Юлия Терехова

Хроника смертельного лета

«Лучше истечь кровью и умереть, чем жить с гнилой кровью».

Федерико Гарсия Лорка «Кровавая свадьба»

2007 год. Лето. 88-е отделение милиции города Москвы

За металлической решеткой окна уже давно рассвело, и бойко щебетали птицы. Утро обещало быть ясным, но страшная боль чугунным колоколом гудела в затылке молодого мужчины. Один из его друзей пьяно храпел, скорчившись на соседнем деревянном настиле. Количество виски, вылаканного в ночном клубе, свалило того замертво, как только дежурный впихнул их компанию в обезьянник, и теперь оглушительные рулады не давали заснуть ни ему, ни третьему из них, ворочавшемуся рядом – тоже, видимо, мучимому похмельем и ревностью. Кроме их компании, в клетке находился еще и бомж – кишащий вшами, сонно похрюкивал в углу, куда они втроем загнали его, едва ввалившись внутрь.

Молодой мужчина в очередной раз повернулся со спины на бок, устав пялиться в испещренный трещинами грязный потолок. Что будет с ними дальше, его мало волновало – конечно, их отпустят утром, содрав штраф за нарушение общественного порядка. И надо же было этим двум дебилам сцепиться и устроить безобразную драку в ночном клубе. Именно он пригласил туда всю компанию отметить свой день рождения. Нечего сказать – отметили! Чем теперь аукнется эта вечеринка – одному богу известно.

Но все это шелуха. Важно другое – женщина, которую он еще несколько часов назад держал на плечах, ощущая тепло ее тела, а руки его до сих пор помнили упругость обтянутых шелком бедер, за которые он осторожно ее ухватил, чтобы она не навернулась с высоты. Одно из тех мгновений, которые не забываются и бережно хранятся в укромном уголке души, и сладкое воспоминание о ее близости до сих пор волнует до замирания сердца. Та женщина – его судьба, а один из его друзей – мерзавец и тварь… И он с этой тварью покончит – когда придет время. Осталось подождать немного. Совсем немного. Как там у Эжена Сю? La vengeance se mange très-bien froide [1]… Итак, приготовим кровавое блюдо… поаппетитнее…

11 июня 2010 года, Москва, 23°C

– Это будет – что? – Борис даже приподнялся на паркете, где расслабленно лежал после репетиции. За восемь лет партнерства с Анной Королевой он ко многому привык. Его партнерша была непредсказуемой, жесткой, но он на многое закрывал глаза, благодаря ее фантастическому трудолюбию, творческому потенциалу и надежности. Но тут он, откровенно говоря, ошалел.

– Танго, – коротко ответила Анна, снимая заколку и распуская светлые волосы. – Аргентинское танго. Не бальное, а именно такое… с милонги [2]…

– Ты сейчас с кем разговариваешь? – Борис покрутил пальцем у виска. – Я ничего не смыслю в танго. Я – балетный танцовщик, ты в курсе? Я умру на балетной сцене.

Анна, заведя руку назад, помассировала себе шею. Она сидела на полу, скрестив ноги, держа спину абсолютно прямо.

– Ну надо же, какой пафос! Не дергайся, это будет балетный номер, на пуантах, все как полагается.

– А без меня никак? – заныл Борис. – Давай ты кого-нибудь другого найдешь!

– Нет, мой золотой! – Анна не собиралась на него давить. Зачем? В итоге он все равно уступит. – Без тебя – никак невозможно. Посмотри на себя – настоящий аргентинский мачо! Где я еще такого найду?

Борис покосился на нее, чувствуя подвох. Жгучий брюнет, с правильными тонкими чертами лица – интеллигентный еврейский мальчик, в паре с Анной он собрал все мыслимые балетные премии, победил на всех возможных конкурсах. Он и Анна были звездами мировой величины – востребованными и высокооплачиваемыми, и поэтому он, на всякий случай, решил обидеться на «аргентинского мачо».

– Это комплимент или оскорбление?

Анна рассмеялась:

– Вставай, давай!

Борис, однако, не соизволил двинуться с места. Тогда она настойчиво потянула его за руку. Борис неохотно поднялся. Анна подвела его к зеркалу. Там она положила правую руку партнера себе на талию и он, вздохнув – спорить было бесполезно – принял нужную позицию.

Откинув голову, Анна взглянула в зеркало и хихикнула. Вид и правда потешный – она в юбке-шопенке, а он в трико…

– Ну и что это? – хмыкнул Борис. – Позорище…

– Да, тебя придется приодеть, – с легким разочарованием в голосе протянула Анна. – Ничего, мы тебе хвостик завяжем…

– Ага, – кивнул танцовщик, – и бантик заодно… Совсем сбрендила!

– Я бы попросила вас, милорд! – Анна тряхнула белокурой головкой. – Выбирайте выражения…

– Вот я и выбираю – идите на фиг, леди! Не буду я этим заниматься.

– Будешь. Это и в твоих интересах.

– Это еще почему? – сощурился Борис.

– А потому! Мы приняли приглашение на гала-концерт в Буэнос-Айресе 17 августа? Приняли! Так надо показать что-то особенное, чтобы все дар речи потеряли!

– И ты собираешься сразить тамошний высший свет исполнением танго? Ты смеешься? Тоже мне – тангера [3]! Кто ж тебе его ставить будет? Или сама?

– Сама, представь себе! – гордо вздернула нос Анна. – Но у меня есть приглашенный консультант.

– И кто это? – с издевкой поинтересовался Борис – Очередной завсегдатай э-э… ми-ми-ми… как там его… а, милонги!

– Я могла бы обидеться, но буду выше этого, – миролюбиво заметила Анна. – Летом в Москве мастер-класс дает Клаудиа Эстер Перейра – слышал про такую?

Безусловно, Борис слышал. Одна из лучших преподавателей танго в Европе, сама в прошлом всемирно известная тангера, Клаудиа Эстер – легенда, как Майя Плисецкая в классическом балете. Попасть на ее мастер-класс – большая удача, и то, что Анна умудрилась заполучить ее в качестве хореографа и преподавателя-репетитора, казалось невероятным. Клаудиа Эстер была той, кого в невоздержанной на язык России назвали бы «старой каргой». Язвительная и надменная, она славилась исключительно крутым нравом. Поговаривали, мадам била учеников по ногам палкой, едва ей казалось, что они недостаточно прилежны. Забавно – потом «нерадивые» ученики хвастались следами от этих ударов…

– Я вела с ней переписку два месяца. Она приезжает через три дня, как раз после дня рождения Антона.

– И она согласилась на эту авантюру? – спросил Борис с сомнением.

– А то! – гордо провозгласила Анна. – Ей самой интересно, как это – коня и трепетную лань в одну телегу…

– Ну-ну, – пробормотал Борис. – Как пить дать – втравишь ты меня в историю…

Скверный день выдался у Антона Ланского. Сначала – долгие и утомительные переговоры с канадскими партнерами, потом банкет с этими же канадцами, которые к финалу непотребно напились. Затем пришлось ехать в Шереметьево и грузить их на борт самолета как багаж. К неприятностям добавился локальный конфликт с таможней, обнаружившей у одного из не вязавших лыка гостей запрещенную к вывозу икону. Это задержало Антона еще на час.

Он пытался дозвониться Анне и предупредить, что задерживается, но абонент оказался, как назло, недоступен – она выключала телефон, когда работала у балетного станка. Класс, по расчетам Антона, давно закончился, но она, скорее всего, забыла о выключенном телефоне. Он ясно представлял себе, как Анна сидит на паркете в мокром от пота трико, время от времени выписывая рукой брасео, а иногда встает, задумчиво подходит к станку – плие, батман, опять плие, гран батман… И вот уже она снова сидит на полу, растирая натруженные ступни. В это время дождь хлещет в окно репетиционного зала, от низкого давления у нее начинается головная боль и хандра. При этом она абсолютно не раздражена из-за его опоздания – Анна всегда знает, чем себя занять, а если уж она в репетиционном зале, то может повторять одно движение несчетное количество раз, оттачивая до только ей понятного совершенства то, что давно совершенно. Плие, батман, плие… гран батман…

Вспомнив, что Антон уже часа два как должен был за ней заехать, Анна встрепенется, метнется к низкой скамье, стоящей вдоль зеркальной стены, начнет торопливо шарить в сумке, осознавая, что ее мобильный молчит как-то подозрительно долго, обнаружит, что телефон выключен и…

Когда белый «лексус» Ланского, рассекая лужи, подплыл к зданию театра, Анна ждала у служебного подъезда, с трудом удерживая в руках зонт, терзаемый порывами ветра. Не вылезая из машины. Антон открыл ей дверь.

– Как это я тебя еще терплю, – хмуро бросила Анна, усаживаясь и отряхивая длинные светлые волосы. Антона обдало веером брызг. – Мокро? Так тебе и надо. Другая бы уже орать начала.

– Ты – не другая, – ответил Ланской и нежно поцеловал ее во влажный белокурый завиток у виска. – Ты – моя половинка. Но телефон включай иногда – для разнообразия.

– Я – твоя четвертинка, – невесело отшутилась Анна. – С половинками так не обращаются…

– Я хорошо с тобой обращаюсь, – улыбнулся Ланской, – спроси Катрин. Она повторит – кстати, в который раз? – что тебе со мной повезло.

– Сказать-то она скажет, – кивнула Анна, – но что она при этом подумает?

Антона охватило радостное возбуждение от того, что она рядом – эта красивая и утонченная женщина, невесть что в нем, скучном юристе, нашедшая. Он познакомился с ней на приеме, который устроил его холдинг по поводу открытия выставки современного абстрактного искусства. Анну представили ему, главному юристу компании, как восходящую звезду российского балета. Скромный и даже застенчивый, что всегда служило предметом для шуток его друзей, он остолбенел от ее изящества, красоты и врожденного благородства. Коктейльное платье-футляр цвета слоновой кости оттенялось ожерельем из белого жемчуга, который впоследствии оказался призом за победу на каком-то японском балетном конкурсе. Он обратил внимание, что она так и простояла весь вечер с одним бокалом шампанского в руках, время от времени поднося его к губам.

Но больше всего Антона поразили ее ладони, маленькие, легкие, с длинными пальцами и аккуратными, коротко обрезанными ногтями, без малейшего намека на лак – он ненавидел яркий лак на женских руках – такие руки его пугали. Антон был настолько ошеломлен, что ему даже в голову не пришло попросить у нее номер телефона, и он потом долго, смущаясь и придумывая смехотворные предлоги, доводил до белого каления секретаршу, заставляя ее найти хоть какие-нибудь контакты прекрасной балерины…

– Завтра большой сбор, как я понимаю? – услышал Антон голос Анны, Уже несколько минут он молча вел машину. Лобовое стекло заливало водой, и Ланской сосредоточенно пытался разглядеть дорогу. Погода меньше всего подходила для середины июня, сильный затяжной дождь начался рано утром, и ему не было видно конца…

– Что? – Он словно очнулся. – Ах да!.. Надо заехать в магазин и купить что-нибудь. В холодильнике пусто.

– Нам нужно не «что-нибудь», а прорва еды, – отозвалась Анна. – Завалится толпа… Эту толпу, между прочим, надо кормить и поить. Ты никого не приглашал, кроме своих?

– Нет, – буркнул он, – наша компания не для слабонервных. Особенно…

– Катрин с Орловым, – подсказала, хихикнув, Анна.

– Ну да, – вздохнул Антон с обреченным видом. – Не всякий это шоу выдержит. И с каждым годом оно становится все забавнее…

– Забавнее? – фыркнула Анна. – Ты находишь это безобразие забавным?

– А ты – нет? – на мгновение повернулся к ней Антон.

– Не вижу ничего забавного в том, что двое любящих людей не могут ужиться.

– Ну, ведь им не объективные обстоятельства мешают, правда? А лишь собственная дурость и нетерпимость.

– Катрин не дура! – вступилась Анна за подругу. – Она несчастная! А Орлов над ней измывается!

– Это ты так думаешь, – хмыкнул Ланской. – Непонятно еще, кто там над кем измывается!

– Он ее провоцирует!

– Да, да, – засмеялся Ланской, – а она, наивная, ведется!

– Добром все это не кончится, – протянула Анна. – Дождется Орлов, что Катрин его бросит…

Анна поискала в сумочке сигареты, ничего, однако, там не нашла и полезла в бардачок. Антон поморщился – обсуждение взаимоотношений Катрин и Орлова, в которое он по неосторожности оказался втянутым, хотелось отсрочить, чтобы собраться с мыслями и не ляпнуть ничего такого, что будет непременно доложено Анной ее ревнивой подружке и вывернуто наизнанку – потом перед Орловым не оправдаться.

– Однажды она его убьет, – произнес он вслух.

– Что ты! – вздрогнула Анна, копаясь в бардачке. – Что ты говоришь!

– Или он ее – какая разница?..

Анна наконец нашла сигареты и закурила.

– Но все это продолжается уже очень давно, – спустя пару затяжек сказала Анна. – Мне кажется, она привыкла – то есть, хочу сказать, для нее это в порядке вещей. Катрин – как ребенок, родившийся под бомбежкой во время долгой войны и не имеющий представления, что такое мирная жизнь. И вечный бой, покой ей только снится… Нормальные люди давно бы уже разбежались. А эти, словно сиамские близнецы – и врозь смерть, и вместе погибель…

Анна стряхнула пепел и, не дождавшись ответа Антона, спросила:

– Я не права?

Антон неохотно кивнул, снова не проронив ни слова, и тогда она продолжила: – Знаешь, когда я только познакомилась с ними обоими, то подумала – какая красивая пара! Как они друг друга, должно быть, любят! Чуть позже, услышав в первый раз, как они скандалят, решила – ну, им недолго осталось быть вместе. И вот – четыре года минуло, а воз и ныне там…

– Да уж, – ответил Ланской, – находятся же любительницы пощекотать себе нервы… – он замолчал, осознав, что сболтнул лишнее. Но было поздно.

– Лю-би-тельни-цы? – раздельно произнесла Анна. – Как интересно. О ком это ты?

– Да так, – пробубнил Антон невнятно, но Анна дернула его за рукав:

– Ну-ка, ну-ка! С этого места поподробнее…

– Да была одна сто лет назад… Первая любовь Орлова. А может и вторая. Черт его разберет, может и третья. Ольга, если память мне не изменяет. Вернее, все ее звали Олечка. Олечка Вишнякова, нет… Вешнякова, точно! Катрин тебе не рассказывала?

– Нет, – ответила Анна. – Никогда не слышала этого имени.

– Видимо, для нее до сих пор болезненная тема, – заметил Ланской серьезно.

– Ей будет неприятно услышать это имя от тебя. Вернее – именно от тебя. Так что помалкивай.

– Ладно, – кивнула Анна. – Но неужели Катрин до сих пор к ней ревнует? Сколько лет прошло?

– Больше пятнадцати, – ответил Ланской, – и сейчас Олечка разве что воспоминание для него, не больше. Катрин слишком много места занимает в его никчемной жизни.

– Почему – никчемной? – удивилась Анна. – Он, в общем-то, преуспевает. На мой взгляд, он абсолютно благополучен. И она благополучна. Им бы еще научиться сосуществовать. Или разойтись, наконец…

– Никак невозможно, – улыбнулся он, – за эти годы он привык к ней, как к любимой вещи, которая в дырках, а выбросить – рука не поднимается.

– Твой цинизм отвратителен, – Анна возмутилась. – Как ты можешь так о ней говорить!

– Но это ж правда, Аннушка. Горькая, но правда. Ну, насчет дырок, может, это я и загнул, но в целом – все так и есть.

«Старая вещь! – с содроганием подумала Анна. – Вот этим все и кончается… Любовь, нежность – все кончается. И никто не виноват…»

– Анна, нельзя приказать себе пылать от страсти. Ты ведь знаешь это лучше, чем кто бы то ни было, я прав?

Она подняла на него прозрачные глаза. Глаза Жизели и Одетты… За этот взгляд можно было отдать весь мир.

– Я тебя порой не понимаю, но ты всегда оказываешься прав. Даже смешно…

Антон чуть сильнее сжал в руках руль, но она даже не заметила: «Смешно ей!».

В первый раз он увидел Анну на сцене в партии Китри. Перед ним явилась гордая, страстная, задорная красавица – совершеннейшая противоположность той, какой она впоследствии оказалась в жизни – сдержанной, старавшейся держаться в тени. Когда в первом акте она вылетела в короткой вариации с кастаньетами – зал замер, а минуту спустя взревел, многие даже поднялись с мест. Сидевший рядом Мигель, его давний друг, как-то по-особенному вздохнул и ошарашено выдавил из себя: «Н-да…».

Вот еще и Мигель!

– Кортес вернулся, – произнес Ланской. – Завтра тоже явится…

– Я думала, он никогда не вернется, – откликнулась Анна. – Сколько он отсутствовал? Год?

– Больше. Если не считать отпуска – помнишь, он приезжал на Рождество – его не было ровно полтора года. Я тоже думал, он останется там навсегда…

Там – это в Аргентине, где их другу предложили длительный контракт на весьма выгодных условиях. Мигель был специалистом по вину, а безупречное знание языка делало его незаменимым на сложных переговорах…

– Он привез тебе шаль, – сообщил Антон.

– Какой милый, – улыбнулась Анна. – Умеет сделать приятное.

– Пожалуй, даже слишком милый, – скривился Ланской.

Он тайно ревновал свою белокурую подругу к Мигелю, неравнодушному к изящным блондинкам, и иногда, то ли в шутку, то ли всерьез, пытавшегося приударить за Анной. И, по мнению Ланского, Анна могла бы поактивнее отвергать эти ухаживания.

Ланской перевел на нее напряженный взгляд, отвлекшись от дороги, еле видной за ветровым стеклом, по которому барабанил ливень.

– Значит, еще и Мигель, – констатировала Анна. – Превосходно. Шаль придется кстати для моего костюма. Я говорила тебе? Буду ставить танго. Вместе с Борей.

– С Борей… Ага, – ухмыльнулся Ланской. – Он будет ставить или танцевать?

– Ставить буду я сама. Я сама вижу, как надо. Не хочу, чтобы мне диктовали, что делать.

– А Борис в курсе? Или это ему такой вот сюрприз?..

– Не дождешься, – злорадно хихикнула она. – Боря как раз в курсе. Не скажу, что он в восторге от моей затеи…

– Равно как и я не в восторге. Опять дома тебя не будет сутками.

– Ну, я тебе не жена пока еще, – Анна отвернулась, – так что переживешь…

– Переживу, куда ж я денусь…

За этим разговором они, в итоге, доехали до гипермаркета и еще долго ходили по бесконечным рядам, из-за позднего вечера – почти пустым. Ланской прокручивал в голове их разговор, и что-то в нем ох как ему не нравилось, только он не мог понять – что. То ли рассуждения об отношениях Катрин с Орловым, изъеденных, как ржой, жгучей ревностью и непрощенными обидами, то ли упоминание о Мигеле Кортесе, персонаже исключительно неоднозначном в их уравновешенной жизни, то ли известие о новой идее Анны. Антон, конечно, гордился любимой, но вместе с тем прекрасно сознавал, что для нее он всегда – номер два, а номер один – Его Величество Танец. Мысли были грустны и тревожны, и хотелось поскорее добраться до дома, лечь в постель, обнять Анну – только в эти часы у Ланского появлялось хоть какое-то подобие уверенности, что она принадлежит ему…

Катрин проснулась от резкого звука, не сразу осознав, что именно ее разбудило. О том, который час, оставалось только догадываться, но июньская ночь коротка, и тьма вокруг еще не прореживалась белесым рассветом. Полуночный звонок не грозил неприятностями, лишь в фильмах и книгах сухой голос сообщает дурную весть или свистящий шепот шантажиста угрожает разоблачением. Но выплывая из омута сна, Катрин уже знала, чей голос услышит – ей предстояло либо очередное выяснение отношений, либо же – в лучшем случае – категоричное требование явиться в то или иное место. «Послать бы его куда подальше раз и навсегда», – с досадой подумала Катрин, но шальная мысль мелькнула и испарилась столь же стремительно, как и возникла. Итак, можно брать трубку… Ну естесссственно…

– Это я. Спишь?

– Сплю, – сонно прошептала Катрин.

– Уже не спишь.

Ну и наглость!

– Ну и наглость! – пробормотала она, в точности зная, что услышит в ответ. Например: «Да, я такой».

– Я такой, – согласился Орлов миролюбиво, – гадкий и противный. Чем занимаешься?

Убила бы! Так, взяла себя в руки!

– Любовью, разумеется, – промурлыкала она. – Чем еще я могу заниматься в это время суток. Тут два знойных…

– Не желаю слушать порно по телефону, – грубо прервал он ее. – Кому-нибудь другому расскажи!

– Если кто другой позвонит, то расскажу, – продолжала мурлыкать Катрин. Ее голос становился все более томным по мере того, как Катрин представляла себе – вот она отвешивает ему одну пощечину, затем вторую. А потом с наслаждением царапает его физиономию – бессовестную и самодовольную. Как, однако, славно…

– Эй, – услышала она, – ты и правда – чем там занимаешься?..

– Разговор с тобой, любимый, заводит почище секса, – сдерживая бешенство, процедила Катрин. – Чего тебе надобно?

– Да так, – последовал ленивый ответ, – хотел узнать, что новенького.

Катрин закусила губу, и тут фантазия завела ее совсем далеко – ее несносный любовник летел без парашюта с Эйфелевой башни. Каждый их разговор начинался с этих нелепых фраз. Спрашивается, что нового могло произойти за те двое суток, пока они не виделись – и каким чрезвычайно важным должно это быть, чтобы интересоваться им так поздно. Впрочем, только для Катрин ночь была глухой и кромешной, а для Орлова самое время завалиться в кабак, слопать стейк и выпить коньяку. На работе Орлов сидел допоздна, без перерыва на обед, в лучшем случае, ему удавалось хлебнуть кофе и съесть бутерброд, приготовленный милосердной секретаршей. Орлов был ночное животное – приходил на работу, когда за окном еще темно и уходил в одиннадцатом часу вечера. Впереди маячили язва и инфаркт, а пока час обеда наступал заполночь. Но есть в одиночестве он не любил, и поэтому главное, Катрин знала, впереди.

– Приезжай, я тут в кабаке завис, – услышала она и не удивилась.

– Ну и виси дальше. А мне лень. И вообще, я так поздно не ем.

– Это правильно, – ничуть не обиделся он.

Катрин понимала, спорить бессмысленно. Орлов любил повторять: «Женщина должна быть похожа на фарфоровую статуэтку, а не на статую Свободы».

– Я не похожа на статую Свободы! – возмутилась она заранее. – Что тебе надо? Говори быстрее!

– Ты не хочешь разговаривать?

– Я спать хочу, – промямлила Катрин жалобно. Ее боевой настрой куда-то улетучился.

– Тебе Ланской звонил? Он обещал тебе перезвонить.

Катрин мысленно чертыхнулась. Ночь на дворе, какие звонки! Для ее друга слова «хорошее воспитание» не пустой звук – в отличие от ее любовника.

– Завтра собираемся у него.

Катрин молча ждала продолжения. Зачем задавать вопросы – она и так получит ответы.

– Мы завтра собираемся у него, – повторил он таким тоном, словно это дело решенное, а Катрин никто и не спрашивает. А она лихорадочно соображала, кого она на сей раз забыла с чем-нибудь поздравить. Она хронически не могла запомнить дни рождения друзей. Исключение составлял сам Орлов. Его угораздило появиться на свет 8 марта, и такое мог забыть лишь человек с полной амнезией. В какой-то момент Катрин показалось, что она вот-вот схватит ускользающую мысль за хвост, но ей не хватило времени:

– Надеюсь, ты не забыла про его день рождения? – злорадно спросил Орлов. Итак, она забыла про день рождения Антона!

– Я не сомневался, – удовлетворенно заметил Орлов.

– Много работы… Совсем замоталась, – И это было правдой – в тот день Катрин провела три пары на курсах, два урока дома и, вдобавок, на столе лежали два срочных технических перевода из издательства. Но она знала – для Орлова это не аргументы.

– Угу, – промычал он недоверчиво, – много работы… Вся ты в этом, Катька – безответственный и черствый человек. Как бублик недельной свежести – с виду ничего, а есть невозможно.

Назревала неприятная дискуссия о ее черствости и отзывчивости Орлова. Лучше прикусить язычок и попробовать перевести их нервный разговор на мирные рельсы. Итак, народ собирается у Антона. Обычное дело. Почти все события в их компании, как правило, отмечались в просторной квартире Антона. По сути, в квартире его родителей, но они давно работали по контракту где-то на краю света, в жарких песках Аравийского полуострова. В связи с этим Антон и не подумал озаботиться покупкой собственного жилья – родовое гнездо его вполне устраивало.

– В пять заберешь меня от «Проспекта Мира», – потребовал Орлов.

А встретить ее по дороге, тем более, заехать за ней, хотя бы на такси, он не в состоянии! Она должна везти его на эту вечеринку? Катрин снова завелась. Который раз мирной беседы не получалось…

– Я не знаю, во сколько освобожусь, – отчеканила она злым голосом. – Наверно, сильно опоздаю.

– Ну, тогда приезжай прямо к Ланскому, – Орлову, казалось, было все равно.

– А что у тебя завтра?

Завтра у Катрин было – ничего. Но наглый тон Орлова взбесил ее, и она противоречила просто из злобного стремления поставить того на место. И в итоге – что она имеет из-за своего упрямства? Дорогу в одиночестве. Почему бы не сказать прямо – Орлов, хочу, чтобы ты заехал за мной! И все дела. И ведь заедет, никуда не денется…

– Возможно, я не смогу приехать, – храбро заявила Катрин. – У меня есть планы.

– Интересно, – его голос стал ледяным, – какие это у тебя планы?

– Что значит – какие? Другие. Может, у меня свидание.

– Ах, свидание… – протянул Орлов и повторил: – Интересно.

– Что тебе «интересно»? – она не смогла сдержаться и передразнила его.

– Интересно, какую дурную болезнь подцеплю я после твоего свидания? – услышала Катрин и задохнулась от гнева.

– Да как ты смеешь?! – завопила она. – Ты!..

– Как я смею – что? – сухо откликнулся он, тем не менее, довольный произведенным эффектом. – Как я смею возражать против того, что женщина, с которой я сплю, шляется по мужикам, как последняя…

Катрин не дала ему закончить.

– Как же ты мне надоел, Орлов, – выпалила она. – Меня тошнит от тебя и…

– Тебя – от меня – тошнит? – произнес он бесцветным голосом.

– Тошнит! Тошнит! – продолжала Катрин упрямо.

– Ну что же, – равнодушно бросил Орлов. – Наверно, тебе пора спать. Пока.

– Пока, – каменным голосом произнесла Катрин и повесила трубку. Первая.

Ну и чего добилась? Идиотка несчастная. Расстроенная Катрин долго не могла заснуть. Каждый раз одно и то же. Желая выбраться из-под жесткого диктата, она оказывается «на грани фола», когда кажется, что и без того хлипкие отношения грозят оборваться окончательно. Мама права – надо бросить этого невозможного человека и жить собственной жизнью. Выйти замуж, завести детей. Кандидатуру можно обдумать на досуге.

Но сама мысль о том, что Орлов исчезнет из ее жизни – пусть ревнивый, пусть такой неласковый – пугала Катрин до колик. Начиная копаться в себе и в их с Орловым отношениях, она не находила практически ни одной причины «за», чтобы оставаться вместе. Жить с ним оказалось невозможно, единственная попытка семь лет назад кончилась катастрофой. Он изводил ее подозрительностью – она и шага не могла ступить без его контроля. Однажды они скандалили всю ночь – по пустяковому поводу, когда в отсутствие Катрин той позвонил Мигель и нарвался на Орлова. В отчаянии Катрин грохнула об пол дорогую хрустальную вазу, а наутро, когда он, уже успокоившись, ушел на работу, сложила его вещи и собственноручно отвезла их к нему домой. Вернувшись, вздохнула с облегчением, а потом ночь напролет рыдала, поняв, что рядом его нет и, наверно, никогда не будет…

Но они снова оказались в одной постели – кстати, довольно быстро, и месяца не прошло. Как это случилось – не мог вспомнить ни он, ни она. Друзья и знакомые ужаснулись, потом посмеялись, потом стали пожимать плечами и воздерживаться от комментариев… Все это длилось пятнадцать лет, и конца не было видно, да никто его, в общем, и не хотел, этого конца. Ни она, ни Орлов.

«Наверно я не создана для семейной жизни. Что в ней хорошего? Себе не принадлежишь, вечно перед кем-то отчитываешься, а уж если рядом такое чудовище, как Орлов, то вообще можно повеситься». Но, тем не менее, иногда ее пугала собственная завороженность этим человеком. Прекрасно отдавая себе отчет, что есть «герой ее романа», она не смела сказать ему «нет».

«Конечно, он гад, – говорила она себе. – Но проблема не только в нем. Даже прежде всего – не в нем. Когда тебя гладят против шерсти, выпускаешь когти. А потом забываешь втянуть их обратно. Так и клацаешь по паркету. А кончается все слезами в подушку. И не говори, будто не подозревала, что он собой представляет. Вспомни слова твоей бывшей подруги Олечки Вешняковой. Она же предупреждала, помнишь?»

Подмосковье, поселок Мамонтовка, март 1995 года

Тогда ее еще звали Катей Астаховой. Ей было всего семнадцать, и она училась на первом курсе. В начале марта, поругавшись с матерью из-за какой-то ерунды, она в одиночестве поселилась на даче, в плохо протапливаемом доме, в котором можно было жить разве что летом. И именно туда она неосторожно пригласила Олечку Вешнякову, и та заявилась с толпой незнакомого народа отмечать международный женский день.

Катя страшно мерзла, кутаясь сразу во все теплые вещи, которые у нее с собой были. Натянув на себя три свитера, а поверх еще и обмотавшись парой теплых платков, она недовольно следила за веселой толпой, неумолимо расползавшейся по ее дому. Вешнякова, девица бесцеремонная, но незлая и по-своему интересная, училась с Катей в одной группе. Дочка высокопоставленного дипломата, Олечка Вешнякова, не пройдя по конкурсу в МГИМО, не сдавая экзаменов, каким-то образом оказалась на филфаке МГУ. Среди однокурсников Олечка выглядела, как экзотическая птица в среднерусском лесу.

Кляня себя за неосторожное приглашение – и дернул же ее черт дать Олечке свой адрес – Катя с раздражением наблюдала, как шумная компания, с хохотом выгружает еду и выпивку.

Привычный порядок на кухне был беспардонно нарушен. Кто-то лез в буфет за посудой, кто-то, не спрашивая разрешения, закурил и, в общем-то, все они, человек десять, вели себя так, словно ее, Кати Астаховой, в помещении не было. Словно она – пустое место. Хотя это именно то, чего ей в ту минуту хотелось больше всего – стать пустым местом – сбежать от них подальше.

Раздался грохот – уронили гору из трех кастрюль, поставленных одна в другую, и сразу за грохотом – радостное ржание. Ерунда какая-то… Зачем ей нужны эти чужие люди, да еще в таком количестве…

– Ты здесь живешь? – услышала она неторопливый голос, как ей показалось, с легким акцентом. На самом деле присутствовал не акцент, а лишь какая-то аура акцента. – Ты кто?

– Сосулька, – проворчала она, едва взглянув на спрашивавшего, – или, по крайней мере, скоро в нее превращусь. Печка совершенно не греет.

– Ты замерзла? – спросил он и быстро стянул с себя куртку. – Надень.

Катя опешила настолько, что послушно сунула руки в зеленый пуховик, потрясающе легкий и красивый. Затем она подняла взгляд на хозяина пуховика и натолкнулась на темно-серые глаза, смотревшие на нее с удивлением и восторгом.

«Что ты испытала тогда, – спросила себя Катрин, – вспомни: казалось, тебя лягнули в солнечное сплетение – так сбилось дыхание». Она куталась в его куртку, а он все глубже и глубже тонул в ее бархатных глазах, оглохнув и не воспринимая ничего вокруг.

– А у меня сегодня день рождения, – заявил владелец куртки.

Катя недоверчиво подняла бровь:

– Серьезно?

– Вполне. Я – подарок на женский день.

– И сколько подарку стукнуло?

– Девятнадцать. Совсем старик уже.

– Ну и что ты здесь стоишь? – голос Олечки пробился откуда-то издалека. – Андрей!

– Да? – он словно очнулся. – Что?

Олечка сделала вид, будто не заметила, что куртка ее парня переместилась на плечи однокурсницы, однако бровки нахмурила и прижалась к нему всем телом. Она явно решила взять ситуацию под контроль.

– Это Орлов. Личность замечательная во всех отношениях. Единственный недостаток – он совершенно несносен.

Олечка по-хозяйски схватила парня за руку, попросту повиснув на нем. Он не отстранил ее, но вел себя так, словно ее и не было рядом.

– Андрей, – протягивая Кате свободную руку, парень смотрел на нее испытующе, словно оценивал.

– Катя, – ее ладонь предательски дрогнула. Так это и есть знаменитый Андрей Орлов, о котором Вешнякова прожужжала ей уши. «Я люблю его, – мелькнула бредовая мысль, – что ж мне делать теперь, я люблю его!». Ей следовало добавить: «Помоги мне, Боже!!!» Если б она только знала!

«Если б я знала, – прошептала она сонно. – А что бы это изменило?»

Ничего бы это не изменило…

– Привет, красотка, – Еще один юноша, крепкий, с правильными чертами лица и обаятельной улыбкой появился возле них. Светлая прядь волос падала на чистый лоб. – Я – Антон».

Ланской часто и с удовольствием вспоминал момент их знакомства. «Слушай, – хохотал он, – ты хоть что-нибудь соображала тогда?! Вид у тебя был совершенно отсутствующий. Я сначала подумал – обколотая или, как минимум, обкурилась. Потом сообразил: она же в Орлова втрескалась по „самое не могу“». «И когда ж ты это сообразил?» – мрачно спрашивала его Катрин. «Да через минуту. И не я один». Именно так. Не он один – Олечка приволокла на дачу всю компанию – но Катрин не помнила никого, кроме Орлова и смутно – Антона.

– Катя, – машинально протянула она руку. – Привет.

– Тебе это имя не подходит, – объявил Ланской, с удовольствием ее разглядывая. – Я буду звать тебя Катрин.

Ей показалось или действительно по лицу Орлова пробежала тень? Он сдвинул к переносице темные брови и стал смотреть на нее еще пристальнее.

– Катрин? – ревниво переспросила Олечка. – Почему, собственно, Катрин, а не Кэт, не Кэти или как-нибудь еще?

– Катрин, – повторил Ланской настойчиво. – Я человек франкоязычный. Слушай, где я тебя видел?

Как выяснилось позже, он учился на юрфаке МГУ, в том же гуманитарном корпусе, этажом выше и курсом старше, и потом они часто обедали вместе в студенческой столовой. Имя Катрин прилипло к ней с той, первой встречи. Так она обзавелась новым именем, новым другом и новой проблемой на долгие годы…

– Я позвоню тебе, – сказал Орлов в тот день на прощанье. Шумные гости собирали манатки, один за другим вываливаясь за порог и рассаживаясь по трем машинам. Олечка давно сидела за рулем одной из них и нетерпеливо бибикала, а он все стоял у двери, держа Катю за руку.

– Здесь нет телефона, – прошептала она в отчаянии. Мобильники были редкостью – и роскошью…

– Тогда я приеду, – тон Орлова не допускал возражений.

Он действительно приехал через пару дней, поздно вечером, когда она уже легла спать. Ввалился в дом, промерзший до костей, так как ему пришлось идти от станции пешком, и он заблудился, и часа два бродил по поселку, стучась в пустые дачи. Она отпаивала его горячим чаем с черносмородиновым вареньем и с замиранием сердца думала о том, что будет, когда он согреется.

Когда же он согрелся, она постелила ему внизу, а сама побрела на второй этаж – она не могла себе представить, как просто постелет им вместе – у нее никогда еще не было мужчины. Она долго ворочалась у себя наверху, пока наконец не забылась тревожным, неглубоким сном. Сколько прошло времени? Катя проснулась от того, что он рядом, его руки обнимают ее, а губы ищут ее губы и с удивлением осознала, как отвечает ему, обнимает его, целует его, впускает его в себя…

А когда Катя вернулась в Москву, они стали встречаться почти каждый день и вскоре не мыслили жизни друг без друга. Все продолжалось замечательно целый год – до первой ссоры. Узнав, что она едет работать в Испанию, да еще по наводке Мигеля, Орлов устроил грандиозный скандал, а после ее возвращения не разговаривал с ней целый месяц.

«И все же – как сложилась бы моя жизнь, скажи я тогда „не приезжай“? – спросила себя Катрин. – Он все равно бы приехал. Орлов всегда поступает так, как считает нужным» – последнее, о чем она успела подумать, перед тем, как провалиться в сон. Начинало светать.

12 июня 2010 года, Москва, 24°C

Сергей сделал последнюю запись в историю болезни и, потягиваясь, откинулся на спинку стула. Стоило Булгакову закрыть глаза, как он начинал проваливаться в сон. Нескончаемое суточное дежурство. Пять пулевых ранений, шесть черепно-мозговых травм в пьяных драках. Потоки крови, пролившиеся сегодня в приемном отделении Склифа, наводили на мысль о Риме эпохи Нерона и Калигулы. Хотя, какой, к черту, Рим? Ночь с пятницы на субботу всегда самая тяжелая, а с учетом грядущего праздника – ничего удивительного, что народ пошел в отрыв…

– Сергей Ростиславович, кофе хотите? – голос медсестры Алены вырвал его из полудремы. – Вода закипела.

– Спасибо, хочу, – зевнул Сергей. – И покрепче.

– Тоже засыпаете, – с пониманием откликнулась Алена. – Какое тяжелое дежурство! Я прямо с ног падаю. Скорее бы восемь, поеду домой, завалюсь спать.

– Хорошо бы, – мечтательно произнес Булгаков. – Но облом… у друга сегодня пьянка по случаю дня рождения. И поспать мне светит от силы часов пять – не больше.

