Федор Федорович Кнорре

Известный советский писатель Федор Федорович Кнорре — талантливый мастер прозы. Его всегда и прежде всего отличает интерес к проблемам морально-этическим, к сложной психологии человека.

Острый сюжет, присущий большинству его произведений, помогает писателю глубоко раскрывать внутренний мир наших современников, гуманный строй их чувств и мыслей. Мягкий юмор и лиризм сочетаются в его повестях и рассказах с эмоционалгяюй напряженностью. Интересны сложные, самобытные характеры его героев и их, подчас очень непростые, судьбы и взаимоотношения.

В настоящий сборник включены произведения, дающие представление о различных периодах творчества писателя, о различных тематических его интересах. Федор Кнорре пишет и о войне, и о послевоенном периоде, и о сегодняшних днях.

Наряду с недавно опубликованными повестями «Каменный венок» и «Весенняя путевка» в этот сборник вошли также уже широко известные произведения: «Родная кровь», «Ночной звонок», «Соленый пес», «Шорох сухих листьев», «Кораблевская тетка» и другие.

Покупатели

Последнее время дедушка стал неважно себя чувствовать, полюбил читать медицинские статьи и загрустил. Однажды он отложил прочитанный журнал и сказал нам, что там все удивительно точно описано — он и сам замечает, как к старости становится придирчивым и раздражительным. И характер у него прежде был такой хороший, а теперь прямо на глазах портится.

— Не выдумывай глупостей, — сказала бабушка, убирая посуду после обеда. — Особенно хорошего характера у тебя никогда не было. А какой был, такой и остался, ни капельки не переменился.

Дедушка стал спорить и настаивать, что в его возрасте характер обязательно должен у человека портиться и он сам на себе это очень хорошо чувствует.

— Какой был, такой остался!

— А я тебе говорю, что сам чувствую, что портится!

Они заспорили, и в конце концов дедушка раскричался и вдруг, к нашему удивлению, даже топнул ногой. Сам он на себя тоже удивился, сейчас же затих и грустно сказал:

— Ну вот, теперь убедилась? Кто из нас оказался прав? За всю жизнь я себе такой грубости не позволил, а теперь, пожалуйста, глядите, вот до чего распустился! Ай-ай-ай!

Бабушка стала его успокаивать и доказывать, что это ничего не значит, но он безнадежно качал головой и говорил о том, как грустно, когда человек хочет быть приятным, и покладистым, и добрым, а внутри у пего что-то сидит и подзуживает раздражаться и злиться — скорее всего это холестерин…

Попозже вечером у дедушки начались боли, он не допил чаю, лег в постель и стал тихонько стонать и приговаривать, что зря он грешил на холестерин, потому что у него совсем другое, он теперь знает что и только не хочет говорить, чтобы нас не волновать, все равно в этом случае медицина бессильна.

Среди ночи боли у него очень усилились, он велел бабушке разбудить меня и принести мою табуреточку, чтоб ему было удобно гладить меня по голове, когда я буду сидеть у его постели. Он гладил меня по голове, а я старался не реветь, хотя мне было его ужасно жалко, в особенности когда он стал у нас с бабушкой просить прощения за беспокойство и за то, что он часто был нечутким эгоистом.

Он прямо у нас на глазах все слабел и добрел и улыбался, морщась от сильных болей. Наконец он сказал: «Бедные вы мои, как вы тут без меня останетесь, трудно вам будет» — таким кротким голосом, что бабушка заплакала, а я, оказывается, давно уже ревел, уткнувшись носом в простыню.

Позвать доктора он не позволил, ему хотелось побыть с нами наедине, может быть в последний раз, и он стал дарить нам свои вещи. Сначала он подарил мне свое охотничье ружье, потом запонки и так раздарил все, что у него было, даже маленькие кактусы, которые стояли на подоконнике и всегда цеплялись своими колючками, мешая открывать занавески.

