и выкинула всю связку.

В зеркало заднего вида было видно, как связка ударяется об асфальт встречной полосы, а потом исчезает в канаве.

Виктория оставила окно открытым, и по кабине пополз холод.

Она не спала почти двое суток, но не чувствовала и признаков усталости.

Виктория взглянула на телефон. А с ним что делать? Он содержит только массу требований, номера, которые отвлекают, и календарь с множеством назначенных встреч, которые Анн-Бритт теперь придется отменить. Телефон стал бессмысленным.

Она приготовилась швырнуть его в окно, но передумала.

Держа одну руку на руле, второй она набрала короткое сообщение Жанетт. “Прости”, написала она, въезжая на мост.

Телефон со стуком ударился о перила моста, скрылся в темной воде, и больше Виктория Бергман его не видела.

Собор Св. Софии

Мадлен сидела на скамейке в негустой тени какого-то лиственного дерева; на ветках расселись черные птицы. Солнце грело, хотя осень была в разгаре, золотые купола огромного монастыря сверкали на фоне синего неба.

По дорожке перед Святой Софией шли бесцветным тихим потоком люди, а зрительное впечатление от собора было – белое, зеленое и золотое.

Она надела наушники и включила радио. Слабое потрескивание, потом приемник поймал канал, на котором говорили по-украински. Заиграл баян, потом – духовые и барабан, быстро выбивающий нечто вроде скрещения клезмерской музыки и истеричной попсы. Контраст между музыкой и спокойствием этого пятачка перед монастырем был как ее собственная жизнь.

У нее внутри все вибрировало, но никто не чувствовал этого.

Люди просто шли мимо, занятые своими мыслями. Проходили перед ней, погрузившись в себя.

Она откинулась на спинку скамейки и посмотрела вверх, на узор из веток, похожий на кракелюры. Там и тут виднелись силуэты птиц, серые и черные пятна, рельефные, как и ветки на фоне ярко-синей небесной плоскости.

Однажды летним днем Вигго взял ее с собой к красно-белому маяку на Оддесунде, она сидела у него на коленях несколько часов, а он рассказывал ей о своей жизни, и небо было таким же, как сейчас.

Мадлен поднялась и пошла к белым стенам, защищавшим это место от шума со стороны города. Музыка в наушниках стихла, вернулись голоса, такие же возбужденно-экзальтированные и полновесные, как том-том, баян и духовые.

Когда ей было десять лет, Вигго рассказывал ей об этом месте, он объяснял, почему монахи затворялись в пещерах под Печерским монастырем. И еще он говорил ей – нет ничего хуже в жизни, чем раскаяние, и она уже тогда поняла, что именно мучит его.

Что-то, что он совершил в детстве, когда не был еще ни мужчиной, ни женщиной.

И вот теперь она исполнила его волю, и все закончилось.

Он смотрел на нее как на свое ближайшее доверенное лицо, и этого она никогда не забывала. Когда ей было десять лет, она гордилась этим, но теперь поняла: она просто была его рабыней.

Она прошла под аркой ворот в высокой колокольне. Голоса в наушниках затихли, и музыка вернулась – в том же возбужденном темпе, что и раньше, но теперь еще с певицей и басовой тубой на заднем плане. Она слышала стук своих каблуков по булыжникам площади, быстрые шаги в такт музыке, а когда она пересекла открытое место и перешла улицу, то остановилась и сняла наушники.

Какой-то старик сидел за столиком на углу. Он напомнил ей Вигго.

То же лицо и телосложение, но этот старик был одет в тряпье, а на шатком столике выстроились в несколько рядов стаканы разного размера и формы. Сначала Мадлен подумала, что он продает их. Старик, увидев ее, беззубо улыбнулся, смочил языком кончики пальцев и легонько провел ими по краю одного стакана.

Как только пальцы старика проехались взад-вперед по стеклу и раздались звуки, Мадлен увидела, что каждый стакан наполнен определенным количеством воды. Стаканы располагались как три фортепианные октавы, с тонами и полутонами, всего тридцать шесть стаканов. Она замерла перед стариком. Вокруг гудели машины и громко переговаривались люди, шумная болтовня слышалась из наушников, висевших у нее на шее, но со стола к ней неслись звуки, каких она еще никогда не слышала.

Стеклянный орган звучал, как из другого мира.

Только что, там, в монастыре, музыка была хаосом, контрастирующим с царящим в стенах монастыря умиротворением.

Сейчас было наоборот.

Стеклянные звуки наплывали один на другой, покачивались, и Мадлен словно парила в воздухе или качалась на морских волнах. Шепчущий звон поднимался в хаотичный шум, и вокруг надувался пузырь спокойствия.