– День рождения? И сколько ему?

– Сколько? – Сергей задумался лишь на мгновение: – Тридцать четыре. Ну да, правильно… Он моложе меня на три… нет, на четыре года.

– А что вы ему подарите? – поинтересовалась Алена как бы между прочим.

– Тьфу, черт, – в сердцах сказал Сергей. – Я и забыл. Вот еще за подарком ехать. Плакал мой сон…

«Подарю-ка я Ланскому, – пришло ему в голову, – тот шикарный французский галстук, ему он будет кстати, не то что мне… Для него костюм – униформа, а я в последний раз костюм надевал, дай бог памяти… На чью-то свадьбу? Ах да, еще на конференцию… На кой он мне сдался, этот галстук… Как принес из магазина, так нераспакованный и валяется. Куплю бутылку хорошего коньяка и Анне – цветы». Тут его взгляд остановился на Алене – хорошенькой, рыженькой, с россыпью мелких конопушек на курносом личике. Его осенило.

– Алена, – выпалил он практически непроизвольно. – А у тебя какие планы на вечер?

В ее зеленых глазах зажегся вопрос, а на щеках – румянец.

– Не знаю, – пролепетала она.

– Хочешь пойти со мной?

– Ой, – смутилась девушка. – Неудобно как-то…

– Ерунда, – отмахнулся Сергей. – Это просто вечеринка.

– Неудобно, – повторила девушка. – Одна в мужской компании…

– Какие глупости, – удивился Сергей. – Кто говорит про мужскую компанию? Ланской, можно сказать, почти женат, они с Анной живут вместе давно, да и еще есть одна парочка… – он поморщился. – Так что присутствие как минимум двух дам я гарантирую… если, конечно, тебе это так важно.

– Ну, если вы считаете, что это удобно…

И чего ломается? Ведь все равно поедет, он в этом не сомневался ни минуты. Надо сказать, Сергей Булгаков, один из ведущих хирургов отделения неотложной нейрохирургии Склифа, придерживался весьма невысокого мнения о женщинах вообще и медсестрах в частности. «Покажите мне женщину умную и верную, и клянусь, я женюсь на ней!» Никто не показывал Булгакову такой женщины, и его женитьба откладывалась на неопределенный срок, но не заметить влюбленность девушки он не мог никак. Алена совсем недавно работала в отделении, и угораздило же ее втрескаться в Булгакова… Она застыла с открытым ртом, впервые увидев его высокую, под два метра, фигуру с мощным разворотом плеч. Юная медсестра не могла отвести взгляда от его чеканного римского профиля и веселых васильковых глаз. Когда он смеялся, то морщил чуть широковатый в переносице нос и ерошил светлые волосы.

Способные соображать пациентки в его присутствии становились сразу же томными и кокетливыми, даже если из них хлестала кровь. Когда Булгаков появлялся в приемном покое, дамы замолкали – как медперсонал, так и пациентки. Надо отдать ему должное, Сергей Булгаков не оставался безучастным к такому вниманию. Любая хорошенькая мордашка могла рассчитывать на его благосклонность, но другой вопрос – что за этим следовало. А следовал равнодушный поцелуй на прощание и фраза типа «Пока, детка, я позвоню как-нибудь». Понятно, он не звонил.

– Сергей Ростиславович, – в ординаторскую заглянула вторая медсестра, – там девочку привезли, под машину попала. Травма черепа. На экзамен шла, наверное. В сумке конспекты…

– Где она? – спросил Сергей, нехотя поднимаясь со стула, и залпом допивая остывший кофе.

– Во второй операционной… Снимок мы сделали.

– Честно говоря, я надеялся, на сегодня все… – устало пробормотал он.

– Теперь уж точно все, – утешила его Алена, – без пяти восемь…

…– Объявляется посадка на рейс 411 Аэрофлота «Москва-Рига», – ему показалось, чувственный голос раздался прямо над ухом, заглушив музыку. Бар был почти пуст. Звучало страстное танго в исполнении Грейс Джонс – воспоминание о роковой и порочной любви. «Tu cherches quoi? À rencontrer la mort?[4]» Молодой мужчина, лет тридцати пяти, потягивал коньяк, наблюдая за сидящей перед ним девушкой.

– Почему ты молчишь? – спросил он.

– Потому что меня раздражает выражение твоего лица, – ответила девушка, но в ее голосе звучало не раздражение, а скорее, недоумение и печаль. Девушка была невысокая, худенькая, с темно-золотистой гривой волос. Чуть косящие зеленовато-карие глаза придавали ее взгляду выражение диковатой отрешенности.

– Мне жаль, что ты едешь без меня, Лисик, – сказал он, накрывая ладонью ее пальчики, унизанные множеством тонких серебряных колец.

Девушка неторопливо сделала глоток дайкири – крепкого коктейля с ромом.

– Я предлагала тебе ехать со мной. Ты отказался. Но я не смогу поехать в другое время. Я так давно мечтала побывать у друзей в Майори.

– Сейчас – никак, – с искренним сожалением покачал головой ее визави. – У меня работа.

– Это я уже слышала, – уронила она, вставая. – Объявили мой рейс, пойдем.

– Послушай, – в глазах мужчины светились нежность и грусть. – Я не хочу, чтобы ты уезжала. Как я тут без тебя?..

Девушка, которую он назвал Лисик, снова опустилась на стул, не выпуская из рук небольшого кожаного рюкзака. Ей показалось на пару секунд – сейчас он скажет те самые важные слова. Но мужчина молчал, покачивая в руке круглый бокал, в котором плескались остатки коньяка. Он продолжал молчать, когда повторно объявили посадку на ее рейс. Наконец она поняла, что ждать – пустая трата времени.

– Ты идешь? – спросила девушка, снова поднимаясь.

– Да, иду, – ответил он, забирая у нее рюкзачок и внушительный этюдник.

Они покинули бар и направились к паспортному контролю. Она шла, и ее сандалии под длинной юбкой щелкали по гранитному полу. Каждый подыскивал слова прощания, которые не оставили бы в душе тоскливого осадка. Их отношения длились два года и оба ценили привязанность, возникшую между ними. Но была ли это только привязанность или уже что-то большее – не знали ни он, ни она. Это была их первая разлука, и оба остро чувствовали, как трудно дается им расставание.

Тут девушка повернулась к своему спутнику. Она была действительно маленькая, и ее макушка едва доходила до его груди.

– Милый, – Слезы были готовы брызнуть из ее глаз, – я не поеду без тебя. Я сейчас сдам билет. Ты действительно не хочешь, чтобы я уезжала?

Его взгляд мгновенно потеплел и на губах мелькнула улыбка.

– Я действительно не хочу разлучаться с тобой, милая, – ответил он. – И мне важно, что ты сейчас сказала. Правда, важно. Поезжай, – он склонился к ней и коснулся поцелуем ее губ. – Поезжай, и ни о чем не думай. Хорошо отдохни, но поосторожнее с латышами. Я имею в виду мужчин. Боюсь, ты не устоишь.

Девушка с облегчением рассмеялась.

– У меня есть мужчина. Так что можешь быть спокоен.

– Я буду ждать тебя, Лисик, – улыбнулся он в ответ, и снова поцеловал ее. И на этот раз это был поцелуй прощания. После него следует лишь последний взмах рукой. Что она и сделала.

Катрин с трудом заставила себя подняться в десять, совершенно разбитая после ночного разговора. Но переводы могли потребовать скоро, и дальше откладывать было невозможно. Наскоро позавтракав, она села за компьютер в компании литровой кружки кофе и, испытывая тошноту от технической терминологии, в которой ничего не смыслила, к двум часам все же перевела пять страниц текста – характеристики электронасосов.

Около четырех заглянула мать. С утра Галина Васильевна, большая любительница распродаж, бегала по магазинам – на дворе стоял июнь, и почти во всех магазинах появились соблазнительные скидки – устоять было трудно. Катрин критически окинула взглядом ворох пакетов из недешевых бутиков.

– Ты не хочешь хотя бы в выходные отдохнуть? – беззлобно проворчала мать.

– Хочу, – кивнула дочь. – Но не могу. Мне скоро перевод сдавать. Я и так со своей ленью дотянула до последнего.

– А к Антону поедешь? – с утра Катрин успела поныть ей в трубку по поводу ночного звонка Орлова, и Галина Васильевна была в курсе ее сомнений. – Или решила покапризничать?

– Не знаю, – искренне ответила Катрин, и помрачнела от ее вопроса еще больше, чем от технических характеристик электронасосов.

– Ну смотри, – Галина Васильевна прошла на кухню и оттуда крикнула: – Я сварю кофе – будешь?

– Буду, – обрадовалась Катрин. – Кофе – то, что нужно, а то от этой растворимой бурды мутит. А самой варить – лень.

Тяжко вздохнув, Катрин открыла словарь синонимов и стала искать подходящее по смыслу слово, обозначающее то ли падение напряжения, то ли повышение давления… Листая словарь, она слушала, как на кухне надрывается оставленный там мобильник. Наконец, мать принесла телефон в комнату. Глянув на экран, бросила: «Это Анна».

И кинула мобильник на диван. Катрин взяла трубку.

– Работаешь? – услышала она ехидный голос подруги.

– Угу, – буркнула Катрин.

– Ты сама себя на каторгу сослала? А смысл? Медаль тебе все равно не дадут.

– Не дадут, – вздохнув, ответила Катрин. – И, что самое обидное, даже спасибо никто не скажет. Зато – вдруг денег дадут? Мне медали не надо.

– А к нам во сколько приедешь? Мне бы помощь не помешала, знаешь ли…

– Извини, – произнесла Катрин после короткого размышления. – Но скоро меня не жди. Приеду часам к семи, не раньше. Я сегодня Орлова воспитываю. Совсем, знаешь, от рук отбился.

– Понятно, – хмыкнула Анна. – Дело полезное, но совершенно безнадежное.

– Ты полагаешь?

– Ну, рискни. Хотя, как известно, благими намерениями вымощен путь в ад.

Катрин с досадой поморщилась. Надо же – у Анны, оказывается, тоже есть по этому поводу особое мнение…

– Насчет ада – поподробнее. Может, объяснишь, что ты имеешь в виду?

Анна рассмеялась.

– Да, сейчас объясню. Делать мне больше нечего – воду в ступе толочь.

– Вот так всегда, – заныла Катрин. – Любишь ты озадачить, танцорка несчастная…

– В данный момент – я не танцорка, а кухарка. Вся готовка на мне. Антон сказал, вернется к пяти. Там и народ начнет подходить. Ладно, до вечера…

– До вечера, – Катрин нажала отбой, одновременно кликнула на «сохранить», и отправилась в ванную. Электронасосы электронасосами, но в данный момент задача номер один – выглядеть безупречно. Сногсшибательно. В полном смысле этого слова.

Раздвинув дверцы бездонного шкафа, Катрин лениво копалась в нем – никакого вдохновения. И чего бы надеть – чтобы у Орлова дыханье перехватило? Хотя какая разница – он все равно не заметит, в чем она. Хоть голая иди. А может и заметит, но ничего не скажет – Орлов хвалить ее внешность не любил или не хотел, а может и то, и другое вместе. «Какого черта, – возмутилась про себя Катрин, – словно кроме Орлова, там больше никого не будет. Взять хоть Мигеля – вот уж кто не поскупится на пламенный взгляд и изысканный комплимент! Хотя иногда не по себе делается от его дерзости. Или Булгаков – красив, как бог, и я ему нравлюсь. Или когда-то нравилась. А Орлов бесится, вот уж собака на сене… сам не ам и другому не дам»

Размышляя таким образом, Катрин вытащила на свет первое, что попалось ей под руку – жемчужно-серое шелковое платье до колен, с глубоким треугольным вырезом. Платье подарила ей мама на последнее Рождество – они бегали с ней по магазинам после Нового года, и в роскошном бутике Катрин затормозила у манекена, облаченного в это самое платье, застыв, как лотова жена и потеряв дар речи. Галина Васильевна, не заметив, что Катрин безнадежно отстала, ушла вперед, а когда обнаружила, что разговаривает с пустотой, обернулась. Нашла взглядом Катрин и возвратилась к ней.

– Что? – спросила она дочь, подойдя, но та ей не ответила, а только перевела дыхание и ткнула пальцем в манекен.

– Ах, какое чудо! – Галина Васильевна любила красивые вещи и мгновенно оценила волшебное платье. – Купи себе – оно словно для тебя сделано.

– Угу, – мрачно кивнула Катрин. – Сделать-то его для меня сделали, только насчет цены посоветоваться забыли, – она кивнула на табличку рядом с манекеном, словно тот – ценный музейный экспонат. На табличке была обозначена цена, сопоставимая со средней зарплатой по Москве – за полгода.

– Ничего себе, – охнула Галина Васильевна.

– А я что говорю… – простонала Катрин.

Они постояли около манекена еще минуты три, после чего Галина Васильевна втолкнула упирающуюся дочь в кабинку с бархатной портьерой и заставила ее примерять платье, приведя обнадеживающий довод: – Может оно тебе не подойдет, тогда и страдать нечего!

Но платье, снятое с манекена, село на Катрин словно вторая кожа, как будто она родилась в нем. Идеальное в своей простоте – скромный кусок жемчужного шелка – платье приняло ее в объятия нежным любовником. Прямые плечи, высокая грудь и тонкие щиколотки молодой женщины были словно созданы для него. Галина Васильевна одобрительно оглядела дочь, не скрывая гордости.

– Мам, я не могу, – прошептала Катрин. – А что потом? Зубы на полку?

Тем временем Галина Васильевна достала из сумки карту и решительно двинулась к длинноногой продавщице, приказав той: – Выписывайте!

– Мама, – завопила Катрин. – Ты сошла с ума!

– Мне заплатили перед Новым годом за работу в МЧС, – заявила Галина Васильевна. – Признаюсь, внушительную сумму. Могу я подарить единственной дочери платье на Рождество?..

Через несколько минут продавщица вручила Катрин красивый пакет с платьем, завернутым в тонкую бумагу. Все еще не веря, что она таки стала его счастливой обладательницей, Катрин заглянула в пакет и, убедившись, что вожделенное платье там, в восторге повисла у матери на шее. С тех пор прошло несколько месяцев, а оно все висело в шкафу в ожидании звездного часа. И вот – кажется, дождалось…

Надев белье и подколов длинные, ниже пояса, густые темно-каштановые волосы, она присела к трюмо. Итак, что бы ей нарисовать? Немного коричневых теней на веки, тушь на ресницы, но без подводки, чтоб не выглядеть вульгарной. Хорошо, что кожа у нее белая, чистая, не нуждается в тональном креме. Немного пудры, совсем чуть-чуть, чтобы нос не блестел. Черты Катрин строгий критик назвал бы скорее классическими, чем красивыми – высокие скулы, чуть длинноватый, но идеальной формы нос. Блеск темно-карих глаз гасился стрельчатыми ресницами.

Она с удовольствием окунулась в прохладу шелкового платья, стянула с полки бледно-розовый, шелковый же палантин. Обмотала длинное жемчужное колье вокруг узкого запястья. Получился довольно-таки массивный браслет. Теперь волосы. Может, распустить? Катрин вынула шпильки, придерживавшие ее шевелюру, пока она одевалась, и длинные пряди упали ей на спину. Нет, пожалуй, это уже слишком…

И она собрала тяжелую массу в низкий узел над самой шеей. Туфли на высокой шпильке, Serge Noire[5] в качестве заключительного аккорда. Все костры средневековья в этом загадочном аромате… Повертелась у зеркала и осталась довольна. Мать перед уходом заглянула в комнату, одобрительно покивала и испарилась со всеми пакетами и пакетищами…

Мобильник призвал ее голосом Милен Фармер «Fuck them all». Очень вовремя и очень актуально…

– Катрин?

– Серж? – откликнулась она.

– Тебе извозчик не нужен? Или ты сама поедешь? Или за тобой Орлов заедет?

«Ой, как кстати!» – мелькнуло в голове Катрин.

Булгаков работал под началом ее матери – заведующей отделением Склифа. Галина Васильевна не возражала бы заполучить его в качестве зятя. Но Катрин и Сергей оставались всего лишь хорошими друзьями. По мнению Катрин, Булгаков вел себя отвратительно по отношению ко всем женщинам, с которыми заводил романы, и ни одну она не видела более двух раз. А когда она спрашивала Сергея про кого-либо из них, он лишь рассеянно откликался: «О ком это ты?». Сам Булгаков прекрасно сознавал, что в тот момент, когда он совершит хоть одно двусмысленное телодвижение в сторону Катрин, и она расценит его не как дружеское, их теплым отношениям придет конец.

– Мне как раз нужен извозчик, – с благодарностью произнесла Катрин и начала сбивчиво объяснять. – У меня шпильки высокие, в метро точно в дырку какую-нибудь провалюсь, за рулем каблук сломаю, а такси вызывать лень…

– Все с вами ясно, леди, – проговорил Булгаков насмешливо. – Короче, во сколько за тобой заехать?

– Полседьмого. И зайди, ладно, чтобы мне на улице не стоять, а то ты знаешь, я в таком виде, – тут она прикусила язык.

– Да ты что там, голая собралась ехать? – радостно заурчал Булгаков в трубку.

– Ага, размечтался, – фыркнула она, и на этом их разговор завершился.

…– Послушай, – говорил Булгаков, пока они спускались в лифте, – у меня в машине барышня сидит. Уж будь с ней поприветливее, а то она какая-то испуганная.

Катрин чуть не взвыла от досады.

– Я ее знаю?

– Нет. Это медсестра из нашего отделения.

– Серж, ты докатился – соблазняешь средний медперсонал, – ехидно хихикнула Катрин, дабы скрыть разочарование. До этого она предвкушала, как взбесится Орлов, когда она появится у Ланского под руку с Сержем. Ее ревнивый любовник кривился, замечая вовсе не дружеские взгляды Булгакова, обращенные к Катрин. Грех не воспользоваться возможностью прищемить ему хвост. Увы! Все ее планы рухнули из-за какой-то медсестры, невесть откуда нарисовавшейся на горизонте.

Сергей тем временем наблюдал за лицом Катрин, как на экране отразившем всю гамму обуревавших ее чувств. Он ни на секунду не обманывался насчет ее отношения к нему. «Бабы! – презрительно подумал он. – Даже лучшие из них – хитрые и расчетливые стервы!».

– Да, в таком виде на улице лучше не стоять и такси лучше не ловить, – Булгаков старался оторвать жадные глаза от глубокого выреза ее платья.

– Что-то не так? – вскинула она голову.

– Все не так, – дернулся он. – Ты вся – одна сплошная провокация.

Катрин подняла бровь и грустно усмехнулась.

– Будет мне сегодня за мою провокацию, – тихо обронила она. Выходя из лифта, Сергей пропустил Катрин чуть вперед, специально, чтобы исподволь полюбоваться на крутой изгиб, которым ее тонкая талия перетекала в бедра.

Катрин недовольно скользнула взглядом по смущенной рыженькой девушке. Но после того, как Булгаков, не колеблясь ни мгновения, пересадил ту на заднее сиденье, снисходительно ей кивнула. Н-да, как некстати… Интересно, как объяснил Булгаков новой пассии его отношения с ней, Катрин? «Сейчас мы заедем за женщиной, которая мне нравится»? Или – «Я только заберу тут одну – она живет с моим другом уже черт знает сколько лет и на потеху всей компании они все никак не могут расстаться»? Тоже ничего. Катрин мельком глянула в зеркало дальнего вида – на симпатичном личике, усыпанном веснушками, было ясно написано отчаяние.

«Почему меня должно это занимать? – спрашивала себя Катрин. – Она не моя проблема, а Булгакова. Девочку жалко, милая девочка… А собственно, что мне ее жалеть, сама виновата!», – с неожиданным раздражением подумала она. Булгаков молча вел машину. Он бы с радостью поболтал с Катрин, но мешала рыжая за спиной. Нечего посвящать ее во внутренние дела королевства…

Так, в гробовой тишине, они доехали до дома Ланского.

Этот дом построили в начале восьмидесятых, для государственной элиты в одном из самых престижных в то время районов Москвы – в начале Олимпийского проспекта. Ланские занимали отличную пятикомнатную квартиру на втором этаже. Кроме них на площадке жила только одна семья – дипломата высокого ранга.

Отец Антона – именитый ученый-нефтяник – вечно пропадал с женой то в Сибири, то за полярным кругом, то в далеких восточных странах. Антона воспитывала бабушка. Она умерла, когда тот учился в университете. Родители продолжали жить за границей, а их просторная квартира превратилась в пристанище для друзей Ланского в трудные моменты жизни.

Дверь прибывшим открыла Анна. Как всегда, вся в черном, она, однако, закуталась в огромную испанскую шаль алого шелка с длинными полуметровыми кистями. Но, против обыкновения, Анна не улыбалась гостям.

Пропустив в квартиру Сергея с Аленой, бесцеремонно оттеснила Катрин на лестничную клетку, к лифту.

– Подожди-ка! На пару слов! – с трудом разыскав под шалью карман на брючках, она достала пачку сигарет и закурила.

– Что случилось? – испугалась Катрин.

– Катрин, – Анна запустила руку в водопад светлых распущенных волос. – Ты что, опять с Орловым поругалась?

– С чего ты взяла? – удивилась Катрин, но потом растерянно кивнула:

– Ну да… поругалась… сегодня ночью. – И продолжила мямлить:

– Представляешь, позвонил заполночь, я уже спала. Нес какую-то чушь…

– Катрин! – Анна не могла сдержать досады на подругу. – Он, конечно, свинья, но ты тоже хороша! Когда-нибудь научишься держать себя в руках?

Представляешь, он снял ее где-то на улице!

– Что? – пробормотала Катрин. – Кого снял?

– Твой Орлов приволок какую-то девицу.

– Нет! – Катрин не поверила. – Не может быть!

– К сожалению, может, – отрезала Анна. – Достукалась!

Несколько мгновений Катрин молчала, и лицо ее теряло краски. – За что?.. – наконец прошептала она. – За что он со мной так?

– Катрин! – Анна тряхнула ее за плечо. – Очнись! Какая разница теперь – за что?

К горлу Катрин подступили жгучие слезы, она ощутила себя смешной, несчастной и никому не нужной. Не ответив Анне, ринулась к лифту.

– Куда? – схватила ее за руку Анна.

– Мне лучше уйти. Не хочу быть посмешищем.

– Глупости. Ты роскошно выглядишь. Он забудет об этой девице, как только тебя увидит. Хотя он, по-моему, уже про нее забыл. Она сидит грустная и в полном одиночестве, а Орлов курит на лоджии. По-моему, тебя ждет. Скушно ему, гаду…

– Сил моих больше нет, – заскулила Катрин.

– Кончай ныть. Ну привел и привел. Мало ты от него пакостей видела – в первый раз, что ли? Сигарету хочешь?

Катрин сжала кулаки так, словно Орлов стоял рядом, и она могла вот сейчас прямо съездить ему по морде.

– Я сдохнуть хочу, Анька!

– Катрин, какая же ты идиотка. Это удивительно, что он тебя так любит.

Катрин истерически расхохоталась.

– Любит! Любит! – убеждала ее Анна.

– Ну, может, и любит! Но словно ненавидит меня за это! Пошел он к черту с его любовью!

– Пожалуй, тебя можно впускать – по крайней мере, не разревешься. Ланской мог бы выставить его вон – только что это изменило бы?

Катрин горестно закатила глаза.

– Ничего, ровным счетом, он бы притащил ее ко мне домой, я думаю…

Анна натянуто рассмеялась: «Пожалуй, у него наглости хватит!».

Катрин спросила с кислым выражением лица:

– Она красивая? Наверняка блондинка.

– Красивая, – ответила Анна, – и даже очень. И она блондинка, правда, крашеная.

– А ты натуральная? – поинтересовалась Катрин желчно.

– Ну, подруга, вперед, в бой, – с облегчением выдохнула Анна. – Ты готова.

– Я знаю эту прелестную женщину? – вдруг услышали они веселый голос и обернулись. Перед ними стоял Мигель Кортес де Сильва.

Шикарное имя ему досталось от деда, в детстве вывезенного в Советский Союз и оставшегося здесь навсегда. Связанным с секретным производством, отцу и матери не удалось вернуться в Испанию после объявленной Франко амнистии, но Мигель однажды отправился на историческую родину. Но, не прошло и пары лет, как он, удивив всех, вернулся обратно. Когда же на вечеринке, устроенной в честь его приезда Антоном, кто-то из друзей поинтересовались причиной столь скорого возвращения, выражение лица Мигеля стало таким, что остальные уже не приставали к нему с расспросами.

Антон, однако, высказал предположение, весьма правдоподобное: Кортес, самолюбивый и гордый, попросту не смог смириться с необходимостью заново завоевывать место под солнцем. Мигель был экспертом в производстве вина – виноградники Валенсии и Эстремадуры он знал, как свои пять пальцев. И рынок сбыта – Россию. Здесь его высоко ценили в определенных кругах, он успел заработать себе репутацию блестящего сомелье и опытного энолога[6], но в Испании оказался лишь одним из многих. И поэтому Мигель, типичный московский плейбой, предпочел вернуться в Москву, где продолжал жить в свое удовольствие, не обремененный семьей и заботами. Приличные деньги, престижная работа – как специалист по виноделию, он был нарасхват.

– Мигель! Привет, амиго, – грустно улыбнулась Катрин. – Рада тебя видеть. Как Буэнос-Айрес?

– На месте Буэнос-Айрес, что ему сделается, – ответил испанец и поцеловал ее в щеку. – Прекрасно выглядишь, принцесса! А ты, – он повернулся к Анне.

– Какого черта ты куришь? И как ты танцуешь с такой привычкой? Крутишь свои тридцать три фуэте?

– Тридцать два, – ехидно поправила Анна. – Легко! Вот тридцать три было бы проблематично…

– Что вы здесь застряли? Вас там все ждут. Булгаков сообщил, что тебя привез, – Мигель уставился на Катрин, дерзко осматривая ее с головы до ног.

– Проводим рекогносцировку! – сказала Анна. – Поможешь нам?

– Я готов, – Мигель с трудом оторвал взгляд от выреза жемчужного платья. – Что от меня требуется? Орлову по морде съездить? Так это я с радостью.

Катрин безмолвствовала, не в силах объяснять унизительную ситуацию. Но, видимо, Мигелю и не были нужны ее объяснения.

– Надо проучить этого засранца, – он протянул руку бледной Катрин. – Сеньора, не соблаговолите ли вы быть моей дамой сегодня вечером? – он сделал акцент на слове «моей». – Позвольте предложить, прелестная, вам руку… Это Гёте, между прочим… Мефистофель соблазняет Маргариту…

– Ты б полегче, Мефистофель, – поморщилась Анна.

– А что? – лицо Катрин запылало. – Накормим Орлова его собственным ядом!

Анна понимала – перед нею разворачивается какое-то подозрительное действо, которое по определению не может хорошо закончиться. Господи, во что она ввязывается? Ее милое лицо помрачнело.

– Катрин! Ты же знаешь, чем чреваты подобные сюрпризы! – она старалась остановить подругу и Мигеля, но с таким же успехом можно было попытаться остановить потерявший управление танк. Точнее – два танка.

– Ничего, пускай почувствует на своей шкуре! – у Катрин появилось ощущение, что в нее вселился бес. Бес был юрким, лохматым, с двумя острыми рожками и пятачком вместо носа. Он щурил свинячьи глазки и задорно посмеивался прямо ей в лицо. Его цепкие ладошки щекотали ей нервы.

– Катрин! Подумай о последствиях! – увещевания Анны летели в пустоту.

– Отстань! – та повернулась к Мигелю, с усмешкой слушавшему, как они препираются.

– Ну что? – он взял Катрин за локоть. – Ты готова? Пошли!

– Я готова! – Катрин мстительно улыбнулась.

– Катрин!

Но Катрин не слушала. Рука Мигеля обвилась вокруг ее тонкой талии, голова молодой женщины склонилась к нему на плечо, и вот в таком виде они предстали перед Ланским и его гостями. Это было эффектное появление.

«Ни дать, ни взять – Ротбарт и Одиллия [7] в третьем акте» – подумала Анна, шедшая за ними. Разве что аплодисменты не прозвучали, и па-де-де грозило вступить сразу, без зажигательного испанского танца. Катрин со злорадством отметила, как перекосило лицо Орлова. Она была почти удовлетворена. И даже более того.

Катрин украдкой рассмотрела девушку, которую привел Орлов. Красивая, молодая, ухоженная. Но что-то неуловимое – то ли запах набивших оскомину модных духов, то ли манера держаться, то ли вызывающая одежда – настораживало Катрин. Как оказалось, и Анну тоже. «Я уверена, – шепнула та, улучив момент, – я уверена, она – эскорт!». «Много ты видела эскортов», – отмахнулась Катрин. «Много, не много – но приводить подобную публику в дом!» – Анна в очередной раз с досадой покосилась в сторону насупленного Орлова. Катрин не успела ответить – зазвучало танго Alcoba Azul, и Мигель потянул ее танцевать.

Катрин выучилась танцевать танго – не профессионально, но недурно – на московских вечеринках – милонгах, куда ее таскал Мигель, страстный милонгеро[8]. Вот сейчас она покажет класс – да заодно Орлова поставит на место. Танго – самое подходящее для этого средство. Больше, чем танец – порыв ветра, обжигающий солнечный свет, биение сердца! Послушная и гибкая, она чутко отзывается на ритм и малейшую пульсацию в руках искусного партнера. Смуглый, с черными как смоль волосами, с хищными чертами лица и небольшим шрамом на виске, Мигель двигается вкрадчиво и чуть небрежно, точно камышовый кот. И женщина, с которой он танцует – словно мышь, с которой он играет цинично и жестоко. Его рука скользит по тонкому шелку ее платья и в тот миг, когда кажется – Катрин вот-вот вырвется из плена – цап! Она оказывается плотно прижатой к телу испанца – прижата так плотно, что между ними не остается ни миллиметра – и тут короткий взгляд – зрачки в зрачки – который не ускользает ни от кого из окружающих, и вгоняет их в краску, словно они заглянули в чужую спальню в неподходящий момент. И Мигель снова плавно выпускает Катрин из жадных объятий, осторожно, будто испытывая свою жертву – успеет ли сбежать? Нет, не успеет. Мягкая лапа кота опускается молниеносно, не оставляя никакой надежды на спасение. И вновь эта непозволительная близость – смущающая и опасная.

– Ты восхитительна сегодня, принцесса! – прошептал Мигель.

– Я старалась… – чуть слышно выдохнула она.

– Все оценили, – еще тише прошептал он и прижался губами к ее открытой шее. Катрин дернуло, как лягушку под током.

– Прекрати немедленно, – прошелестела она чуть слышно.

– Молчи, принцесса, – он стиснул ее еще крепче. – На нас смотрят. Не порть впечатление, – он резко развернул Катрин, словно вкопанный застыв в кебраде[9]. Теперь она могла увидеть, о чем он говорит. Вернее, о ком.

Катрин могла наслаждаться победой. Орлов пристально следил за ними из угла, словно вросший в глубокое кресло, и хранил угрожающее молчание. Так же, исподлобья, он наблюдал за Катрин, когда та, собрав все свое самообладание, с любезной улыбкой здоровалась с Полиной – с блондинкой, которую он привел. Катрин прекрасно держалась – воплощенная принцесса Диана, посещающая голодающих детей Сомали. Достоинство и такт! До сей минуты Орлов не удостоил Катрин ни единым словом – только жег взглядом ее и Мигеля.

Бесстыдный танец завершился, и Катрин, не без облегчения освободившись от жарких рук испанца, гордо прошествовала к столу. Ланской налил ей вина.

– Тебе не кажется, подруга, что ты пережимаешь? – негромко спросил он.

– А тебе не кажется, мне дали чудный повод? – огрызнулась Катрин, делая глоток, и мило улыбнулась Мигелю, который картинно поклонился ей, приглашая на очередной танец.

– Прошу, Катрин, избавь меня от скандала на сегодня, – взмолился Антон.

– Я не собираюсь устраивать скандал, – с усмешкой сказала Катрин. – С чего бы это мне? Я прекрасно провожу время!

Краем глаза она заметила, как Орлов опрокинул в себя рюмку водки. Мигель потянул ее за руку, но в этот момент появилась Анна. «Катрин, умоляю, прекрати, – медленно и четко, словно Катрин плохо слышала, произнесла она, – он совсем пьян и на грани срыва – ничего не соображает. Амиго, это и тебя касается. Ну, Катрин, понятно, в бешенстве, но ты-то способен здраво мыслить?»

– Относительно способен, – хмыкнул Мигель. – Не люблю останавливаться на полдороге…

– Ты о чем? – подозрительно глянула на него Анна.

– О танце, – его лицо было совершенно непроницаемо, – о чем же еще?

– Катрин, будь благоразумной, – сказал Антон, – прекрати это безобразие с Мигелем и иди к Андрею. Вам надо поговорить.

– Да ты что? – шепотом возмутилась она. – Это уж вообще гордости не иметь. И потом, смотри – место занято… Вот пусть она с ним и разговаривает.

Ланской повернулся – на подлокотнике кресла, в котором развалился Орлов, уже сидела Полина. Обнаженные руки девушки обвились вокруг его шеи. Тут Катрин увидела нечто, от чего взбеленилась окончательно. Рука Орлова, до этого безжизненно свисавшая почти до пола, лениво скользнула Полине под короткую юбку.

– Пошли, – вцепилась Катрин в Мигеля. Он мгновенно обхватил рукой ее талию.

– Танцевать?

– Нет, пошли на лоджию, пусть думает, что мы трахаемся! – выпалив эту непристойность, она потащила его прочь из гостиной.

– Как скажешь, – пробормотал Мигель себе под нос, следуя за ней. – Трахаемся, значит…

– Антон, надо что-то делать, – прошептала Анна. – Может, мне с ним поговорить?

– Не ввязывайся, – зло бросил Ланской. – Сам разберусь.

С этими словами он направился к Орлову, который жадно и с каким-то остервенением целовал прижавшуюся к нему Полину. Ее прямые светлые волосы скрывали их лица, словно занавесью. Антон кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

– Друзья, – начал он. – Почему бы вам не уединиться? Комнат много.

Орлов оторвался от Полины и вытаращился на него.

– Что?!

– Я говорю – почему бы вам не пойти в спальню? – продолжал Ланской совершенно серьезно, даже с ноткой заботы в голосе. – Там вам никто не помешает. А то вы подаете дурной пример юному поколению, – он кивнул на Алену, мирно танцующую с Сергеем посреди комнаты. – Девушка совсем еще зеленая, не надо ее шокировать.

– Ну да, шокировать… – злобно хмыкнул Орлов и добавил с угрозой: – Значит, я шокирую публику! А шлюха эта – публику не шокирует?! – вдруг зарычал он в ярости, отпихивая от себя Полину так резко, что она упала с кресла на пол.

– Я тебя спрашиваю!

– Полина! – подбежала к ней Анна. – Ты не ушиблась?

– Нет… Вроде… – испуганно ответила та. – Андрей, ты с ума сошел? Что я сделала?

– Он не о тебе. Пойдем, я все объясню!

– Давай! – рявкнул Орлов. – Объясни ей! Объясни ей все про свою суку-подружку! Где она?!

Анна возмутилась:

– Ты же сам виноват!

– Не хочу ничего слушать! – заорал Орлов. – Я ухожу! Передай этой стерве, что она мне не нужна и никогда не была нужна! В гробу я ее видал! Ненавижу!

– Андрей, – воскликнула Полина, – А как же я?

Потерянная и несчастная, она попыталась взять Орлова за руку, но он в исступлении оттолкнул ее.

– И ты! Отвали от меня. Тебя только не хватало!

Девушка заплакала, не понимая, за что этот мужчина так обижает ее.

– Я – домой, – заявил Орлов, поднимаясь с кресла. – Мне тут все опротивело.

– Уже поздно, Андрюша, а ты не в себе, – ласково проговорила Анна. Орлов нервно сглотнул.

– Единственный человек в этом гадюшнике. Анька, ну почему ты не со мной? Пойдем! – он с силой потянул ее за руку.

На этом терпение Ланского иссякло, и он повернулся к Булгакову.

– Серж, mon ami[10], – произнес Антон. – Помоги мне транспортировать этого господина в спальню. Пусть проспится.

Вдвоем они попытались скрутить Орлова, но тот, худой с виду, отшвырнул их от себя. Однако руку Анны выпустил.

– Отстаньте от меня! Анна! Запри за мной, я ухожу! – отрывисто бросил он.

Анна в нерешительности повернулась к Ланскому.

– Пусть катится к черту! – сухо проронил Антон. – Проспишься – позвони!

Анна последовала за Орловым в прихожую. Видимо, в ее глазах мелькнула жалость, потому что он вышел, не попрощавшись и хлопнув дверью с такой силой, что Анна вздрогнула. «Вот ведь гад!» – подумала она, но отвлеклась на зеркало, вернее, на свое отражение. Пару минут девушка внимательно разглядывала себя, выискивая только ей заметные несовершенства. От этого занятия ее отвлек звонок домофона.

– Орлов, иди домой, – произнесла Анна в микрофон.

– Это не Орлов, Аннушка, – услышала она в ответ. – Это я, Олег.

– Ах, Олег, – живо откликнулась она. – Входи. Наконец-то.

Анна искренне обрадовалась его приходу, надеясь, что он разрядит обстановку. Олег это умел.

Через минуту из лифта появился Рыков. Все в этом холеном молодом мужчине было немного слишком – слишком долговязый, слишком худощавый, слишком длинные золотисто-русые волосы, густые и волнистые, забранные в пышный хвост. Светло-голубые глаза с ироничным прищуром за дорогими круглыми очками в золотой оправе, высокий лоб без единой морщины, прихотливо очерченный рот, всегда готовый мягко улыбнуться и продемонстрировать отличные ровные зубы. Безукоризненный смокинг и безупречные манеры. Он умудрялся не вступать ни с кем в конфликты – но никто бы не смог вспомнить случая, чтобы Рыков вышел из спора побежденным. Айтишник c блестящим образованием и IQ под 200 баллов, он являл собой желанную добычу для хедхантеров.