Под утро он так ослабел, что задремал, и бабушка выскочила на цыпочках в коридор и попросила «неотложную помощь», чтоб она скорее приехала. Скоро «неотложная помощь» позвонила в дверь, я бросился открывать. Пока она мыла руки, а я держал перед ней чистое полотенце, она спросила: «Ну, кто у вас тут захворал, мальчик?» Она была очень высокая и полная, и руки у нее были розовые и большие. Я все ей рассказал, и она кивнула, и накинула мне полотенце на голову, и пошла в комнату, а мы с бабушкой остались в коридоре дожидаться и слушали затаив дыхание, что там делается. Наконец она вышла, и бабушка шепотом спросила у нее, неужели медицина действительно бессильна, и та своим бодрым голосом подтвердила, что, если бы ее позвали раньше, можно было бы помочь, но сейчас действительно медицина ничего не может сделать, потому что у дедушки была сильная колика, но раз теперь она уже прошла, делать ничего больше не нужно.

От радости мы с бабушкой сели пить чай, нам очень захотелось есть, а дедушка согласился выпить только полстакана чаю с ложечки и ласково смотрел, как мы едим, и видно, что ему очень приятно на нас смотреть, точно он вернулся домой после длительной командировки. Он полежал еще немного и сказал, что у него такое обманчивое чувство, будто ему хочется съесть кусочек ливерной колбасы, хотя в его состоянии это, конечно, нелепость. Однако чувство его не обмануло, он поел колбасы, выпил три стакана чаю, порозовел и попросил принести ему утреннюю газету.

На этом все, наверное бы, и кончилось, но про болезнь дедушки узнали родственники. Они позвонили по телефону, что придут в субботу к нам ужинать, чтобы навестить дедушку и решить, что с ним дальше делать.

Дедушка рассердился и сказал, что лучше уйдет в кино на два сеанса, чем будет слушать их советы, но вместо этого нам с ним пришлось идти в «Гастроном» за сыром и консервами, пока бабушка раскатывала тесто для пирожков.

Родственники явились все до единого, и бабушка потом говорила, что двое даже оказалось лишних. Они пили чай и наливку, ели пирожки и в конце концов пришли к выводу, что дедушке нужен свежий воздух и движение, иначе у него опять будет инфаркт.

Колика произошла у дедушки в животе, но неродная тетя Софстепанна объявила, что это ничего не доказывает, наука настолько шагнула вперед, что в настоящее время инфаркт может быть у человека в любом месте и у кого угодно, хоть у грудного.

В общем, все родственники постановили, что нужно подыскать в сельской местности и приобрести небольшой домик, чтоб дедушка мог там жить круглый год, дышать воздухом и двигаться. Неожиданно дедушке эта мысль очень понравилась. И все родственники обещали попросить всех своих знакомых, чтоб те помогли найти что-нибудь подходящее. И они, верно, так и сделали, потому что месяца через два мы получили письмо от одного родственника знакомых нашего дальнего родственника, что подходящий домик с садиком продается, только нужно скорей ехать его смотреть и покупать.

Дедушка достал карту Западного полушария и стал искать там название дачной местности, куда нам надо было ехать. Там можно было разглядеть зеленые равнины, синее море и разные возвышенности, и дедушке местность в общем понравилась. Он воодушевился, и утром мы пошли с ним покупать грабли и садовые ножницы для подрезания веток на деревьях, которые будут у нас там расти около домика.

Перед отъездом бабушка велела нам внимательно слушать и запомнить, как себя следует вести при покупке дома. Мы ничего не должны хвалить и показывать вид, что нам нравится, и во всем стараться находить недостатки. При случае мы должны намекнуть, что нам дом не очень-то нужен и что в другом месте нам предлагают кое-что получше и подешевле.

Дедушка все это выслушал и сказал:

— Ты все-таки опомнись, чему ты мальчишку учишь? Врать? Вот он и вырастет у нас лгуном и притворщиком.

— Не лгать, а только не показывать виду. Не быть разинями.

— Так! — сказал дедушка. — Значит, например, мы увидим там море, и нам надо будет сейчас сморщить нос и говорить, что от него не так пахнет, и начать капризничать, зачем там волны и тому подобное?

Бабушка ответила, чтоб он не дурачился, он прекрасно понимает, что покупка такое дело, что один хочет продать подороже, а другой — купить подешевле, и вообще она уже чувствует, что мы попадем в лапы к жуликам и спекулянтам, и нас обманут как маленьких, обведут вокруг пальца, и все наши трудовые сбережения за долгие годы пойдут прахом.

— Ну уж что-что, а как продают-покупают, я знаю отлично еще из дореволюционной литературы, — сказал дедушка, — могу даже купить у цыгана лошадь, и то не обманут.