На тротуаре стояла жестянка с несколькими мятыми купюрами, а под столом, возле изношенных ботинок старика, она заметила пластиковую канистру с водой.

Видимо, эту воду старик доливал в стаканы вместо испарившейся и так настраивал свой стеклянный орган. В канистре плавали большие куски льда.

Замороженная вода с чистыми изотопами – совсем как в ее собственном теле.

Квартал Крунуберг

После беседы с патологоанатомом Иво Андричем Жанетт молча сидела за столом, а ее напарник Йенс Хуртиг молча сидел на стуле напротив нее. Они только что выслушали рассказ Андрича о том, чему подверглась Ульрика Вендин, прежде чем замерзнуть насмерть, и это знание сделало их немыми.

Андрич рассказал о мумификации заживо – древней технике, которая применяется, среди прочего, в некоторых ответвлениях японского буддизма.

В своей задумчивой тягучей манере он рассказал о самой процедуре, которая требует лишь сухого помещения и минимального количества кислорода. Телесный жир сгорает благодаря питанию, состоящему из семян, орехов, коры и кореньев, а телесные жидкости удаляются при помощи смолы. В случае Ульрики это было что-то вроде березы извилистой.

Патологоанатом рассказал и о сенсорной депривации. В закрытом светои звукоизолированном помещении отказывают основные органы чувств. Иво подчеркнул, что жертва в таких обстоятельствах крайне редко сохраняет ясность мысли дольше нескольких часов. Скудная на стимулы окружающая среда разрушительно действует и на тело, так что удивительно, что девушка прожила так долго. И что ей удалось бежать, да еще выбраться из подвала на своих ногах.

Под конец Андрич сообщил, что намерен взять полугодовой отпуск, чтобы вместе с братом совершить долгое путешествие по местам своего детства на Балканах. Жанетт изумилась, так как понятия не имела, что у патологоанатома есть братья или сестры.

Внимательно посмотрев на измученное лицо Хуртига, она поняла, что напарник разделяет ее чувства – бессилие, ощущение собственной никчемности, вину.

Хуртиг смотрел прямо на нее, но с таким же успехом он мог бы смотреть сквозь нее, на стеллаж у нее за спиной. Это их просчет.

Если быть честной, то это в основном мой просчет, думала Жанетт. Если бы я шевелилась поживее и следовала интуиции, вместо того чтобы действовать рационально, мы могли бы спасти Ульрику. Вот так вот.

Жанетт знала, что в эту минуту двое полицейских в обществе священника как раз сообщают бабушке Ульрики о смерти внучки. Существуют люди, способные к выполнению подобного рода заданий, и Жанетт знала, что не принадлежит к их числу. Как же это страшно – любить кого-нибудь по-настоящему, подумала она, и ее мысли перекинулись на Юхана, который должен был скоро сесть на самолет, чтобы лететь из Лондона домой. Через несколько часов она встретит его, он будет доволен – целые выходные с отцом! Это она поняла из эсэмэски, полученной сразу после того, как они обнаружили под тощей елкой занесенный снегом труп Ульрики. Жанетт чувствовала себя чудовищно опустошенной. Она теперь всегда будет думать, как, наверное, страшно было несчастной девочке.

Она вытерла слезы, посмотрела на Хуртига. Он по кому-нибудь скучает? По родителям, конечно. У них, кажется, хорошие отношения, к тому же он научился жить, потеряв близкого родственника. Кого-то, кто никогда уже не вернется.

Может быть, бабушке Ульрики не с кем разделить горе. Как Аннет Лундстрём – единственной выжившей в этом спутанном человеческом клубке.

На столе лежали десяток папок и бессчетное число пластиковых конвертов, в каждом – копии фотографий, сделанных Вигго Дюрером: трупы с Турильдсплан, Свартшёландет, из Данвикстулля и Барнэнген. Были и данные, не имеющие прямого отношения к делу, вроде того, что Вигго Дюрер несколько лет лечился от рака матки или что автомобиль, задевший дерево на месте находки в Свартшёландет, – тот же самый, что скрывался под брезентом на Хундуддене.

Но расследование еще не кончилось – раскрыт лишь четвертый случай. Существуют свидетельства еще о сорока трупах, и все эти документы следует передать в Интерпол.

Ничего уже не важно, думала Жанетт, потому что все замешанные в это дело мертвы. Даже убийца.

Вигго Дюрера нашли мертвым в киевском парке, он был застрелен в затылок. Дело об этом убийстве уже легло на стол Ивану Ловинскому, а потом за него возьмется Европол.