– Привет, Аннушка, – Олег переступил порог и вручил Анне крупную багровую розу на длинном стебле. Со словами «Осторожно, не уколись», он наклонился и поцеловал ее в щеку. – Где Тоха, где все?

Анна неопределенно махнула рукой в сторону гостиной:

– Все там! Спасибо за розу – прелесть. А что ты так поздно?

– Прости, раньше никак не мог. А Орлов почему ушел? Я его встретил у лифта – пьян в хлам, злой как собака!

– С Катрин поцапался, – ответила Анна, не вдаваясь в подробности.

– Ну, с кем же еще, – фыркнул Рыков и, вытерев ноги в идеально чистых ботинках, проследовал в гостиную. Через несколько мгновений Анна услышала оттуда дружный смех и, покачав головой, отправилась в так называемую «родительскую» спальню. Там на лоджии она обнаружила Катрин, которая курила крепкую сигарету, позаимствованную у испанца, и плакала, размазывая тушь по щекам. Мигель обнимал ее за плечи, посмеиваясь.

– Он ушел, – сообщила Анна.

– Как?! – ахнула Катрин.

– Уймись, он ушел один и совершенно взбешенный. Обзывал тебя шлюхой и сукой. Велел передать, что он тебя ненавидит. Передаю. Можешь быть довольна. Ты довольна?

Мигель хмыкнул, но от комментариев воздержался.

– Я его тоже ненавижу, – произнесла Катрин с чувством. – Пусть провалится.

Она сделала паузу. А потом спросила:

– А эта?..

– Осталась, – кивнула Анна. – Как это в духе Орлова! Бросить ее на нас! – и она, не удержавшись от сарказма, высказалась: – Устроили вы Антону день рождения… Спасибо, родные. Фу, навоняли тут своим Голуазом[11].

– Я не виновата, – пробурчала Катрин, – не я первая начала.

– Детский сад какой-то, – устало покачала головой Анна. – Ведь взрослые люди…

– А роза откуда? – мрачно спросила Катрин.

– Олег подарил. Прелесть, правда?

Мигель оживился.

– Пойду, поздороваюсь. Сто лет его не видел. Я тебе еще нужен, Катрин? – он взял ее руку и поднес к губам.

– Спасибо, дорогой, – всхлипнула Катрин.

– Спасибо, дорогой! – передразнила ее Анна. – Иди, иди. Все, что мог, ты уже совершил!

– Надеюсь, не все… – пробормотал испанец и ушел.

– Ну что? – резко спросила Анна. – Добилась, чего хотела?

– Я ничего подобного не хотела, – мотнула головой Катрин. – Но почему я должна все это терпеть?

– Пойди умойся, и приведи себя в порядок, – раздраженно посоветовала Анна.

– На кого ты похожа… У меня в ванной косметика лежит. И перестань ныть!

– Что же мне делать, Анька?! Я люблю его… Я жить без него не могу… – Катрин снова расплакалась.

Анна, ничего не ответив, вздохнула. А что она могла сказать – «Как вы мне оба надоели»?

Спустя несколько часов все разбрелись по комнатам спать. Катрин злорадно отметила, что Олег Рыков, не будучи свидетелем безобразной сцены, разыгравшейся перед его приходом, оказался очарован новенькой, совершенно свободной девушкой. И предложил ей, недолго думая, разделить с ним роскошный, размером с небольшую комнату, диван в гостиной. «Так этому козлу и надо» – подумала Катрин, имея в виду, конечно, Орлова, и отправилась на кухню.

Нашпигованная современной техникой и обставленная дорогой итальянской мебелью темного дерева, просторная кухня Ланских не была похожа на типичную московскую кухню, где обычно собираются близкие друзья – ее совсем не приспособили для этого. Ни удобного диванчика, ни кресел, где можно, расслабившись, поболтать с приятелями – ничего такого. В центре возвышался гигантский стол для разделки и готовки с гладкой мраморной столешницей черного цвета.

Катрин сбросила высоченные шпильки и, не помня себя от злости, швырнула их в угол кухни. Примостилась на высоком барном табурете, стараясь не касаться ногами холодного мраморного пола. Макияж она подправила, но если б так же легко, с помощью туши и помады, можно было привести в порядок чувства – припудрить любовь, подкрасить нежность…

Три года назад она бросила курить, но тут, не справившись с переполнявшими ее горечью и унижением, выпросила пачку у Анны. Жадно затягиваясь, Катрин курила сигарету за сигаретой, щедро заливая алкоголем еще тлевшую обиду. На столе возвышалось серебряное ведерко со льдом и бутылкой, а прямо перед Катрин – высокий стакан цветного венецианского стекла.

Старинные часы в холле пробили три. Катрин повертела в руках пустой стакан. Зачерпнув льда прямо из ведерка, вновь до краев наполнила его мартини. Закурила очередную сигарету, взяла стакан, соскользнула с табурета, немного поежилась – пол прохладный – и подошла к окну. На улице начинался сильный ветер – деревья оглушительно шумели листвой, а по небу гнались друг за другом облака, время от времени закрывая собой ярчайший узкий серп луны. Катрин прислонилась лбом к оконной раме, стараясь сдержать наворачивающиеся слезы. Но тщетно – вот они уже текут по лицу.

Одним глотком махнув половину высокого стакана, она тыльной стороной ладони вытерла щеки и выглянула за окно. Облака опять на какое-то время рассеялись, и стало настолько светло, что, казалось, можно спокойно читать. Тоска охватила Катрин с такой силой, что ей захотелось завыть на эту луну, как голодной волчице.

«Может, уехать домой?.. – подумала она. – Нет, безумие… так поздно… Я совсем пьяная… А, может, все же уехать?.. Надо вызвать такси. Но пока это такси приедет, я напьюсь до положения риз. Не хочу здесь оставаться. Что это там, внизу?.. Кто это там расселся?.. Ой!»

Она перегнулась через подоконник, и порывы ветра стали трепать ее волосы. Она пыталась удержать их рукой, но у нее это плохо получалось. Локтем она задела стекло, и человек на скамейке около дома, поднял голову. Ну вот, теперь можно праздновать настоящую победу. Он вернулся. Иначе и быть не могло.

Орлов увидел ее, стоящую у окна. Катрин подняла руку и, чуть помедлив, поманила его. Сначала он резко отвернулся, но потом медленно, словно нехотя, встал и зашел в подъезд. Отперев дверь, Катрин подождала, и, когда из лифта показался Орлов, не сказав ни слова, бесшумно прошла обратно на кухню. Орлов последовал за ней, прикрыв за собой дверь с затейливым цветным витражом.

– Ну, и?.. – уронил он, подойдя к ней вплотную. Она повернулась и подняла на него торжествующие темные глаза. То, что она увидела, Катрин не понравилось. Выражение его лица было жестким и презрительным. Он разглядывал ее, словно уродливое экзотическое насекомое.

– Где Кортес? – спокойно произнес он, но в его безразличном голосе Катрин услышала что-то зловещее.

– Спит, я полагаю… – прошептала она.

– А ты?

– Я? – растерялась Катрин. – Я тут мартини уничтожаю.

– Алкоголичка, – пригвоздил Орлов и сухо добавил: – Ты же не сомневалась, что я вернусь?

– Я не думала об этом. – Катрин была почти уверена, что говорит правду. Его возвращение говорило ей о многом. А прежде всего о том, что она для него – главное. Хотя, наверно, не сама Катрин, а то, что она – не в постели Мигеля.

– Не думала?!

Неожиданно Орлов толкнул Катрин к кухонному столу, прижав ее к нему своим телом. Край столешницы впился ей в поясницу. – А о чем, с твоего позволения, ты думала? О чем ты думала, когда разыгрывала свой омерзительный спектакль? Ты уверена – я схожу с ума от ревности?! Дорогая, ты глубоко заблуждаешься! Да мне плевать, трахаешься ты с этим кретином или нет!

– Плевать? – уронила ядовито Катрин. – О да, я обратила внимание – тебе плевать! Так, знаешь, бросается в глаза. А ну, отпусти меня, – Катрин попыталась освободиться. Хоть она и храбрилась, ее сердце колотилось с такой силой, что ей казалось – он должен слышать его удары. С одной стороны, ситуация ее забавляла – дразнить его было интересно, а с другой – в воздухе разливалась опасность – так нарастает удушливая тяжесть перед грозой.

– Отпусти, – повторила Катрин и искоса посмотрела на Орлова из-под длинных ресниц. Этот возможно и неосознанно манящий взгляд взбесил его окончательно.

– Сейчас, – глухо откликнулся Орлов. Он запустил палец за вырез ее платья и слегка потянул. Катрин замерла, польщенная щекочущей самолюбие мыслью – ну, может, и не покорный раб, но все же оторваться от нее не в силах, как бы ни грызла его проклятая ревность.

– Значит, плевать? – Ее насмешка уже не маскировалась под невинность.

Он помедлил лишь одну секунду, а потом рванул вниз декольте. Тонкий шелк моментально треснул.

– Ты порвал мне платье! – завизжала Катрин в гневе. – Убери руки, скотина! Уматывай к своей проститутке!

Лицо Орлова перекосила язвительная ухмылка.

– Что, Кортес делает это лучше меня? Аккуратнее? – пробормотал он. – Но если он притомился и спит, почему бы тебе не дать мне?

– Дать тебе?! – ее губы свела нервная гримаса. – Это что за тон?.. Пошел вон!

Она уперлась руками ему в грудь и попыталась отстраниться – не получилось. Но тут произошло нечто, чего Катрин совсем не ожидала. Орлов ударил ее по лицу, настолько сильно, что у нее зазвенело в голове. Такое он позволил себе впервые за долгие годы их связи.

– Скотина, – она держалась рукой за немеющую щеку, – пьяная скотина.

– Да, я скотина, – он выламывал ей плечи с такой силой, что она вскрикнула:

– Мне больно!

– Больно? Ах, тебе больно? – хищно оскалился он и засмеялся. – Ты еще не поняла – как тебе сейчас будет больно, прекрасная и гордая Катрин… Ты ведь гордая? Тогда ты заткнешься и будешь терпеть. А впрочем, можешь орать – все равно тебя никто не услышит.

Как ни печально, но Катрин знала, что он прав. Кричать бесполезно – отец Антона давным-давно отгородился от шумной компании сына идеальной звукоизоляцией, угробив на нее уйму денег. Витражная дверь кухни – единственная брешь в этом бастионе, но с учетом остальных преград практически бесполезная. Катрин чуть не расплакалась. Плохи ее дела. Но возможно, ей удастся образумить его?

– Андрей, давай поговорим, – дрожащим голоском произнесла она, но он ее не слышал. Орлов был занят. Его рука оказалась у нее под платьем, и он опять злобно ухмыльнулся.

– Ого, принцесса! Что у тебя здесь? Для кого ты это нацепила? – он начал сдирать с нее чулок.

– Пусти! – Катрин попыталась лягнуть его ногой, но неудачно. Тончайшая паутинка неслышно упала на мрамор. Потом туда же полетело и ее белье.

– Так-то лучше! Ближе к твоей сути… Так и кто же здесь, с позволения сказать – про-сти-тут-ка? – последнее слово он произнес с видимым удовольствием, отчеканив его по слогам прямо ей в лицо. – Давай, Катрин, ноги раздвинь. У тебя это хорошо получается.

– Да как ты смеешь! – оскорбилась Катрин, все еще пытаясь отпихнуть его. – Я уж и чулки надеть не имею права без того, чтобы меня обозвали шлюхой?!

– О правах ты хорошо помнишь. А как насчет обязанностей? Ты собираешься выполнять обязанности? Обслужила Кортеса? Теперь моя очередь.

– Андрей, что ты говоришь, ради бога! – взмолилась Катрин. Наконец до нее дошло, что в стремлении отплатить ему она явно перестаралась. У Орлова, похоже, помутился рассудок. Грубость любовника не просто удивляла, Катрин по-настоящему испугалась. Она не знала его таким. Ироничный и язвительный, он никогда не был жестоким, словно революционный матрос. Его взгляд, неподвижный и ледяной, в котором вообще отсутствовали какие-либо чувства, приводил Катрин в ужас.

– Не надо… – прошептала она без всякой надежды, что он ее услышит. Но он услышал и злобно рассмеялся.

– Не надо? То есть как? Ну ты и лицемерка, Катрин! Весь вечер вела себя, как течная кошка – так сейчас получишь по полной!

– Тебе следует поучиться хорошим манерам, – процедила она. – Мне осточертело твое хамство.

– Неужели?..

Тут он ударил Катрин в грудь и опрокинул ее на холодную мраморную столешницу – прямо обнаженной спиной, грубо задирая на ней платье. Что-то с грохотом упало на пол и разбилось. Ее колье, намотанное на руку, порвалось, и жемчуг фонтаном разлетелся по кухне, щелкая по мрамору и рикошетя от всего подряд, словно пулеметная очередь. Несколько жемчужин хрустнули под его ногами.

– Пусти меня, – вновь рванулась она, но он держал ее крепко, будто в тисках.

– Не дергайся, – прохрипел Орлов. – Может, еще на помощь позовешь, устроишь представление для всей компании? Ну, давай, зови! Они прибегут и спасут тебя… Мне надают по физиономии. Не-ет, не прибегут. Никто тебя не услышит.

Катрин отчаянно пыталась освободиться из его рук, понимая – он унижает ее намеренно и безжалостно.

– Ты только бесишь меня, идиотка, – тихо сказал Орлов, зажимая Катрин так, что она с трудом могла дышать. – Я же тебе сказал – не дергайся. Тогда, может, будет не так больно…

От его холодных слов Катрин стало совсем страшно. Но к страху примешалось гадливое ощущение постороннего присутствия. Ей удалось немного повернуть голову, и сфокусировать мутный взгляд на двери. Жаркая волна стыда затопила Катрин, когда она различила неясный силуэт, замерший в темноте за полупрозрачным пейзажем в кухонной двери. Кто-то осмелился наблюдать за тем, как Орлов мучает ее. «Помоги-и…» – с губ сорвался невнятный крик, и тут же был впечатан в ее рот железной рукой.

– Пшел вон, урод, – прорычал Орлов. – Я здесь мою женщину люблю…

И тень растаяла в глубине темной квартиры, не издав ни звука, словно тот, кому она принадлежала, был бестелесным призраком…

– Ты вот это называешь любовью? – прорыдала она.

– Прости, оговорился, – он с треском разорвал ее дорогое платье, а вернее – окончательно превратил его в жалкие лохмотья. – Следовало сказать – я тебя здесь… – гнусная брань завершила хамскую фразу.

Катрин оцепенела. Ее вдруг охватила апатия. Осталось одно лишь вялое желание – чтобы этот кошмар поскорее остался позади. Она закрыла глаза и постаралась выбросить из памяти всю мерзость, исторгнутую им, все оскорбления, ей нанесенные. В конце концов, она любила этого человека долгие пятнадцать лет и любит до сих пор – если только жалкий страх перед ним можно назвать любовью…

– Я умоляю тебя, Андрей, – выдавила она. – Остановись. Не надо так…

– Ты иного не заслуживаешь, – прохрипел Орлов. – Только чтобы с тобой обращались, как со шлюхой. Сама напросилась. Так что заткнись.

Он сипло дышал ей прямо в лицо, и Катрин начала задыхаться от перегара и острого запаха его пота. Еще немного и ее стошнит. Нет, она не может, не должна терпеть, ей надо избежать этого любыми средствами. Она вцепилась зубами в его плечо – как разъяренный зверь, которому уже нечего терять, кроме своей шкуры.

– Сука! – взвыл Орлов и ударил ее наотмашь. – Ты пожалеешь!

Он швырнул Катрин на черный мраморный пол, так, что она стукнулась затылком. В последней отчаянной попытке защититься она выставила перед собой руки, но безуспешно – он несколько раз ударил ее ногой, целясь в лицо. Кровь ручьем хлынула из разбитого носа. Орлов, обрушившись на Катрин, распластал ее по полу, словно бабочку, наколотую на булавку. Он выворачивал ей бедра под невозможным углом, так что слышался хруст суставов, впивался жестокими пальцами в ее тело, не обращая внимания на потоки алых слез. Катрин кусала губы и старалась сдерживать рвущийся из груди крик, когда металлическая молния его джинсов вгрызалась в нежную кожу. Жалобно, чуть слышно, она скулила: «Не надо, пожалуйста, не надо». Это продолжалось бесконечно долго, словно он никак не мог утолить свою злобу. Наконец, тяжело переводя дыхание, Орлов скатился с нее и произнес:

– Вот так. Сама виновата…

Казалось, безумие постепенно отпускало его, как отпускает болезненная судорога. Он окинул взглядом Катрин – кровь все еще текла из носа и разбитой скулы. Дыхание хрипло срывалось с ее пересохших губ. Катрин повернулась со спины на бок, закрыла окровавленное лицо руками и со стоном сжалась на мраморных плитах. Ее объял невыносимый холод, а низ живота свело тянущей болью.

Орлову стало неуютно. Все его торжество – удалось же подчинить эту женщину, заставившую задыхаться от столь оскорбительной для него ревности – все торжество улетучилось, и от мстительного чувства не осталось и следа. Он повторял в уме все доводы в пользу совершенного им насилия, но омерзение к самому себе не отпускало.

– Послушай меня…

– Я тебя ненавижу, – он еле разобрал ее шепот.

– Неправда, – лениво возразил он. – Ты меня любишь. Просто ты шлюха.

– Я тебя ненавижу, – повторила она, и горло ее перехватил спазм.

– Ну, ну, – буркнул Орлов, поднимаясь и застегивая молнию на джинсах. Пару мгновений он смотрел на нее, раздавленную и смятую, у его ног, а потом, взяв с барной стойки стакан, плеснул туда мартини и опрокинул в себя одним махом. Скривился – фу, гадость…

– Вставай! – приказал он.

– Я тебя ненавижу, – вновь услышал он в ответ – словно это были единственные слова, оставшиеся в ее лексиконе.

– Я сказал, вставай, – упрямо повторил Орлов, пытаясь заглушить в себе страх, поднимавшийся в груди холодной волной. Больше всего ему хотелось повернуться и уйти, причем как можно скорее, из этой квартиры, но он не мог оставить ее так лежать. – Поднимайся, иначе я тебя понесу.

Он потянулся к Катрин, но она в ужасе отпрянула: – Не трогай меня!

– Тогда вставай, – уже довольно грубо велел он.

Катрин попыталась – ее влажные пальцы скользили по мраморному полу, не давая даже приподняться. Чудом ей удалось встать на подламывающихся ногах – она качалась, словно былинка. Орлов метнулся поддержать ее, но Катрин вновь отбросила его руки, – Прочь!

И, согнувшись пополам, побрела с кухни. Орлов медленно шел за ней. За порогом она смогла сделать всего несколько шагов и стала оседать на пол – Орлов еле успел подхватить ее. И потащил в спальню родителей Антона. Часто оставаясь ночевать у друга после вечеринок, Андрей и Катрин в отсутствие родителей, обычно занимали именно ее, и Анна по привычке постелила подруге там.

К спальне примыкала отдельная ванная. Затолкав Катрин в душевую кабинку, Орлов сорвал с нее лоскуты, оставшиеся от платья, и открыл воду.

Она вскрикнула и опустилась на корточки, мгновенно сжавшись, и струи воды били по ее телу, смывая кровь и слезы. Катрин смотрела в одну точку, и продолжала трястись в ознобе под горячим душем. Орлов стоял рядом и наблюдал за ней, пока ему это не надоело, и тогда он, схватив Катрин за руку, выволок ее из кабинки.

Оказавшись на кровати, Катрин повернулась к Орлову спиной. Она не хотела его видеть, не хотела его слышать, не хотела чувствовать его запах. Орлов был растерян – он не представлял, что ему делать дальше. Выключив свет, лег рядом, осторожно обнял ее за талию и прижался лицом к узкой спине. Женщина содрогнулась от его прикосновений, и он понял, что она все же плачет.

– Катрин, – позвал он шепотом. Она не ответила.

– Катрин, – повторил он, – поговори со мной.

– За что? – бесцветным голосом произнесла она. – Боже мой, за что? Что я сделала?

– А ты так и не поняла? – спросил он, искренне удивляясь. – Неужели так и не поняла? Сама же спровоцировала меня. Ты прекрасно осознавала, на что идешь.

– Неправда, – всхлипнула Катрин, – это неправда.

– Правда, – сухо сказал Орлов. Ему не хотелось оправдываться, но он не мог просто лежать рядом и слушать, как она плачет. Он чувствовал сожаление, что применил свое жестокое право сеньора, но не чувствовал вины, поскольку искренне полагал, что это его право.

– Надеюсь, случившееся послужит тебе уроком, – холодно проронил он, словно подводя итог. Орлов старался, чтобы голос его звучал максимально уверенно – главное не показать ей, что он сожалеет, что ему тревожно.

А Катрин казалось, что если она сейчас начнет перечить ему, то он вновь придет в ярость. Еще одной вспышки его гнева ей не выдержать. Больше всего хотелось освободиться от обхвативших ее грубых рук – и немедленно. Но на это тоже нужны были силы – а она была словно убитый и освежеванный зверь. В конце концов выпитый мартини сделал свое дело – она заснула тревожным, пьяным сном.

…Ей снился тяжкий кошмар – она, маленькая девочка, бредет по незнакомым улицам, прижимая к себе плюшевую собачку. Ей страшно и неуютно – она заблудилась, а улицы темны и безлюдны: одни только черные подворотни и заколоченные подъезды. И ее неотступно преследует ощущение, что кто-то крадется за ней, она слышит чужие шаги, но посмотреть назад страшно… а шаги все слышнее и отчетливее… кто-то зовет ее маняще и бархатно: «Катрин… Катрин…». А шаги по асфальту все ближе и ближе… А у липкого ужаса, сжимающего ее сердце, такие холодные пальцы… Она хочет обернуться, но обернуться не может, понимая, что когда увидит того, кто крадется за ней и зовет ее этим мягким низким голосом – это будет последняя минута в ее жизни…

13 июня 2010 года, Москва, 25°C

Ее разбудил деликатный стук в дверь, и в комнату заглянула Анна, свежая, словно весенний лист. На ее милом лице не осталось и следа от вчерашней вечеринки.

– Катрин, вставай! – она осеклась, увидев рядом с подругой Орлова. – Ничего себе, – присвистнула Анна.

– Шокирует? – усмехаясь, спросил он. Катрин тем временем резко отвернулась, чтобы Анна не заметила плачевное состояние ее лица.

– Ничего, дело, как говорится, житейское. Ладно, поднимайтесь! – улыбнулась она, в общем-то, довольная, что между ее друзьями все наладилось. – Завтракать идите.

– А как насчет завтрака в постель? – Орлов с хрустом потянулся.

– Обойдешься. Вконец уже обнаглел. У меня, представь, сервировочный столик сломался. Так что вставайте. Я вам что, ночной портье, каждого будить?

– Послушай, – Анна уже собиралась выйти, но Орлов ее остановил: – Ты не могла бы… словом, Катрин порвала платье… Найди ей, что надеть.

Анна удивленно посмотрела сначала на него, потом – на подругу, все так же прятавшуюся под простыней.

– Даже не знаю, – с сомнением покачала она головой. – Моя одежда ей мала будет. А что случилось?

– Обстоятельства, приближенные к условиям стихийного бедствия, – осклабился Орлов.

– Вот значит как, – Анна рассердилась. – Обстоятельства, говоришь? А что за хулиганье устроило погром на кухне? Стакан расколотили! Это тоже стихийное бедствие? Катрин, твой жемчуг я собрала и высыпала в банку… Туфли – в прихожей. Ну и ну…Чем вы там занимались?

– Так как насчет одежды? – нетерпеливо перебил ее Орлов. Ему крайне не хотелось развивать тему ночных событий.

– Я у Антона что-нибудь поищу, подожди, – с этими словами она вышла.

– Катрин, – Орлов потряс ее за плечо. – Кажется, я нагрубил тебе вчера…

Катрин не шевелилась. «Ему кажется, черт возьми, – пронеслось у нее в голове. – Он это называет грубостью!» Ей захотелось оказаться как можно дальше от него, на другом конце света, ну, или хотя бы на другом конце города – а лучше всего, дома. И может, получится убедить себя, что все произошедшее ночью случилось не с ней, а с другой женщиной – по легкомыслию перебравшей алкоголя…

– Я хочу тебе кое-что сказать, – Катрин услышала напряженный голос Орлова. – Это касается Кортеса. Будь осторожна в своих играх с ним. Он не такой, каким кажется. Ты многого о нем не знаешь.

– Неужели? – пробормотала она.

– Слушай меня внимательно, Катрин! – он снова начал злиться. – Ты считаешь его другом, так? Напрасно. Он испытывает к тебе не больше дружеских чувств, чем к бездомной кошке.

– Иди к черту, – прошептала она.

– Он, не задумываясь, затащил бы тебя в постель, просто из спортивного интереса, – отчеканил Орлов. – Вспомни ночной клуб – когда нас замели за драку.

– При чем тут ваша драка?..

– Уже забыла, как он провоцировал тебя? Ему было абсолютно все равно, чем все для тебя кончится. И вчера ему было плевать!

– Чтоб ты провалился, – Катрин снова зарылась лицом в простыни.

Орлов сел на кровати, и, развернув ее к себе лицом, весьма ощутимо встряхнул. Она отвернулась, не желая видеть его презрительных серых глаз.

– Слушай меня! – рявкнул он. – Повторять не стану. Не дойдет – тебе же хуже. Да, я не твержу, как попка, что люблю тебя. Думаешь, не вижу, как ты лопаешься от злости? Не твержу и не собираюсь: любовь, да еще любовь к тебе – это что-то из разряда невыносимых извращений. Иногда мне кажется, что я тебя люблю, и мне становится страшно, иногда – я просто хочу твое тело, иногда ты меня элементарно раздражаешь и бесишь. Но если узнаю, что ты мне изменила – убью. И это не фигура речи. Поняла?

Катрин резко опустила руки. Орлов хмуро смотрел на нее – с запекшейся кровью на распухших губах и разбитой скулой. Но еще больше его поразил ее тон – раздраженный и холодный.

– Я что – твоя собственность? – сухо спросила она.

– Если тебя больше устраивает такая формулировка – то да, ты моя собственность. И я моей собственностью не собираюсь ни с кем делиться.

– А ты? – спросила она серьезно. – А ты – мой? Или ничей? Я – имею на тебя право? Я – имею право тебя любить так, как я воспринимаю это слово? Или я должна любить тебя? Зачем я живу на свете, как не для того, чтобы любить вас, Ваше Величество Андрей Орлов? А когда посмею отказать тебе – ты меня проучишь парой пощечин?!

– Честно говоря, не понимаю, чем ты недовольна, – сухо произнес он. – Мы пытались жить вместе, и только ты виновата в том, что ничего не получилось. Я прекрасно помню, как ты вышвырнула мои вещи из своего дома. Думал, ты и меня решила выкинуть из жизни.

– Так может, настало время?

Неужели она это сказала?! Катрин перевела дух.

– Как я смогу остаться с тобой после того, что ты сделал?

Лицо Орлова потемнело, а пальцы, которыми он сжимал ее плечи, свела судорога. – Что?!

– Что слышал! А ты думал, я это проглочу, и все будет как прежде, словно ничего не произошло? Ты действительно так думал? – Катрин горько усмехнулась. – Потрясающе!

Орлов не успел ничего ответить. Катрин снова нырнула в укрытие, так как вернулась Анна с ворохом одежды.

– Выбирай, – и, кинув вещи в кресло, заявила: – Я жду вас через пятнадцать минут, голуби. Кстати, Орлов, что это у тебя на плече, а?

Орлов машинально скосил глаза к правому плечу, куда взглядом указала Анна, и, пока за ней закрывалась дверь, с возмущением оглядел фиолетовый след.

– Вот мерзавка, – пробормотал он, – кусается, как бешеная лиса. Ты что наделала?!

Не удостоив его ответом, Катрин спустила ноги с кровати и, поплелась к зеркалу. Посмотрела в него – и ужаснулась.

– Как я выйду к ним с таким лицом?

– Так тебе и надо, – злорадно отозвался Орлов, но по спине его пробежал холодок, и он поежился – мало ему не покажется, и след от ее зубов станет не оправданием в глазах Антона и остальных, а лишним доказательством его, Орлова, жестокости и варварства. Что и говорить – физическое и сексуальное насилие как метод воспитания в их среде не поощрялось.

– Ничего, замажь чем-нибудь, – пренебрежительно посоветовал он.

– Чем? – криво усмехнулась она. – Блеском для губ? Я не рассчитывала, что мне придется замазывать кровоподтеки.

Катрин отвернулась от зеркала, и вяло порылась в вещах Антона. Из кучи, принесенной Анной, она выбрала обрезанные джинсы, больше смахивавшие на шорты, и белую трикотажную майку. Кривясь от ломоты во всем теле, она медленно одевалась. В мужских джинсах было неудобно – они болтались вокруг талии, грозя вот-вот с нее свалиться. Катрин подтянула их повыше и огляделась вокруг – чем бы подвязать… Орлов несколько минут наблюдал, как она одевается, а потом быстро натянул джинсы и рубашку, порадовавшись, что рукав скрыл от посторонних взглядов безобразный синяк. На кухне он застал задумчивую Анну и Мигеля, который, устроившись на высоком табурете, наблюдал, как Анна возится с кофе-машиной.

– Никто мою мобилу не видел? – спросил Орлов, оглядываясь.

– Вон, на столе лежит, – ответила Анна и, выдержав достойную паузу, спросила:

– Я вижу, у вас все нормально?

– Да, дорогая, у нас все нормально, – ответил Орлов, немного более резко, чем следовало бы.

– Если не считать деталей, – заметила она, – и мелкого членовредительства.

– Не твое дело, – желчно отозвался Орлов.

– Не хами, – приказала Анна холодно.

Мигель вмешался: – О каком членовредительстве речь? – и, не получив ответа, поинтересовался:

– Как спалось?

– Твоими молитвами, – сухо уронил Орлов.

– И откуда ты взялся? – с иронией продолжил Мигель. – Ты же лишил нас вчера твоего драгоценного общества и такого развлечения… мы скучали…

– Сильно скучали?.. – хмуро покосился на него Орлов. – А тебе, наверно, особенно меня не хватало. Она тебя утешила?

Анна оставила кофе-машину и повернулась к ним, пытливо всматриваясь то в одного, то в другого. На ее лице появилась тревога.

– Кто – она? – вкрадчиво спросил Мигель. – Ты о ком, амиго?..

– Тебе как объяснить? – Орлов повернулся к нему. – Доступно или популярно?

– В красках… – ухмыльнулся Мигель, и Орлову захотелось врезать по его кривившимся губам.

– Ладно вам, оба хороши, замолчите, наконец, – Анна приложила пальцы к вискам – еще пара фраз от этих двоих, и она взорвется. Посчитав про себя до пяти, она все же поинтересовалась: – Кофе?..

– Непременно, – сказал Мигель и широко улыбнулся ей. – Без сахара и молока, пожалуйста.

– У нас самообслуживание, – фыркнула Анна, – и вообще, завтракайте быстрее и выметайтесь, мне надо в театр ехать, у меня репетиция.

– Сегодня воскресенье, – как ни в чем не бывало, сообщил Мигель, наливая себе кофе.

– И что? Я вкалываю без воскресений, суббот, пятниц – далее по списку… Вчера вот был выходной – и то, только потому, что у Антона день рождения… если кто забыл, – она покосилась в сторону Орлова.

– А где он, кстати? – спросил Мигель.

– Раны зализывает, – многозначительно ответила Анна. – Руку порезал, когда осколки убирал. Кто-то ночью расколотил стакан на кухне.

– Кто бы это? – Орлов посмотрел на нее с наглым видом.

– Следствие проводить не буду, – Анна тряхнула головой, – но счет выставлю. Нечего мне тут посуду бить.

– Подумаешь, стакан, – Орлов пренебрежительно махнул рукой.

– Не подумаешь – стакан, – обиженно поджала губы Анна, – а стакан из венецианского набора. Муранское стекло, между прочим.

– Не мелочись, дорогая, – насмешливо сказал Орлов. – Куплю я тебе стаканы. Вот поеду в Венецию и куплю…

– Ну да, – Анна была настроена скептически, – долго мне, видимо, ждать придется…

– Как получится, – хмыкнул Орлов и хлопнул вошедшего Антона по спине:

– Привет, раненый, как рука?

– Жить буду, – хмуро ответил Антон, демонстрируя перевязанную ладонь. – Что это вы такой свинарник на кухне развели ночью? Стакан разбили…

Мигель заржал. Анна тоже хихикнула:

– А еще мне пришлось колье Катрин по одной бусине собирать – я что, нанималась? Кстати, Орлов, ее жемчуг в банке из-под конфитюра. На подоконнике стоит.

– Передам, – пробурчал Орлов. – Кого-то я еще не досчитываюсь.

– Булгаков поехал за круассанами, – сообщила Анна, – а к твоей подружке я достучаться не могу. Все дрыхнет.

– Подружке? – переспросил Орлов. – Какой еще подружке?

– Орлов! – с досадой воскликнула Анна.

– Ах да! Я совсем про нее забыл… А она что, все еще здесь? И чем она занималась?

– Это ты у Рыкова спроси, – ухмыльнулся Мигель.

– Ты о чем, амиго? – повернулся к нему Орлов, но испанец не успел ему ответить.

Звонок домофона отвлек их от того, чтобы развернуть очередную перебранку.

– Это Серж, – Анна невозмутимо наливала сливки в молочник. – Антон, открой…

Катрин еще раз оглядела себя в зеркале. Собственное отражение приводило в отчаяние. Опухшее лицо – от слез или от алкоголя? Или от того и другого сразу? Запекшаяся кровь на скуле, разбитые губы, черные синяки на руках и ногах. Жалкий вид завершали потеки туши на щеках. Она подняла с ковра то, что еще недавно было ее роскошным платьем. «Мое платье! – у Катрин защипало в глазах, и она уткнулась лицом в обрывки ткани. – Что он сделал с моим платьем!» Клочья, оставшиеся от маминого подарка, не годились даже для мытья полов. С удивлением она обнаружила свое белье и чулки, в столь же плачевном состоянии, но аккуратно сложенные на стуле. «Скотина, – пронеслось у нее в голове, – пусть теперь мне платье покупает… Господи, о чем я! Он меня оскорбил, унизил, избил, мое платье выглядит лучше, чем я». Умывшись с мылом, Катрин порылась в сумке, достала огромные солнечные очки и нацепила их на нос – темные, почти черные стекла скрыли больше половины лица – но губы, распухшие, с все еще свежей кровоточащей ранкой – не спрятать. «Что же мне так скверно?.. Так плохо… Где я читала, что изнасилование – это крайняя степень унижения? Да, так я примерно себя и чувствую. Словно меня публично высекли плетью у позорного столба. Причем сделал это родной и близкий человек. Как теперь жить с этой мерзостью в душе?..»

Катрин вытащила из кучи одежды ковбойку и надела ее, чтобы прикрыть почерневшие от кровоподтеков запястья. А вот ноги… И если задуматься: как она домой поедет? Шорты, открывающие бедра, и туфли на шпильке… Кошмар. Только плакат осталось на грудь повесить: «Жертва сексуального насилия».

Она взяла с банкетки шелковое голубое покрывало. «Недурное сари получится», – вздохнула Катрин, и с облегчением сняла неудобные джинсы Антона. Сложив покрывало вдвое, обернула вокруг бедер и завязала узлом чуть ниже талии. Если это применимо к данной ситуации – она осталась почти довольна. О том, как отнесется Антон к столь вольному обращению с его имуществом, она предпочла не думать.

Катрин пошлепала на кухню – импровизированное сари сковывало движения, и она семенила мелкими шажками. Так она и появилась перед всеми – босая, в голубом покрывале, майке-алкоголичке, клетчатой ковбойке и очках в пол-лица. И с разбитым ртом. Немая сцена.

– Кензо отдыхает, – Анна первая смогла что-то из себя выдавить.

– Без комментариев, – пробормотала Катрин и села к столу, молясь, чтобы никто не заметил, как она корчится от боли.

– Уж извини, принцесса, – медленно произнес Мигель, – комментарии последуют…

– Пожалуйста, не надо, – жалобно попросила Катрин. – Я ударилась…

– О дверь? – любезно подсказал Мигель.

Катрин кивнула, а он обратился к Анне:

– Ты вот это назвала «мелким членовредительством», querida[12]? Изящный эвфемизм.

Орлов с наглым выражением лица сидел на подоконнике и, торжествующе посматривая на всю компанию, курил. Время от времени он переводил взгляд на Катрин, сгорбившуюся у стола, и злорадно щурился.

– Да что же это такое! – Анна всплеснула руками и посмотрела на мужа. – Антон! Почему ты молчишь?!

– Слова подыскиваю, – сквозь зубы процедил Ланской. – Которые можно при дамах произнести.

– Ну, пока ты подбираешь слова, – усмехнулся Орлов. – Может, я кофе, наконец, выпью?

– Сволочь, – прокатился яростный рык. Булгаков, который до этого словно окаменев, наблюдал за Катрин, двинулся к Орлову. – Я тебя убью, урод!

Он сгреб Орлова за ворот рубашки и уже занес мощный кулак. Антон схватил Сергея за плечо.

– Не устраивай здесь побоища! – потребовал он.

– А ты, придурок, – Антон обратился к Орлову, – вон отсюда!

– Слышишь, Катрин? – Орлов повернулся к женщине, словно тень, замершую поодаль. – Меня вышвыривают. Ты должна быть рада.

– Убирайся вон, – повторил Антон.

– Пусти меня, Тоха, – рявкнул Булгаков. – Я его убью.

– Не хватало сесть из-за этого подонка, – покачал тот головой. – Угомонись. Хватит с нас эксцессов.

– Вот-вот, – отозвался Орлов. – Именно эксцессов с нас и хватит.

– Ни стыда, ни совести, – констатировала Анна. – Мерзавец, ты даже виноватым себя не чувствуешь…

– А должен?.. – деланно изумился Орлов. – Да ладно вам! Все вы понимаете. Это он, – Орлов коротко взглянул на Мигеля, – он виноват.