Деньгами мы взяли с собой три тысячи. У дедушки в толстовке было шесть карманов, и мы положили по пятьсот рублей в каждый и зашпилили английскими булавками, а сто рублей на дорогу зашпилили на мне. Остальные деньги в аккредитивах бабушка зашила под подкладку толстовки нарочно повсюду в разных местах, чтоб никто их не смог украсть сразу все. Чтобы они не помялись, бабушка каждую половинку аккредитива завернула в толстую оберточную бумагу, и, когда мы вышли на улицу, дедушка так зашуршал, что даже стали оборачиваться прохожие.

На вокзале мы купили билеты и хотели взять мороженого, но оказалось, что все остальные деньги зашпилены и неудобно при людях доставать. Все равно настроение у нас в вагоне было очень хорошее.

Мы рассматривали картинки в книжке, где были нарисованы красные помидоры и зеленые огурцы и объяснялось, как повысить урожайность всех сортов овощей. Когда мы дошли до тыквы, дедушка вспомнил, как в детстве ел тыквенную кашу, и рассказывал про это до тех пор, пока нам не захотелось есть. Мы вытащили свои припасы и стали закусывать. Мне все приходилось разворачивать самому и подавать дедушке, потому что он при людях стеснялся шевелиться в своей толстовке. Она потрескивала, как будто там внутри дедушки что-то ломалось вроде фанерки.

Мы приняли решение сажать укроп между кустиков помидоров, чтоб экономить площадь нашего огорода, и начали изучать книжку про удобрения, но тут оказалось, что скоро нам слезать, и мы стали заглядывать в окошко вперед, не узнаем ли ту местность, которая была уже немного знакома по карте.

Потом мы поехали в автобусе, но не по улице, как в городе, а прямо через лес. На остановках тоже не было никаких улиц, только дощечка «Остановка автобуса», и небольшой навес с деревянной скамеечкой, и рядом какой-нибудь домик или два на краю леса. Одна остановка нам особенно понравилась. Табличка была прибита прямо к сосне, и никто тут не ждал автобуса, кроме рыжей белки, которая, увидев нас, взлетела на ветку, заболтала хвостом и сердито застрекотала, чтоб мы скорей уезжали с ее остановки.

Так мы не заметили, как доехали до самого конца. Нам показали, куда идти, и мы пошли по сыпучему песку между двух заборчиков и вдруг увидели, как блестит на солнце море. Тут нам так понравилось, что мы повалились прямо в песок и зажмурились. Мы грелись на солнышке, пока дед совсем не распарился в своей толстовке.

Дом Гавриловых, который мы искали, оказался на краю поселка, почти у самого берега моря. Дальше стояло только одно дерево, а за деревом уже лежал камень, одним боком купавшийся в море. Лучшего места просто придумать было невозможно. Мы с дедушкой решили: будь наша воля, мы бы на этом месте поставили маяк и жили бы на самом верху в комнате с круглым балкончиком, откуда все видно вокруг на двести морских миль.

Мы постучали в калитку, и на стук прибежала собака. Следом за собакой прибежала девочка в спортивных штанах. Пальцы на руках у нее были растопырены и совсем черные. Она весело спросила, кто мы такие, а когда мы сказали, молча повернулась и медленно ушла, посвистывая и покачиваясь, как будто тут никого не было, и потом кому-то крикнула:

— Покупатели приехали! — «Покупатели» она произнесла до того противным голосом, что мне даже смешно стало, а не обидно. Кривляка и задавака — уж сразу видно.

— Только бы торговаться не пришлось, — шепотом сказал дедушка, стиснув мне руку. — Мне это смерть…

Нам навстречу вышел из-за угла дома большой человек в дырявой соломенной шляпе. Он вытер руки, испачканные в земле, поздоровался с нами и повел в дом. У двери мы все столпились, споря, кому входить первому, и тут я заметил, что человек этот, пожалуй, старше дедушки и оба они улыбаются, приглашая друг друга проходить вперед, и бормочут совсем не к месту какую-то чушь, вроде «очень приятно» и «пожалуйста», и было видно, что оба стесняются, им ужасно чего-то неловко. Тут мне самому стало так неловко, что я рад был провалиться. В первый раз я вдруг подумал: как это так, вот мы приехали и купим этот дом, а этому старику с противной девчонкой скажем: «Теперь вы уходите и больше не ходите сюда». Мне все на свете стало противно, и я не захотел никакого дома. Я даже пальцы на ногах загнул и заметил, что стою и кряхчу, как будто кто мне сел на живот.