Это конец, думала она. И все-таки я не успокоилась.

Всегда найдется какая-нибудь заноза, что-то, чего нельзя понять до конца и из-за чего ты в конце концов обнаруживаешь себя наедине с вопросами, не имеющими ответа. Каждое расследование содержит такой антиклимакс, но Жанетт никак не могла смириться с этим. Как, например, с тем фактом, что она так и не нашла Мадлен Сильверберг. Не окажется ли она в решающий момент просто химерой? Может быть, убийства учениц Сигтуны и правда дело рук Ханны и Йессики? Она никогда не узнает этого наверняка, и с этим незнанием ей придется жить дальше.

“Что бы я делала, если бы у меня не было Юхана? – думала она. – Уволилась бы и просто куда-нибудь уехала? Нет, я бы на это не решилась. Может, попросила бы отпуск и занялась бы чем-нибудь другим. Хотя, скорее всего, вернулась бы на работу уже через неделю, потому что я могу быть только полицейским. Или не только?”

Этого она не знала. Знала только, что ее личная жизнь так же полна вопросов без ответа, как и ее расследования. Да и есть ли у нее вообще личная жизнь? Отношения? – О чем думаешь? – спросил вдруг Хуртиг.

Молчание продолжалось так долго, что Жанетт почти забыла, что он сидит по ту сторону стола.

В отношениях с другими людьми видишь только часть человека, подумала она. Настоящая жизнь разворачивается в основном в голове, и выразить ее словами просто-напросто невозможно. Так что Жанетт ответила:

– Ни о чем. Я не думаю абсолютно ни о чем.

– Я тоже. – Хуртиг вяло улыбнулся ей. – И если честно, это довольно приятное ощущение.

Жанетт кивнула и тут же услышала шаги. По дверному косяку легонько постучали. Это был Биллинг. Он серьезно посмотрел на них, закрывая дверь.

– Ну как? – вполголоса спросил он.

Жанетт развела руками над стопками бумаг на столе:

– Мы закончили. Осталось только фон Квисту прийти и забрать то, что у нас есть.

– Так, так… – пробормотал шеф. – Но я здесь не поэтому. Всплыл один момент. Хочу сказать сам, пока вы не узнали откуда-нибудь еще. До вас, может быть, доходили слухи, что в государственной уголовной полиции идет внутреннее расследование?

У Биллинга был обеспокоенный вид, и Жанетт сразу поняла, в чем дело.

– Да, слышали кое-что, – сказала она. – Дело о детской порнографии.

Она ждала этого момента с тех пор, как София рассказала об автобиографии Каролины Гланц, хотя и не очень верила, что он настанет. Обычно слухи оказываются не более чем слухами, и Жанетт подумала о своих знакомых из уголовной полиции. Юный Кевин и Ларс Миккельсен. Ей снова стало плохо.

– Задержали одного из наших. Он с размахом, годами продавал детскую порнографию, – продолжил Биллинг. – Основную часть мы сами же и конфисковали когда-то. До чего мерзкая история.

Потом шеф назвал имя, которого Жанетт никогда не слышала.

Она почувствовала облегчение, и одновременно вернулось обязательное чувство антиклимакса. Оставшиеся без ответа вопросы, большинство из которых содержали “почему”.

– Просто ужасно. Это же последнее, что нам сейчас нужно, – вздохнул Биллинг. – Газетчики нас линчуют. – Он покачал головой и вышел, оставив дверь открытой.

“Газетчики? – подумала Жанетт. – Неужели в этой истории хуже всего то, что о нас будут писать газеты? Смешно”.

Она бросила взгляд на лежащие на столе доказательства и подумала: а как, интересно, отреагирует пресса, когда общественность узнает, что предшественник Биллинга, бывший начальник полицейского управления Герт Берглинд, был замешан в финансировании детской порнографии? Скорее кишки выпустит, чем линчует.

Когда Хуртиг вез Жанетт домой, в Гамла Эншеде, лапландская погода настигла и Стокгольм: пошел снег. Всю дорогу до дома они молчали и расстались, тепло обняв друг друга. Жанетт вытащила из почтового ящика рекламу, кое-какие счета и очередную открытку от родителей, сообщавших, что погода хорошая, что папа купил ей фуражку китайского полицейского и что они хотят домой.

Большие легкие снежинки, похожие на комки ваты, висели в воздухе над садом. Жанетт подошла к дому, не представляя себе, что будет делать в ожидающие ее два свободных дня.