Мигель пару мгновений соображал, как реагировать на обвинение приятеля. Затем уточнил:

– Я? Хочешь сказать, ты избил ее из-за меня? Как мило…

– Мигель тут при чем? – возмутилась Анна.

– Ах вот, значит, как? – Орлов выбросил окурок в открытое окно и соскочил с подоконника: – Может, это я весь вечер внаглую лапал чужую бабу?

– Нет, мать твою, – в гневе заорал Мигель, – ты весь вечер лапал девку, которую сам же и приволок…

– Не твое собачье дело, кого я приволок, – Орлов говорил, еле шевеля сведенными от бешенства белыми губами. – Какого дьявола ты лапал Катрин?

Скандал грозил перейти в мордобой. Они стояли друг против друга, готовые напасть при малейшем неверном движении соперника… Анна подумала, что они самым пошлым образом похожи на двух кобелей, угрожающе скалящих зубы в предвкушении свары.

– А мы булочки замечательные купили, свежие-свежие, – быстро заговорила Алена, схватив Булгакова за рукав и потянув к себе. – И клубнику – говорят, только с грядки…

Все с недоумением воззрились на нее, словно смысл сказанного ею ни до кого не доходил, но Анна с удивлением отметила, что лица Орлова и Мигеля несколько прояснились, и они отступили друг от друга. Орлов вновь уселся на подоконник, а кулаки Мигеля разжались. Булгаков же, бледный, с испариной на лбу, все еще напряженно смотрел на Орлова – но Алена крепко держала своего мужчину за руку.

– Отлично. Все пьют кофе, жуют булки и жрут клубнику! – приказал Антон и обратился к Анне.

– Пора будить протеже Орлова, – он взглянул на часы, – уже половина двенадцатого. Здесь не отель.

– Значит, битье моей физиономии откладывается, – хохотнул Орлов, – время обеда… Анна, а почему Полина еще спит?

– Вот уж не знаю, – с сарказмом ответила Анна. – Я ей стучала несколько раз. Видно, Олег настолько утомил ее…

Во время этого разговора Катрин, о которой, казалось, все забыли, наклонила голову почти к самому столу, уткнувшись в чашку с кофе, чтобы скрыть слезы, бегущие из-под очков по щекам.

– Тебе не идет быть циничной, – прищурился Орлов. – Значит, Рыков переспал с Полиной? Забавно. Надеюсь, остался доволен.

– У него был весьма довольный вид, когда он прощался со мной, – торжествующе отозвалась Анна. – Может, тебе самому разбудить ее? Буди и проваливай вместе с ней! Живо!

– Why not[13]? – нахально произнес Орлов. – Пойду, пощекочу ей ушко… – с этими словами он вышел.

– Мерзавец, – бросила ему вслед Анна. – Ни стыда, ни совести…

– Повторяешься, – заметил Мигель. – Ты уже это говорила…

– Правду говорить легко и приятно, – заявила она. – Ну ладно, кто хочет кофе? Сливки и сахар на столе…

Булгаков повернулся к Ланскому:

– Послушай, нельзя допустить, чтобы все это сошло ему с рук.

Антон устало взглянул сначала на него, затем на съежившуюся на стуле Катрин и покачал головой, произнеся одними губами:

– Потом…

На пороге кухни вновь появился Орлов. Выглядел он пришибленным – бледное, как мел, лицо покрывали капли пота. Он оперся спиной о косяк двери, словно боялся, что ему откажут ноги.

– Твою мать, – произнес он, тяжело дыша. – Проклятие… Дьявол…

– Ну? – повернулся к нему Булгаков. – Что у нас еще случилось?..

– Иди сам посмотри… – прохрипел Орлов.

Булгаков с озлоблением поднялся, но мимо него метнулась Анна. Орлов попытался по дороге перехватить ее, но она выскользнула из его рук… Все смотрели ей вслед, оцепенев.

И тут раздался ее душераздирающий вопль…

– Что там? – оттолкнув стоящую на дороге Алену, Булгаков бросился из кухни, а следом за ним и все остальные. Они столпились на пороге гостиной, не смея войти, с ужасом вглядываясь в страшную картину. Стоя в центре комнаты, не замолкая ни на секунду, истошно кричала Анна. А на разложенном диване, среди смятых простыней лежало то, что еще недавно было красивой и здоровой девушкой, а теперь представляло собой бесформенное месиво. Кровь залила все вокруг – паркет, стены, мебель.

– Никому не подходить, – приказал Булгаков, преграждая остальным вход в комнату. – Анна, выйди вон немедленно! Ты слышишь меня, Анна?..

Но девушка совершенно обезумела. Она закусила зубами собственную ладонь, и колени ее подогнулись. Сергей услышал, как где-то рядом охнула Алена. Подняв голову, Булгаков, как завороженный, смотрел на слова, намалеванные чем-то багровым на стене. Он разобрал только одно из них.

«Боже праведный, – с содроганием пробормотал Сергей. – Ка… Катрин…»

– Мигель, убери отсюда женщин, – отрывисто сказал он, – только быстрее.

– Что происходит? – протолкнувшись сквозь остальных, в гостиную заглянул Ланской.

– У нас здесь убийство, – хладнокровно ответил Мигель, подхватывая на руки пошатнувшуюся Анну. – Иди сюда, хозяин.

Булгаков подошел к девушке и склонился над ней. Обнаженная, она лежала в совершенно неестественной позе – подогнув обе руки под себя и спустив с дивана длинную тонкую ногу. Волосы слиплись в сплошную уродливую массу.

На ее теле, казалось, не было не израненного места. Сергей приложил два пальца к ее шее и, чертыхнувшись, выпрямился.

– Она мертва, – сообщил он, поворачиваясь к остальным. – Не входите сюда. Антон, вызывай милицию.

Потом они стояли в холле, словно не зная, куда себя деть, в ожидании, когда приедет милиция, не решаясь двинуться с места…

– Кто это сделал? – едва слышно прошептала Алена. Будучи человеком со стороны, она таки осмелилась произнести вслух этот страшный вопрос. Все повернулись к ней и уставились, словно она сказала какую-то непристойность.

Некоторое время каждый прокручивал в голове свой вариант. Вариантов было мало.

– Ну, Серж, – обратился к Булгакову Мигель, – а ты что думаешь по этому поводу?

– Я не милиция, – буркнул Сергей, – и я ничего не думаю!

– А по-моему у нас есть неплохой кандидат в убийцы! – Анна с вызовом повернулась к Орлову.

– Молчи, – приказал ей Антон. – Это тяжелое обвинение.

– Если у него хватило духа избить Катрин, так почему – нет?

– Замолчи, – повторил Ланской. – Это разные вещи.

– А я вот не вижу большой разницы, – пробормотал Мигель себе под нос, но его все услышали. – Ударил… избил… убил…

У Орлова от гнева перехватило дыхание. Да что они себе, черт возьми, позволяют?

– А ничего, что у меня есть алиби? – прорычал он. – Я всю ночь провел с Катрин.

– Ты хочешь сказать, вы не спали?.. – язвительно спросил его Мигель. – Любовью, поди, занимались? Результаты вашей любви посчастливилось наблюдать… Герой-любовник, чтоб тебя…

– Пусть он заткнется, – Орлов перевел на Антона мутные от ярости глаза, – а то я его точно прикончу.

– Хватит вам, – вяло махнул тот рукой. – А где, скажите мне, Катрин?

– Осталась на кухне, – оглянулся по сторонам Мигель. – Потрясающе – даже не вышла…

– Она какая-то странная, как будто не в себе, – произнесла встревоженная Анна, – сидит и плачет.

– Плачет она, – раздраженно проговорил Орлов, – вчера она не плакала… Вчера она веселилась.

– А если это она убила? – произнес Мигель, не особо заботясь о реакции, которая последует за его провокационным вопросом.

– Ты! – Орлов схватил его за воротник рубашки. – Думай, что говоришь!

– Но у нее-то мотив классический – ревность, – Мигель резким движением высвободился. – А женщина она, как бы это помягче выразиться – нервная, легковозбудимая…

– Bullshit[14]! – заносчиво возразил Орлов. – Не до того ей было, после… э-э, после… – тут он запнулся и покраснел – в первый раз за все утро.

– Заглохни, – Булгаков даже не пытался скрыть омерзения, – чтоб я тебя больше не слышал.

– А Олег? – вдруг произнесла Анна. – Он ведь провел с Полиной ночь. Как же я сразу не подумала? – тут она схватилась за голову – Боже, о чем я? Олег? Только не он!

– Нет. Это точно не Рыков.

– Почему ты так уверен, Серж? – язвительно поинтересовался Орлов. – Как меня подозревать в убийстве, так пжалста, ни у кого мозги не дрогнули, а как дело доходит до Рыкова – так это точно не он. А спал с ней, между прочим, он, а не я. Я тут главный l’enfant terrible[15]?

– Я ж тебе сказал – заглохни! – сухо приказал Сергей, но продолжил: – Характер rigor mortis говорит о том…

– Кто такой этот rigor mortis? – осведомился Орлов не без яда в голосе.

– Трупное окоченение, – с досадой пояснил Булгаков. – Характер rigor mortis говорит о том, что смерть наступила не более четырех часов назад, а Рыков, – он повернулся к Анне. – Ты говорила, он ушел в шесть?

– Да, в шесть, – подтвердила она. – Я на часы посмотрела. Точно в шесть.

– Из чего мы делаем вывод – наш длинноволосый гений ушел довольный не потому, что прирезал ее, а потому, что получил хороший секс, – констатировал Мигель. – Так кто скажет Катрин?

– Я, – Анна отстранила пытавшегося возразить Орлова. – А ты здесь стой. Так сказать, под бдительным оком.

– Ты поделикатней там, – крикнул ей вслед Булгаков. – А то еще грохнется в обморок.

Катрин сидела там же, где они ее оставили, склонившись над чашкой, безучастная ко всему, застывшими пальцами мяла кусочек свежего хлеба, кроша его на стол.

– Катрин, – Анна потрясла подругу за плечо. – Катрин, очнись…

Та, сняв очки, подняла голову. Увидев ее разбитое лицо, Анна ахнула: – Боже мой!

– Хороша, не так ли? – произнесла Катрин. – Что ты хотела сказать?

– У нас несчастье.

– Что еще случилось? – голос Катрин звучал равнодушно.

– Катрин, приди в себя! Приди в себя и послушай меня внимательно!

– Что случилось? – повторила Катрин тем же тоном.

– Мы только что нашли Полину мертвой… зарезанной… в гостиной, – почти шепотом произнесла Анна.

– Как? – достаточно холодно переспросила Катрин, – Ты шутишь?

– Какие шутки! – возмутилась Анна, – По-твоему, можно шутить подобными вещами?

Катрин мгновение подумала, а потом все так же безучастно добавила:

– Это Орлов? – Но ее последние слова были услышаны не только Анной. А также и Мигелем, появившимся на пороге кухни.

Когда приехала милиция, их всех отправили на кухню и приказали не расходиться. В гостиной работала оперативно-следственная группа. Ланской позвонил Олегу под пристальным наблюдением довольно молодого оперативника в штатском, который представился, как майор Зубов. Этот майор с хозяйским видом прошелся по квартире, оглядывая апартаменты. Ощупал внимательными хваткими глазами всю компанию – костюмы мужчин были измяты, рубашки несвежи, морды небриты. Одна из женщин, длинноволосая шатенка, с осиной талией, прятала побитое лицо за темными очками, и все время отворачивалась от него. Вторая, изысканная тоненькая блондинка, ахнула, схватилась за телефон, и умоляюще глядя на него, попросила разрешения позвонить на работу. Он, поколебавшись, разрешил и с изумлением выслушал ее сумбурные объяснения какому-то Бореньке, что она не может быть на классе, так как у нее дома несчастье. А третья испуганно пряталась за гривой рыжих спутанных, словно непричесанных волос, вцепившись мертвой хваткой в одного из мужчин – хмурого синеглазого атлета. Привычным взглядом майор скользнул по обнаженным рукам молодых женщин в поисках следов от уколов и мельком оглядел кухню. Анна порадовалась, что заставила Антона вечером вынести мусор и вымыла посуду, так как, увидев череду бутылок, майор проникся бы к ним еще большим предубеждением.

– Кто хозяин квартиры? – спросил Зубов, еще раз с подозрением оглядев всю компанию.

– Я, – Ланской поднял руку, как отличник на уроке. – Я хозяин, к моему глубокому прискорбию…

– Ждите на кухне – все! – отчеканил Зубов и приставил к ним сержанта. Тот скромно встал в дверном проеме, вставил в одно ухо наушник от плеера и стал мерно покачиваться в такт музыке. Анна несколько мгновений наблюдала за ним, а потом повернулась к друзьям.

– Боже мой… – прошептала она, приложив руку ко лбу. – Не могу поверить, что все это с нами происходит. Считала, такое только в кино бывает.

– Держу пари, у всех сейчас в голове лишь одно, – сказал Орлов, равнодушно глядя в окно.

– Замолчи, – приказал Ланской. – Я не хочу об этом думать, а тем более, это обсуждать.

– Тоха, – подал голос Мигель, – это же очевидно: один из присутствующих здесь – убийца. Кто? Ты? – он повернулся к Булгакову. – Нет? Хм, надо же… Тогда ты? – он ухмыльнулся прямо в побледневшую физиономию Орлова. – Конечно – ты!

– А почему не ты? – хмыкнул Антон. – Хватит, достал уже всех…

– В одном он прав, – заметила Анна. – Убийца здесь.

– Нет! – воскликнула Катрин. Все на нее зашикали, и она понизила голос: – Нет! Квартира на втором этаже – кто-то залез через окно и убил эту несчастную! Как там ее – Полину!

– Я бы предпочел версию Катрин, – проговорил Сергей. – Но вряд ли кто-то стал бы лезть на второй этаж у всех на виду, среди бела дня. Она умерла не раньше, чем в восемь утра. По улице уже люди ходят, несмотря на воскресенье. И окно в гостиной закрыто.

Катрин вспомнила свой неприятный сон, и ее накрыла такая тоска, что ей захотелось разрыдаться. Здесь же, при всем честном народе.

– Только не надо лицемерить, принцесса, – ухмыльнулся Мигель. – И делать вид, что тебе ее жаль. Ты должна быть по крайней мере довольна – одной соперницей меньше.

Катрин гордо вздернула голову.

– Да какая она мне соперница, амиго? – она запнулась и взглянула на Орлова.

– Много чести – к ней ревновать.

– Ой ли? – недоверчиво скривился Мигель. – С трудом верится.

– Именно так, – подтвердил Орлов с невероятным высокомерием. – И закрой эту тему.

– Я-то закрою, – согласился испанец. – Но, боюсь, следователь с большой охотой ее разовьет.

– Не следует распространяться по этому поводу перед чужими, – Сергей старался не глядеть в сторону Катрин и Орлова, по-хозяйски обхватившего ее за плечи. С таким же успехом Орлов мог обнять каменную статую – столь же холодную и безучастную.

– Нет, – резко отозвался Ланской. – Надо говорить правду, иначе истина никогда не будет установлена.

– Только правду, – саркастически повторил Мигель.

– И ничего кроме правды, – подхватил Булгаков.

– Ну да, самое время для иронии, – хмуро отозвалась Катрин.

– А может, эта такая правда, которая и не нужна никому из нас? – продолжил Мигель. – Я, например, совершенно не стремлюсь узнать, кто из моих друзей – кровавый убийца.

– И все же, – Анна обвела всех твердым взглядом. – Нам нечего скрывать. В дверь звонят! Олег пришел.

Она направилась к двери, но ее опередил сержант. Это действительно оказался Рыков. На его лице не было и следа ночной пьянки. Он сменил смокинг на светлые льняные брюки и черную футболку.

– Что у нас стряслось? – спросил он с весьма легкомысленным видом… Ну, ему и рассказали…

– Чем порадуете? – обратился Зубов к медэксперту. Тот протянул ему прозрачный конверт, из тех, в которые пакуют вещдоки. В нем лежало нечто из темно-зеленого шелка.

– Ну и что это? – со скучающим видом поинтересовался майор.

– Галстук. Им ей связали руки за спиной, – ответил тот. – Вероятно, пока она спала. Поэтому под ногтями нет эпителия[16].

– Крепко же она спала! Хотя если они выпили накануне, а судя по всему – выпили немало… А может, не только выпили, а еще чего поизысканней?.. Контингент, судя по всему, тот еще…

– Вскрытие покажет. А пока я предполагаю смерть от потери крови – она вся искромсана. Думаю, литра три из нее вытекло, а то и больше. Вполне вероятно, убийца не стал ждать, пока она умрет. Ярко выраженные гематомы в паховой области и на внутренней стороне бедер вполне определенно говорят о сексуальном насилии. Уж больно характерные повреждения.

– Почему же она не кричала? – почесал в затылке Зубов. – Хорошо, руки связаны, но рот?..

– Рот ей залепили скотчем. Остатки липкой субстанции нашли при первичном осмотре на коже вокруг рта. Но самого скотча нет – ни рулона, ни куска, который должен быть сантиметров двадцать длиной. Поэтому – ищите скотч, если убил кто-то из них – значит, этот кусок должен быть где-то здесь.

– А что с надписью? – поинтересовался Зубов, разглядывая багровые буквы на стене, обитой шелком. – Что там написано?

– Кажется, по-французски, – констатировал один из криминалистов и подошел поближе, наведя объектив на почерневшие буквы.

– По-французски? – переспросил Зубов. – Кто тут у нас по-французски сечет? Никто? Темнота… Ладно, разберемся!

– А вот и орудие убийства, – ему показали скальпель, лезвие которого было покрыто бурыми пятнами. – Точнее, вероятное орудие убийства. Валялось прямо здесь, на постели. Порезы все с ровными краями, аккуратные, можно сказать.

– Отпечатки пальцев?

– Отпечатков полно, – ответил эксперт. – Но кому они принадлежат, выясним позднее. На скальпеле отпечатков нет.

– Где ее одежда? – спросил майор.

– Я ее забираю, – сообщил эксперт.

– Дайте-ка, я взгляну быстро, – майор бегло осмотрел трусики, больше похожие на клочок кружева на тесемках, мини-юбку без карманов и нечто, прообразом чего была, несомненно, майка на тонких лямках. Зубов вспомнил: кажется, женщины называют это топиками.

– Да, негусто, – пробормотал майор недовольно. – Надевали бы на себя побольше – нам работы было бы поменьше.

– Сомнительный силлогизм, – пробурчал эксперт.

– И чертовски циничный, – усмехнулся Виктор Глинский, темноволосый оперативник с выразительными серыми глазами, примерно тридцати лет.

– Истина горька, – ответил майор. – А ты, капитан, не согласен?

– Должность у меня не та, чтобы с начальством не соглашаться, – шутливо расшаркался Глинский. – Кстати, заметил – у одной из этих красоток свежий фингал на лице?

– Не просто фингал, – занудливо поправил его майор, – а здоровый кровоподтек. Но свежий – это точно. И губа разбита. А что там под очками – одному богу известно. Любопытно бы взглянуть.

– Да, любопытно… – согласился Глинский и глубокомысленно добавил: – А носик славный.

– Интересно, кто это ее так отделал? – пробормотал Зубов. – Не исключено, та же рука…

– И что начальство по этому поводу думает? – с трудом удерживаясь от сарказма, поинтересовался капитан.

– Ничего начальство не думает. Начальство свидетелей начинает опрашивать. Ведь пока они всего лишь свидетели.

Миша Шенберг, медэксперт, с любопытством прислушивался к вялой перебранке оперов и грустно думал: воскресенью, судя по всему, хана, и провести его теперь придется в морге, вздрагивая от телефонных звонков. Это в лучшем случае. А в худшем – один из сыскарей увяжется за ним, будет стоять над душой и канючить… канючить…

– Ну, это ненадолго, – ухмыльнулся Глинский. – Уж больно вид у них у всех подозрительный – как у напакостивших котов… Носом бы натолкать…

– За умные замечания – отдельное спасибо и благодарность в приказе, – поморщился майор. – Как бы нам результаты побыстрее получить? – обратился он к Шенбергу.

– Сегодня воскресенье, между прочим, – напомнил медэксперт. – Ладно, лично я – в морг, никто компанию не составит, нет?

Желающих ехать в морг, слава богу, не нашлось.

– А еще посмотри на это, – в пластик паковали покореженный мобильный телефон Vertu, гламурный, дорогущий, украшенный стразами. – Похоже, его хлопнули об пол и раздавили каблуком. Микросхема практически уничтожена. Симка отсутствует – видимо, ее специально вытащили. Если сделать запрос по мобильным операторам, возможно, что-то удастся восстановить…

– Отдай в лабораторию, – ответил Зубов. – Пусть помудрят. Если убийца озаботился тем, чтобы уничтожить мобильный телефон, значит, ему было, что скрывать…

Глинский кивнул: – Да, вся жизнь у нас в мобильнике, это точно. Кстати, пришел тот малый, который с ней якобы ночь провел, позвать его?

– С него начинать, пока он в себя не пришел – еще свеженький, но не здесь же… Нам бы какое-нибудь местечко потише да почище…

– Там есть такой кабинет… – начал Виктор.

– То, что надо, – кивнул Зубов, – давай туда этого парня. Сергеев приехал? Ну и отлично!

…Олег Рыков был бледен, но старался держать себя в руках. Он с трудом осознавал происходящее – да с ним ли все происходит? Как он умудрился вляпаться в эту страшную историю?

Старший следователь прокуратуры Сергеев, человек ироничный, не сентиментальный, временами прессовал свидетелей жестко. Зубову не раз приходилось наблюдать, как тот ведет допрос, и каждый раз он благодарил судьбу за то, что это не он сам, Александр Зубов, сидит напротив этого мрачного, язвительного человека.

– Фамилия, имя, отчество.

– Рыков Олег Львович.

– Где работаете?

– Начальник отдела в «Prosperity incorporated».

Сергеев и Зубов переглянулись – Рыкову удалось произвести впечатление. Каждый второй компьютер снабжен брандмауэрами[17] этой корпорации.

– А чем вы конкретно занимаетесь? – заинтересовался Сергеев.

– Зачем вам? – чуть нахмурился Олег. – Впрочем, это не секрет. Мой отдел занимается программами-шпионами. Будьте уверены – все в рамках закона.

Уж кто бы сомневался!

– Что вам известно по поводу происшедшего?

Олег потер рукой подбородок:

– До сих пор в голове не укладывается. Бред какой-то. Бедная девчонка. Но клянусь, когда я уходил, она…

– Была жива, – закончил за него Сергеев. – Сильно удивился бы, если б услышал от вас что-нибудь другое.

– Я не собираюсь оправдываться, – вспыхнул Олег.

– Почему? – искренне удивился Сергеев.

– Мне не в чем оправдываться, – холодно отозвался Рыков.

Сергеев хмыкнул:

– Все так говорят. Однако, продолжим по существу. Как давно вы знакомы с убитой?

– Совсем не был знаком до вчерашнего вечера. Да и вчера нас специально никто друг другу не представлял. Зашел, увидел – красивая девушка сидит одна, грустит. Подошел, пригласил танцевать. Она уже выпить успела, – Олег старался говорить спокойно. Похоже, минувшим утром он бы вычеркнул эту девушку из своей жизни, как ничего не значащий эпизод, если б не вмешалась смерть – бессмысленная и жестокая.

– То есть, она была пьяна? – спросил следователь.

– Ну, не в стельку, конечно. Я пьяных женщин не люблю. Нет, пьяна она не была. Скорее – навеселе и на контакт шла охотно.

– А вы? Вы – не пили?

– Видите ли, я пришел, когда веселье, как бы вам сказать… пошло на убыль, что ли. Я и выпил-то за весь вечер грамм сто коньяка и все. Я мало пью.

– Итак, вы сами познакомились с потерпевшей?

– Это громко сказано – познакомился. Мы потанцевали, поболтали – такой, знаете ли, треп ни о чем, а имя она мне сама потом назвала. Так и сказала «Между прочим, я – Полина»

– Она что-нибудь рассказывала о себе? Откуда она взялась?

– Насколько я понял, она пришла с Орловым. Но у нее с ним какая-то неувязочка получилась. Уму непостижимо, зачем он ее привел, ведь здесь Катрин.

– Как вы сказали? – подал голос Зубов. – Катрин? Странное имя.

– Вообще-то, она, конечно, Екатерина, – охотно пояснил Олег. – И я не понимаю Андрюху. Они – постоянная пара, и какого лешего ему понадобилось тащить сюда эту Полину?..

– Эта его пара сейчас там? – Зубов кивнул в сторону двери, подразумевая кухню.

– Да. Вы не могли ее не заметить.

– Не мог не заметить? Прям уж так и не мог? – деланно удивился следователь.

– И кто из троих? Светлая или темная? Или рыжая?

– Темненькая… И она не из тех, кто станет мириться с подобным к себе отношением. Орлов не мог этого не осознавать.

– Нельзя ли поточнее?

– Да я бы с радостью, только я понятия не имею, что это за история, и кто в ней играет какую роль…

– А вы в этой пьесе сыграли, я так понимаю, роль героя-любовника?

– Ну, по большому счету, сие – не мое амплуа… – смутился Рыков. – По этой части у нас скорее Мигель… или Серж Булгаков.

– Я что-то вас не понял, – постучал карандашом по столу Сергеев. – Вы, извините, имели интимные отношения с убитой?

– Да, – Рыков принял очень скромный вид и стал рассматривать свои пальцы с идеально чистыми и ухоженными ногтями.

– Расскажите, как это произошло, – приказал следователь.

– Я не понял… Что именно вам рассказать?!

– На подробностях я не настаиваю. Меня интересует, каким образом вы договорились с ней. Отказывалась ли она или сразу согласилась?

– Ну, поломалась немного, для приличия. Все-таки мы почти незнакомы были. Нет, не подумайте, господин…

– Сергеев.

– Господин Сергеев, промискуитет[18] – не мое. Я не привык спать с первой встречной, – несмотря на напряжение, Рыков старался выражаться как можно более аккуратно, дабы не провоцировать следователя на дальнейшие неприятные вопросы.

– Ничего себе – не привык! – не удержался Зубов от язвительной реплики.

– Именно – не привык, – упрямо повторил Олег. – Это была разовая акция. Не знаю, что вы там о нас подумали, но и я, и мои друзья – вполне интеллигентные люди.

– Сейчас понятие интеллигентности более связано с приличной бедностью, – заметил Сергеев, обводя взглядом обстановку. – А не с подобным образом жизни.

Действительно, кабинет был великолепен – старинная мебель на полу, толстый ковер, сотни книг за стеклами дубовых стеллажей, покрытых золотистым прозрачным лаком…

– Боюсь, вы находитесь в плену предубеждений, – спокойно произнес Олег. – Фамилия Ланских известна в академических кругах, а не среди нуворишей. А свое благополучие Альберт Ланской заработал, вкалывая на кувейтского шейха, в пустыне, по 20 часов в сутки, без выходных и вакаций. Он знаменитый нефтяник, академик. Сейчас возглавляет институт то ли в Эмиратах, то ли в Кувейте.

– Да? – удивился Сергеев. – Любопытно. Итак, она, по вашему признанию, «немного поломалась»? Каким образом? Она кричала, сопротивлялась?

– Да вы что? – возмутился Олег. – За кого вы меня принимаете?! Кричала! Да я бы ее пальцем против ее желания не тронул!

– Ну так давайте конкретнее, а то мы теряем много времени на причитания, – обозлился Сергеев.

– Когда я первый раз обнял Полину, она немного отстранилась, что ли… Хихикала, говорила, что это не в ее правилах, так, с первого раза… Что-то про любовь говорила…

– Про любовь? – нахмурился майор. – Что именно?

– А именно – не может она без любви и так далее…

– А вы?

– Да вы, уважаемый, никогда девушек в койку не укладывали? Я выдал ей – мол, влюбился с первого взгляда и все такое, но решил особенно не настаивать… Но каноны флирта были соблюдены и мы отправились в постель. Дальше рассказывать? – выпалил Рыков. Следователь удовлетворенно отметил про себя – парень начал психовать.

– Вы напрасно нервничаете, уважаемый господин Рыков. Подробности самого акта можете опустить. Мы здесь расследуем зверское убийство молодой девушки, а не кражу чайных ложек, верно? И в ваших интересах помочь следствию.

– Да, – опустил Рыков голову. – Просто все это как гром среди ясного неба. Вы можете себе представить, что я сейчас чувствую? Я переспал с девушкой, а ее убили.

– Держитесь вы неплохо, – заметил Сергеев. – Но любопытно, что вы чувствуете на самом деле. Итак, продолжим. Во сколько вы встали?

– Это я встал. Около шести. Мне хотелось домой. Полина еще спала, я ее не будил.

– Почему? Попрощались бы.

– Зачем? – Рыков удивленно поднял брови. – Чего мне с ней прощаться? Помимо красоты, весьма, надо признать, стандартной, зацепиться не за что. Совсем не умная, никакая…

«Удивительно, – подумал Зубов. – Знакомы-то – всего ничего, а у него уже характеристика наготове, да еще такая… нелицеприятная».

– Итак, вы решили уйти по-английски?

– Не совсем так. Я заглянул в комнату к Ланскому и Анне…

– Анна – его жена?

– Ну да. Фактически жена. Они живут вместе уже года три. Я заглянул к ним – сказать, что ухожу. Постучал, конечно, сначала.

– Они спали?

– Да. Ланской даже не проснулся, а Анна пробормотала, чтобы я захлопнул дверь получше и, по-моему, опять заснула, – Олег на мгновение прикрыл глаза – ясно вспомнил протяжный, сонный голос Анны.

– Сколько было времени?

– Около шести утра.

– Вы кого-нибудь встретили, видели, кроме Королевой?

– Н-нет…

– Но вам что-то показалось?

– Нет, не показалось. Я не видел, но слышал.

– Что именно?

– Сейчас вспомню точно. Мне еще пришла мысль, что не все отсыпаются после бурного вечера. В ванной, в той, которая общая…

– В той, куда вход из холла?

– Да, да, – Рыков напряженно наморщил высокий лоб и повторил: – В ванной комнате кто-то находился. Я хотел умыться, но не смог, там оказалось занято. Причем звук был такой, как будто ванна наполнена, а не просто душ принимают. Вода не лилась, а тихо плескалась, вам ясно, что я имею в виду?

– Приблизительно. Еще что-нибудь?

– Вроде нет. В квартире стояла тишина, – он грустно усмехнулся. – Ждать пока ванная освободится, я не стал, торопился уйти. От мысли, что придется с ними встретиться, а потом отвечать на их ехидные вопросы, которые, несомненно, последовали бы – мне стало как-то не по себе… Если хотите – ваш покорный слуга трусливо сбежал – не от нее, а от них…

– Ясно, – перебил его Сергеев. – Вы сбежали. Быстро бежали?

– Достаточно быстро, – Олег тонко улыбнулся. – Вышел на улицу, поймал такси. Приехал домой и рухнул спать. Проснулся от звонка Ланского. Он сказал, чтобы я срочно возвращался. Вот и все.

– А вы не запомнили номер машины, на которой уехали? – спросил Зубов.

– Вы издеваетесь? Сами-то запоминаете номера подвозящих вас машин?

– Мне обычно не нужно алиби, господин Рыков, – сухо произнес майор. – Что вы можете сказать о хозяине дома?

Лицо Рыкова стало непроницаемым:

– Он мой друг.

– Я не об этом, – поморщился следователь.

– А я об этом! – спокойно ответил Рыков. – Он мой друг. Я не собираюсь давать показания против него.

– А они есть?

– Без комментариев, – Олег, отвернувшись, уставился на стеллажи, забитые книгами. Старинные корешки тускло мерцали золотым тиснением.

– А что случилось с этой вашей Катрин? – спросил Зубов. – Что у нее с лицом?

Рыков нахмурился в недоумении.

– А что у нее с лицом? Ночью, когда я видел ее в последний раз, она была в полном порядке. – Он помолчал, а потом добавил: – Но если что-то с ней и случилось, то должен вам сказать, что поднять на нее руку мог только один человек.

– Он здесь, в квартире?

– Не знаю. Я еще никого не видел, кроме Анны, и ту мельком. Об убийстве я узнал от ваших сотрудников.

– Его имя?

– Орлов. Андрей Орлов. Тот самый, который привел сюда Полину. Он и Катрин много лет вместе.

– Много – это сколько? Пять лет? Шесть?

Рыков задумался, подсчитывая что-то в уме.

– Пятнадцать.

– Ничего себе, – присвистнул следователь.

– Ско-олько? – выдохнул Зубов. – Столько не живут!..

– Да, – кивнул Рыков. – Так вот – я столкнулся с ним в подъезде, когда он уходил, пьяный и злой как черт. Поздоровался со мной сквозь зубы. Это было примерно в одиннадцать вечера, но кто его знает? Он вполне мог и вернуться.

– Да, – Зубов заглянул в свой список. – Судя по всему, вернулся. И что, часто он ее поколачивает?

– Мне ничего об этом неизвестно. Но их отношения таковы, что я не удивлюсь ничему.

– Не удивитесь, значит, – подвел итог следователь. – Как вы понимаете, господин Рыков, мы с вами встретимся еще неоднократно. У вас возьмут отпечатки пальцев, анализ крови, пробу ДНК.

– Это еще зачем?

– А вы что, пользовались презервативом?

– Увы, нет. Кажется, сейчас это сильно облегчило бы мне жизнь. А почему вы спрашиваете? Полину… изнасиловали?

– Экспертиза покажет… – произнес Сергеев задумчиво, вновь постукивая карандашом по столу.

– Уверяю вас, господин следователь…

– У меня есть веские причины задержать вас, господин Рыков, – хмуро оборвал его Сергеев. – Но я пока этого делать не буду.

– Почему? – растерянно спросил Олег.

– Потому. До выяснения обстоятельств. Подпишите протокол и свободны… пока.

– То есть, я могу идти? – Олег удивился.

– Разумеется – но не дальше кухни, – криво усмехнулся Сергеев.

С того момента, как Антон увидел искромсанное тело в своей гостиной, пятна крови, которые словно огромные уродливые пауки, внушали панику и отвращение – с того самого момента его не отпускало чувство дикого, почти животного предчувствия надвигающейся катастрофы. И этот допрос, несомненно, станет первым раундом боя, который ему предстоит пережить. Он-то выдержит, а вот Анна? После обморока в гостиной она была нервная, дерганая – на себя не похожа. Антон с неприязнью смотрел на двух мужчин, расположившихся в его кабинете. Один в штатском, другой с майорскими погонами. Можно ли быть уверенным, что они не доведут любимую до нервного срыва?

– Фамилия, имя, отчество?

– Ланской Антон Альбертович.

– Род занятий?

– Корпоративное право. Я юрист, – Антон скромничал: он возглавлял юридический отдел в крупном холдинге.

– Коллега, значит, – язвительно произнес Сергеев. Антон никак не отреагировал на его выпад – по сути, какие они коллеги? Он, Антон Ланской, защищает интересы богатейшей компании, а этот человек копается в таком дерьме, по сравнению с которым клоака Мумбаи – швейцарский спа-курорт.

– Расскажите, что вам известно по сути происшедшего.

– Да что мне может быть известно? Я ее знать не знал! Черт ее принес в мой дом, бедолагу.

– Не нервничайте, Антон Альбертович, – сказал Сергеев. – Я ведь вас ни в чем не обвиняю. Я всего лишь прошу рассказать о событиях вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. И это не должно вас раздражать. В вашем доме произошло убийство, если я не ошибаюсь…

– Да и рассказывать особо нечего. Просто мой день рождения.

– Вы приглашали гостей?

– Нет. Приходит тот, кто помнит. Даже если это не близкий друг, все равно ему будут рады. Такого порядка, кстати, придерживаются все в нашем кругу.

– Что вы называете вашим кругом? Кто в него входит? Все присутствующие?

– Да. Вернее, не совсем… Девушка Сержа – милое и симпатичное создание, но она здесь в первый раз, – Антон вспомнил об остальных булгаковских пассиях, появлявшихся в их компании по разу или два, а потом исчезавших без следа. Он сильно удивится, если еще однажды увидит эту рыженькую девочку.

– И она не будет принята в ваш круг?

– Я боюсь, у вас превратное представление о нас. Наша компания сложилась не вчера. Мы дружим долгие годы, пуд соли вместе съели, хотя скелет в шкафу, вероятно, есть у каждого.

– Уж наверняка. Так расскажите мне о вашей компании. Я так понимаю, вы все одного возраста?

– Да, примерно. Мигель на год старше. И Булгаков старше, он единственный из нас в армии служил.

– А вот, например, ваша жена…

– А что – моя жена? – дернулся Антон. – Она известная балерина.

– Да вы не нервничайте! Я спрашиваю всего лишь про возраст!

– Ей только двадцать восемь! Она совсем молодая! Очень вас прошу, поделикатнее с ней! И вообще, я не нервничаю, – глупо было отрицать очевидное – однако, Ланской не просто нервничал. Он паниковал.

– Насколько я понимаю – вы не зарегистрированы? – сухо спросил Сергеев.

– Какое вам дело? – огрызнулся Антон. – До загса дойти времени нет… но в этом году, осенью, точно поженимся. Ну, или зимой.

– И как давно вы вместе живете?

– Три года.

– С тех пор, как ваши родители уехали?

– Вы и об этом знаете? Нет, Анна перебралась ко мне еще до их отъезда и сдала экзамен на прочность у моей бдительной маман, которая хотела быть уверена, на кого меня бросает.

– С вашей сожительницей все понятно. А вот, – Сергеев заглянул в список и продекламировал, – Мигель Кортес де Сильва и Эстебес…

– Бог ты мой! – усмехнулся Зубов. – Больше всего меня умиляет это «и».

– Я знаю его очень давно, как, впрочем, и остальных, лет с семнадцати, плюс-минус год, – не обращая внимания на замечание майора, ответил Антон. Его покоробило слово «сожительница», но он старался сохранять спокойствие.

– Где вы учились?