Мы прошлись по комнатам, но я про себя все кряхтел и ни на что не глядел. Потом дедушка сказал, чтоб я шел в сад, пока они займутся серьезным деловым разговором.

Девочка копалась в клубничных грядках. На меня она даже не оглянулась. Я от нечего делать стал взбираться на громадный серый камень, который лежал у ограды. Тогда девочка сказала скромным таким ехидным голосом:

— Мальчик, не лазайте на камни, там водятся змеи.

Под камнями было темно и сыро — там и вправду кто угодно мог водиться. Я осторожно переполз на другую сторону и спрыгнул на траву, и девочка сейчас же сказала змеиным голосом:

— Мальчик, не топчите, пожалуйста, нашу траву. Не купили! — И опять даже не обернулась. Самое противное было, что она старалась разговаривать, будто ей целых двадцать или пятьдесят лет, а я маленький мальчик. А сама ничуть не старше меня.

Я пошел на берег моря, чтоб быть от нее подальше, и стал швырять камушки в воду. Сперва просто так, потом стал целиться, чтобы попадать в палку, торчавшую из воды. Я неплохо попадал, но когда сильно промахивался, то слышал за спиной, как девчонка хихикала или покашливала противным голосом. Тогда я сделал вид, что кидаю камни просто так, и стал их подкидывать кверху, так что один камушек, падая, чуть не стукнул меня по лбу, я еле отскочил, и тут, конечно, она даже хрюкнула от удовольствия. Вредная.

Я стал прогуливаться вдоль берега и громко насвистывать. Я хорошо умею свистеть и старался, чтоб у меня выходило как можно лучше, но девочка улучила момент, когда я подошел поближе, и сказала:

— Ненавижу, когда свистят фальшиво.

— Где фальшиво?

Мы стали друг против друга, чуть лбами не столкнулись, и по очереди стали свистеть песенку «Потому что водою из-под крана умываюсь я каждый день…», и она сказала, что в первый раз я сфальшивил, и показала, какую ноту, и все это было вранье, я свистел правильно.

Она спорила и старалась меня пересвистеть, натужилась так, что вместо свиста у нее брызнула слюна, и несколько капелек попало мне на щеку. Она сейчас же крикнула: «Не смейте, пожалуйста, плеваться, мальчик!» — и тут же засмеялась, поскорее отвернулась и опять стала обрывать с клубники зеленые усы. Она сделалась очень симпатичная, когда засмеялась, и я предложил помочь ей обрывать усы.

— Нет, не надо, — ответила она. — Это вас совершенно не касается. Это наше личное дело… Просто дедушка решил, что мы должны до отъезда всю клубнику прополоть. Все оставить в порядке, чтоб нас вспоминали добром, кто тут поселится. Мне-то лично больше хотелось бы, чтоб они все лопнули. Я только ради дедушки делаю.

— А вам что, не хочется уезжать? — спросил я, и она чуть не подскочила от этого вопроса, у нее даже уши покраснели. Мне неловко стало, и, чтобы замять это дело, я сказал, что местность у них действительно красивая, и потом — море! Мне бы тоже не захотелось отсюда уезжать. Но тут девочка меня перебила:

— Местность!.. Море!.. Все это, мальчик, приедается! Так приедается! Мы продадим дом и уедем к моему папе. Он очень крупный генерал, и у него казенный дом, это большое удобство. И служебная машина. И сад казенный, с казенными яблонями и всякими фруктами. И собака служебная, Янычар. А теперь, пожалуйста, отойдите, мальчик, не заслоняйте мне солнце.

Конечно, я ничего не заслонял, тем более что солнце ушло и начинал накрапывать дождь. Нас позвали в дом. Дедушка сидел красный как рак, и я сразу подумал, что ему, наверное, пришлось-таки торговаться. Дождь усиливался так быстро, будто кто-то стоял на улице и поворачивал ручку душа. Скоро стало невозможно даже высунуться на улицу. Хозяин Гаврилов предложил нам остаться заночевать. Мы немножко поотказывались и остались.