Побуду с Юханом, успела она подумать, как вдруг завибрировал мобильный телефон.

Отпирая дверь, она достала телефон и взглянула на дисплей. Юхан сообщал, что они приземлились. Потом Жанетт заметила еще одно сообщение – его она пропустила. Наверное, оно пришло, когда она возвращалась из Онге. Сообщение от Софии. “Прости”.

Опять я не прочитала сообщение вовремя, подумала Жанетт.

Сноски

1

Гамла Эншеде – пригородный район к югу от Стокгольма. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

В середине 1950-х годов правительство Китая ввело жесткую систему регистрации – “хукоу”, которая ограничивала мобильность большинства китайцев, оставляя их в деревнях на последующие десятилетия. Распределение питания и других ресурсов было привязано к месту регистрации.

3

Останки средневекового человека, найденные в болоте в муниципалитете Варберг в Швеции.

4

Крунуберг – квартал, в котором находится здание Управления полиции Стокгольма.

5

Сольна – пригород Стокгольма, где находится Каролинская больница.

6

Здание находится в Стокгольме на площади Мариаторгет и представляет собой многофункциональный комплекс с конференц-залами, ресторанами, помещениями для выставок и т. д. Свое название оно получило в связи с тем, что в xix веке здесь размещалось мыловаренное производство.

7

Худдинге – пригород Стокгольма.

8

Ишмаэль Бих (р. 1980), будучи ребенком, в течение нескольких лет участвовал в гражданской войне в Республике Сьерра-Леоне (1991–2002). Оригинальное название опубликованной в 2007 г. книги воспоминаний – A Long Way Gone.

9

Приехали, леди! (англ.)

10

– Тут дорога заканчивается. Дальше проехать не могу.

– Доллары? – Да, пять долларов годится! (англ.)

11

Нет ли у вас в багаже бензина? (англ.)

12

К сожалению, нет (англ.).

13

Удачи вам, леди, чего бы вы там ни задумали! (англ.)

14

Кажется, вам нужна помощь. Обождите здесь, чтобы никто не украл воду. У меня ноги пока целы, и я сбегаю за помощью. – А как же твой друг? (искаж. англ.)

15

Мертвый. Он мне не друг. Никаких проблем. Но вам больно. Плохо, так что я сбегаю за помощью, ладно? (искаж. англ.)

16

Никаких проблем, мэм (англ.).

17

Белые горы, или Парк белых гор, – название парка, расположенного в холмистой местности на востоке района Сёдермальм. Свое название парк получил, поскольку первоначально голые вершины двух гор имели светлый скальный грунт.

18

Сигтуна – небольшой древний городок неподалеку от Стокгольма, где находится широко известная в Швеции школа-интернат. В этой школе учились, например, король Карл XVI Густав, Улоф Пальме и другие известные люди.

19

Дандерюд – пригород Стокгольма, где проживают преимущественно состоятельные люди.

20

Йоккмокк и Буден – муниципальные центры в Лапландии, самой северной провинции Швеции.

21

Сёдер – разговорное название района Сёдермальм, в переводе означает “Юг”.

22

Васалоппет – массовая лыжная марафонская гонка в Швеции.

23

Архилох (до 680 – ок. 640 до н. э.) – древнегреческий поэт.

24

Перевод В. Вересаева.

25

Алкман (2-я пол. vii в. до н. э.) – древнегреческий поэт.

26

Следовательно (лат.).

27

Познание, знание (греч.).

28

Улоф Пальме (1927–1986) – видный политический деятель, премьер-министр Швеции, застреленный в центре Стокгольма. Валленберги – клан крупнейших шведских промышленников и финансистов.

29

Скоростной поезд, курсирующий между крупными городами Швеции.

30

Хаммарбюхёйден – район в пригороде Стокгольма.

31

Глобен – крупнейшее сферическое сооружение в мире, используемое для проведения концертов и спортивных мероприятий.

32

Эверт Тоб (1890–1976) – выдающийся шведский поэт, трубадур, писатель и художник, пользовавшийся колоссальной популярностью у современников.

33

Рад видеть вас, мэм (искаж. англ.).

34

Откровенно, мэм, должен вам сказать… (искаж. англ.)

35

Ну… как дела, Самуэль? (англ.)

36

Мэм, лучше не бывает… И откровенно я должен вам сказать… (искаж. англ.)

37

Объединенный (англ.).

38

Традера (tradera.com) – один из крупнейших интернет-аукционов в Швеции.

39

Господи, великолепно… (англ.)

40

Свобода, мэм. Это свобода… Эти мотоциклы для меня что материнская грудь для младенцев (смесь английского со шведским).