– Юрфак МГУ, в Сорбонне получил степень магистра. Затем получил МВА[19], тоже во Франции.

– И вы хорошо знаете французский?

– Отлично, владею свободно, – ответил Ланской.

– Тогда что здесь написано? – спросил Зубов, кладя перед ним бумажку с надписью, скопированной со стены. Ланской несколько мгновений вглядывался в накарябанные как курица лапой слова, а потом выдавил:

– Rappelle-toi Cathrine…

– Что-что? – переспросил Сергеев.

– Это значит – помни, Катрин… Или вспомни, Катрин…

– А Катрин – это?..

– Екатерина Астахова… – пробормотал Ланской. – Это я так ее прозвал. А остальные подхватили… С тех пор уже пятнадцать лет ее все зовут Катрин.

– И что она, по-вашему, должна вспомнить? – поинтересовался Зубов.

– Откуда мне знать? – буркнул Ланской.

Ну да, ну да…

– Расскажите мне о Рыкове, – вкрадчиво попросил следователь. Любопытно, он сейчас снова услышит панегирик о дружбе?

Ответ Ланского был сухим:

– Он блестящий специалист по информационным технологиям, его ценят как эксперта. Мнение Олега очень весомо.

– В переводе на обычный язык – хакер?

Ланской возмутился:

– Да с чего вы взяли?

– Цветистыми эпитетами нас не проведешь, – с довольной улыбкой пояснил Сергеев. – Но, может, я вас неправильно понял? Он спец по IT? Хотя я не об этом спрашивал. Что Рыков за человек?

– Он сложный человек, но добрый и отзывчивый. Но лучше расспросите о нем Орлова – они знакомы чуть ли не с пеленок. Их родители вместе работали в Соединенных Штатах, то ли в посольстве, то ли в советском представительстве ООН. Вместе ходили в школу, и так далее.

– Да, настоящая мужская дружба, – согласился следователь. Антону все же послышалась ирония в его словах. Сергеев продолжал:

– Астахова – чья подружка?

– Катрин не подружка. Она – друг.

– А кому она подружка?

– Никому она не подружка. Если вы имеете в виду, кто ее любовник, то это Орлов. Может, хватит?! – разозлился Антон.

– Зачем так грубо? Что такого в ее отношениях с Орловым, о чем вы не хотите говорить? Он ее избил?

– Это не относится к делу, а при желании может быть неверно истолковано. А кто ее избил – я не видел. Сама она утверждает, что ударилась. Верить ей или нет – дело ваше.

– Вам все равно придется сейчас рассказать, что произошло вчера, и если начнете увиливать, то уверяю, ничего хорошего из этого не выйдет.

– Я не собираюсь увиливать. А рассказывать, повторяю, особо нечего.

– И все ж попробуйте.

– Извольте. Как я сказал, гостей у нас приглашать не принято. Часа в два мне пришлось срочно уехать на работу, вернулся я около шести. Первым пришел Мигель – он у нас всегда ранний гость. Затем явился Орлов. Мы изрядно удивились, увидев его с этой… барышней, как там ее?

– Ее фамилия Стрельникова. Полина Стрельникова. Мы нашли в ее сумочке права.

– Мы пришли в недоумение, – Ланской говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово.

– Почему? У вас не принято приводить посторонних?

– Дело не в том. Мы понимали, что у Орлова и Катрин, как бы это сказать, не все гладко, но чтобы притащить сюда первую встречную! Да кого бы то ни было!

– Вы их встретили сухо? – поинтересовался Сергеев для порядка, поскольку живо представил себе, каким ледяным безразличием мог обдать этот вежливый и полный достоинства молодой человек.

– Очень сухо! – ответил Ланской. – Мы любим Катрин и знали, как ей будет неприятно.

– Так! Как она отнеслась к этому?

– Она держалась, – лаконично ответил Ланской, не вдаваясь в подробности. – А Орлов вдруг вздумал ревновать ее к Мигелю!.. Послушайте! Неужели вам это интересно?!

– Чрезвычайно интересно, поверьте мне. И что, ревновал обоснованно? Она дала повод? Что она вообще собой представляет?

– Вы видели Катрин? Хотя, наверно, вы не присматривались…

– Присмотримся непременно, – пообещал Сергеев.

Ланской вздрогнул:

– И что на нее нашло? Она начала флиртовать с Мигелем. Жестокая ошибка.

– А Кортес? Он ее поддержал?

– Увы. Они разыграли совершенно омерзительный спектакль… Орлов заглотил эту отравленную наживку, как глупый карась. Хотя, думаю, не захотел бы – не заглотил… Короче, все кончилось большим скандалом. Орлов нахамил всем и ушел, хлопнув дверью.

– Как же объяснить, что с утра он опять оказался в вашей квартире?

– Я бы не сильно удивился, если б перед завтраком они объявили, что успели смотаться в Вегас и пожениться в церкви саентологов.

– Вот даже как?..

– Да, вот так. Они вместе уже много лет, даже пытались жить вместе. Продержались месяц или чуть больше. Чуть не поубивали друг друга, – Ланской поперхнулся собственными словами. – В переносном смысле! Они разъехались, и мы все думали, что их роману конец. Ничего подобного! Через неделю они снова сошлись, – Ланской вздохнул. – По-моему, он прирос к ней намертво – не отодрать.

– Ваш приятель Рыков уже упоминал об этой парочке. Он сказал, их роман длится…

– Пятнадцать лет. Все началось на даче Катрин, куда нас привезла Олечка Вешнякова, – Антон с удивлением осознал, что за последние трое суток он второй раз рассказывает об Олечке Вешняковой, о которой даже не вспоминал несколько последних лет.

Сергеев тоже оживился:

– А это еще кто?

– Бывшая подружка Орлова. Вскоре после этого он ее бросил. Послушайте, откуда такой интерес к Орлову и Катрин? Какое они имеют отношение к тому, что произошло?

– Меня цепляют странности. Agere sequitur esse[20]! Латынь-то не забыли? – ядовито поинтересовался следователь.

Антон нахмурился:

– Вы мне экзамен по латыни решили устроить?

– Да упаси меня Господь, – замахал руками Сергеев. – Продолжим. Итак, когда вы ложились спать, Орлова в квартире не было?

– Он ушел часов в одиннадцать. Сразу после этого появился Олег. Если б не он, наверно, мы бы разбежались очень быстро – настроение Орлов испортил всем. Но Олег пришел, мы переключились на него и успокоились. Он отпустил пару едких фраз в адрес Орлова, мы поржали, и вечеринка потекла своим чередом. Все разбрелись по комнатам примерно в половине третьего.

– Не могу понять одно, – недоверчиво нахмурился следователь, – что за нужда была оставаться у вас ночевать? Вызвать такси не проблема.

Антон улыбнулся – но как-то вымученно и невесело:

– Это своего рода традиция, еще из юности, когда деньги на такси водились далеко не у каждого. Обычно веселились допоздна, при попустительстве моих предков, а потом всех укладывали спать, никого не отпускали в ночь – не дай бог с кем-то из нас что-то случится. С тех пор и повелось. А еще совместный утренний кофе.

– Понятно, – Сергееву на память пришли ночные пьянки с сокурсниками. Однажды, возвращаясь ночью с такой вечеринки в солидном подпитии, он заснул в скверике и чуть не замерз. Спас милицейский патруль, обнаруживший окоченевшего мальчишку в начале пятого утра на заснеженной лавке.

– Вы слышали, как Орлов вернулся?

– Нет. У меня здесь такая звукоизоляция, что можно из пушки стрелять – не услышишь в соседней комнате. Уж это мой папа постарался – он не выносит шума, ни малейшего, причем – это мешает ему сосредоточиться. Но ни в домофон, ни в дверь Орлов не звонил – и то, и другое слышно во всех комнатах.

– Но ключей у Орлова, конечно же, нет?

– От моей квартиры? С какой стати? – удивился Антон.

– А с такой, что как-то он должен был попасть обратно в вашу квартиру, не так ли?

– Наверно, Катрин его впустила, кто же еще? Кому он, по большому счету, еще здесь нужен? Особенно после вчерашнего скандала?

– Что еще вы слышали? – спросил Сергеев.

– Ничего, – отрубил Антон.

В голосе Сергеева послышалось раздражение:

– Но вы видели сегодня, что случилось с Астаховой?

– Послушайте, – плечи Ланского устало опустились. – Это их с Катрин дела. В них лучше не лезть. Я один раз вмешался – зарекся на всю жизнь. Он истолковал это превратно и недвусмысленно дал понять, чтобы я держался от Катрин подальше. Я даже Анне об этом не рассказывал. Он рассвирепел. Всеобщее неодобрение мы ему сегодня высказали, но разборок никто устраивать не будет – Катрин этого не хочет. Пока, во всяком случае.

– Понятно. Пусть, значит, продолжает в том же духе. Ладно… Во сколько вы проснулись утром?

– Около десяти.

– Вы слышали, как к вам в комнату заходил Рыков?

– Сквозь сон. Но не разговаривал с ним.

– А что у вас с рукой? – кивнул майор на забинтованное запястье Антона.

– Как мило, что вы спросили, – Антон поправил повязку. – Когда утром мы с Анной пришли на кухню, на полу была россыпь битого стекла – кто-то, видимо, ночью в темноте расколотил стакан.

– Вы не знаете, кто?

– Кто угодно. Любой мог встать за водой и разбить этот чертов стакан в темноте.

– Необходимо, чтобы наш врач освидетельствовал вашу рану, – сказал Сергеев.

– Делайте, что хотите.

– Также необходимо взять вашу кровь на анализ.

– Зачем?

– Антон Альбертович, чем меньше ненужных вопросов вы будете задавать, тем больше облегчите нашу работу. Где осколки?

– В мусорном ведре, где ж еще? – зло ответил Ланской.

Зубов, не говоря ни слова, встал и отправился на кухню. На глазах всей компании он расстелил на полу бумажное полотенце и вытряс на него содержимое мусорного ведра. На сиреневую бумагу вывалились блистер из-под сменного лезвия, шкурка от сыра, груда осколков и… пятимиллилитровый шприц.

– Интересно, – пробормотал Зубов, аккуратно поднимая шприц за поршень. – А это – чье?

Он обвел взглядом молодых людей, с изумлением взиравших на майора и его находку, но ответа не дождался.

– Разберемся, – произнес он, поднимаясь с колен. Он позвал эксперта и понятых, чтобы оформить улики и вернулся в кабинет. Сергеев все еще беседовал с Ланским.

– У меня еще вопрос: вы держите в доме какие-нибудь медицинские инструменты? Ланцеты, скальпели, например? – спросил следователь.

– Зачем? – недоуменно спросил Антон. – У меня не хирургическое отделение. Теперь все?

– Пока да. Хотя минуточку! – Сергеев протянул ему полиэтиленовый пакет. – Это чье?

Ланской с трудом сглотнул.

– Это ваш галстук?

– Мой. Вернее, со вчерашнего дня мой, – Ланской вытер выступивший на лбу пот.

– То есть?

– Это подарок Сержа Булгакова. Как он к вам попал?

– Хороший вопрос, – кивнул Зубов. – Куда вы его дели, получив в подарок?

– Анна все подарки сложила в гостиной на китайский столик.

– Кто еще видел этот галстук? Он был запакован?

– Запакован в коробку и завернут в подарочную бумагу. Но я упаковку вскрыл, галстук примерил и положил обратно в коробку. Все видели, кроме Катрин и Анны – их в гостиной не было.

– Не сочтите за праздное любопытство – что еще вам подарили?

– Ради бога! Серж подарил галстук и Хеннесси, Анна – зажим для галстука, платиновый, но к этому галстуку он не подходит… Олег – Паркер, он каждый год мне паркеровскую ручку дарит, по-моему, он их партию закупил, правда, я их регулярно теряю… Катрин – шелковый шарф… Орлов – какой-то подарочный сертификат… Ах да, Мигель подарил «Травиату» на DVD и бутылку коллекционного французского вина. Вот и все, собственно.

– И все это лежит на столике в гостиной? – спросил Зубов.

– Должно, по крайней мере, лежать. За исключением вина и коньяка. Их мы с большим удовольствием вчера употребили.

– А «Травиату» слушали?

– Нет. Мы пили, танцевали, какая там опера!..

Следователь мельком глянул на Зубова, а тот еле заметно качнул головой.

– Благодарю вас, господин Ланской, – Сергеев поднялся, чтобы размять затекшие ноги, – пока все, спасибо.

– Позвать кого-нибудь? – спросил Антон.

– Пожалуй, мы прервемся на некоторое время, – ответил следователь. – Я прошу всех пока находиться на кухне.

– А может, вы разрешите нам перебраться в мою спальню? Девочки совсем вымотаны, – попросил Антон.

– Не возражаю, – кивнул следователь, а когда Ланской вышел, повернулся к Зубову:

– Саша, так чего там не было?

– «Травиаты». Все остальное на месте. Точнее, коробка с DVD валялась рядом с диваном, на полу, но там еще должна быть аудиоверсия, а ее нет.

– А в комнате есть проигрыватель?

– Да, стоит музыкальная система Sony.

– Ну-ка, пошли, посмотрим.

Они вернулись в гостиную, где продолжали работать криминалисты. В углу возился с бумажками Зимин. Зубов жестом подозвал его к себе и кивнул на музыкальный центр.

– Здесь уже снимали отпечатки?

– Нет еще, не успели. А что, надо открыть? – поднял капитан вопросительно брови. – Это мигом.

Женя Зимин достал шариковую ручку из внутреннего кармана пиджака и дотронулся до кнопки. Лоток беззвучно выехал из гнезда. Они заглянули внутрь – в лотке проигрывателя отливал перламутром диск, с надписью по-итальянски: Verdi Giuseppe «La Traviata» – «Teatro alla Scala».

– И что это такое? – хрипло произнес Глинский, подошедший посмотреть, чем они там занимаются.

– А он, оказывается, любитель музыки, – откликнулся Сергеев хмуро. – Черт, только этого мне не хватало. А ну-ка, Вить, пойди, спроси у любовничка нашего, включал он ночью музыкальный центр или нет.

Глинский вернулся через пару минут:

– Говорит, не включал. Как он изящно выразился: «Романтик – не в моем стиле».

Следователь повернулся к майору:

– Ну и что ты думаешь?

Зубов пожал плечами:

– Если Рыков не лжет – значит, музыкальный центр включал убийца.

– Может, испанец?.. Нервный он…

– Вовсе необязательно. Хотя он ночевал один, и алиби у него нет по определению, – покачал головой Зубов.

– Испанские страсти, – встрепенулся Сергеев. – Хозе, Кармен и все такое…

– Кармен, между прочим, не испанка, а цыганка, – вмешался Глинский.

– Да ладно?! – удивился Сергеев. – Всю жизнь считал, что испанка…

– Сто пудов – цыганка, – упрямо повторил капитан.

– Умный больно, – беззлобно проворчал Сергеев. – Но какая, по сути, разница? В любом случае, надо прояснить кое-что по части этого подарочка. Сдается мне, здесь не все так просто. Давай-ка, капитан, сюда этого Хозе…

Мигель старался сохранять спокойствие. Он поудобнее устроился в кресле напротив следователя и замер в высокомерном ожидании. Однако вскоре от его равнодушия не осталось и следа.

– Ваше полное имя?

– Мигель Кортес де Сильва и Эстебес.

– Род занятий?

– Энолог.

– Что это такое? Эно…?

– Энолог. Я занимаюсь оценкой виноградников, пробой почвы, воды и вина.

– Место работы?

– Я фрилансер, работаю по контрактам.

– Где вы находились в момент преступления?

– Если вы мне скажете время преступления, я смогу вам ответить. Я был со всеми, когда Орлов обнаружил труп. Зрелище не из приятных. Но когда ее убили – это не ко мне, а, скорее, к Булгакову.

– То есть?

– Булгаков врач… хирург. Он осматривал труп после того, как мы ее нашли.

– Как подробно он ее осматривал?

– Я не очень хорошо видел. Кажется, он пощупал ей пульс, вот здесь, – Мигель прикоснулся к шее. – Чтобы убедиться, что она мертва.

– Больше ничего?

– Трудно сказать. Диван стоит так, что за Сержем мне почти не было видно эту несчастную девицу…

– Ну хорошо. Расскажите о вчерашнем вечере.

– А что – вчерашний вечер? – удивился Мигель. – Провели мы его прекрасно.

– У вас была дама?

– Ах, вот вы о чем! – усмехнулся Мигель. – Слух обо мне пойдет по всей Руси великой… Да, у меня была прелестная дама. Мы чудно провели вечер. И если б нам его не испортили…

– Астахова сама попросила вас разыграть эту сцену? – нетерпеливо перебил его Сергеев.

– Нет, о чем вы? Я когда увидел Орлова с этой… как бы помягче выразиться…

– Девушкой… – подсказал ему Сергеев.

– Ага, девушкой, как же! Где я был, когда она была девушкой… – скривился Мигель брезгливо. – Когда я увидел Орлова с этой телкой, сразу подумал о том, что все пахнет большим скандалом, и в этом скандале Катрин будет обиженной стороной. Мне захотелось избавить ее от унижения. Я сам ей предложил проучить этого кретина.

– То есть, она вас не просила? – встрял в разговор Зубов.

– Нет… Помните, у Булгакова: «Никогда и ни о чем никого не просите, гордая женщина. Сами предложат и сами все дадут…». Так вот – Катрин гордая и никогда не стала бы ни о чем просить. Но не думаете ли вы, что Катрин убила эту… мм… барышню?

– Не имеет значения, что я думаю. И на Воланда вы не тянете, – хмыкнул Сергеев. – Но еще один вопрос на эту тему я задать вам обязан: вы когда-нибудь состояли с Астаховой в интимной связи?

– Ну это-то тут при чем? – возмутился Мигель.

– Черт подери, – следователь разозлился. – А вы видели, что написано на стене? Чье имя? Вы думаете, оно просто так там написано? Кто-то упражнялся во французском правописании? Итак, повторяю вопрос – вы состояли с Астаховой в интимной связи?

– Нет! – заорал Мигель, – Кому нужен такой риск?!

– Насколько я знаю женщин, – проговорил Сергеев, – такая попытка могла бы принести плоды, тем более что ее любовник обходится с ней, как я слышал, не лучшим образом.

– Мне жаль вас, господин следователь, – надменно процедил Мигель. – Вы знали не тех женщин. Наши женщины – он с гордостью выделил слово «наши» – безупречны в поведении.

– Оно и видно, – хмыкнул Сергеев. – Это ей за ее безупречное поведение лицо разбили?

– А это не ваше дело. Мы сами как-нибудь разберемся…

– Ага, разберетесь, – ехидно произнес Сергеев. – Однако, поехали дальше. Во сколько вы отправились спать? И где вы спали этой ночью?

– Спал я вот в этом самом кабинете. Кресло в углу раскладывается во вполне сносное plaza de alojamiento [21]. А во сколько пошел спать – точно не скажу. Примерно в два. Может, и позже.

– Вы ничего не слышали необычного ночью или ранним утром? – Сергеев решил проигнорировать незнакомое ему выражение.

– Вроде нет… Здесь прекрасная звукоизоляция… Если б эту девку убивали за стеной кабинета – я бы не услышал.

– А ночью не вставали?

– Ночью – нет. Утром принял ванну. Мне хотелось подумать.

– О чем?

– Да какая вам разница, о чем? О жизни, – огрызнулся Мигель.

– Во сколько вы принимали ванну?

– Не смотрел на часы. Рано. Проснулся, не мог уснуть и пошел освежиться. Было светло. Но ночи сейчас короткие. Могло быть и пять, и шесть утра. Повалялся в ванне с полчаса и пошел снова спать.

– Во сколько вы встали?

– Около одиннадцати. Точнее не могу сказать. Анна постучала в дверь. Умылся, пришел на кухню завтракать.

– Кого вы там застали?

– Анну. Она варила кофе…

– Антон Ланской тоже находился на кухне?

– Нет. Я спросил, где он, и Анна сказала, что он порезался.

– Значит, сами вы не видели? – спросил Сергеев заинтересованно.

– Нет… Потом на кухню притащился Орлов. Без Катрин, – вдруг добавил Мигель с внезапной злобой.

Зубов оторвался от протокола.

– Они все еще были в ссоре?

– Да кто их разберет! Орлов не казался умиротворенным. Дерганый какой-то. Не знаю, что у них там произошло, но, по моему мнению, хороший секс успокоит кого угодно. Они навряд ли помирились. После того, как Орлов ее…

– Что он с ней сделал? – быстро спросил Сергеев.

– Не знаю… Я при этом не присутствовал. Но утром Орлов имел наглость заявить, что у них все нормально. Именно так он выразился: «Нормально». Врет, скорей всего. Но если даже и так – надолго ли?

– Вам нравится Екатерина Астахова? – спросил Зубов.

– Не ваше дело, – отрезал испанец.

– Вам не нравится Андрей Орлов? – спросил Сергеев.

– Что значит – не нравится? Мы дружим долгие годы. Но это не значит, что мы всегда одобряем друг друга. По большей части – не одобряем. Между нами не все гладко, но это не мешает нам тесно общаться, даже придает отношениям некую остроту, – ответил Мигель. – Это все? Я могу быть свободным?

– Нет, – ответил следователь. – Пока нет. Вы подарили Ланскому на день рождения компакт-диск?

– Да, «Травиату».

– Чем был продиктован ваш выбор?

Мигель задумался. Стоит ли пытаться им объяснить? А собственно, почему бы и нет?

– Анна, жена Антона, танцевала в Ла Скала в две тысячи седьмом. Это именно та постановка, я знаю, ВВС снимали телеверсию. Я как раз приехал в Милан по делам, и она позвала меня. Потрясающий спектакль. И этот диск – большая редкость.

– А в проигрыватель вы вставляли диск?

– Нет, даже не распечатывали, – удивился Мигель. – Точно, не распечатывали!

Мигель вспомнил, как Анна улыбнулась ему, взяв из рук Ланского врученный тому подарок. Это было ее первое выступление в Ла Скала – незабываемое, она и Борис очень гордились им. Ошеломляющий по красоте балетный номер – танец матадоров. Их появление в третьем акте сорвало не меньше оваций, чем несравненная Виолетта – Георгиу[22] и Альфред – Варгас[23]. Искушенная итальянская публика чуть не разнесла зал.

– Понятно, – кивнул Сергеев. – Может, вы сами вспомните что-нибудь, что вчера вам показалось странным?

Мигель равнодушно ответил:

– Теперь все кажется странным.

– Что именно? – насторожился следователь.

– Все. Начиная с того, что Орлов приволок сюда эту девку и…

– Да за что вы ее так? – поморщился Сергеев. – Что вы о ней знаете?..

Он не успел закончить фразу. Дверь открылась, и на пороге возник капитан Глинский. Он сунул Зубову кипу исписанной бумаги и спросил тихо:

– Мне можно здесь послушать?

– А в гостиной закончили?

– Почти, эксперты уже сворачиваются…

– Тогда оставайся, – разрешил Зубов. – А Зимина отправь опрашивать соседей – может быть, кто-нибудь что-нибудь видел…

– Итак, почему вы так отзываетесь о Стрельниковой?

– Да одно то, что она заявилась с Орловым, а потом, когда ее послали, надо сказать, недвусмысленным образом – осталась с Рыковым!

– Почему бы ей не остаться с Рыковым, если с Орловым ее ничто, кроме мимолетного знакомства не связывало?

– Да мне плевать – почему! – отрезал Мигель. – Я знаю одно: если б он ее сюда не притащил, я бы сейчас здесь не сидел, все были бы живы и здоровы, и вы бы имели гораздо меньше головной боли!

– Что вы волнуетесь? – спокойно спросил Сергеев. – Берегите нервы, они вам еще понадобятся.

– Я могу идти? – пробурчал Мигель, пропустив мимо ушей увещевания следователя.

– Да, – ответил Сергеев. – Теперь можете. Подпишите протокол и можете быть свободны…

Мигель вышел, не прикрыв за собой дверь. Зубов выглянул в холл, огляделся по сторонам и повернулся к Сергееву.

– Кресло раскладывается – во что? – фыркнул он.

– Это называется – интеллектуальные понты, – раздраженно отозвался Сергеев, – Типа – иностранные языки надо учить. Закрой дверь и ближе к делу…

– Валяй. Зачем понадобилось убивать девушку, о коей никому ничего не известно, и которую, можно сказать, никто толком не знал? – пробормотал Зубов. – Может, она узнала кого-то, за кем есть что-то темное? Хотя в этом случае уместнее удавку на шею, чем насилие с кровопусканием.

– Успешные молодые люди, с блестящим образованием, в общем-то, состоявшиеся, на кой она им сдалась? – пробубнил Виктор из своего угла.

– Адвокатскую речь сочиняешь? – спросил с презрительной улыбкой Зубов. – Они в твоей защите не нуждаются. Один из них – убийца, сомнению не подлежит. Не могла же она сама себя искромсать, дабы избавить их от своего нежелательного общества? Кстати, Мишка не звонил? Он обещал сообщить предварительные результаты экспертизы и причину смерти.

– Разве она не очевидна? – возразил капитан. – Девочка вся порезана. Но может, часть порезов нанесена посмертно?

– Полагаю, нет… – покачал головой майор. – Шенберг считает, что когда насильник оставил ее, она была еще жива… Жертва истекла кровью…

– Почему ж она не кричала?

– Если он заклеил ей рот, она могла разве что мычать. А ведь скотч мы так и не нашли. В сортир он его, что ли, спустил?..

– Может, и спустил… – задумчиво сказал следователь. – Но чтобы вообще никто ничего не слышал…

– Здесь действительно прекрасная звукоизоляция, – Глинский постучал по обитой шоколадным шелком стене кабинета. – Ткань почти полностью поглощает звук. Так почему бы ему не включить музыку? Так сказать, для создания настроения… А потом, если все спали…

– Судя по всему, – задумчиво произнес Зубов. – Спали не все. Но зачем ему врубать музыку? С риском, что она кому-то помешает спать, и этот кто-то заявится, чтобы попросить убавить звук? Зачем ему свидетели?..

– Ну что, – спросил Сергеев устало. – Пойдем дальше? А то мы к вечеру не закончим.

– Похоже на то, – Зубов вытащил из кармана маленький крестик на длинной золотой цепочке. Цепочка была разорвана около замка. Он аккуратно упаковал ее в пакетик для вещдоков.

– Ребята из районного отделения нашли в холле, – объяснил он следователю.

– И чье это? – поднял брови Сергеев.

– Кто ж его знает… Может, Стрельниковой? Вить, нашли ее родственников?

– Сейчас узнаю, – Глинский быстро набрал номер и, коротко переговорив, повернулся к Зубову. – Да… Значит так… Стрельникова Полина Борисовна, 1985 года рождения, не замужем, детей нет. Проживала с матерью. Адрес…

– Не надо, все понятно. Матери сообщили?

– Да, она сейчас как раз на опознании…

– Виктор, бери машину, дуй в морг, предъяви матери крест. И сразу же обратно, ты мне здесь позарез нужен. И узнай у Шенберга предварительные результаты. Я попросил его поторопиться со вскрытием.

– Меня уже здесь нет, – сказал Глинский. – А на беседу кого, Валерий Вениаминович?

– Давай блондинку, – ответил Сергеев. – Она должна засвидетельствовать алиби Рыкова. Кстати, об алиби! Свяжись с таксомоторными компаниями…

– Дал задание ребятам из района. Ну, я поехал? – отсалютовал капитан.

– Фамилия, имя, отчество?

– Королева Анна Николаевна.

Если уж ей суждено пройти через это, думала она, то следует выдержать все с достоинством. Итак, голову выше, плечи расправить – Раймонда де Дорис перед сарацинами.

– Род занятий?

– Я артистка балета, – скромно сообщила Анна, не вдаваясь в подробности, и назвала свой театр, с тоской подумав о том, что если б ничего этого не случилось, то она сейчас бы занималась любимым делом в любимом репетиционном зале. А послезавтра приезжает Клаудиа Эстер. Кошмар, не дай бог, она узнает…

– Расскажите нам о вчерашнем вечере.

– Что вас интересует? – спокойно спросила Анна.

– Нас интересует ваша версия вчерашних событий, – мягко сказал Сергеев. Анна внушала ему симпатию – уравновешенная и – милая… И при этом, бесспорно, хороша собой.

– Ах, боже мой, – вздохнула она. – Как все это ужасно. Но вы знаете, у меня было предчувствие чего-то… Не убийства, конечно, такое в самом страшном сне не привидится. Сколько раз я говорила Орлову: «Андрей, не устраивай разборок с Катрин». И вот, пожалуйста!

– Вы считаете, Орлов причастен к убийству?

– Косвенно причастен, безусловно! – казалось, у Анны нет никаких сомнений по этому поводу. – Не притащи он сюда эту бедняжку – ничего бы не было…

– Из ваших слов, Анна Николаевна, выходит, что Полина убита целенаправленно. Можно предположить, что кто-то из здесь присутствующих ее знал. Не могла же она за считанные часы нагадить кому-то до такой степени, что ее пришлось убить?!

– Боже мой, нет! – Анна, казалось, даже возмутилась.

– И я полагаю, нет, – согласился Сергеев. – Хотя – кто знает? Можно также предположить – если б не погибла Стрельникова, то вполне мог погибнуть кто-нибудь другой.

– Почему вы так считаете?

– А что вы скажете по поводу надписи на стене? О чем Астахова должна вспомнить?

– Почему она? Это может означать как «вспомни, Катрин» так и «Вспомни о Катрин», – возразила Анна.

– Как? – удивился Сергеев.

– Французы скупы на запятые, – коротко объяснила Анна и добавила: – А потом вот что. «Помни о Катрин» – это императив.

– Импера… что? – спросил Зубов.

– Повелительное наклонение. Так вот! Кому это может быть адресовано? Только Орлову!

– Не факт, – не согласился майор. – Совсем не факт. И тот, кто это сделал…

– Но никто из нас не мог… – перебила его Анна.

– Это я сто раз слышал, – махнул рукой Зубов. – Вы знаете друг друга целую вечность. Я в курсе. Давайте не будем отклоняться от темы. Как вы встретили Орлова с Полиной? Ваша реакция?

– Я обалдела, – честно призналась Анна. – И, что греха таить, мне захотелось отвесить ему оплеуху. Еле сдержалась.

– А что вы им сказали?

– По-моему, молча отступила в сторону и пропустила их в квартиру. Я знала, что Орлов и Катрин едут к нам порознь, но то, что он привел постороннюю женщину, оказалось полной неожиданностью.

– А что сказала Астахова?

– Катрин я предупредила, когда она приехала с Сержем и Аленой. Я вызвала ее к лифту…

– Как она отреагировала?

– А как она могла отреагировать? Первым ее побуждением было уйти, я еле ее удержала.

– А зачем вы ее удержали? – спросил Зубов. – Ее уход бы поняли. Ситуация для нее оскорбительная.

– Оскорбительная, вы правы. Но если б Катрин ушла, то Орлов пожелал бы остаться с Полиной у нас на ночь. Антон бы этого не допустил, разгорелся бы скандал. Я так думаю, – в тоне Анны не было уверенности.

– Значит, вы руководствовались интересами семейного благополучия?

– Зачем вы так? – покраснела Анна. – Я не эгоистка. Да, мне хотелось избежать скандала. Но я увидела Катрин и поняла, что она может повернуть все в свою пользу. Она была такая эффектная, такая красивая…

– В покрывале! – съехидничал Зубов.

– Почему же в покрывале? – удивилась Анна. – На ней было прелестное платье…

– Ах да, платье, – Зубов закивал. – Как же, как же… Это его клочки мы нашли в одной из спален, там, где эта парочка провела ночь?

– Я не знаю, – растерялась она. – Клочки? Что это значит?

– Не понимаете? – поднял брови майор.

Анна опустила голову. Она все понимала, но не могла это произнести вслух.

– Значит, платье, – усмехнулся Зубов. – Допустим. И красивое было платье?

– Очень, – тихо ответила Анна. – Но дело не только в платье! Мне трудно объяснить…

– Вы наивно подумали, что увидев ее, ваш друг Орлов сам себе надает по шее за то, что сделал?

Анна с облегчением кивнула.

– Ну, что-то вроде этого.

– А что вышло?

– Я ошиблась – все кончилось грандиозным скандалом. Еще худшим, чем я могла вообразить. В любом представлении необходимо чувство меры. Когда оно не соблюдено – неизбежен провал. Это закон театра, но он абсолютно применим и к жизни. Катрин и Мигель танцевали танго… Trop passionnément… d'une façon peu naturelle…

– Что это значит? – поинтересовался Глинский.

– Слишком наигранно, – пояснила Анна. – Излишне страстно.

– И Орлов рассердился? – раздался голос следователя. Последние четверть часа он, казалось, клевал носом, предоставив Зубову карт-бланш в ведении допроса. Как правило, майор быстрее устанавливал контакт с дамами. Но тут Сергеев оживился.

– Он взбесился! – ответила Анна. – Я его никогда в таком бешенстве не видела! Устроил дикий скандал, а потом хлопнул дверью и только его и видели!

– Тем не менее…

– Тем не менее, он вернулся, вы хотите сказать. Ну теперь представьте себе, насколько он ее любит, если вернулся! Орлов не вынес мысли, что она может быть с Мигелем!

– Значит, он не верит ей?

– Он ее ревнует, – грустно кивнула Анна. – Ревнует к каждому фонарному столбу, как ни избито это звучит.

– Она давала ему повод? – спросил Сергеев.

Анна пожала плечами.

– Надо знать Катрин и надо знать Орлова. Сомневаюсь, что она действительно когда-либо изменяла ему. Но иногда на нее находит что-то, и она, как бы это помягче… пользуется любой возможностью его позлить. Ну, вот и допрыгалась…

– Что вы имеете в виду – допрыгалась? Он ее избил?

Анна захлопнула рот, сообразив, что сболтнула что-то лишнее. Зубов подождал немного но, поняв, что объяснений не дождется, продолжил:

– А он? Он изменяет ей?

– Кто его знает, – тряхнула головой Анна. – Он не стал бы нас с Антоном посвящать в подобные дела.

– А как вы думаете, он смог бы убить ее из ревности?

– Но убили-то не Катрин! – воскликнула Анна.

– А если бы погибла ваша замечательная Катрин, на кого бы вы подумали? На Орлова? – внезапно повысил голос майор.

– Но ведь убили не Катрин! – с отчаянием закричала Анна. – Никто не желает смерти Катрин. Она добра, она…

– Я назову вам двоих, кто могли бы убить ее из ревности, – отчеканил Сергеев. – Орлова вы, в общем, назвали сами… А как насчет Кортеса?

– Они друзья! – прошептала Анна.

– Это вы так думаете! А вы можете поручиться, что Кортесу не унизительна отведенная ему в той комедии роль? И откуда у вас такая уверенность, что они не любовники? Когда мы беседовали с ним, он не выглядел, как просто друг.

– А как кто? – с вызовом спросила Анна.

– Не скажу, что как любовник, – чуть уступил Сергеев. – Но как мужчина, которому эта женщина небезразлична.

– Я и не говорила, что она ему безразлична. Но они всего лишь дружат.

– Так может, ему надоело с ней дружить?

– Нет, нет! Он не стал бы… Он никогда б не причинил ей вреда.

– Я вам про Фому, вы мне про Ярему. Закончилась, вероятно, их дружба – такой поворот вы предположить можете?! – завелся следователь.

– Нет, не могу, – светлые глаза Анны приобрели стальной оттенок, а губы сжались в тонкую линию.

– Ладно, – Сергеев устало потер глаза. – Расскажите мне про сегодняшнее утро. Во сколько вы встали?

– Меня разбудил Олег. Ровно в шесть. Сказал, что уходит. Я попросила его захлопнуть дверь и заснула опять.

– Во сколько вы проснулись окончательно?

– Без чего-то десять. Я разбудила Антона. Приняла душ.

– Душ был свободен?

– У нас в спальне отдельная ванная комната с душевой кабинкой и туалетом. Да вы же видели, когда осматривали квартиру.

– Верно, – вспомнил Зубов. – Трудно привыкнуть к мысли, что у каждой спальни есть отдельная ванная.

– Да, да… – машинально согласилась Анна. – Я приняла душ, пошла на кухню, включила чайник… Под ногами что-то хрустнуло… Я увидела осколки стакана венецианского стекла, рассыпанный по полу жемчуг. Вчера на Катрин было жемчужное ожерелье. Она намотала его на руку, как браслет. Это был ее жемчуг. Я разозлилась.

– Почему?

– Когда уходила спать, навела порядок на кухне. А пришла утром – там разгром. Меня такая досада взяла, – призналась она. – Но выбора не было, и я снова начала уборку. А потом на кухне появился Антон, начал собирать осколки и порезался.

– Вы видели, как он порезался? – поинтересовался Сергеев.

– Да… – Анна запнулась.

– Расскажите подробнее. Постарайтесь вспомнить.

– Я отвернулась, когда доставала что-то из холодильника.

– То есть сам момент вы пропустили?

– Он чертыхнулся, и я спросила, что случилось… Он рявкнул: «Порезался». Зажал руку и быстро вышел. Я замела осколки, собрала жемчуг и отправилась будить народ. Я торопилась на репетицию, – добавила она грустно.

– Все еще спали?

– Нет. Мигель проснулся. Я заглянула в комнату для гостей. Серж, оказалось, уже принимал душ. И там находилась одна Алена. Потом я постучала в гостиную.

– Полина не отозвалась? – спросил Зубов.

– Как же она могла?..

– Ну, вы же не знали, что она мертва, правильно? – пояснил Зубов. – И когда она не ответила, что вы сделали?

– Ничего. Мне было неловко врываться без разрешения.

– Неловко? – удивился майор. – Это же ваша гостиная!

Анна смутилась:

– А вдруг она там… ну, без одежды? Я не стала входить, пошла стучать к Катрин. У нее я обнаружила и Андрея. Довольно неожиданно. Катрин попросила меня принести ей какую-нибудь одежду, и я минут пять провозилась в гардеробной. Хотя нет, не Катрин… Меня попросил сам Орлов.

– И как же он объяснил свою просьбу? – саркастически спросил Сергеев.