Зажгли лампу. Девочка пошла на кухню растапливать плиту. Запахло дымом, дрова в плите затрещали на весь дом, как в костре. Кругом темнота, море шумит под дождем, и ты себя чувствуешь, как в каком-нибудь вигваме или в геологической экспедиции в тайге, и тебе уютно из-за того, что идет дождь. Разве можно такую жизнь сравнить с городской? В городе погоду просто не замечаешь. От нее никакого удовольствия. Надеваешь калоши или поскорей залезаешь в троллейбус — и все.

Я сидел один в темном углу на диванчике с продавленной пружиной, а дедушка за столом продолжал разговор с хозяином Гавриловым. Раньше я не обращал внимания, что дедушка небольшого роста. А теперь, рядом с Гавриловым, он мне показался вдруг маленьким старичком. Гаврилов был крупного роста. Он был постарше дедушки, но уж старичком его никак нельзя было назвать. Лицо у него было большое, в морщинах. Теперь на нем не было соломенной шляпы. Он надел выгоревший синий китель с форменными пуговицами и стал похож на капитана или летчика.

Когда разгорелась плита, они с дедом пошли на кухню — осматривать дымоходы. А я не пошел. Мне как-то стыдно было в чужом доме ходить и осматривать, как в магазине. И мне все хотелось с дедом поговорить и сказать, что я больше не хочу никаких домов, пускай они продают кому-нибудь другому.

Мы сели ужинать все вчетвером. Свои припасы мы разложили на столе, но я заметил, что наших котлет ни девочка, ни Гаврилов не брали. И колбасу тоже.

Гаврилов сказал, что обои в комнатах у них плохие, давно надо бы сделать ремонт, все собирались, да вот так и не собрались. Он вроде как будто извинялся. Тут у меня сердце замерло: вдруг дедушка вспомнит о бабушкиной инструкции, чтоб все ругать, и начнет качать головой и говорить, почем нынче ремонт. Но дедушка объявил, что обои — это глупости, важно, что дом отличный, а плита прямо замечательно тонко обдумана, такие хитрые дымоходы, что даже комнаты обогревают, вот что главное. Да и обои-то еще совсем ничего. Тут у меня на сердце отлегло, и я подумал, вот услыхала бы бабушка!..

После ужина девочка сразу же ушла к себе в комнату и захлопнула дверь. А меня уложили спать тут же, в столовой, на диванчике. Я умостился в промятом месте так, что выпиравшие пружинки возвышались вокруг меня, как горы, а я лежал в извилистой глубокой долине. Если не шевелиться, то было даже удобно так лежать. А когда не шевелишься, то сразу засыпаешь, и я заметил, что заснул, только когда начал опять просыпаться. Сквозь сон услышал, как дед возмущенно восклицал:

— Да за кого же это вы меня принимаете?..

Гаврилов тихо что-то гудел ему в ответ, и дедушка опять его перебивал:

— …Не-ет, знаете ли, дражайший Павел Антонович, так не пойдет!..

Гаврилов опять гудел в ответ, не повышая голоса, точно читал по книге, и я опять стал засыпать и сразу увидел во сне, как дедушка топает ногами на Гаврилова и кричит: «Почему вы такой дрожащий?..» И тут я понял, почему он дрожит: из-под камня высунул голову толстый удав, но белка сердито застрекотала на удава, и он, испуганно заморгав, сказал: «Пожалуйста, очень приятно!» — и попятился, а девочка засмеялась мне прямо в лицо…

Когда я опять проснулся, мне еще страшно хотелось спать, и я приоткрыл только один глаз. Дедушка сидел один за столом в подтяжках и, низко нагнувшись, подпарывал перочинным ножичком шов на подкладке толстовки, где у него были зашиты аккредитивы. «Ну все, — подумал я, — значит, сговорились. Дедушка купил дом». И зажмурил глаз.

Совсем проснулся я утром один, в пустой комнате. Даже голосов ничьих не было слышно в доме, как будто меня бросили тут одного и уехали. Я поскорее оделся и вышел в сад. Небо было хмурое, сад весь мокрый, и на дорожках большие лужи. Но удивительно, что где-то далеко в море светило солнце. Я не знал, что так бывает.