41

Каких друзей? Круто тронутых или круто классных? Сам я предпочитаю круто классных! Откровенно, у меня их во Фритауне масса… начну с круто классного Коллина… (искаж. англ.)

42

Хотите ее потрогать? (англ.)

43

Нассать на тебя, сука… (искаж. англ.)

44

“Пла кат” по-тайски означает “кусающая рыба”, по-русски – “бойцовая рыбка” или “сиамский петушок”.

45

Harvest Home – ресторанчик типа паба в Стокгольме. Название, возможно, связано с песней канадского автора-исполнителя Нила Янга.

46

Тюрьма Падемба-Роуд – центральная тюрьма Фритауна.

47

Сальтшёбаден – живописный пригород Стокгольма.

48

“Сёдерхалларна” – крупный торгово-развлекательный комплекс в районе Сёдермальм.

49

Анна Линд (1957–2003) – министр иностранных дел Швеции, убитая в одном из центральных универмагов Стокгольма.

50

Самарин – природное лекарственное средство, применяемое при изжоге.

51

Данвикская таможня – неформальное название восточной части района Сёдермальм, где раньше находилась таможня при въезде в Стокгольм с этой стороны.

52

Черрторп – район в пригороде Стокгольма.

53

Хельсингланд – одна из северных провинций Швеции.

54

Эстермальм – престижный район в центре Стокгольма.

55

“Луизиана” – музей современного искусства в Копенгагене.

56

Томас Квик (настоящее имя Стуре Рагнар Бергвалль) – шведский маньяк-убийца, взявший на себя вину за двадцать убийств, совершенных на территории Скандинавии, и отбывающий пожизненное заключение. Несколько лет назад он отказался от большинства своих признаний, заявив, что сделал их под воздействием психотропных препаратов.

57

“Мюнхенская пивоварня” – комплекс в районе Сёдермальм, используемый в настоящее время как бизнес-центр, включающий также помещения для выставок и конференций.

58

Доротея и Вильгельмина – местечки в южной части Лапландии.

59

Лу Рид (р. 1942) – американский рок-музыкант, поэт, вокалист и гитарист.

60

Падьеланта – крупнейший национальный парк Швеции, расположенный в Лапландии на границе с Норвегией.

61

В Швеции Сочельник празднуется 24 декабря, а в дни между Рождеством и Новым годом в магазинах устраиваются распродажи.

62

Частный театр в Стокгольме.

63

Эрнст Билльгрен (р. 1957) – один из наиболее известных современных шведских художников, Макс Микаэль Бук (р. 1953) – известный шведский художник и музыкант.

64

Автор баллады – Эверт Тоб (1890–1976), шведский писатель, композитор и художник. Благодаря популярности своих песен он считается шведским национальным трубадуром.

65

Хай! Давно не виделись, мэм. У вас хватит на меня бургеров? Я видел, как вы покупали в дональдсе на двоих (искаж. англ.).

66

Разговариваете сами с собой? (искаж. англ.)

67

С кем вы разговариваете? Здесь никого. Кто там? (искаж. англ.)

68

Забудь о ней. Мы играем в прятки (англ.).

69

Что случилось с вашим лицом, мэм? Выглядит странно… (искаж. англ.)

70

С кем вы разговариваете, леди? (искаж. англ.)

71

Ешь и заткнись (англ.).

72

Приблизительно: “дежавю”, от др.-греч. “подобие, воспроизведение, подражание”.

73

Свидетельство большого дела (англ.).

74

Убил обезьяну (англ.).

75

Алис Миллер (р. 1923) – писатель и психолог польского происхождения, известная работами о разных формах насилия над детьми.

76

“Грёна Лунд” – самый старый в Швеции луна-парк, расположенный в центре Стокгольма.

77

Так называется выпущенный в Швеции сборник произведений Томаса де Квинси (1785–1859), английского писателя, автора знаменитой книги “Исповедь англичанина, употреблявшего опиум”.

78

Книга Сьюзен Фалуди (р. 1959), известной американской журналистки, писательницы, феминистки.

79

Ян Гийу (р. 1944) – известный шведский писатель.

80

В Швеции есть два писателя Стига Ларссона, имя которых произносится одинаково, но пишется немного по-разному. Один ныне покойный известный автор детективной трилогии и борец с нацизмом, а второй всегда эпатирует публику своими книгами и выступлениями.

81

Валери Соланас (1936–1988) – американская радикальная феминистка, писательница и драматург.

82

Густавсберг – небольшой город к востоку от Стокгольма, административный центр коммуны Вермдё.