– Не помню… – Анна опустила глаза.

– И вы не заметили, что она избита? – с недоверием спросил следователь.

Анна растерялась. Она вспомнила, как резко отвернулась от нее Катрин. Почему она тогда не обратила на это внимания? О чем она думала? Анна устыдилась собственной безмятежности, ее с Антоном семейной идиллии, в то время как ее подругу по-скотски избивают – а то и не только избивают? В памяти всплыло сегодняшнее утро: Катрин, поникшая, заторможенная, словно в ней что-то сломалось. Куда делась остроумная, живая, веселая женщина, та, от которой глаз никто не мог отвести? Она вспомнила, как Орлов потребовал принести Катрин одежду под весьма сомнительным предлогом. Неужели она могла быть столь наивной?

Голос следователя вернул ее к действительности:

– Как же вы могли не заметить?

– Я заметила. Только не Катрин. У Орлова на плече… О Господи…

– Что – у Орлова на плече?..

– У него на плече синяк. Как от укуса зубов, – Анна залилась краской.

– Ого, – удивился Сергеев. – Какие страсти! И откуда?

– Да вы что? – в шоке прошептала она, прикрыв губы ладонью. – Как я могу знать?

– Интересно, – кивнул следователь. – Что было дальше? Вы еще стучали в дверь гостиной?

– Да, спустя минут двадцать, и снова не получила ответа. Я вернулась на кухню и стала готовить завтрак. Минут через пять пришел Орлов, потом Мигель. Ой нет, наоборот! Сначала Мигель. Орлов появился позже.

– А Булгаков?

– Ах да, совсем забыла! Я попросила Сержа съездить за круассанами во французскую пекарню. Ему на машине пять минут туда и обратно. Алена поехала с ним.

– А почему вы мужа не попросили?

– Ну, он же руку поранил. Поэтому.

– И через сколько они вернулись?

– Серж и Алена отсутствовали минут тридцать, а то и меньше. А когда они вернулись, Катрин приползла на кухню. Она еле ноги переставляла в этом покрывале. А еще она была в темных очках. И тут такое началось! – Анна прижала ладони к щекам. – Его чуть не убили – я имею в виду Орлова… Я думала, они его разорвут…

– Кто это его чуть не убил? – поинтересовался Сергеев.

– Как это – кто? – Анна подняла на него удивленные глаза. – Все.

– А конкретно?

– Я же говорю, все! Булгаков, казалось, был готов его прибить. Алена помешала. А с Мигелем они так сцепились!

– Сцепились? То есть, подрались?

– Н-нет, – пробормотала Анна. – До этого дело не дошло. Им тоже помешала Алена…

– А ваш муж? Он-то что на все это сказал?

Анна задумалась. Ей вдруг пришло в голову, что Антон вел себя до странности безучастно. Да, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он возмущен. Да, он указал Орлову на дверь. Но он не проронил ни слова в защиту Катрин.

– Спустя некоторое время все понемногу успокоились, и я вспомнила о Полине, – продолжила Анна. – Орлов вызвался разбудить ее. Вот гад! А дальше мы увидели то, что увидели. Орлов позвал Сержа, я побежала в гостиную и… – у Анны перехватило дыхание.

– Н-да… – произнес Сергеев. – Анна Николаевна, а как ваши друзья отреагировали на то, что увидели в гостиной?

– Я не помню, – прошептала Анна. – Когда я пришла в себя, то увидела над собой Мигеля. Антон держал меня за руку. Серж звонил в милицию. А Катрин оставалась на кухне, она не пошла вместе с нами. Когда я рассказала ей… – тут она остановилась.

– Да? – переспросил Зубов.

Анна молчала.

– Что ответила ваша Катрин? – настойчиво повторил майор.

– Ничего… – помявшись, произнесла Анна. – Она ничего не ответила. Она побледнела, как мел.

Время близилось к четырем. Можно бы перенести беседу с остальными свидетелями на завтра, но к утру информация, которой обладают свидетели, примет несколько иную форму, по-другому представятся многие события и детали, а что-то вылетит из памяти и будет навсегда утрачено. Вне всякого сомнения, каждого из них придется опросить еще, и возможно, не один раз, но ничего нет ценнее, чем эта свежая память и данные, еще не разложенные самим свидетелем по выгодным ему полочкам. Сергеев наконец встал и собрал бумаги:

– Вот что, майор… Я к себе в контору. Заканчивай здесь сам, – с этими словами он повернулся и вышел.

«Молодец, – подумал Зубов, – это он хорошо придумал – заканчивай, майор, здесь! Сам, небось, жрать пошел. А зачем жрать оперу? Оперу жрать не надо».

Не успел он подумать об этом, как дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Анна. В руках она держала поднос с двумя тарелками и чашкой кофе, источавшего острый аромат кардамона.

– Я подумала, вы проголодались, – улыбнулась Анна. Казалось, она успела прийти в себя после допроса, и была спокойна и приветлива.

– Ого! – присвистнул майор. – Нечасто нас так встречают на месте преступления.

На одной тарелке лежала внушительная отбивная. На другой – кусок слоеного торта. Анна поставила поднос на стол, аккуратно сдвинула все бумаги в сторону и деликатно вышла.

Через четверть часа, закончив трапезу и не оставив на тарелках ничего, кроме горки крошек, Зубов взял поднос и вышел в холл, где столкнулся с Глинским, с увесистым пакетом из Макдоналдса в руках.

– Я опоздал! – искренне огорчился капитан. – Хотел устроить сюрприз…

– Ешь сам, – усмехнулся Зубов, – меня тут обслужили по пятизвездочному разряду.

– И что, съем за милую душу, я голоден, как собака.

– Тогда катись не кухню, – поморщился майор, – я сейчас хочу побеседовать с Астаховой, и твоя жующая физиономия мне ни к чему. Ты виделся с матерью Стрельниковой?

– Да, но она ничего определенного не сказала по поводу креста. Она не живет с дочерью уже больше года. Правда, по поводу ее образа жизни – замялась.

– Что значит – замялась?

– То и значит. Бубнила, что дочь найти работу не могла, везде конкуренция и тэ дэ и тэ пэ. Когда же я напрямую спросил, чем ее крошка занималась – стала краснеть и заливаться слезами.

– Ну да, ну да, – кивнул Зубов, – со вскрытием что?

– Много чего. У тебя как с пищеварением?

– Хватит дурака валять, – оборвал его Зубов. – Ладно, пойдем в кабинет. Успеешь закусить, излагая самое главное.

– А как же Астахова?

– Подождет, – буркнул майор, – тоже мне – принцесса…

Оставив поднос на кухне, они вернулись в кабинет. Виктор развернул пакет и впился зубами в еще теплый гамбургер. Все остальное он говорил с набитым ртом, рискуя подавиться.

– Шенберг, как и ты, полагает, что убийца бросил ее живой. Смерть наступила от обильной кровопотери. Множественные порезы на груди, шее, спине, бедрах.

– Смотри, как бы не стошнило…

– Я так жрать хочу, что мне это не грозит, – Глинский прикончил один гамбургер и принялся за следующий. – Так, на чем я остановился?.. Кроме того, бесспорное сексуальное насилие. Характер повреждений не оставляет сомнений.

– Дальше, – потребовал Зубов.

– Обнаружена сперма мужчины со второй группой крови, что соответствует группе крови Рыкова, но если контакт с ним был добровольным и, по его собственному признанию, незащищенным, то сам понимаешь…

– Ясно. Но сие означает, что маньяк был в презервативе – странно, но не невозможно. Ладно, разберемся. Что-нибудь еще?

– Содержание алкоголя в крови – одна десятая промилле.

– Не бог весть сколько, – заметил Зубов. – Дальше!

– Дальше – больше. В крови полно фентанила.

– Что?! – вскинулся Зубов.

Глинский достал из папки бумажку и кинул на стол перед Зубовым.

– Сам посмотри.

– Н-да, – Зубов почесал затылок, – Миша смог определить время введения наркотика? Он был введен внутривенно? Кстати, ампулу мы не нашли. Тот шприц от фентанила?

– Время пока не определил. Введен фентанил внутривенно, с первого раза, тем самым шприцем из мусорного ведра, – Глинский принялся за третий гамбургер. – Так как она вся порезана, то эксперты не сразу заметили след от укола.

– Фентанил, – продолжал он, – вот почему она не кричала. Да еще скотч на лице. Хотя непонятно, зачем он на галстук заморачивался. Она наверняка пошевелиться не могла после такой дозы.

– Не, не так… – медленно произнес Зубов. – Скорее всего, он вколол ей фентанил уже после того как изнасиловал. Иначе, введя наркотик, он бы получил вялую куклу. Насильник, включающий музыкальное сопровождение, скорее всего, заинтересован в реакции жертвы – он хочет видеть страх в ее глазах, подавлять ее сопротивление, – пробормотал он. – Доел свою отраву?

– Почти, – пробубнил Глинский, торопливо дожевывая. – Звать Астахову?

– И немедленно, – произнес майор, пробегая глазами протоколы.

Катрин вошла в кабинет, по-прежнему в покрывале, обернутом вокруг бедер, и ковбойке. Солнечные очки и длинные пряди распущенных волос все еще скрывали ее лицо.

– Итак, мой черед? – спросила она грустно, усаживаясь в кресло. – Пожалуйста, покончим с этим побыстрее. Мне плохо.

– Я заметил, – кивнул Зубов. – Назовите ваше полное имя.

– Астахова Екатерина Дмитриевна.

– Род занятий?

– Преподаю иностранный язык, перевожу иногда…

– Какой язык? – мрачно спросил Зубов.

Женщина равнодушно ответила:

– Английский, испанский реже. Какая разница…

– Расскажите мне о вчерашнем вечере.

– Вы и так все знаете, – уголки ее разбитых губ чуть дернулись, – и про Андрея, и про Мигеля.

– Расскажите, как Орлов вернулся в квартиру, во сколько, о чем вы говорили, что делали.

Выражение ее лица не изменилось.

– Он вернулся около трех. Все к тому времени легли спать. Я увидела из окна, что он сидит у подъезда и позвала.

– Дальше?

Он заметил, как у нее затряслись губы.

– Что происходило дальше?

– Я не хочу об этом говорить…

– Вам придется, – подал голос Глинский.

– И охота вам копаться в такой гадости, – в сердцах бросила Катрин. События минувшей ночи встали перед ней, и к горлу вновь подступили слезы. Воспоминания были ужасны. Как рассказать об этом двум молодым мужикам, сидящим перед нею? Стыдно и противно… Ведь любой из них, мелькнуло у нее в голове, будет судить о подобном происшествии с логикой самца. Мол, оделась вызывающе, намалевалась – сама, никто не заставлял. Вот и напросилась. И никого не интересует, что она просто хотела быть привлекательной для одного единственного. Так вот один единственный и «оценил». Вот и сейчас этот, с усами, пялится на нее с бо-ольшим любопытством. Катрин понимала, что пауза затянулась. Но она ее держала.

– Вы будете говорить? – нарушил Зубов неловкое молчание.

– Нет, – коротко ответила она.

– Почему? – искренне удивился он.

Терпение Катрин лопнуло.

– Потому! Я не желаю это обсуждать, – выдохнула она и закрыла лицо ладонями.

– Послушайте, – Глинскому стало не по себе – он не выносил женских слез. – Возьмите себя в руки. Вам неловко, но…

– Мне не неловко, – мотнула она головой. – Мне больно. Поймите, больше нет сил. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, – она всхлипнула.

– Он избил вас? – Глинский протянул ей бумажный платок.

– Нет, – Катрин вытерла нос. – Я упала. Поскользнулась в ванной.

– Вы в этом уверены? Точно помните? – с сарказмом поинтересовался Зубов. – Значит – упали… Ладно, дело ваше. Но пару деталей мне хотелось бы уточнить, – В груди закипал гнев на ее упрямство, а точнее – упертость. Ну как можно быть такой безрассудной дурой? Неужели эта женщина не понимает, что потакает изуверству и варварству? Но как ее заставить? Может, надавить пожестче? – Предупреждаю, мой вопрос опять покажется вам бестактным.

– Спрашивайте, – подняла голову Катрин.

– Вы всю ночь провели с Андреем Орловым?

Катрин, уткнувшись в платок, глухо проговорила:

– Я похожа на женщину, способную пойти еще к кому-нибудь?

– Екатерина Дмитриевна, вы действительно не осознаете смысла моего вопроса? – Зубов повысил голос. – Меня интересует алиби вашего любовника. Он находился с вами всю ночь?

– Да, – твердо ответила Катрин. – Остаток ночи он провел со мной.

– И никуда не отлучался? В туалет, например? – предположил Глинский.

– Туалет и душ находятся в спальне, то есть, в ванной комнате, примыкающей к спальне.

– Орлов мог выйти, пока вы спали, – осторожно предположил Глинский.

Катрин какое-то время не отвечала, а потом подняла усталое лицо.

– Дело в том… – она запнулась, но потом продолжила, – я чутко сплю. Я бы проснулась, если б он встал с кровати и вышел…

Она опять уперлась взглядом в некую точку в углу.

Зубов прикидывал, как задать следующий вопрос, чтобы по возможности избежать истеричной реакции, но, вместе с тем, попробовать достучаться до этой красивой женщины сквозь невидимую преграду ее хрупкой психики. Ну, как-то так…

– Екатерина Дмитриевна, прошу вас прокомментировать вот это, – он положил перед нею листок с французской фразой.

– Вы владеете французским? – спросил он. – Вы знаете, что здесь написано?

Катрин смотрела на листок бумаги, словно на гранату с выдернутой чекой.

– Язык проглотили?..

– Я знаю, что здесь написано, – вяло ответила она. – Но прокомментировать, как вы выразились, не могу…

– То есть как? – удивился Глинский. – У вас эти слова никаких мыслей не вызывают?

– Никаких, – равнодушно отозвалась она. – А какие мысли может вызывать этот бредовый набор слов? При чем тут я?

– А разве это не о вас? – удивился Глинский.

– Нет, не обо мне, – ответила Катрин с вызовом. – С чего вы взяли? Не надо обо мне помнить. Лучше б обо мне все забыли…

Зубов сосчитал про себя до десяти, чтобы постараться унять гнев: «Ну ладно, черт бы тебя подрал! Забыли – так забыли».

– Кто разбил стакан на кухне?

– Я разбила.

– Стакан был пуст?

– Не помню. Там могли быть остатки мартини. Я пила мартини до того, как вернулся Андрей.

– Что еще стояло на столе, кроме этого стакана?

Катрин наморщила лоб:

– Бутылка, ну да, стакан – не помню, допила я его или нет… Серебряное ведерко со льдом, такое, – она сделала неопределенный жест.

– Все это осталось на столе, когда вы ушли с кухни?

– Ушла… – передернула Катрин плечами. – Да, когда я покидала кухню, мне было не до уборки.

– А господин Орлов пил что-нибудь, когда вернулся?

Катрин кивнула:

– Да, пил, тоже мартини, по-моему…

– А из чего? Он взял бокал?

– Кажется, он пил из моего бокала. Сначала. А потом, когда тот стакан разбился, достал новый, из бара.

– Ясно. Расскажите, Екатерина Дмитриевна, про сегодняшнее утро. Во сколько вы вышли из спальни?

– Андрей вышел около одиннадцати, а я осталась, – ответила Катрин, на секунду представив себе, каким безмятежным и счастливым могло бы стать утро этого дня. Ее сердце сжалось от обиды и сожаления.

– Перед этим к нам заглянула Анна, – пояснила она. – Сказала, что завтрак готов.

– Она удивилась, застав Орлова вместе с вами? Она же не знала, что он вернулся?

– Нет, – грустно ответила Катрин. – Она совсем не удивилась. Ну, почти не удивилась. Да, верно… Теперь мне ясно, что она восприняла это как должное. Хотя в нашей компании давно никто и ничему не удивляется в отношении меня и Андрея.

– Екатерина Дмитриевна, а вы знали эту девушку – Полину Стрельникову? – спросил Зубов. – Вы с ней не встречались раньше?

– Нет, – покачала головой Катрин. – В первый раз видела. Лучше б не видела.

Она закрыла ладонью рот.

– Зачем, – ее голос стал жалобным и детским. – Ну зачем он ее привел? Ведь если б не она – все бы сейчас было хорошо! Уж не говоря о том, что она сама была б жива, моя жизнь не превратилась бы в кошмар, которому не видно конца!

– Снимите очки, – потребовал Зубов. – Мы еще не видели вашего лица.

Катрин неохотно подняла очки на лоб. Глинский мгновенно утонул в бездонных темных глазах, и даже кровоподтек в пол-лица и ссадины не помешали ему оценить благородство ее черт. Майору же страстно хотелось задать ей вопрос о следе от укуса на плече Орлова, но ее лицо выражало такое страдание, что у него не повернулся язык.

– Напишите заявление об избиении, – отчеканил Зубов.

– Нет, – отрезала она. – Я упала.

– Упали, значит, – он поднялся с места и подошел к ней. Теперь майор возвышался над сжавшейся на стуле женщиной, суровый и неумолимый. Он схватил ее за левую кисть и рванул рукав ковбойки – обнажив до локтя руку, покрытую черными следами от пальцев. Понятное дело – чьих пальцев.

Зубов мгновение удерживал ее кисть, потом разжал пальцы.

– Как вы смеете, – прошелестела Катрин.

– Смею – что? – Зубов сел на место.

– Ничего, – Катрин натянула рукав обратно. – Я могу идти?

Зубов сунул ей под нос протокол, который она равнодушно подписала. Затем она поднялась.

– То, что произошло, – отчеканил Зубов ей вслед, – это точка отсчета. Обычно то, что начинается побоями, кончается убийством. Мой долг – вас предупредить.

Катрин, взявшись за ручку двери, обернулась.

– Спасибо, – уронила она и вышла…

– Она не даст показаний против Орлова, – констатировал Глинский, глядя ей вслед.

– Ни за что бы не догадался без тебя, – мрачно произнес Зубов и добавил. – Эксперты кухню хорошо осмотрели?

– А то! – ухмыльнулся Виктор. – Спрашиваешь!

– И что там еще нашли, кроме разбитого стакана и шприца в мусорном ведре?

– Прежде всего – замытую кровь на полу. Предположительно, принадлежит Астаховой.

– Сильно удивлюсь, если кому-то еще, – кивнул Зубов. – Только вот кто ее замыл? Королева не упоминала ни о чем подобном. Ладно, дождемся результатов. Что еще там интересного?

– Ведерко, бутылка, – ответил Глинский, листая протокол осмотра квартиры. – Ведерко – в раковине, бутылка – на холодильнике. Стакана на столе нет. В раковине тоже. Зато некий стакан мы нашли возле дивана, где лежало тело. Пустой. С запахом мартини и отпечатками пальцев.

– И как же он, интересно, туда попал? – вздохнув, произнес Зубов.

– Вряд ли кто-то признается, что его принес. Хотя вариантов немного – либо Орлов, тогда он и есть убийца, либо убийца, и он не Орлов. Все просто…

– Ну да, – кивнул Зубов. – Не бином Ньютона, не бином…

…Катрин сидела на широком подоконнике открытого настежь окна. Рядом с ней стояло большое блюдце со свежей клубникой. Она вяло брала ягоду, откусывала половинку, разглядывала оставшуюся часть и столь же вяло отправляла ее вслед за первой. Вкуса она не чувствовала, но когда случайно дотрагивалась до распухшей губы, ее всю передергивало. Орлов пристроился на том же подоконнике, с отсутствующим видом уставившись куда-то в пустоту, мимо Катрин. Она тоже старалась не встречаться с ним взглядом. Ей было страшно и неприятно находиться рядом с ним.

Улучив момент, когда Катрин потянулась за очередной ягодой, Орлов ловко убрал блюдце у нее из-под руки. Ей пришлось поднять на него глаза – полные досады и презрения.

– Чего тебе? – она еле выдавливала из себя слова. Он не отвечал, двигая туда – сюда блюдце, издавая неприятный клацающий звук.

Мигель, потягивая кофе из большой чашки, что-то черкал в планшете. Алена дремала, свернувшись калачиком в глубоком кресле. Булгаков прикрылся книжкой в мягкой обложке с каким-то невероятно длинным немецким названием в одно слово, но, скорее всего, только делал вид, что читал ее. Анна спала на кровати под пледом. Ланской с Рыковым лениво играли в нарды, сидя на краю этой же широкой кровати. В спальне Антона висела напряженная тишина, которую нарушали только щелканье нард, стук блюдца о подоконник и негромкие голоса Катрин и Андрея.

– Я хочу спросить тебя кое о чем, – прошептал Орлов. – Пойдем, поговорим.

– Не хочу я с тобой ни о чем разговаривать, – ее голос звучал сухо и равнодушно.

– Неужто? – деланно изумился он. – Что так? Совесть нечиста?

Катрин зажмурилась. Как же он удобно сидит на подоконнике… С ногами… Всего-то посильнее толкнуть – и прощайте, ее проблемы. Все бодро подтвердят, что он сам вывалился. Картина нарисовалась столь живой и реальной, что Катрин даже немного повеселела.

– Какое тебе дело до моей совести? Какое тебе дело до меня?

– Не зарывайся, Катрин. Если я сказал, что хочу с тобой поговорить, я все равно это сделаю, даже вопреки твоему желанию.

– Попробуй, – ей все-таки удалось схватить клубнику с блюдца, и она, демонстративно откусив от нее половину, насмешливо посмотрела на Орлова – все-таки он боится. Непонятно только кого – то ли милиции, то ли Булгакова и Мигеля.

– Что, рыло – то в пуху? – злорадно прошипела она, глядя на него с издевкой,

– вот сейчас тебя вызовут и упакуют лет эдак на десять…

– Вызовут, значит, вызовут. Не вопрос. Но до того я собираюсь кое-что с тобой обсудить. Ты действительно хочешь, чтобы все услышали наш разговор?

– Ну хорошо, – нехотя согласилась Катрин. – Только без глупостей.

– Точно, – кивнул Орлов, – именно без глупостей. Все исключительно серьезно.

Катрин соскользнула с подоконника, скривившись от боли, и в сопровождении Орлова направилась в ванную. Их дефиле не осталось незамеченным. Булгаков в раздражении захлопнул книгу, Антон досадливо поморщился. Перед тем, как закрыть за собой дверь, Орлов негромко проговорил: «Кто сунется, получит в лоб», на что Мигель демонстративно закатил глаза. Орлов щелкнул замком. Мгновение подумав, включил воду, и повернулся к Катрин, прислонившейся к выложенной терракотовой плиткой стене.

– Рассказывай, – приказал он.

– Что тебе рассказывать? – презрительным тоном поинтересовалась она.

– О чем тебя спрашивали.

– Спрашивали, откуда у меня синяки на руках. А еще – не выходил ли ты ночью или утром из комнаты.

– И что ты им сказала?

– Правду. Все как происходило.

– Зачем? – спросил Орлов глухим голосом. – Катрин, зачем? Неужели ты все еще злишься на меня?

– «Все еще»? – ахнула Катрин. – Орлов, да ты в своем уме? Ты же изнасиловал меня, как последняя скотина! На мне живого места нет!

Он обхватил ее за талию: – Ну, не преувеличивай…

Катрин попыталась отстраниться: – Убери руки.

– Ладно тебе. Скажешь, сама не хотела? Как ты смотрела на меня!

– Я хотела? – возмущенно выдохнула она. – Как ты смеешь говорить такое!

– Уверен, тебе понравилось. А теперь просто выпендриваешься. Хочешь, повторим? – он уже навалился на нее и тяжело дышал ей в ухо.

– Я сказала, не трогай меня! – Катрин уперлась ладонями ему в грудь.

– Катрин, – Орлов только крепче прижал ее к себе. – Забудь, что произошло. Считай, ничего не было, – он уперся небритым подбородком в ее висок. – Договорились?

– Нет, не договорились, – она вновь резко повела плечами, но освободиться не удалось. – Чего ты так боишься?

– Я ничего не боюсь, – оскорбился Орлов. – Но мне хотелось бы знать, что ты наплела про меня ментам. Что ты там напридумывала? Это все твои эротические фантазии, Катрин. Ты же не собираешься из-за них меня подставить?

Так весь тот ночной ужас – ее фантазии, да еще эротические? Что ему ответить – да так, чтоб его пробрало до костей и стало страшно – как было страшно ей минувшей ночью?

– Я им рассказала ровно столько, чтобы к тебе появилась масса вопросов. Да у милиции и так достаточно их накопилось – не сомневайся.

– Так ты меня подставила?

– Называй, как хочешь, – она фыркнула. – И что дальше? Отвесишь мне еще пару пощечин?

Если Орлов и хотел задобрить ее, то все его намерения полетели в тартарары:

– Нет, ты все же непостижимая баба! – злобно рявкнул он. – Ты рассказала ментам, как тебя отымели на кухне?

Катрин взвилась:

– Выбирай выражения! Я тебе не баба!

– Да, ты не баба! Ты – женщина не очень достойного поведения. С кем из моих друзей ты успела переспать за пятнадцать лет?

– Идиот, – пробормотала Катрин.

– Пусть я идиот. Но не убийца.

– Да? – вскинула она голову. – Почему не ты? Со мной ты ловко разделался.

Орлов, казалось, растерялся. Катрин воспользовалась моментом и продолжила:

– Ты запросто мог выйти утром. Я спала и ничего бы не услышала.

– Я не буду комментировать то, что ты говоришь, и спорить с тобой не буду. Если захочешь отомстить, то отправить меня за решетку тебе ничего не стоит. Они поверят.

– Еще бы мне не поверили! Особенно, когда увидели синяки на руках, – с горечью произнесла Катрин. – Они еще ноги мои не видели, а то бы оценили…

Орлов скрипнул зубами, борясь с искушением ударить ее. Его колебания не остались незамеченными. Катрин усмехнулась.

– Зря я им не продемонстрировала.

Она с удовлетворением увидела, как сжались его кулаки. Он отступил на шаг.

– Не стыдно было рассказывать посторонним мужикам, как тебя имели, словно уличную девку? – Орлов протянул руку и развязно похлопал ее по щеке. И вскрикнул – Катрин цапнула его за ладонь.

– Черт! Кусаешься, стерва! Нет, моя мать права – ты все-таки шлюха по натуре. Только прикидываешься девочкой из хорошей семьи. А так – плати и бери.

– Что?! И это говоришь мне ты?! Ты?! Убийца! – завизжала она, не помня себя от ярости.

Орлов онемел. Катрин с гневным злорадством наблюдала, как он меняется в лице, вероятно, уже сожалея, что своими неосторожными словами вновь разозлил ее. Еще мгновение назад циничный и жестокий, Орлов побледнел и попытался взять Катрин за руки. Она решительно вырвалась.

– Оставь, уйди… Ненавижу тебя… Не трогай меня! Я поняла! Именно ты убил эту… – Катрин проглотила грубое слово, но исступленно продолжала выплевывать ему в лицо страшные обвинения:

– Я не знаю, как и когда, но это сделал ты! – и с восторгом осознала, что ей удалось его достать.

– Ты сошла с ума, – выдавил Орлов, с трудом выталкивая из себя слова. Он хотел что-то добавить, но тут в дверь с силой забарабанили.

– Эй! – послышался голос Булгакова. – Выходите! Чем вы там занимаетесь?

– Не твое дело! – заорал Орлов. – Пошел вон!

– Уже иду, – дверь затрещала под могучим напором Сергея, но тут Катрин торопливо повернула латунную ручку.

– Стой! – Орлову удалось схватить ее за рукав. Катрин вырвалась, но, прежде чем вихрем вылететь из ванной, на мгновение замерла.

– Катрин… Ты действительно рассказала им, что я тебя… – дверь распахнулась, и на пороге появился взъерошенный Булгаков. Не обращая на него никакого внимания, Орлов требовательно смотрел на Катрин в ожидании ответа.

– Нет, – губы ее затряслись. – Это все, что тебя волнует?

И Катрин вышла, понимая, что еще чуть-чуть, и расплачется прямо здесь. «Еще и жалкий трус. Он боится».

– Слушай, ты, сукин сын, – прорычал Булгаков, сгребая Орлова за ворот рубашки. – Я тебя в порошок сотру!

– Отвяжись, – ухмыльнулся тот и, высвободившись, последовал за Катрин в спальню. Там он нашел ее, рыдающую подле Анны, на кровати. Все в растерянности стояли вокруг, не понимая, как ее утешить.

– Успокойся, Катрин, – приговаривала Анна, поглаживая подругу по темноволосой голове. – Тебе надо успокоиться… Нам всем нужно успокоиться…

– Какое уж тут, к черту, спокойствие, – резко произнес Рыков и, присев перед Катрин на корточки, взял ее за руку. – Катрин, душа моя, послушай. Не плачь, киса… Мы тебя любим… Мы все твои друзья – ты же знаешь…

– Чего-чего, а друзей у нее хватает, – лицо Орлова передернула сардоническая гримаса.

– И мы сумеем защитить ее, – твердо произнес Олег, поднимаясь и откидывая со лба длинную прядь роскошных волос.

– От кого это ты собрался ее защищать? – окрысился Орлов.

– От тебя, урод, – лицо Олега заледенело презрением.

– Тоже мне, защитничек нашелся. Ты б постригся, наконец, – желчно обронил Орлов и, отпихнув того, вышел из комнаты, оглушительно хлопнув дверью.

Когда Зубов заглянул в спальню, лица молодых людей, прежде напряженные и озабоченные, теперь были перекошены яростью. Что-то, безусловно, случилось, и это «что-то» ему предстояло выяснить.

Орлова опера обнаружили на кухне, трясущимися руками наливающего себе кофе. Подняв голову, он волком посмотрел на них. Зубов переглянулся с Глинским, и тот едва заметно поднял брови. Они прошли в кабинет и плотно притворили за собой дверь.

– Ты заметил? – негромко спросил майор.

– Еще бы! Похоже, они таки наехали на Орлова. Будем выяснять прямо сейчас?

– Да! Давай-ка зададим еще пару вопросов Астаховой. Тащи ее сюда. Глинский вышел, но через минуту вернулся, озадаченный.

– Ее там нет. Она в другой спальне. И меня туда не пустили.

– Что значит, не пустили? – возмутился Зубов. – Ты власть или кто?

– Там этот врач… – пробормотал Глинский. – Говорит, она плохо себя чувствует…

– Позови-ка его сюда… – велел Зубов, – и побыстрее.

Булгаков появился через минуту, недовольный и мрачный.

– Что случилось с Астаховой? – спросил майор. – Почему вы к ней не пускаете?

– Зачем она вам? – ответил вопросом Сергей. – Вы уже ее допрашивали.

– А вы не слишком много на себя берете, доктор? – ехидно ответил опер. – Думаете, я чем здесь занимаюсь?

– В любом случае, в данный момент она не в состоянии отвечать на ваши вопросы, – голос Булгакова звучал твердо. – У нее случился нервный срыв, я нашел у Антона снотворное и дал ей. Сейчас она спит.

– Что еще за нервный срыв? – в недоумении поинтересовался Зубов.

– Еще два часа назад она была в порядке, – добавил Глинский. – Если, конечно, не считать синяков и ссадин.

– За два часа много чего может произойти. Вы что думаете, попасть в такой переплет для женщины – гарантированное нервное расстройство.

– И как его зовут – это ее нервное расстройство? – спросил майор, в раздражении ожидая очередного уклончивого ответа.

Сергей не торопился, тщательно взвешивая слова. Потом, видимо, приняв решение, опустился на стул и скрестил руки на груди:

– Я хотел бы знать, официально ли вы меня допрашиваете? И должен предупредить, что я не обязан обсуждать с вами состояние здоровья моей пациентки без постановления суда.

– Это не допрос, а беседа. Правда, под протокол. Это во-первых. А во-вторых, с каких пор Астахова является вашей пациенткой?

– С того момента, как она обратилась ко мне за медицинской помощью, – сухо ответил Булгаков.

– Прекрасно. И все же вам не следует скрывать факты, – устало сказал Зубов.

– Скрывать? Упаси Бог. Мне нечего скрывать. Пожалуйста. Утром Катрин пошла в душ. У нее закружилась голова, она упала, ушиблась. Я подозреваю легкое сотрясение мозга.

– Не следует ли ей обратиться к специалисту? – вкрадчиво спросил Глинский.

– Я специалист, – коротко ответил Булгаков. – Я старший ординатор в отделении неотложной нейрохирургии Склифа. С кандидатской степенью, между прочим. И что такое сотрясение мозга, я себе представляю.

– Что вы заканчивали? – спросил Зубов.

– Первый мед. Работал в Бурденко. Ординатура и аспирантура. Потом меня пригласили в Германию, на работу в военный госпиталь…

– И каким же образом вы оказались в Склифе? – поинтересовался Глинский.

– Я не хочу говорить на эту тему, – лицо Сергея потемнело.

– А придется… – пробормотал Зубов.

– Моя работа не относится к делу! – отрубил Сергей.

– Поверьте мне, – проникновенно начал майор, но в его голосе слышалась несомненная угроза. – Поверьте мне, что у меня есть веские причины интересоваться вашей, Сергей… как вас по отчеству?..

– Ростиславович, – буркнул Булгаков.

– Сергей Ростиславович, веские и неприятные причины интересоваться вашей работой!

– Может, объясните, какие?

– Мы запросили, не было ли в Институте скорой помощи имени Склифосовского, где вы работаете, хищений наркотических средств. И что же нам ответили?

Булгаков и бровью не повел.

– Вам говорит что-нибудь фамилия Смолин? – спросил Глинский настолько внезапно, что даже Зубов дернулся и сердито скосил глаза в сторону напарника.

– Смолин? – пробормотал Булгаков. – Еще бы. Скандал на весь институт…

– А лично вы его знали?

– Близко не знал. Мы даже в смену никогда вместе не попадали.

– А о том, что он наркоман – вы знали?

– Да вы с ума сошли, откуда?! – возмутился Булгаков.

– Я понял, понял, – успокаивающе поднял руку майор. – Вы в курсе, что с ним сталось впоследствии?

– Не представляю себе… – пожал Булгаков плечами. – Сидит, наверно…

– Нет, – вздохнул майор. – Не сидит… Ну ладно, с этим пока все. Теперь расскажите нам о вашей подружке.

– О Катрин? Мне больше нечего вам сказать. Ну разве только, что ее мать, Галина Васильевна Астахова – мой непосредственный шеф.

– Любопытно. Но знаете, что самое забавное? – ехидно спросил Зубов.

– Интересно, что можно найти забавного в данной ситуации? – с иронией спросил Сергей.

– Самое забавное, – пояснил Зубов не без удовольствия. – Что, спрашивая о вашей подружке, я имел в виду вовсе не Екатерину Астахову, а другую юную леди… – он заглянул в записи. – Елену Кутепову. Разве не она ваша подружка?

– Алена? Что я могу о ней рассказать? Она медсестра в моем отделении. Вернее, в отделении, где я работаю.

– Эту ночь вы провели вместе, – нахмурился Глинский. – У нас верные сведения?

Он как бы мельком сверился с планом квартиры – в какой комнате и с кем каждый из присутствовавших на вечеринке провел прошлую ночь.

– Итак? Вы вместе провели эту ночь?

– Предположим, вместе, – неохотно ответил Булгаков. – Что дальше?

– И вы ничего не можете рассказать о девушке, с которой спали?

– А какое она-то отношение имеет ко всей этой истории? – раздраженно поинтересовался Сергей. – Она видела всех остальных впервые в жизни.

Булгакову чертовски не хотелось впутывать Алену во все это. Он испытывал к ней какое-то особенное чувство, сродни жалости. Не то чтобы она взволновала его сильнее других – нет, слишком молода и неопытна была на его изощренный вкус – но в нем просыпалось незнакомое до сегодняшнего дня ощущение: к своему недоумению и досаде, он обнаружил, что Алена – девственница. И именно ему – цинику и бабнику – решила свою девственность отдать. Этот факт, сам по себе малозначительный, тем не менее, мешал Булгакову, раздражал, как ноющий зуб, но что-то мешало ему просто отмахнуться от него. Как бы Сергею ни хотелось.

– Так что, – не без ехидства настаивал майор. – Расскажете нам что-нибудь о своей девушке?

– Да не моя она девушка! – воскликнул Булгаков и осекся.

– Как не ваша? – поднял брови майор. – Если я не ошибаюсь, вы спали вместе этой ночью? Или это, как в том анекдоте, не повод для знакомства? Кстати, она совершеннолетняя? Вы не забыли поинтересоваться перед тем, как тащить ее в постель?

– Да кто ее тащил, – растерялся Сергей. – А про возраст мне даже в голову не пришло…

– Напрасно, напрасно… – Зубов сам не понимал, отчего он прицепился к свидетелю с, мягко говоря, вздорными придирками. Но тут Булгаков опомнился:

– Слушайте, уважаемый, – обозлился он. – Что вы мне голову морочите! Она на втором курсе института! Я не интересовался ее возрастом, но, черт побери, ей не может быть меньше девятнадцати!

– Ну и славно, – сухо сказал майор. – Легкомыслие в таких вопросах, господин Булгаков, до добра не доведет.

– Я думаю, – произнес Сергей, чувствуя, что еще немного, и он сорвется. – Я думаю, что будет больше толка, если вы перестанете изгаляться и будете задавать вопросы по существу!

– Вы даже не представляете, насколько мои вопросы по существу, – ответил Зубов серьезно. – Меня интересует все, что вы знаете о хищении фентанила в вашем отделении три года назад, когда вы пришли туда работать.

– Нас интересует все, что касается ваших отношений с Екатериной Астаховой, – добавил Глинский. – И не надо мне говорить, что между вами никогда ничего не было!

– Никогда и ничего! – зарычал Булгаков. – И я протестую против ваших гнусных инсинуаций!

– Значит, хищение фентанила у вас возражений не вызывает?!

– Я не понимаю, – покачал головой Булгаков. – Я ничего не понимаю. При чем тут фентанил?

– А как вы думаете?

– Черт, – спустя короткую паузу произнес Булгаков. – Ее… эту девушку… накачали наркотой?

– Да, – помедлив, кивнул Зубов. – И от души. В самый раз, чтобы превратить ее в безвольную куклу.