Девочка полола морковку на огороде, а собака сидела против нее и водила носом, внимательно присматривая за ее пальцами, точно собиралась муху поймать. Я спросил, куда все девались. Девочка ответила, что ей не докладывали, но, наверное, уехали все оформлять. Я погладил собаку, и та оглянулась и вежливо повиляла мне хвостом. Славная такая, приветливая собака.

Вдруг девочка повернулась ко мне:

— Если ты, мальчик, будешь обижать нашу собаку, когда мы уедем, я это узнаю, вернусь и тебя убью. Понял? И кроме того, ты будешь подлецом. — Она сделала гримасу, я сперва подумал, она меня дразнит, но вдруг понял, что она сейчас заплачет, но она удержалась, презрительно выпятила нижнюю губу и отвернулась к своей морковке.

Она в первый раз сказала мне по-человечески «ты».

— Брось ты, — сказал я. — Зачем мне ее обижать?! Мне самому собаки нравятся. Пускай даже самый урод какой-нибудь, а мне правится. Я бы свою собаку не оставил, а взял бы с собой.

— Куда?

— Ну, куда вы едете. К Янычару.

Девочка внимательно на меня посмотрела и спросила:

— Ты это серьезно?

— А что?

— Ты всему поверил, что я тебе говорила? Не подумал, что я вру?

Я постарался загадочно усмехнуться.

— Может, поверил, может, нет!

Это я так сказал. А на самом деле ни черта я не подумал, уверен был, что она правду сказала, и все.

— Так, значит, Янычара нет? — спросил я погодя немного. — А казенный сад?

— Ничего нет, — сказала девочка. — Отстань от меня. Тебе даже врать неинтересно, потому что ты всему веришь.

Я все-таки толком не мог еще ничего понять и спросил, зачем же они продают дом и уезжают, раз так? Это уж было глупее глупого, я сразу это увидел. Когда я что-нибудь такое ляпну, я сразу вижу, что получилось не то. А пока не скажу, не вижу.

— Затем, что нам деньги нужны, вот зачем! Это ты можешь понять?

Конечно, это я мог. Девочка еще сказала:

— Получилось так, что нам много денег понадобилось. Срочно. Поэтому мы так дешево продаем. Вам повезло, можете радоваться.

У меня такая тоска сделалась, что все сразу опротивело. И море. И дедушка, который сейчас все это «оформлял». И бабушка с ее инструкциями. Так бы все и бросил и ушел куда глаза глядят.

Я долго ходил вдоль берега моря. И ушел далеко. Камушков было сколько угодно, но я ни одного даже не подобрал. Потом я услышал, как дедушка издали кричит на все стороны, зовет меня. «А, отстань ты от меня!» — сказал я со злостью и не торопясь пошел обратно к дому.

Дедушка обругал меня за то, что я без спросу болтаюсь неизвестно где, когда мы опаздываем на автобус. Девочки нигде не было видно. Мы второпях попрощались с Гавриловым у калитки. Гаврилов на прощанье говорил дедушке:

— Вы только не подумайте, мы все урегулируем!.. — А дедушка не давал ему договорить, все уверял, что он ничего не думает.

Во время этого разговора Гаврилов ласково положил свою тяжеленную ручищу мне на голову и потрепал волосы, а я стоял перед ним, нагнув голову, как упрямый бык, и только тужился, чтобы не зареветь. Я даже на собаку старался не смотреть, мне и перед ней было стыдно. Если б она знала, зачем мы явились, не виляла бы тут хвостом. Наверное, тяпнула бы нас как следует. И правильно бы сделала…

Наконец мы очутились на автобусной станции. Машина стояла еще пустая, с раскрытыми дверцами. Мы сели первыми и стали ждать отправления. Друг на друга мы не глядели.

— Ты чтой-то вроде надулся? — спросил дедушка.

Я пропустил мимо ушей его слова и немного погодя спросил, окончательно ли он все оформил с покупкой дома.

— Тут дело весьма сложное, братец ты мой.

— Это я все сам знаю. Им срочно понадобились деньги, потому они продали дешево, и нам повезло.

Дедушка самодовольно разгладил усы, ухмыльнулся и промямлил:

— Н-да… Повезло… Вроде, например, как тому популярному куру, который угодил во щип!

— Противно, и даже глядеть тошнит, — буркнул я со злостью.