83

Карл Ларссон (1853–1919) – один из самых любимых шведами художников, автор идиллических полотен, акварелей и рисунков, изображающих его семью.

84

Имя собачки произведено от шведского термина, обозначающего естественные каменные образования, получившиеся в результате эрозии во время ледникового периода и сохранившиеся на ряде шведских островов.

85

“Операчелларен” – один из наиболее известных и дорогих ресторанов Стокгольма, расположен в здании Оперы.

86

Хаммарбю Шёстад – название нескольких жилых районов вокруг озера Хаммарбю в пригороде Стокгольма.

87

Сканстулль – часть района Сёдермальм, где в 1643–1645 гг. было возведено укрепление, часть которого вплоть до середины 1850-х годов служила таможней при въезде в Стокгольм с южной стороны.

88

Холерный парк – парк в районе Сёдермальм, образовавшийся вокруг старого кладбища, где хоронили жертв холерной эпидемии 1834 и 1853 годов.

89

Перевод И. Бочкаревой.

90

Юнибаккен – детский культурно-развлекательный центр, музей сказок на Юргордене.

91

“Пампас Марина” – крупнейшая в Стокгольме частная гавань для малых судов.

92

Умеренная коалиционная партия (консерваторы).

93

Первая часть шведской пословицы “Вверх – как солнце, вниз – как блин”, то есть высоко поднялся, да упал плашмя.

94

Что ты здесь делаешь? (датск.)

95

И все – похотливые немецкие подстилки. Шлюхи, как есть шлюхи. Перебили пять тысяч свиней (датск.).

96

Бернадот – современная правящая династия (Карл XIV Густав, кронпринцесса Виктория и пр.).

97

Брункебергсосен – каменная гряда, проходящая в центре Стокгольма.

98

“Черный Петер” – карточная игра, где проигравшим оказывается игрок, вытянувший пиковый туз.

99

Дело закрыто (англ.).

100

Как рыбка (англ.).

101

Не умею плавать (англ.).

102

Хорошая работа (датск.).

103

Проклятье. Этот мертвый… (датск.)

104

Все в порядке. Пуповина повреждена. Ты не виновата (датск.).

105

Спортивное объединение Хаммарбю.

106

Городская миссия (в Стокгольме и других городах) – благотворительная организация под патронатом кронпринцессы Виктории, оказывающая помощь бездомным и нуждающимся (вплоть до предложения работы и обучения).

107

Конец обсуждению (англ.).

108

Налево! (фр.)

109

Lex Maria – параграф Закона 1998:531 о профессиональной деятельности в области здоровья и ухода за больными. В соответствии с “законом Марии” лечащий врач обязан заявить в Управление здравоохранения о случаях нанесения вреда пациенту. Закон обязан названием инциденту, произошедшему в 1936 году в больнице Св. Марии в Стокгольме: четверо пациентов скончались из-за того, что им ввели не то лекарство.

110

Это здесь. Что слушаешь? (датск.)

111

Челль Лённо – шведский композитор, руководитель дамского хора.

112

Мудак (датск.).

113

Известная оговорка короля, допущенная во время речи на праздновании 550-летия риксдага.

114

А теперь я бы клея нюхнул (англ.).

115

Астрид Линдгрен. Летняя песенка Иды.

116

Астрид Линдгрен. Летняя песенка Иды.

117

Девиз компании “Лего”.

118

Вина в соучастии (англ.).

119

“Белые автобусы” – спасательная операция шведского Красного Креста, проводившаяся в последние месяцы Второй мировой войны с согласия властей нацистской Германии.

120

Астрид Линдгрен. Летняя песенка Иды.

121

За следующие плачу я (нем.).

122

Как ты? (нем.)

123

Хорошо (нем.).

124

Смятение в ее взгляде говорит обо всем. Она потеряла контроль (англ.). Далее цитируется Joy Division “She’s lost control”.

125

Она цепляется за ближайшего прохожего – она потеряла контроль (англ.).

126

И она выдала все тайны своего прошлого и сказала: я опять потеряла контроль (англ.).

127

Альбом американского рок-музыканта Игги Попа, выпущенный в 1977 году.

128

Какой-то голос говорил ей, когда и где действовать. Она сказала: я опять потеряла контроль (англ.).

129

Дело закрыто (англ.).

130

Комиссар Мартин Бек – главный герой нескольких детективных фильмов, в которых его сыграл актер и режиссер Йоста Экман.

131

Потрясающе! Значит, это было здесь? (нем.)

132

Да, здесь было (нем.).