Он запнулся. Ему не следовало распространяться на этот счет ни перед кем из свидетелей, проходящих по данному делу. Тем более, этот врач сейчас наверняка будет задавать вопросы. Так и случилось.

– А почему вы решили, что это наш фентанил? – спросил Булгаков. – У вас есть ампула? Вы ее нашли?

Зубов сделал вид, что не услышал вопроса Сергея. Тот, однако, выжидающе смотрел на майора, но, поняв, что никто ему отвечать не собирается, оскорбленно нахмурился.

Глинский ухмыльнулся про себя. «Давай, давай, пообижайся еще на нас!» – подумал он. Булгаков, правда, обижался не более чем полминуты.

– Внутривенно? – спросил он.

– Да, – кивнул Зубов, но добавил немного туману: – Скорее всего…

– Но это значит, что убийца умеет делать внутривенные инъекции? – вздрогнул Булгаков. – Это непростая манипуляция… И поэтому вы решили, что у него медицинское образование?

– Или сам колется, – предположил Глинский. – Дозу он ей вколол грамотно, в вену попал с первого раза.

– Среди нас нет наркоманов, – возмутился Булгаков. – Вы можете осмотреть у всех руки. И потом, я бы давно обратил внимание. У меня глаз наметанный – уж я наркозависимых повидал, можете мне поверить…

– Не факт, что сам убийца наркоман, – майор раздраженно покосился на Виктора – тот разошелся не на шутку.

– Так она умерла от передозировки? – смешался Сергей. – Странно. Судя по тому, сколько там натекло, она потеряла не менее трех литров. Это смертельно…

– Ваше первоначальное заключение, доктор, абсолютно правильно, – угрюмо объявил Зубов. – Она истекла кровью.

– Скажите, – медленно начал Сергей. – Скажите… Ее изнасиловали?

Зубов кивнул – не сразу.

– Так, – Булгаков глубоко вздохнул. – Это не может быть никто из нас.

– Что так? – поднял брови майор.

– Ну, – помялся Булгаков. – Чтобы пойти на это, надо быть не просто мерзавцем, а подонком. А мы…

– Вы плохо знаете вашу компанию, – прервал его Зубов и резко встал, с грохотом отодвинув стул. – Мне осточертело это слышать! Мои друзья!!! Никто не мог!!! Мы знаем друг друга сто лет!!! Ни хрена вы друг друга не знаете! Вам интересно, была ли Стрельникова изнасилована?! Да, была! Кто из вас – друзей до гроба – искромсал ее в клочья? Отвечайте! Кто из ваших друзей, в которых вы так уверены?! Или, может, вы сами, господин доктор? Вы видели, во что превратили молодую, здоровую девчонку? И после этого вы будете здесь распинаться насчет безусловной порядочности ваших друзей? А что вы скажете о вашем приятеле Орлове? Не он ли тот самый подонок? Все всё знают о нем и Астаховой! И все молчат! Вам что – вообще плевать? Или вы его специально покрываете?

Булгаков выслушал тираду майора, не прерывая, а потом кивнул.

– Да, наверно так все и выглядит. Все молчат. Вы правы. Поверьте, не просто так молчат.

– Не просто так? – поинтересовался Зубов, – А как?

– Она не хочет, – произнес Булгаков, – Это не мы его покрываем, а она. Он закрыл глаза. «Умоляю, – услышал он ее тихий голос, она уже почти спала, – умоляю, не говори… не говорите им. Я этого не выдержу». И он пообещал. Хмуро передал просьбу Катрин остальным.

– Я могу идти? Надо посмотреть, как там Катрин.

– Никуда ваша драгоценная Катрин не денется, – сухо уронил майор. – А у меня есть еще вопрос. Вам знаком этот предмет? – он выложил на стол скальпель в пакете. Булгаков мельком глянул на вещдок.

– Это хирургический скальпель, – спокойно, словно салаге с первого курса мединститута, объяснил Сергей.

– Я и сам вижу, – хмыкнул Зубов. – Признавайтесь, ваш скальпель?

– Бред, – голос Булгакова стал хриплым. – Я не ношу с собой хирургические инструменты.

– Ну как же? – насмешливо поинтересовался Глинский. – Вы же хирург. Всякое может случиться.

– Прошу заметить, – резко ответил Сергей. – Времена, когда доктора повсюду ходили с саквояжами, где полагалось быть и скальпелям, давно прошли. Вне работы мы теперь налегке.

– А дома вы держите подобное?

– У меня есть дома пара скальпелей, – кивнул Сергей. – Но этот навряд ли один из них.

– Почему вы так уверены?

– Видно невооруженным глазом, что этот инструмент новый и чрезвычайно острый. А дома я использую свои скальпели для хозяйственных целей – они все с зазубринами. Понятно?

– Понятно, – кивнул Зубов. – А разве скальпель нельзя наточить?

– Почему же, теоретически можно. Существуют специальные станки для заточки скальпелей. Но у меня такого станка дома нет. Зачем он мне? Понадобится новый скальпель – сопру на работе.

– Идите, – ответил Зубов, подавая ему протокол на подпись. – Нам еще придется встретиться.

– Не сомневаюсь, – буркнул Сергей.

– С чего ты взял, что у него шашни с Астаховой? – спросил майор Глинского, когда за Булгаковым захлопнулась дверь.

– Ни с чего не взял, – широко улыбнулся тот. – Попытался сделать ход конем.

Майор обдумывал то, что сейчас узнал от Булгакова. А что он, собственно, узнал? Да ничего ровным счетом. Глинский же продолжал развивать интересующую его тему.

– Зуб даю, – проронил он, – все на ней завязано.

– На ком именно?

– Как на ком? На Астаховой, конечно.

– Откуда такие выводы? – нахмурился Зубов.

– Да ты посмотри на них! Пожалуй, лишь Ланской и Рыков относятся к ней по-дружески. А остальные… Взять эту историю с испанцем…

– Да, его поведение можно истолковать двояко, – согласился майор. – А что? Мотивы у него могли быть самые разные. Не всякий ввяжется по собственной инициативе в подобную авантюру – заставить ревновать своего друга, да еще так, что у того крышу снесло.

– А тебе не показалось, что Кортес без особой симпатии относится к Астаховой? Вроде как подруга, вроде как красавица, а в глазах холод арктический. Не любит он ее. Да и Орлова тоже.

– Да… чудно как-то… – пробормотал Зубов, почесав в затылке. – Хлебнем, я чую, проблем с этой теплой компанией. А доктор как тебе?..

– У него даже выражение лица меняется, когда он об Астаховой говорит, – Глинский ухмыльнулся. – Смешно получилось с подружкой.

– Да, забавно. Но что это доказывает? Астахова – женщина, бесспорно, красивая, такие вызывают сильные чувства и не всегда позитивные… Не каждая выдержит подобное напряжение в отношениях, а общаются все в этой компании близко. Или она кайф от этого ловит, а? Все пятнадцать лет?

– Может, и ловит. Надпись на стене – отдельная песня. Ну все, смотри, все замыкается на ней.

– Ты, по-моему, тоже на ней замкнулся, – добродушно пошутил Зубов.

– Да нет… – отмахнулся Глинский и мечтательно посмотрел в потолок. «Да… – подумал он, – какая грудь… какие ноги… какие глаза… Идиот!» – выругал он сам себя, а вслух подвел итог:

– И все-таки – все замыкается на Астаховой. Интересно, что же с ней на сей раз случилось?

Майор решительно поднялся:

– Мы имеем полное право взглянуть. Подумаешь, спящая принцесса!

Опера вышли из кабинета. Заглянув в гостиную, где эксперты завершили долгую нудную работу, они остановились перед спальней.

Осторожно приоткрыв дверь, Глинский заглянул внутрь.

– Действительно, спит, – прошептал он, обернувшись к Зубову. – Зайти?

– Разумеется, – ответил майор и втолкнул напарника в комнату.

Заботливая рука укрыла женщину голубым покрывалом, прежде заменявшим ей юбку. Зубов бесцеремонно сдернул его, и они увидели, в каком плачевном состоянии находятся ее ноги. Катрин продолжала вздрагивать даже во сне.

– Как вам не стыдно? – услышали они возмущенный голос и, как по команде, повернули головы. Булгаков выходил из ванной, вытирая мокрые руки полотенцем.

– Я же сказал – ее нельзя беспокоить, – зло бросил он.

– Кто? – каменным голосом спросил майор, кивая на спящую Катрин.

– Что – «кто»? – отозвался Булгаков, отшвыривая полотенце в сторону.

– Я спрашиваю, – тем же тоном продолжал Зубов, – кто довел эту женщину до такого состояния, что ее пришлось накачивать успокоительным? Следы чьих побоев у нее на лице? А происхождение весьма характерных гематом на ее ногах вы, господин доктор наверняка затруднитесь объяснить.

Что Булгаков он мог сказать? Что его приятель Орлов и есть насильник? И не потенциальный, а самый что ни есть настоящий? Это произнести было невозможно.

– Будите ее, – потребовал Зубов. – Я заставлю ее написать заявление.

– Не сейчас, – Булгаков встал на его пути.

– Товарищ майор, у нас еще два свидетеля не опрошены, – вмешался в разговор Глинский и поймал на себе благодарный взгляд Сергея. Виктор добавил:

– Пусть Астахова спит. Она же никуда не денется, правда, доктор?

Булгаков мрачно кивнул.

– Ладно, – согласился майор. – Сколько она еще будет спать?

– Часа два, – ответил Сергей.

– Успеем, – коротко сказал Зубов. – Сейчас поговорим с ее дружком – как бишь его?

– Орлов… – буркнул Булгаков. – Андрей Орлов.

Виктор Глинский с любопытством рассматривал развалившегося перед ним на стуле Андрея Орлова. «Не красавец, – недоумевал он, – и что она в нем нашла? Обаяние? Интеллект? Ну, наверно, что-то нашла, а иначе – что ее держит подле этого жестокого человека столько лет?» Но будь на месте капитана милиции Виктора Глинского женщина, она, несомненно, отметила бы выразительные серые глаза под густыми бровями вразлет, резкие черты лица, дерзкий рот, скалящий в усмешке белые зубы, темно-пепельные, коротко остриженные волосы, худощавую фигуру. И ни одна черта не выдавала в нем животное, способное ударить того, кто слабее.

– Полное имя?

– Орлов Андрей Юрьевич.

– Род занятий, место работы.

– Заместитель директора по науке в московском филиале E-world security.

Еще один айтишник! Зубов хмыкнул. И фирма-то тоже нехилая. Не конкурент, конечно, рыковской транснациональной корпорации, но занимается информационной безопасностью. Или делает вид, что ею занимается?

– Расскажите, что вам известно о происшедшем вчера.

– Вы об убийстве? Ничего не известно, – Орлов нахально смотрел в глаза майору.

Зубов усмехнулся:

– А Полину Стрельникову сюда, к месту ее гибели, привел Вася Пупкин.

– Не вижу причин для иронии, – скривился Орлов. – Если вас интересует что-то конкретно, то задавайте конкретные вопросы.

– Ах, извините, – с ядовитой ухмылкой поклонился майор. – Тогда извольте ответить, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с убитой, а также не забудьте припомнить причину, по которой вы притащили ее сюда, после чего Полину Стрельникову изнасиловали и зарезали. Ну, давайте, я задал вам вполне конкретные вопросы. И постарайтесь ответить на них так, чтобы у меня не осталось ни малейших сомнений в вашей правдивости. А то у меня руки чешутся задержать вас по подозрению в убийстве.

– По какому праву вы со мной так разговариваете? – высокомерно вздернул брови Орлов.

– Да неужто мы вас прогневали, – ахнул дурашливо Глинский. – Ну, простите нас, коли обидели… Что-то на нас сегодня свидетели обижаются. Нежные все стали, трепетные.

– Вы будете отвечать? – Зубов старался сохранять максимальное спокойствие.

– Хорошо, – ответил Орлов, закуривая. – Пишите. Я познакомился с Полиной около «Арбатской», где покупал сигареты. Она стояла у кинотеатра. Я спросил у нее «Девушка, вы не меня ждете?» Такая вот избитая фраза.

– Зачем? – недоуменно спросил Виктор. – Вы же знали, что Екатерина Астахова…

– А кто такая Екатерина Астахова? – медленно, с издевкой произнес Орлов, разделяя слова. – Она что – моя жена? Я имею право знакомиться с кем угодно и когда угодно, и Астахова не будет иметь к этому никакого отношения. Я ясно излагаю?

– Яснее некуда. И, возможно, вы действительно были в своем праве, если б не маленькая деталь, которую вы почему-то постоянно упускаете – девушка убита и именно вы являетесь косвенной причиной ее смерти. Если не убили ее сами.

– Что такое вы говорите? – возмутился Орлов. – Вы же знаете, у меня есть алиби. Я всю ночь провел с Катрин. И она это подтверждает.

– Она так говорит, – кивнул Зубов. – Но у меня есть веские основания не верить ей.

– Какие основания? – вскинулся Орлов.

– Об этом мы еще поговорим, – Зубов решил подержать наглеца в напряжении. – Пока продолжим о Полине Стрельниковой. Итак, вы подошли к метро, увидели красивую девушку, задали ей этот дурацкий вопрос – а дальше?

– Дальше она игриво ответила «Может, и вас».

– И что?

– Я сказал, что еду к другу и пригласил ее поехать со мной.

– Она согласилась сразу?

– Без колебаний, – усмехнулся Орлов, – как будто мы знакомы сто лет. Я взял такси, и через десять минут мы были у Антона. Так что нам и поговорить-то не удалось.

– За те десять минут она успела вам хоть что-нибудь рассказать о себе?

– Ерунду какую-то. Говорила, что она студентка, изучает языки… Врушка. Никакая она, на фиг, не студентка. Английский на уровне детского сада.

– А вы говорите по-английски? – спросил Зубов.

– Свободно, – коротко ответил Орлов.

– И где, позвольте полюбопытствовать, вы учили язык? – продолжал въедливо майор.

– Я его не учил, – отрубил Орлов.

– Как это? – удивился Зубов.

– А вот так. Это, можно сказать, мой второй родной язык. Детство я провел в Штатах, с родителями, ходил там в школу.

– Понятно. А позже девушка не проговорилась о роде ее занятий?

– Да я что, слепой, чтобы не догадаться сам! – раздраженно воскликнул Орлов. – На ней же словно клеймо стояло! Я же не просто так к Полине подошел, поймите!

– Не просто так? – поинтересовался Глинский. – А, собственно, как? Вы ей деньги предложили?

– Какие деньги? Нет, про деньги и речи не заходило… – растерялся Орлов.

– Почему? – удивился Зубов.

– Ну как вы себе это представляете?.. Лично я не привык покупать женщин за деньги, – несмотря на то, что Орлов чуть замялся, отвечая на этот вопрос, в голосе его звучало превосходство Дон Жуана над ничтожным Лепореллой[24]. Глинскому стало противно, словно он дотронулся до чего-то осклизлого.

– Я хотел показать одной самовлюбленной стерве, что она не пуп земли, и всегда найдется женщина, готовая разделить со мной постель, – продолжал Орлов сквозь зубы.

– Самовлюбленная стерва… – протянул Глинский. – А Стрельникова оказалась разменной пешкой…

Орлов отрешенно молчал, но взгляд его наливался кровью.

– В вашем гамбите перехватили инициативу, – констатировал Глинский насмешливо. – Самовлюбленная стерва сумела показать вам, что вы тоже не один такой неповторимый. Партию вы, господин Орлов, просрали.

– Я смотрю, она и вам уже въелась в печенку, – сощурился на него Орлов. – Вы бы уж точно не отказались? Так в чем дело? Вперед – я не возражаю. А этой сучке так точно плевать – с кем и где.

Глинский на мгновение потерял дар речи от такой наглости.

– Что вы себе позволяете? – загремел Зубов. – Следите за тем, что говорите!

– А, – отмахнулся Орлов, – как мне все надоело! И с кем мне приходится это обсуждать!

– Повторяю, следите за речью, – грозно нахмурился Зубов.

– Плевать, – Орлов сжал руки так, что суставы его пальцев побелели. – Мне приходится постоянно видеть, как на нее пялятся мужики. А чаще всего – мои собственные друзья.

– Кто конкретно? – спросил майор.

– Я не хочу об этом говорить. И какое это имеет значение? Убили-то не Катрин… – тихо произнес он и добавил уже чуть слышно. – К сожалению…

– Вы хорошо подумали, прежде чем говорить такое? – ледяным тоном спросил Глинский.

– Подумал ли я? – простонал Орлов. – Поверьте, у меня было время подумать. И иногда мне кажется… Да нет, – покачал Орлов головой. – Бред.

– Что, так достала? – ехидно спросил Глинский.

– Полюбивший Катрин сойдет с ума от ненависти к ней, – с вялым презрением ответил Орлов.

Глинский брезгливо смерил его взглядом:

– А избили вы ее от любви или от ненависти?

Орлов сглотнул и пробормотал, устремив на капитана неподвижные, полные злобы глаза:

– Булгаков донес?

– Хорошего же вы мнения о вашем друге! Но здесь никакие доносы не нужны. Мы ее видели. Она избита.

Орлов насупился как сыч.

– Решили в молчанку поиграть? – усмехнулся Зубов. – Неконструктивное поведение. И, по меньшей мере, странное. Судите сами: в дом, где вас ждет… или должна ждать женщина, которую вы вроде как любите, приводите постороннюю девушку! Обозлившись, что вам не удалось доконать Астахову этим, покидаете благородное собрание, оставив несчастную Полину – на кого? Кто должен был ею заниматься?

– Да черт бы ее побрал, эту Полину, – выпалил Орлов, как только Зубов остановился, чтобы перевести дух. – Когда появилась Катрин, я проклял тот момент, когда встретил эту дуру.

– То есть?

– Катрин! – Орлов глубоко вздохнул – так, что вздох этот больше походил на стон, – такая красивая, такая чувственная… Я понял, что никого не хочу, кроме нее. А потом она танцевала с Мигелем. Вы бы видели! Порнуха в ритме танго. Я слетел с катушек, а потом сбежал. Да, наверно, чтобы не убить кого-нибудь – Катрин или, быть может, Мигеля… Но убивать Полину у меня не было никаких причин…

– Это вы так говорите. Кто знает, может, все сказанное вами – сплошная ложь? Может, вы знали Полину давным-давно и просто воспользовались случаем, чтобы прикончить ее – по какой-то неизвестной еще нам причине?

С лица Орлова исчезли последние краски.

– Что вы имеете в виду? – чуть слышно прошептал он.

– Я имею в виду – не рассчитывайте выйти сухим из воды! Вам не удастся… Орлов подскочил, словно его ударило электрическим током:

– Да что вы понимаете! – заорал он. – Не лезьте, куда вас не просят!

– Молитесь, – загробным голосом сказал Глинский. – Молитесь, чтобы Астахова не заявила об избиении.

Зубов ухмыльнулся в усы. Он-то уже понял, что ждать от этой красотки заявления – пустое занятие.

– И на вашем месте я не был бы столь уверен, что она не подаст такого заявления, – продолжал Глинский тем же тоном.

Орлов злорадно взглянул на него:

– Да какое избиение? Вы о чем говорите? Ну, заехал ей по носу в порыве страсти. А так – все по обоюдному согласию. Она меня любит.

– Любит так любит, – прервал его Зубов. – Продолжим по существу дела. Куда вы отправились, покинув этот дом?

– Никуда… – пробубнил Орлов. – Ходил тут по окрестностям… Потом вернулся, сидел около подъезда…

– Откуда вы знали, что она выйдет к вам или позовет вас?

– А как иначе? – голос Орлова звучал хвастливо. – Она бы не успокоилась, пока я не вернулся.

– Так почему вы не вернулись в квартиру? – спросил Зубов, заранее предвидя его ответ.

– Я ждал, когда Катрин сама меня позовет. Она так предсказуема, – самодовольно ухмыльнулся Орлов.

– А как вы попали в подъезд? Вы ведь не звонили в домофон?

– Не звонил. Я знаю код. Так-то обычно я им не пользуюсь, но совершенно не хотел перебудить весь народ.

– То есть, когда вы поднялись в квартиру, все спали?

– Все уже разбрелись по комнатам, правильнее будет так сказать… Чем они там занимались, понятия не имею… Катрин сидела на кухне одна и пила. Надеюсь, вы избавите меня от необходимости описывать то, чем мы занимались?

– Мы в курсе… более или менее… – хмыкнул Глинский. Почему-то ему не хотелось признаваться в том, что беседа с Катрин оказалась неудачной.

– Более или менее? – недоуменно посмотрел на него Орлов и пробормотал: – Понятно.

– Тогда вы тут единственный, кому хоть что-то понятно, – рявкнул на него Зубов. – Моя бы воля – вы бы не здесь сейчас сидели. Покажете, что у вас на плече?

Орлов помрачнел:

– Что? Вы о чем говорите?

– Нам известно, у вас на плече синяк – очень подозрительный. Покажете?

– У меня есть выбор? – произнес Орлов чуть слышно.

– Есть, – легко согласился майор. – Можем подождать постановления суда. Оно вам надо?

Орлов, не ответив, расстегнул рубашку и чуть спустил рукав с правого плеча: – Вам это хотелось увидеть?

– Н-да, – майор привстал, чтобы получше рассмотреть след от укуса. – И кто это вас так?

– Взбесившаяся лисица по имени Катрин, – Орлову показалось, что майор ухмыльнулся. – Довольны?

– О том, насколько я доволен, вы узнаете чуть позже, – Зубов опустился на место. – И причем, первый из всей вашей компании.

Орлов на его угрозу отреагировал вяло, только спросил, вытирая пот со лба:

– Вам что, тот извращенец все рассказал? Кстати, кто он? Я так и не разглядел.

– Извращенец?.. Вы о ком?

– Как о ком? О том придурке, который наблюдал за нами.

Опера переглянулись. Они опросили почти всех, всю компанию, кроме рыженькой медсестры – и никто даже и не заикнулся о том, что видел эту парочку, выяснявшую отношения на кухне – да еще, судя по всему, весьма экспрессивно. Итак, был некто, кто их видел. Интересно…

– Кого вы имеете в виду? – спросил капитан. – Астахова ни о чем таком не упоминала.

– О-о, – с некоторой натяжкой рассмеялся Орлов, – неужели она упустила такую пикантную подробность?

– Нельзя ли пояснить? – попросил Зубов.

– Когда мы занимались любовью, я краем глаза увидел силуэт человека, стоявшего за дверью. Сколько времени он следил за нами, я не знаю. Наблюдал, маньяк.

– Пардон, – Глинский осторожно подбирал слова, – вы говорите «он» – значит ли это, что там стоял именно мужчина?

– Да, мужчина, – убежденно проговорил Орлов и задумался.

– Пытаетесь вспомнить, кто именно? – догадался Глинский.

– Пытаюсь… – Орлов наморщил лоб, вызывая в памяти ночной призрак. – Нет… Не могу сказать. На кухне свет горел. А в холле нет. Один из них, больше-то некому.

– Фигура высокая? – попытался помочь ему Глинский.

– Трудно сказать… Я его не разглядывал, рявкнул на него, чтобы убирался.

– И он убрался? – спросил Зубов.

– Еще бы, – кивнул Орлов. – Но сразу или нет, кто его разберет – когда я повернул голову в следующий раз, за дверью уже никого не было.

– А Астахова видела этого зрителя? – спросил Глинский.

Орлов снова кивнул.

– Она сможет его опознать?

Орлов пожал плечами, а потом с сомнением заметил:

– Не думаю. Она не могла его разглядеть – не до этого ей было.

– Ладно, с этим мы еще разберемся, – сказал Зубов. – И последний вопрос – это вы затерли кровь на полу на кухне? Отпираться бессмысленно – кроме вас некому.

Орлов побледнел, и в первый раз наглая усмешка сползла с его лица.

– Я вас спрашиваю! – повысил голос Зубов.

– Ну а если я, то что? Арестуете меня?

– Когда вы это сделали?

– Господи, – Орлов обхватил голову руками. – Какая разница… Когда Катрин заснула. К тому времени уже рассвело. Пошел на кухню, взял бумажные полотенца, протер пол. Иначе с утра Анна бы…

– Ясно, – оборвал его Зубов. – Когда вы ходили, э-э… подтирать за собой, вы никого не видели?

– Нет, – пробормотал Орлов. – Нет… только этого сукина сына за дверью, часом раньше.

– Интересно все же, кто это, – пробормотал Зубов.

– Это важно?.. – спросил Орлов.

– Посмотрим, – Зубов внезапно замолчал, словно что-то обдумывал, а потом потребовал: – А покажите-ка мне ваш мобильный телефон!

– Зачем? – завелся Орлов. – Вы не имеете права!

– Вам опять про постановление суда напомнить? – ухмыльнулся майор.

Орлов достал из заднего кармана джинсов телефон и бросил его на стол перед Зубовым. Несколько мгновений майор копался в нем.

– Что это? – спросил он, сунув Орлову под нос его телефон. – Кому вы звонили без десяти семь?

Орлов наморщил лоб:

– Не помню. В семь я уже был у Антона. Мы ждали Катрин.

– Не морочьте мне голову! – повысил голос майор. – Я вас про сегодняшнее утро спрашиваю! Кому вы звонили без десяти семь утра?!

– Никому не звонил, – Орлов тупо глядел на экран, – я вообще мобилу на кухне забыл!

– Как удачно, – усмехнулся майор.

– Бред какой-то! – прошептал Орлов побелевшими губами.

– А вам этот номер знаком? – поинтересовался майор.

– Смеетесь? Много номеров вы вот так, на память, знаете?

– Но ведь это не я, а вы его набрали!

– Ложь! – взвился Орлов.

– Мобильники не лгут, – Зубов покачал головой. – Только люди…

– Офигеть! – воскликнул Зубов, когда разговор с Орловым был закончен, и тот вышел из кабинета. – Никто не признался в том, что лично видел, как эта парочка занималась любовью в таком нестандартном месте. Если то, что происходило, можно назвать любовью…

– Ну да! – кивнул Глинский. – На глазах у одного из этих… м-мм… молодых людей насилуют женщину, и не кого-нибудь, а их подругу, которую, по их словам, они все уважают и любят. А он и пальцем не шевельнул, чтобы защитить ее. Повернулся и ушел. А может, не ушел, а продолжал наблюдать. И что там он себе думал – одному Богу известно.

– Либо он в глубине души считает, что Астахова получила по заслугам, либо же решил, что это событие сыграет ему на руку, – закончил его мысль Зубов.

– Может быть, он молчит из деликатности? – возразил Глинский. – Не хочет, чтобы Астахова оказалась вынуждена давать объяснения по такому щекотливому поводу?

– И что это за деликатный урод такой? – злобно произнес майор. – Сначала деликатно смотрит, как женщину насилуют, а потом деликатно молчит? Чушь! Как бы то ни было, увиденная сцена его потрясла…

– Она любого бы потрясла… – криво усмехнулся Глинский.

– Ты не учитываешь больную психику убийцы, – возразил Зубов. – Подобное зрелище вполне могло спровоцировать его на убийство, а уж тем более на изнасилование! А это значит…

– А это значит, что подозреваемых у нас не так уж много… – задумчиво договорил Глинский. – Хотя, если принять за версию, что привидение за дверью и есть убийца, то двоих мы отсекли – Орлова, потому что он был по другую сторону двери и Рыкова, потому что у него алиби по времени, правда, еще не подтвержденное. Но мы знаем совершенно точно, что Орлов способен на насилие. И что получается?..

– Да ерунда получается. Астахова с пеной у рта утверждает, что Орлов не мог подняться с постели без того, чтобы она не проснулась. Но при этом она ни слова не сказала о том, что он вставал и выходил из спальни. Знать, зачем, Астахова не может, но какого лешего она скрывает, что ее любовник вставал в пятом часу? К убийству это отношения не имеет, прямого, во всяком случае. Подведем итог – ни хрена она не слышала, и он мог в любое время выйти из комнаты. Хоть в пять, хоть в шесть, хоть в восемь. Да еще звонил кому-то. Это она тоже не слышала?

– И зачем она его покрывает?

– Любит, – вздохнул Зубов. – Любит, мать ее…

– Тебя зовут, детка, – Булгаков подошел к Алене, сидевший подле спящей Катрин.

– Я не хочу туда идти, Сережа, – жалобно произнесла она. – Я не знаю, что мне говорить. Я боюсь сказать что-то не то, а врать я не умею – совсем.

– Что за глупости, – потрепал он ее по щеке. – Говори правду, только правду и ничего кроме правды.

– Я же ничего не знаю… – робко пролепетала девушка, и с надеждой взглянула на Катрин. – А может им сказать, что я нужна здесь?

– Ерунда, – ответил он и подтолкнул ее, все еще упиравшуюся, к двери. – Итак, правду, но в разумных пределах. Например, не стоит особо распространяться о том, чего ты, по идее, не знаешь и не должна знать. Например, ты можешь быть не в курсе отношений Орлова и Катрин, поэтому делай удивленные глаза – вот так, как сейчас. И молчи про то, что он с ней сделал. Ты ведь этого не видела, правда? И Катрин об этом не рассказывала. Как-то так…

Алена со вздохом вышла из спальни. Булгаков занял ее место у изголовья спящей женщины. Откинул упавшие ей на лицо длинные каштановые волосы, погладил по нежной щеке, дотронулся до распухших губ. Катрин, Катрин…

– Итак, Елена Евгеньевна Кутепова, сколько вам лет? – спросил Зубов, рассматривая девушку. Ясно, что она моложе всех в этом доме. И правда, Алена выглядит совсем юной – белокожая, какими бывают только рыжие, с большими зелеными глазами, в которых метался отчаянный страх. Она не так красива, как Анна Королева, нет в ней магнетизма Екатерины Астаховой – она еще слишком молода. Но когда-нибудь станет настоящей красавицей – лет через семь-восемь, подумал Зубов.

– Скоро двадцать один, – пробормотала Алена. Она старалась сидеть прямо – чтобы эти люди не заметили ее неуверенность и робость. Пот холодной струйкой стекал меж лопаток – то ли от жары, то ли от страха. А скорее всего – от мысли, что Сергей остался там, в спальне – с той порочной женщиной наедине. Поэтому она едва слышала, что ей говорил Зубов.

– Что вы знаете о происшедшем?

– Ничего, – ответила Алена, – я знаю, что убита девушка – и все.

– Расскажите, как вы провели это утро… – попросил Зубов.

– К нам зашла Анна около одиннадцати. Она попросила Сережу съездить за хлебом. Я поехала с ним. Больше я ничего не знаю.

– Вы слышали, как ваш друг Сергей Булгаков вставал около восьми?

– Он не вставал, – удивилась Алена. – С чего вы взяли?

– Вы можете сказать с уверенностью, что Булгаков никуда не отлучался утром? Вы же спали! – удивился Зубов.

Алена вспыхнула:

– Нет, мы не спали…

– То есть?.. – Глинскому стало смешно.

– Ну… – девушка смутилась. Ее белая прозрачная кожа стала пунцовой. Она краснела так, как краснеют только рыжие женщины – всем телом сразу, включая уши и пальцы ног…

– Дело в том… Дело в том, что мы… проснулись рано, – выдавила она.

– Вы проснулись рано? Во сколько? Чем же вы занимались? – Глинскому нравилось смущать ее, но тут ему показалось, что она сейчас заплачет.

– И вы ничего не слышали? – Зубов решил прекратить это безобразие, но девушка уже испугалась до такой степени, что словно окаменела на стуле. Только губы дрожали. Она не знала, что им сказать. Ну как объяснить, что даже если б рушился дом и рвались снаряды – она бы не услышала, а если б и услышала, то не обратила бы внимания – наверняка.

– А о другом происшествии что вам известно? – спросил майор.

– Вы о чем?

– О том, что случилось с Екатериной Астаховой. Вы в курсе дела?

Алена молчала, соблюдая наказ Булгакова держать язык за зубами.

– Вы не знаете или не хотите говорить? – спросил ласково Глинский.

– Не хочу, – призналась Алена. – Это все не мое дело. Спросите нашего доктора! – оживилась она. – Сергей вам все расскажет.

– А каким образом Сергея Булгакова касается то, что произошло между Астаховой и Орловым? Ведь он, кажется, только оказал ей медицинскую помощь? – спросил майор с дальним прицелом.

Алене хотелось закричать во весь голос «Не только!!!» Охваченная безотчетной тревогой, она сходила с ума от мысли, что Сергей сейчас наедине с Катрин. Наверно, он не позволит себе прикоснуться к ней, но Алена живо представляла себе, как он сидит около спящей женщины и смотрит ей в лицо долго и пристально. Накануне она несколько раз перехватывала его взгляд, устремленный на Катрин – и каждый раз ее сердце сжималось от неприятного чувства, именуемого ревностью.

…Она влюбилась в него в первый же рабочий день в отделении. Алена увидела его в тот час, когда ее вымотанная бригада переодевалась после суточного дежурства, а на смену ей пришла новая, еще свежая и бодрая, с шуточками и последними домашними новостями.

Столкнулись они у входа в ординаторскую – девушка, как выжатый лимон, с красными от недосыпа глазами, собиралась домой, а Булгаков входил – притягательный и неотразимый в бледно-голубых джинсах и в светлом хлопковом джемпере. Он скользнул по ней плотоядным синим взором, а она замерла, будто пригвожденная к месту. Секунда понадобилась, чтобы Алена поняла: «Это мой мужчина. Он будет моим». И это стало ее навязчивой идеей. Она сделала все возможное, чтобы перевестись к нему в бригаду. Это оказалось сложно – ни одна медсестра не хотела уходить от талантливого красавца-хирурга – но Алене удалось.

В первую же ночь, улучив момент, когда на их долю выпала короткая передышка, Булгаков попробовал обнять юную хорошенькую медсестру, но Алена, изобразив возмущение, выскользнула из кольца сильных рук, при том, что ничего ей так не хотелось, как прижаться к широкой груди и замереть, наслаждаясь его близостью. Но к тому моменту медсестры ей уже понарассказывали о булгаковских похождениях, а подробнее всего – о неприятной манере обращаться с надоевшими подружками.

Кроме всего прочего, ей было еще и страшно – ее любовный опыт ограничивался неловким поцелуем одногруппника на выпускном вечере в училище. Поцелуй получился мокрым и вялым. А уж его рука, которая нагло залезла ей в вырез платья, повергла девушку в шок. Алена отпихнула парня и убежала, недоумевая, что находят все в этом диковатом занятии под названием «любовь»? А потом она встретила Сергея, чтобы понять – она на его пути всего лишь травинка, на которую тот наступит и не заметит. Он даже не обиделся, когда она его оттолкнула. Просто не воспринял всерьез.

Тем не менее, Булгаков больше не приставал к ней. Время текло, но ничего не менялось. Максимум, что он позволял себе, и то крайне редко – это легкое прикосновение, мягкую улыбку – отчего она, как правило, краснела словно мак. Но вчера судьба даровала ей второй шанс.

Алена не поверила своей удаче, когда Булгаков пригласил ее на вечеринку. Поломавшись для порядка, она согласилась. Во всяком случае, это хоть какой-то прогресс, подумала она, не понимая, что окажись на ее месте любая другая хорошенькая медсестра, то приглашение все равно состоялось бы. Но влюбленность застит глаза, как известно.

Кавалером Сергей оказался безупречным. Правда, увидев Катрин, Алена несколько приуныла, но весь вечер Сергей добросовестно ее развлекал. Вокруг что-то происходило, непонятное, если не сказать – дикое, но Алена старалась ни на что не обращать внимания. Полностью поглощенная возлюбленным, она гасила в себе неприятные чувства, когда ей удавалось перехватить его редкие взгляды в сторону Катрин.

Но когда Сергей, пошептавшись о чем-то с Антоном, хозяином дома, увлек ее в сторону другой комнаты, как потом оказалось, спальни для гостей, ее сердце ухнуло в пятки. Она и не заметила, как оказалась опрокинутой на постель. Мгновенный страх и почти такая же мгновенная боль, от которой она непроизвольно вскрикнула. Несколько ошалев от того, что он лишил ее девственности, Сергей замер и прошептал: «Елки! Почему ты не сказала?» Алена перевела дыхание и так же тихо ответила ему вопросом: «Это что-то меняет?» Оказалось – ничего не меняет. Он только стал чуть более осторожным, чем тронул ее до слез. Заниматься любовью оказалось не настолько страшно, как Алена представляла себе, а то, что она отдалась любимому человеку, придавало событию некую торжественность.

Утром, открыв глаза, она долго лежала, боясь шелохнуться, дабы не разбудить Сергея. Алена с нежностью его рассматривала. До чего же он красив! Она никогда не видела его так близко. За ночь на лице Булгакова выступила щетина – темная, как ресницы и брови, гораздо темнее светло-русых волос… Мощные рельефные плечи и грудь, как у античной мраморной статуи. Алена думала о том, что она ему скажет, что он ей ответит… Девушка готовила себя к тому, что он посмотрит на нее, и не сразу поймет, где он и кто она – недаром про него говорят такое!.. Но тут Сергей пошевелился, что-то пробормотал, и она поняла, что он не спит…

Голос майора вернул ее к действительности.

– Алена, так вас, кажется, называют? Вы же опытная медсестра, – незамысловато польстил он ей. – Вы не могли бы описать характер повреждений, полученных Астаховой?

– Не могла бы, – чуть слышно отозвалась она.

– Очень жаль, – вкрадчиво сказал Зубов, – мне хотелось бы помочь бедной женщине.

«А вам не приходит в голову, – мелькнула у Алены нехорошая мысль, – что эта ваша Катрин получила по заслугам? И что это они все с ней так носятся? Катрин – то, Катрин – се…» Но тут же Алена упрекнула себя за подобные мысли – нет, какой бы Катрин ни была, она не виновата в том, что ее любовник оказался таким мерзавцем.

– Вы можете помочь ей только одним способом, – поджала она губы, – оставьте ее в покое.

– И это говорите вы – медицинская сестра? – поразился Зубов. – Да как вы можете!

– Если эта женщина просит не вмешиваться, ее желание стоит уважать, – настаивала Алена. – У нас свобода личности.