Дед посмотрел на меня с изумлением, потом строго сказал:

— Невежа ты и грубиян. И молокосос к тому же. Разве ты можешь понять, как делаются серьезные дела? Не можешь. Потому что еще весьма глуп. Много ты знаешь. А я с Гавриловым всю ночь напролет беседовал и очень ловко у него все выведал. Очень он скрытный, Гаврилов. Действительно, попали люди в беду. Младшая дочка вышла замуж, понимаешь ли, и уехала с мужем в отдаленную местность Сибири. Старики долго ничего не подозревали, но вдруг выяснилось, что муж у ней оказался форменный негодяй. Она женщина гордая, не стала терпеть всяких унижений и решила уйти с дочкой маленькой на руках. Да негодяй-то этот сумел пропить и вообще распылить большую сумму денег, которые, на несчастье, у нее под отчетом числились…

Ну вот, Гавриловы собрали, сколько смогли, отовсюду, и старушка вылетела самолетом на выручку дочери. А еще семь тысяч рублей сверх всего срочно необходимо было позарез… Вот и вся история. Мы с утра ездили с ним на почту, эти деньги отправлять телеграфом. Теперь там у них все в порядке. Старушка с дочерью могут оттуда выехать домой.

Мне все это выслушивать терпения не было. Я грубо отмахнулся от деда:

— Ладно тебе рассказывать-то! Ты не наводи тень, я тебя спрашиваю, купили мы у них дом? Чего вилять-то вокруг да около!

— Тьфу ты! — с досадой сказал дедушка. — Зачем же им теперь дом продавать? Что они, сдурели, что ли? Он им самим нужен. Деньги-то ведь мы послали.

— Откуда же Гаврилов взял деньги? — допытывался я.

— Откуда, откуда… — Дедушка покосился на мою злую рожу и вдруг несколько раз плавно пошевелил плечами, точно восточная танцовщица по телевизору. В левом плече по-прежнему шуршала оберточная бумага, в которую были замотаны аккредитивы, а в правом все было тихо. Ничего там больше не было зашито.

— Да, брат, да. Такое дело. Вполне возможно, что он постепенно все отдаст. Отличнейший человек.

Автобус зафыркал и задребезжал, точно заиграла веселая музыка, и медленно поехал объезжать круг. Я старался не смотреть на деда, чтоб не сделать чего-нибудь лишнего. Мы с ним оба не выносим телячьих нежностей. Ну у кого еще может быть такой отчаянный, залихватский дед?..

Машина медленно объехала большой круг и выехала на дорогу. И вдруг мы увидели, что с песчаного холма кубарем катится под горку нам наперерез знакомая собака, а за ней бежит наша девочка, хозяйская. Ух и дала же она стометровку, как на финише спартакиады, честное слово. Самую капельку не добежав, она увидела, что опаздывает, остановилась на пригорке и замахала нам руками. Дедушка держал меня за пояс, чтобы я совсем не вывалился из автобуса через окошко, когда я махал ей в ответ. Мы давно уже ехали, проехали белкину остановку, а я все думал о девочке и думал, что никогда в жизни больше мне не понравится ни одна девочка, кроме этой. Нет, куда там. Надо видеть было, как она бежала. Еще раз в жизни так ни за что не повезет…

Мы уже подъезжали к вокзалу, когда я вдруг вспомнил и спросил деда:

— А что бабушка скажет?

— Ну… что полагается, то и скажет… — вздохнул дед и почесал в затылке. — Спустим паруса, как в шторм. Ляжем в дрейф. Перетерпим. Обойдется.

Все так и было, как он сказал. Шторм был. И мы «попали в лапы к жуликам» — было. А потом действительно обошлось, только бабушка требовала, чтобы все в подробности ей рассказывать, кто что сказал и что кто ответил. И какой дом. И девочка. Я столько раз ей рассказывал, что наконец вот все записал для нее, как было. Теперь у нас опять мир.

Дедушка садовыми ножницами стрижет ногти и говорит, что ими очень удобно будет резать дичь, если вдруг у нас к обеду будет дичь. А бабушка теперь, когда зовет нас обедать, кричит с кухни:

— Покупатели, мойте руки, подаю обед!

А иногда так:

— Эй вы, домовладельцы, садитесь чай пить!

Content

Федор Федорович Кнорре

Покупатели