133

Карл Микаэль Белльман (1740–1795) – шведский поэт.

134

Вы, наверное, очень гордитесь им? (нем.)

135

Да, очень (нем.).

136

Где он пропал? (англ.)

137

“Сырец”. На станции “Сырец”. Недалеко от Бабьего Яра. Ничего, я пришлю вам документы (искаж. англ.).

138

Вы сказали, что на станции “Сырец” пропали два человека. Двое мальчиков. Занимались проституцией. Братья. Иткул и Каракул Сумбаевы. Правильно? (англ.)

139

Правильно (англ.).

140

Каракул до сих пор числится пропавшим? (англ.)

141

А их связь с… Извините, не могу правильно. Кюсо… (англ.)

142

Кызылординской областью. Родители – цыгане из Южного Казахстана. Братья родились под Киевом. Так понятно? (искаж. англ.)

143

Так… Служба зовет. Будем на связи? (искаж. англ.)

144

Конечно. И не забудьте про фоторобот. Спасибо (англ.).

145

Мы отправим вам портрет-робот в течение двух часов. Спасибо, мисс Киллберг (искаж. англ.).

146

Иди в тишине, не уходи в тишине.

Видь опасность, всегда опасность.

Бесконечные разговоры, перестройка жизни.

Не уходи (англ.).

Здесь и в конце главы цитируется Joy Division “Atmosphere”.

147

Иди в тишине, не отворачивайся в тишине. Твое замешательство, моя иллюзия, как маска ненависти к себе, сопротивляется и умирает. Не уходи (англ.).

148

Ты должен стоять прямо, иначе упадешь, а дальше – смерть. Самый честный парень из всех, кого я знал, все время был со мной рядом (англ.). Лу Рид. “Coney Island Baby”.

149

Это шведское? Шведский лед? (англ.)

150

Да. Лед из Юккасъярви. Все в этом баре сделано из льда из Юккасъярви (англ.).

151

Фантастика. Шведский лед – это фантастика! Шведский хоккей на льду – это тоже фантастика! (англ.)

152

Роберт Ли Кастлберри. Sentimental Journey.

153

И все – похотливые немецкие подстилки. Шлюхи, как есть шлюхи. Перебили пять тысяч свиней (датск.).

154

Алис Теньер. Когда родилась малышка.

155

Девочка готова к операции? (датск.)

156

Я спешу, так что хорошо бы сделать это поскорее (датск.).

157

Да, думаю, теперь мы готовы (датск.).

158

Традиционное шведское мужское имя.

159

Алис Теньер. Когда родилась малышка.

160

Это здесь… (англ.)

161

Пятнадцать минут (англ.).

162

Я жду снаружи (англ.).

163

Люгер Р-08. С войны (англ.).

164

Что у тебя с пальцем? (англ.)

165

Остановка “Сырец”. Вон там. Найдешь дорогу к памятнику? К меноре? (англ.)

166

Двадцать минут. Потом район будет очищен (англ.).

Content

Эрик Аксл Сунд
Слабость Виктории Бергман (сборник)

Девочка-ворона

Дом

Гамла Эншеде

Турильдсплан

Аэропорт

Турильдсплан

Квартал Крунуберг

Патологоанатомическое отделение

Квартал Крунуберг

Мыльный дворец

Больница в Худдинге

Мыльный дворец

прошлое

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Белые горы

Монумент

Мыльный дворец

прошлое

Гамла Эншеде

Патологоанатомическое отделение

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Центральный мост

Мыльный дворец

Монумент

прошлое

Больница в Худдинге

прошлое

Х2000

Свартшёландет

Патологоанатомическое отделение

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Больница в Худдинге

Мыльный дворец

прошлое

Гостиная

Harvest Home

Бундегатан

Монумент

Дверь

Квартал Крунуберг

“Индира”

прошлое

Кухня

Данвикстулль – Данвикская таможня

Патологоанатомическое отделение

Гамла Эншеде

Квартал Крунуберг

Хаммарбюхёйден

Черрторп

Пластикат

Гамла Эншеде

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Квартал Крунуберг

Мыльный дворец

Монумент

Дорога

Квартал Крунуберг

Мыльный дворец

Стадион “Цинкенсдамм”

прошлое

Квартал Крунуберг

Монумент

Патологоанатомическое отделение

Квартал Крунуберг

Мыльный дворец

Мыльный дворец

Гамла Эншеде

Белые горы

прошлое

Гамла Эншеде

Улица Всех Святых

Раньше, Боргместаргатан

Квартал Крунуберг

Белые горы

Белые горы

Грисслинге

Грисслинге

прошлое

Грисслинге

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Хаммарбю Шёстад

Сканстулль – Крепостная таможня

Белые горы

Стокгольм

Белые горы

Квартал Крунуберг

Белые горы

Гамла Эншеде

Часовня Святого Креста

Свободное падение

Голодное пламя

Свободное падение

“Грёна Лунд”

Мыс Принца Эугена-Вальдемара

Каролинская больница

Бандхаген

Бандхаген

Вита Берген

Язык

Бистро “Амика”

Патологоанатомическое отделение

Вита Берген

прошлое

Квартал Крунуберг

Каролинская больница

прошлое

Каролинская больница

Гамла Эншеде

Вита Берген

Квартал Крунуберг

Кунгсгатан

Квартал Крунуберг

Ресторан “Цинкенс Круг”

Вита Берген

Ресторан “Цинкенс Круг”

Вита Берген

прошлое

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Гамла Эншеде

Мыльный дворец

прошлое

Гамла Эншеде

Эдсвикен

прошлое

Улица Гласбруксгренд

Улица Гласбруксгренд

Гамла Эншеде

Эдсвикен

Раковины

Патологоанатомическое отделение

Квартал Крунуберг

Озеро Клара

прошлое

Квартал Крунуберг

Вита Берген

Квартал Крунуберг

Мыльный дворец

Квартал Крунуберг

прошлое

Мыльный дворец

Гамла Эншеде

Вита Берген

Озеро Клара

Улица Ютас Бакке

Мыльный дворец

Пещера Св. Юханнеса

прошлое

Патологоанатомическое отделение

Мыльный дворец

Озеро Клара

Мыльный дворец

Улица Гласбруксгренд

Абиджан

Лестница Последних грошей

Свавельшё

Квартал Крунуберг

Нечистые части

Гамла Эншеде

Мыльный дворец

Гамла Эншеде

Гамла Эншеде

прошлое

Гамла Эншеде

Квартал Крунуберг

Озеро Клара

Площадь Греты Гарбо

Квартал Крунуберг

Вита Берген

Квартал Крунуберг

Гамла Эншеде

Вита Берген

Квартал Крунуберг

Вита Берген

прошлое

Квартал Крунуберг

Виктория Бергман, Вита Берген

Озеро Клара

Bene vita, Виктория Бергман, Вита Берген

Сольрусен

прошлое

Озеро Клара

Сольрусен

Мыльный дворец

Свавельшё

Квартал Крунуберг

Свавельшё

Свавельшё

Квартал Крунуберг

Сведенборгсгатан

Квартал Крунуберг

Юхан-Принцвэг

Эдсвикен

Тантубергет

Подсказки Пифии

Действующие лица

прошлое

Сёдермальм

Барнэнген

Вита Берген

Гамла Эншеде

Патологоанатомическое отделение

Вита Берген

Юдарскуген

прошлое

Квартал Крунуберг

Озеро Клара

Нигде

Фагерстранд

Гостиница “Шёфарт”

Фагерстранд

Патологоанатомическое отделение

Фагерстранд

Сведенборгсгатан

прошлое

Мыльный дворец

Улица Гласбруксгренд

Сканстулль

Хундудден

Сканстулль

Нигде

Паром “Синдирелла”

Квартал Крунуберг

Вита Берген

Юхан-Принцвэг

Озеро Клара

Шоссе 222

Вита Берген

Васастан

Гамла Эншеде

Обсерваториелунден

Станция “Т-Централен”

Мариабергет

Бергсгатан

Мыльный дворец

Бундегатан

прошлое

Harvest Home

Волльмар-Икскулльсгатан

прошлое

Гамла Эншеде

“Айсбар”

Лонгхольмен

прошлое

Гамла Эншеде

Барнэнген

Вита Берген

Патологоанатомическое отделение

Нигде

Русенлунд

Квартал Крунуберг

Сольрусен

Юхан-Принцвэг

Сольрусен

прошлое

Государственное управление уголовной полиции

Сольрусен

прошлое

Русенлунд

Сольрусен

Нигде

Государственное управление уголовной полиции

Х2000

Государственное управление уголовной полиции

Тюста-гатан

Хундудден

Нигде

Хундудден

Квартал Крунуберг

прошлое

Хундудден

Квартал Крунуберг

Аэропорт Арланда

Мартин

Нигде

Квартал Крунуберг

Киев

Нигде

Лапландия

Вита Берген

Лапландия

Вита Берген

Киев

Дала-Флуда

Бабий Яр

Дала-Флуда

Собор Св. Софии

Квартал Крунуберг

Сноски