– Разумеется, – усмехнулся Глинский. – Итак, предоставим свободной личности по имени Андрей Орлов право истязать беззащитную жертву?

– Если она не хочет в этом признаваться вам – это ее дело, – повторила Алена.

– Это ее право. Ведь, в конце концов, он же ее не убил, ведь так?

– Не убил, – согласился Зубов. – Значит, пусть все остальное сойдет ему с рук?

– Во всяком случае, если кто-то и расскажет вам об этой женщине, то не я.

«Этой женщине, – мелькнуло у Глинского в голове, – она избегает называть Астахову по имени. Неспроста это».

– Предельно откровенно, – подытожил Зубов. – Вас бы в партизанки-подпольщицы, а, Елена Евгеньевна? Вы мастерски уходите от ответов.

– Что вы со мной, как с ребенком? – нахмурилась Алена. – Я уже не маленькая.

– Конечно, нет, – улыбнулся Зубов, – вы девушка взрослая, и нас интересует ваше зрелое мнение. Зачем вам выгораживать Орлова?

– Я его не выгораживаю, – покачала она головой. – Мне нет до него никакого дела.

– Ну-ну. А стыдно вам потом не будет?

– За что стыдно? – удивилась Алена. – Я просто хочу, чтобы мне доверяли.

– Кто? Сергей Булгаков? – усмехнулся Зубов. Алена закусила губу.

«Влюбилась, – подумал Глинский. – А он? „Эта женщина“, говоришь».

Алена упрямо сжала губы. Больше всего на свете ей бы хотелось, чтобы от нее отстал этот зануда-майор. Что ей до Катрин и ее проблем! Ей это и неинтересно, и неприятно.

– Идите, Алена… – сказал Зубов, поняв, что толку от девчонки больше не будет никакого. – Молитесь, чтобы Орлов не надругался над ней еще раз – боюсь, это обременит вашу совесть…

Когда за Аленой закрывалась дверь кабинета, зазвонил мобильник Зубова.

– Сергеев, – прокомментировал он, нажимая на кнопку ответа. – Да? Вот как? Почему я не удивлен? Понятное дело, задерживаем. Присылайте транспорт.

Он сунул мобильник в карман и стал собирать бумаги со стола.

– Что? – спросил заинтригованный Виктор.

– Сергеев получил распечатку звонков Стрельниковой. Именно Орлов звонил ей без десяти семь.

– Я выхожу рано, – сообщила женщина лет шестидесяти, открывшая дверь капитану Зимину. – Хотя, я знаю, профессор Смоленский со второго этажа выгуливает Виконта около пяти, не позже. Не спится ему… И мои обормоты меня поднимают ровно в пять тридцать, никогда выспаться не дают.

Обормоты крутились рядом – два крупных бесцеремонных белых пуделя.

– Красавцы, – улыбнулся Зимин женщине, не только из желания польстить возможному свидетелю, но и вполне искренне – собаки были, в самом деле, хороши: чистенькие, ухоженные, элегантно подстриженные. – Это кобель и сука?

– Ну что вы, – замахала руками женщина, – разнополых собак нельзя держать в одном месте, сами понимаете! Это отец и сын. Поспокойнее – Аттила, а этот бешеный – Джонни.

– Какой славный, – погладил Зимин белую голову, по-хозяйски расположившуюся у него на коленях.

– Ох, он такой ласковый, и Джонни в него пошел. Заберется на колени – ну как кошка!

Евгений понял, что контакт установлен, и можно приступать к делу.

– И где вы с ними гуляете? – спросил он, доставая блокнот.

– Рядом, во дворе, – ответила она.

– Вы вышли ровно в пять тридцать, Наталья Михайловна?

– О нет, я без кофе не человек. В пять тридцать встала, душ, чашка кофе – вышла около шести.

– Вы никого не встретили по дороге? Никто не выходил из дома – не из жильцов?

Наталья Михайловна задумалась.

– Нет. По-моему, нет… Хотя подождите! Мы с ребятами вышли из лифта, а он спускался по лестнице. Да, я услышала шаги, подумала, кого несет в такую рань. Профессор все равно на лифте спускается, ему даже с третьего этажа трудно пешком. Да, точно! Он спускался по лестнице.

– Как он выглядел?

– Очень симпатичный парень.

– Ну, это не описание, – улыбнулся Зимин.

– Конечно, – серьезно кивнула хозяйка, – но я не умею описывать людей. Молодой мужчина, симпатичный… нет, слово не то. Очки круглые, в золотой, по-моему, оправе.

– Блондин?

– Блондин. Или светлый шатен. И внешность – не простая… Губы, – она провела ладонью по лицу, – такие, прихотливо очерченные. Да, и волосы у него длинные, волнистые.

– Как он был одет?

– В светлый смокинг. Но такое впечатление… Как бы поточнее объяснить? Словно он не ночевал дома.

– В чем это выражалось? – заинтересованно спросил Зимин.

– Ну, он был не то чтобы заросший… Но видно, что утром не брился. Костюм элегантный, но брюки не мешало бы подгладить. А смокинг в восемь утра – это нечто. Да, вот еще! Ни бабочки, ни галстука – ворот рубашки небрежно так расстегнут…

– Все правильно, Наталья Михайловна, вы видели именно того, кого должны, – кивнул капитан.

– А что, это вор? – забеспокоилась она. – Что он натворил?

– Скорее всего, ничего. А как он шел, скажите, торопился или не спеша?

– Он сбегал по лестнице, но не потому, что спешил, а потому, что молодой. Молодые всегда не ходят, а бегают. Я посмотрела ему вслед и обратила внимание, что у него красивые и ухоженные волосы. Хотя я терпеть не могу мужчин с длинными волосами…

– Понятно. Скажите, Наталья Михайловна, а кто из соседей гуляет с собаками около восьми часов утра?

– В восемь? Так-так, дайте подумать! У нас в подъезде, – она быстро прикинула, – шесть собак… Но сейчас все на дачах. Осталась я и профессор Смоленский. Он гуляет еще раньше меня и совсем недолго – его Виконт старый, и ему тяжело ходить. Вот и все мы – собачники… Еще несколько человек бегают тут по окрестностям, Вика, например… Милая девочка, вежливая, правда, у нее вечно в ушах затычки, и она ничего вокруг не слышит…

Итак, расписание собачьего променада только подтвердило алиби Олега Рыкова, но никоим образом не пролило света на то, кто убил Полину Стрельникову – красотку в мини-юбке, которую никто не знал, да и знать не хотел.

– Нет, никого не видела, – перед Зиминым стояла девушка в спортивном трико и с повязкой на лбу. Видимо, Зимин оторвал ее от физических упражнений. – Я бегаю по утрам. И сегодня бегала. Во сколько? Выхожу я всегда ровно в восемь и бегаю полтора часа.

– И вы не видели никого, выходящего из дома или входящего в дом? – недоверчиво спросил Зимин. – Ни соседей, никого?

– Нет, в такое время в воскресенье в доме два с половиной человека. Спят все до полудня. А большинство по дачам расползается.

– А собачники? – поинтересовался капитан.

– Ах, собачники! – протянула девушка. – Да, собачники, конечно, вылезают. И я видела сегодня Наталью с ее псарней. Я от их лая всегда просыпаюсь ровно в шесть. Ползу, чтоб закрыть балкон – гавкают они безбожно. С балкона я их и видела. А когда выходила на пробежку, с почтальоном столкнулась.

– С почтальоном? – оживился Зимин. – С каким почтальоном?

– Какие бывают почтальоны! – раздраженно сказала девушка. – Обыкновенный почтальон.

– Вика, по воскресеньям почту не носят. С чего вы взяли, что это почтальон? Вы с ним знакомы? Как он выглядел?

– Нет, я его не знаю. Да я особо не разглядела… Просто подумала – вот почтальон.

– Ну а почему вы так подумали? Он что, газеты раскладывал?

– Да! – почему-то обрадовалась Вика. – Он стоял спиной ко мне и лицом к ящикам и раскладывал газеты.

– Вика! – устало протянул Зимин. – Но по воскресеньям не носят газет! Вы видели, что он клал в ящики именно газеты? Почтовый ящик потом проверяли?

– Нет… Я редко туда заглядываю. Газет я не выписываю. Переписку веду по электронке. Но если хотите, могу посмотреть. Сходить?..

Через пять минут Вика вернулась с охапкой рекламных листков и протянула их капитану.

– Понятно. Их точно положили сегодня утром?

– Я не знаю, – капитан уже надоел девушке и так же надоели его однообразные вопросы.

Но Зимин оказался настойчив. Перспектива и отсюда уйти несолоно хлебавши вызывала в нем досаду.

– А у этого почтальона была какая-нибудь сумка? – хмуро поинтересовался он.

– Была сумка. Через плечо у него висела, – кивнула Вика.

– А одет он во что был? Как выглядел?

– Он был в плаще. Светлый плащ, длинный, с капюшоном, – Вика наморщила лоб. – А лица его я не видела, он капюшон глубоко надвинул.

– А молодой он или старый? Вы ведь спортсменка, Вика! Вы не могли не обратить внимание на его фигуру.

– Он немного сутулился! – обрадовалась Вика. – Уверена, он немолод. Да, это был высокий старик!

Зимин чуть не ругнулся от разочарования. Какой еще там старик! Опять мимо…

14 июня 2010 года, Москва, 25°C

Полковник Лежава с утра был явно не в духе.

– И что, этот звонок – единственная улика против этого… Орлова? Какие еще основания?

– Оснований полно, Георгий Шалвович, – спокойно ответил Зубов, – и улики на него есть, косвенные, но есть. А потом – сам-то я ничего не решаю. Следователь вынес постановление – мы его задержали. Усё.

– Дурачка-то не валяй, майор, – сощурился на него полковник. – Следователю кто данные предоставлял? Из рассказанного тобой я так понял, что Орлов не мог совершить этого преступления. И что же могут быть за основания для его задержания? Капитан, – он повернулся к Глинскому, который скромненько сидел в сторонке, – может быть, вы поясните?

– Без него не обошлось, – подал голос Виктор, – он избил и изнасиловал женщину всего за несколько часов до убийства.

– Чего-о?!

– Запутанная история. Попытка разобраться закончилась провалом, – сказал Зубов, с грустью вспоминая бесплодные попытки убедить Катрин не спускать Орлову гнусного поступка. – Одна из свидетельниц по этому делу, Екатерина Астахова, находится в интимной связи с ним полтора десятка лет. Но о том, что произошло, мы узнали не от нее, а от других свидетелей.

– И что? – нахмурился полковник. – Заявление от потерпевшей есть?

Зубов с Глинским переглянулись. Их доклад начальству становился похожим на дурацкую детскую игру «да и нет – не говорить». Ни на один вопрос полковник еще не получил внятного ответа.

– Товарищ полковник, – начал майор, – не станет она писать заявление… Она вообще отказалась говорить с нами на эту тему.

– Так я и знал, – язвительно усмехнулся Лежава. – Очередной детский сад. И какой же у Орлова мотив убивать девушку?

– Мотив железный! Ревность, например! – с воодушевлением начал Глинский.

– Стоило Астаховой перемигнуться с Кортесом – на тебе по морде! А тут – телка с ним пришла, и прыг в постель к Рыкову. Так получи!

– Откуда Орлов мог знать, что она с Рыковым? – проворчал Зубов, – Никак не мог.

– Астахова злорадно сообщила? – предположил капитан.

– Могла, – кивнул майор, – выпалила, как только тот на порог – ага, а твоя-то уже с другим трахается! Вполне могла.

– И что? Сразу резать, как свинью? – недоверчиво поморщился Лежава.

– Он собственник, – уверенно заявил капитан. – Вполне мог! Тот факт, что Стрельникова не убивалась по нему, а прыгнула в постель к другому, вызвало у него неконтролируемую ярость…

– Мне представляется более правдоподобным несколько иной мотив, – перебил его майор. – Ему надо было выместить свою ревность и злость на Астахову. Он хотел убить ее, но не смог…

– Просто избил и изнасиловал, – подхватил Лежава, – а потом искромсал Стрельникову. Да, вполне вероятно. Как мотив – вполне. Следователь назначит судебно-психологическую экспертизу на предмет аффекта. А кроме инцидента с изнасилованием, есть за что зацепиться в отношении Орлова? Исключая, конечно, звонок?

– Мы не можем исключить звонок, – упрямо пробурчал майор, – он звонил жертве аккурат перед убийством. Телефон, видно, спросил заранее. Зацепила она его.

– Он утверждает, что забыл телефон на кухне, – возразил Виктор, – Королева и Кортес подтвердили это.

– Они подтвердили, что он забрал мобильник с кухни утром. А когда он его там оставил, они знать не могут.

– Не могут, – согласился майор.

– Что еще? – потребовал полковник.

– Мы нашли стакан около трупа – вяло пробормотал капитан, – с его отпечатками. Но стакан могли и подбросить.

– Могли, – Зубов согласно кивнул.

– И все? – поинтересовался полковник.

– Увы, – грустно сказал Глинский, – у него почти стопроцентное алиби.

– Что значит почти? – поинтересовался полковник.

– Я не доверяю алиби, подтверждаемому любовниками, – ответил Зубов.

– И все же это алиби… – протянул Глинский со вздохом.

– Подтвержденное, кстати, не кем-то, а Астаховой, которая, как выяснилось, спала как сурок. Как пьяный сурок, – произнес скептически майор. – А это, как я говорил, уже и не алиби.

– Понятно, – полковник потер переносицу. – Вы, мои дорогие, забываете о том, что дело опера – искать и устанавливать факты, а решать, насколько эти факты достаточны для привлечения к уголовной ответственности – дело наших коллег из следственного комитета. А теперь внятно – что у нас есть по этому делу?

Глинский открыл папку:

– Как только будет готово заключение по биологическому материалу, то, возможно, начнет складываться какая-то картина. А так – преступник работал в перчатках. Возможно, медицинских.

– Почему так думаешь?

– Следы талька на трупе. Медицинский след несомненный. Два медика в окружении жертвы… И скальпель в качестве орудия убийства…

– Сомнительное умозаключение, – поморщился полковник. – А если б мы нашли топор? Кого бы тогда искали? Плотника? Ну ладно, давай по направлениям работы.

– Мы послали запрос в таксопарки на предмет подтверждения алиби Рыкова еще вчера. Пока результата нет. Но прошло мало времени… Плотно занимаемся самой Стрельниковой – может быть, она все-таки кого-то знала из этой компании раньше, но этот кто-то тщательно факт сей скрывает.

– Не лишено смысла, – одобрительно кивнул Лежава.

– Надо провести следственный эксперимент, – заявил Глинский, – проверить, насколько приглушенными должны быть звуки в гостиной во время преступления, чтобы никто ничего не слышал.

– Это нужно сделать в первую очередь, – подал голос Зубов. – Я не исключаю круговую поруку в этой теплой компании. Они довели меня до белого каления, утверждая, что никто из их добрых друзей не способен… они знают друг друга сто лет и так далее… Может, угробили девушку все вместе…

– Но на самом деле ты ведь так не думаешь?

Зубов пожал плечами:

– Допускаю, как невероятную гипотезу. И вот еще что. Я хочу попросить следователя поднять дело о хищении наркотиков в Склифе.

Лежава повертел в руках очки. Пользоваться ими он стал совсем недавно и до сих пор стеснялся, как школьник. Но они совершенно неожиданным образом стали помогать ему в его размышлениях – методично складывая и раздвигая дужки, он неизменно наводил порядок в мыслях и расчетах. Сейчас же его мысли занимало это страшное убийство. Лежава ненавидел душегубство вообще, убийства женщин – в частности, а сексуальное насилие он, чистокровный грузин, воспринимал как личное оскорбление.

Глядя на него, Зубов подумал о том, что еще минут пять – и очкам хана, но тут полковник словно очнулся и поднял на него усталые глаза.

– Склиф… Кажется, припоминаю. Там свистнули приличную партию наркотиков. И сделал это какой-то местный наркоман, из своих?

– Врач-анестезиолог, – с готовностью подтвердил Зубов. – Причем наркотики так и не нашли. Скорее всего, он их продал, поскольку если б он их все употребил сам за такой короткий срок, несомненно, копыта бы откинул. Но Юрий Смолин, так звали того наркошу, наотрез отказался сообщить, куда он дел такое количество фентанила и морфина. Но поскольку один из свидетелей работает в реанимационном отделении Склифа, то можно предположить связь…

– Не обязательно прямую связь, – задумчиво отозвался Лежава. – Ты там, смотри, осторожно. Если его сообщник все-таки работал там и продолжает работать – важно его не спугнуть. Там может быть многоуровневая цепочка сбыта, Не наломай дров.

– Постараюсь не наломать, – кивнул Зубов.

– Будь добр, уж постарайся, – проворчал Лежава. – А что там с этим диском? Можно подробнее? – попросил полковник.

– «Травиата» в постановке Ла Скала, – доложил Виктор. – Презентовал Мигель Кортес и как-то там его еще, не выговорю без шпаргалки… Во время вечеринки не прослушивалась и, по словам свидетелей, даже не распечатывалась. При осмотре места происшествия мы нашли в проигрывателе аудиодиск. За диваном обнаружили целлофан, надрезанный, по-видимому, тем же скальпелем, а под столом – коробку со вторым диском со следами крови. Результатов экспертизы по этому пункту еще нет, но я почти уверен, это кровь Стрельниковой.

– Поторопите экспертный отдел, – попросил Зубов. – Хотелось бы действовать наверняка.

– Так же срочно надо провести ДНК-экспертизу на предмет идентификации спермы, обнаруженной в трупе. Ну, хоть к завтрашнему утру. А лучше сегодня, – Виктор просительно заглянул полковнику в глаза.

– Можно подумать, мой звонок что-то решает, – хмыкнул Лежава. – Позвоню, конечно.

– Я сейчас еду к ее матери, а затем с ордером на обыск домой к погибшей Стрельниковой, – сказал Зубов и поднялся. – Разрешите идти?

Мать Стрельниковой жила в старом шестиэтажном доме на Тверском бульваре. Печальная женщина лет сорока пяти, она недавно вышла замуж, и ее супруг, немолодой состоятельный армянин, расселил коммуналку, комнату в которой она занимала. Теперь семье Малакян принадлежала четырехкомнатная квартира с видом на бульвар и на театр. Правда, ремонт все еще шел, и Зубову пришлось перешагивать через стопки кафельной плитки, свернутые куски коврового покрытия и прочее строительное барахло. Среди всего этого разгрома, на стуле, словно окаменев, сидела Наталья Борисовна Стрельникова-Малакян. Она не плакала, но безжизненное лицо ее походило на античную маску трагедии.

– Это я во всем виновата, – проговорила она, – напрасно я согласилась, чтобы Сурик покупал Полечке квартиру. Но он так хотел сделать моей девочке приятное…

Сурен Саркисович Малакян, невысокий, плотный и почти полностью седой человек лет шестидесяти, обнимал жену и приговаривал с легким акцентом:

– Поплачь, дорогая, поплачь…

Но Стрельникова тупо смотрела перед собой. Майор понимал, что расспрашивать несчастную женщину, по крайней мере, безжалостно, но выхода у него не было.

Он порылся в папке с документами.

– Наталья Борисовна, – обратился к ней Зубов, – посмотрите этот список, пожалуйста. Может быть, вы встретите здесь знакомое имя? Может, дочь что-нибудь говорила вам о ком-то из них?

Стрельникова пробежала глазами список и равнодушно вернула его майору.

– Нет, я не знаю этих людей. Простите, мне трудно сосредоточиться… Нет, я их не знаю…

– Не торопитесь, Наталья Борисовна. Неужели среди знакомых вашей дочери нет мужчин по имени Андрей? Сергей? Допустим, Мигель – имя редкое в наших широтах… Олег, Антон?

– У Полечки много знакомых мужчин… слишком много… – прошептала женщина безучастно, – но она меня с ними не знакомит. Не знакомила…

– Понятно, – вздохнул майор. – А знакомые женского пола? Вы знаете каких-либо ее подружек? На работе? Она и школу-то не так давно окончила, может, общалась с кем-нибудь?

– Нет… не помню… – медленно проговорила Стрельникова. – Может, и есть какие подружки – на курсах, например…

– На курсах? – встрепенулся Зубов. – На каких курсах?

– Курсы английского языка, – пояснила она. – В феврале она поступила на курсы. Может, она там с кем-нибудь познакомилась?

– Еще кто-нибудь? – с надеждой спросил Зубов.

– Не знаю… – проговорила Стрельникова. – Разве что Оксана Кияшко, ее школьная подруга. Вот она бы вам много чего могла рассказать про Полечку. Та с ней делилась секретами. А вот со мной перестала. Как я вышла замуж, точно черная кошка между нами пробежала, – она издала долгий, тоскливый стон, более похожий на вой раненого зверя и уронила голову на руки. Теперь женщина сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и выла, выла, выла…

– Нам необходимо проехать сейчас на квартиру вашей дочери и провести осмотр помещения, – сказал майор. – Мне жаль, что приходится тревожить вас этим…

– Я понимаю, – кивнула она. – Я понимаю. Здесь пешком совсем недалеко.

– Я на машине, – поднялся Зубов. – Где она жила?

– На Новом Арбате, дом шесть. Она прописана по-прежнему здесь, но жила на Новом Арбате.

– На Новом Арбате? – Зубов напрягся. – Простите, мне нужно позвонить… Глинский трубку схватил сразу же, словно ждал его звонка.

– У меня ЧП, – негромко произнес майор. – Посмотри там, где адреса свидетелей записаны. Кто-то из них живет на Новом Арбате. Кто?! Ничего себе. А дом? Шестой?

Могло ли быть это простым совпадением?

– Слушай, Виктор, – горячо зашептал Зубов в трубку. – Этого молодца уже выпустили? Узнай, я подожду… Нет? Придержи его у себя… Тяни время… О детстве там расспроси, еще чего-нибудь… Не знаю, сколько!!! Мы сейчас поедем осматривать квартиру, а потом я зайду к… Ну ты понял?.. Пока я тебе не позвоню, не отпускай его, понял, генацвале?..

Полина Стрельникова жила на втором этаже некогда престижного дома, в цоколе которого располагался дорогой ювелирный магазин. Однокомнатная квартира была хорошо отремонтирована и обставлена. Интересно, кто девушку содержал? Мать? Отчим? Папики?

– Откуда у вашей дочери такие средства? – спросил он.

– Сейчас трудно найти хорошую работу… – прошептала Стрельникова. – Полечке помогали Сурик и друзья…

Пригласили понятых, и работа началась. Уже через четверть часа стало ясно, что приехали они сюда не впустую. В ящике комода Зимин нашел пачку фотографий – весьма откровенных, главным действующим лицом которых была белокурая красотка Полина Стрельникова.

«Зарегистрируй их как-нибудь, чтобы мать не увидела, – шепнул майор Зимину. – А то ей только не хватает узнать, что ее дочь – порномодель. А неплохо бы найти фотостудию, а, Жень?»

– Ну да, – усмехнулся Зимин, – а еще лучше, автора…

– Ты хватил! – воскликнул Зубов. – Фантазер! Такие ребята почище шпионов шифруются. Давай, дальше ищи…

И тут он понял – что-то зацепило его внимание. – Дай-ка еще раз взглянуть… Так и есть! На фотографии он ясно различил маленький крестик на длинной тонкой цепочке – единственное, что было на обнаженной девушке.

– Необходимо увеличить, – щелкнул майор по глянцевой картинке, – мне нужно изображение этого крестика в натуральную величину.

Он начал просматривать записную книжку Стрельниковой, валявшуюся на диване.

– Кстати, Женя, – Зубов кивнул на телефон, – аппарат вроде с автоответчиком. Срочно прослушай последние сообщения. Только иди на кухню, чтобы здесь не мешаться.

Зимин схватил автоответчик и, отсоединив шнур от розетки, отправился на кухню. Первый звонок – голос с ярко выраженным финским акцентом. Финн приглашал Полину в ресторан на вечер воскресенья. Не дождется финн Полины.

«Полина, возьми трубку», – он услышал властный сухой голос. И это, без сомнения, голос одного из пятерых друзей, но чей? Еще раз! «Полина, возьми трубку», – господи помилуй, да это же голос Андрея Орлова! Зимин позвал Зубова. Тот тоже пару раз прослушал сообщение.

Да, от такой улики Орлову не отвертеться. И на что он, интересно, рассчитывал, когда сочинял байку про случайное знакомство у метро? Стрельникова в последний раз ездила в метро, наверно, еще в школе. На автоответчике Орлов сообщал, что зайдет за ней через пять минут. После этого, вероятно, они и отправились в гости к Ланскому.

Следующее и последнее сообщение было оставлено взволнованным женским голосом только сегодня утром. «Полина, куда ты делась? Я тебе звоню… звоню… Что с твоим мобильником? Набери мне, как появишься». Этой тоже придется ждать вечно.

– Интересное кино, – майор поднялся и вышел в прихожую, где, сгорбившись на бархатной банкетке, сидела мать Полины.

– Наталья Борисовна, – он слегка дотронулся до ее плеча, – вы совершенно уверены, что никогда не слышали про Андрея Орлова?

– Уверена, – выдохнула она с надрывным всхлипом. – Совершенно точно.

– А где живет ее подруга Оксана?

– Совсем рядом, в Мерзляковском. Боже мой, она же еще ничего не знает! – губы Стрельниковой снова затряслись.

– Мы свяжемся с ней, – пообещал Зубов.

Осмотр вещей также не оставлял сомнений в роде занятий Полины Стрельниковой: и белье, и одежда, и обувь дорогих марок, но – все вызывающих фасонов. В ящике трюмо, забитом косметикой и разными бумажками, они нашли пачку чеков, самый скромный из которых был на шесть тысяч рублей – за колготки. И поскольку было доподлинно известно, что Полина Стрельникова нигде не работала, вывод напрашивался сам собой.

В прикроватной тумбочке почивал внушительный запас презервативов и маленькая шкатулочка с белыми, коричневыми и розовыми таблетками. «К гадалке не ходи – экстази, – подумал Зубов с отвращением. – Ну и штучка была эта Стрельникова».

Спустя три часа Зубов с облегчением отправил измученную мать Полины домой, а сам позвонил Глинскому.

– Держишь? – спросил он.

– Угу, – пробурчал тот, и Зубов понял, что Орлов сидит у него в кабинете.

– Что-нибудь новое узнал?

– Увы… – неопределенно обронил Виктор. – Вы там скоро?

– Стараемся, господин капитан, – усмехнулся майор, – стараемся, вас не хватает…

– Да ладно, – буркнул Глинский и повесил трубку.

После этого Зубов позвонил Сергееву и затребовал ордер на обыск в орловской квартире. Сергеев обещал прислать ордер в течение часа, а тем временем советовал побеседовать с бывшей супругой бывшего российского атташе по культуре в США Юрия Орлова.

Операм пришлось подняться на десятый этаж. Они позвонили в дверь орловской квартиры, но им ответили не сразу. У Зубова появилось четкое впечатление, что кто-то стоит по ту сторону, ему даже слышалось чье-то дыхание, словно этот кто-то не решается открыть или даже просто отозваться. Майор нажал на кнопку звонка второй раз.

– Кто там? – наконец раздался из-за двери резкий женский голос.

– Откройте, милиция, – произнес Зубов.

На этот раз им открыли мгновенно. На пороге квартиры стояла немолодая темноволосая женщина с отголосками былой красоты на увядшем несчастном лице. Она до того походила на сына, что Зубову не пришлось даже спрашивать, кем она ему приходится.

– Где Андрей? – выкрикнула она. – Почему он арестован?

– Ваш сын не арестован, а задержан. По подозрению в убийстве, – сообщил Зубов холодно и поинтересовался: – Вы нас впустите в квартиру, или нам ордер принести?

– Вы с обыском? – ее ноздри возмущенно раздувались.

– Ну зачем же сразу с обыском… Все в свое время… – примирительно улыбнулся Зубов. – Я бы хотел побеседовать с вами, простите, как ваше имя-отчество?

– Валерия Андреевна… – она неодобрительно осмотрела майора с головы до ног, и он понял, что ему тоже надо бы представиться.

– Майор Зубов из отдела убийств. Можно все же войти?

Орлова посторонилась, пропуская его и Зимина в квартиру. Зубов вспомнил, что семейство Орловых долгое время провело в Соединенных Штатах, где Орлов-старший работал в советском, а затем и в российском посольстве, а его жена – переводчицей. Печать прошлого благополучия еще лежала на этом жилище, но теперь квартира была похожа на заслуженного пенсионера, которому только и осталось, что воспоминания. Дорогая, но изрядно потертая мебель, не поражала взгляд так, как видимо, поражала много лет назад. Ремонт пришелся бы кстати и, причем основательный. А в целом – отличная трехкомнатная квартира советских времен, просторная, хоть и стандартная.

«Интересно, – подумал Зубов, – Орлов неплохо должен зарабатывать в своей крутой конторе. Что ж это он так собственный дом запустил? Или денег жалко, или попросту плевать… В доме чисто, но и только…»

– Где бы мы могли побеседовать? – спросил Зубов.

– Где угодно, – сухо ответила Орлова. – Мне все равно. Идите в гостиную.

Утонув в глубоком и мягком диване, Зубов почувствовал, что он не сможет вести серьезный разговор, когда его колени находятся на уровне шеи. Он вскочил на ноги, подошел к обеденному столу и сел на один из стульев. Зимин пристроился рядом.

– Вы собираетесь стоять? – спросил майор Орлову, безмолвно, словно соляной столб, застывшую у двери. – Присядьте. Нам предстоит долгий разговор.

– Я не могу сидеть, – нервно откликнулась Орлова. – Я не могу сидеть, я не могу ничего делать. Ради Бога, что с Андреем? Как вы могли подумать, что он кого-то убил?!

– Валерия Андреевна, – мягко обратился к ней Зубов, – пожалуйста, чем меньше времени мы будем тратить на причитания, тем быстрее проясним некоторые сложные моменты. Вы согласны? Тогда вопрос первый. Вам знакомо имя Полины Стрельниковой?

– Абсолютно незнакомо, – отрезала Орлова. – Кто это?

– Так звали убитую, – пояснил Зимин.

– Да, но при чем здесь мой сын? – воскликнула она. – У Андрея есть его Катя, зачем ему кто-то еще?

– Дело в том, что Полина Стрельникова до вчерашнего дня жила в вашем подъезде на втором этаже. Вот взгляните – это ее фотография, – Зубов протянул ей фотографию, полчаса назад извлеченную из рамки, стоявшей на комоде в квартире Полины.

– Ах, эта, – протянула Орлова, мельком взглянув. – Ее весь дом знает, хотя она и живет здесь недавно. Она же гулящая…

– Откуда вы знаете?

– Это все знают, – скривилась Орлова.

– А ваш сын был с ней знаком?

Орлова поджала губы.

– С моего сына вполне хватит и его Кати, – это прозвучало неодобрительно и недоброжелательно по отношению к Екатерине Астаховой. Зубов это почувствовал.

– Вам не нравится Астахова? – спросил он.

– А вам она нравится? – в голосе Орловой явственно звучал сарказм.

– Это к делу не относится. Но сложно отрицать очевидное – женщина она красивая…

– Вот как! – с обидой воскликнула Орлова. – Однако, как быстро вы в ней разобрались! Так вот, запишите себе в ваши бумажки! Она никого не любит, кроме себя. Она крутит шашни со всеми Андрюшиными друзьями! Он не бросает ее только из жалости… Что вы вздыхаете! – раздраженно продолжала она. – Вы же ничего про нее не знаете! Она выгнала Андрея спустя неделю совместной жизни. Как он смог вернуться к ней после этого, не понимаю…

– Вероятно, он ее любит…

– Любит?!! – Орлову затрясло. – Любит?!! Вы видите, чем вся эта так называемая любовь закончилась?

– Вы не ответили, Валерия Андреевна, – настойчиво повторил Зубов. – Ваш сын был знаком с погибшей?

– Нет, – Орлова ответила слишком быстро и уверенно, и Зубов ей не поверил.

– Так как же вы объясните тот факт, что именно он привел Полину Стрельникову на день рождения Антона Ланского? – спросил он.

Орлова подняла на него мученические глаза: «Этого не может быть!»

– Узнаете? – спросил Зубов и сунул ей под нос фотографию, сделанную экспертом на месте убийства.

– Боже мой! – ахнула Орлова и прикрыла рот руками. – Это не мой сын! Андрей никогда бы не сделал ничего подобного.

– Тем не менее, девушка убита, – заметил Зубов и повторил: – Итак, они были знакомы?

– Боже мой, боже мой, – повторяла Орлова в отчаянии, – какой ужас…

– Когда вы в последний раз видели их вместе? – вопрос Зимина застал ее врасплох.

– Я не помню… – Орлова испуганно замерла, поняв, что проговорилась.

– Не помните или не хотите вспомнить?

– Правда, не помню… Я так расстроилась… Я знала, какая репутация у этой девки.

– Они встречались здесь или у нее? – уверенно спросил Зубов.

– У нее, – растерянно пробормотала Орлова, – но пару раз я заставала их у нас. Мы каждый раз сильно с ним ругались из-за этого. Я не хотела, чтобы он превращал мою квартиру в дом терпимости! Я грозилась рассказать Кате, а он…

– А он?..

У женщины затряслись губы, и, не в силах сдерживаться, она разрыдалась.

– Один раз он меня ударил, – она с трудом выталкивала из себя слова, и Зубов видел, что это самое наболевшее, самое выстраданное. – Пригрозил, если я это сделаю – он меня убьет…

– И вы промолчали?

– Промолчала, – всхлипнула Орлова. – Я редко общаюсь с Катей. Она избегает бывать у нас. Она, кажется, меня боится… Что я ей сделала?..

«Что-то сделала, – подумал Зубов. – Уж наверняка. Чтобы женщина не желала общаться с матерью своего мужчины – это постараться надо».

– Итак, они встречались и здесь, и у самой Полины, – подвел итог ее излияниям майор. – И часто они встречались?

– Нет, не думаю, – она не колебалась ни мгновения, – Андрюша много работает. И потом – он с Катей. Да и эта девица, как я понимаю, человек занятой…

– Возможно, ваш сын платил ей за услуги?

– Платил?.. – Орлова растерялась. – Не может быть. Да она за честь должна почитать!

«Что ж за тетка такая неприятная, – подумал майор. – Вот уж, воистину, яблочко от яблони».

– А чем вам Екатерина Астахова не угодила? – спросил он. – До такой степени?

– Вам не понять, – отмахнулась от него Валерия Андреевна, и губы ее задрожали. – Она отобрала у меня сына, я для него ничто уже много лет. Мерзавка. Мой мальчик в тюрьме… Я ее ненавижу…

– Да будет вам, – махнул рукой Зубов. – Никого она у вас не отбирала. Наверно, она действительно любила его. А ваш сын вчера ее изнасиловал.

– Что-о?! – обомлев, еле выдавила из себя Орлова.

– А вы действительно не знаете? – Зубов поднял брови. – Объясню, мне несложно… Статья 131 УК РФ. Изнасилование, уважаемая Валерия Андреевна, это любое половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения. Уголовно наказуемое преступление. От трех до шести лет. Могу вам сказать, что Астахову ваш сын принуждал отнюдь не словами. Проще говоря, он ее избил.

– Но почему?.. Зачем?.. Они ведь любят друг друга?.. – растерянно прошептала Орлова.

– Вот и мне хотелось бы знать. Но Екатерина Астахова, так нелюбимая вами, упорно отрицала факт насилия, даже после примененного мной психологического давления. Впрочем, я не собираюсь убеждать вас в ее достоинствах. Не мое это дело. Меня интересует другое. У вашего сына есть какие-либо проблемы? Материальные, например?

– Нет, – хмуро ответила Орлова. – Хорошие программисты всегда в цене. У него отличная должность. И прекрасная, на европейском уровне, зарплата. Но какое отношение его доход имеет к убийству этой девки? Зачем вам?

– Чтобы развлекаться с подобной девицей, нужен хороший доход, – заявил Зубов и добавил: – А кто-нибудь из друзей Андрея знаком с Полиной? Кто-нибудь знал об их связи?

– Да никто не знал. Он никогда б не допустил, чтобы это дошло до Кати, – и женщина добавила, еле слышно: – Что теперь с ним будет?

– Я не знаю, – покачал головой Зубов, – идет следствие. Скажу вам правду – улики пока только косвенные… «Да и те никуда не годятся…», – подумал он с отчаянием.

– Валерия Андреевна, а где ваш муж? – спросил Зимин.

– Мы разошлись, – с достоинством сказала Орлова, но по ее постаревшему лицу промелькнула тень – отголосок обид и жестоких разочарований – отданная мужчине жизнь, одинокий ее закат – и никакой надежды.

– Давно? – вяло поинтересовался Зубов.

– С тех пор, как сын встал на ноги, – ответила она, и в ее голосе явственно послышалась тоска.

– Где сейчас проживает ваш бывший супруг?

– После смерти матери ему осталась ее квартира. Адрес дать?

– Дайте на всякий случай. И телефончик тоже, – попросил Зубов, пока еще не очень представляя, зачем ему это нужно.

Наконец из прокуратуры прислали ордер на обыск. Орлова разрыдалась, и Зубову пришлось отпаивать ее валерьянкой. После этого она сидела в гостиной, понуро глядя в стол и выписывая пальцем круги по его полированной поверхности. О чем она думала – бог весть, но в какой-то момент Зубову стало почти жаль ее.

Комната Андрея Орлова была обставлена достаточно просто, но в этой простоте чувствовался вкус и любовь к дорогим вещам. Стильный диван с черной кожаной обивкой, стильный лэптоп с надкусанным яблоком на отливающей перламутром белой крышке, красное кресло-шар – творение Ээро Аарнио[25]. Но чего-то не хватало.

– А где ваш сын хранит одежду? – спросил Зубов.

– В стенном шкафу в прихожей, – махнула она рукой. Зубов отправился в прихожую и отодвинул зеркальную дверцу шкафа-купе. Она бесшумно отъехала, явив ему приличный гардероб Орлова – дорогие костюмы, целая стопка недешевых сорочек, кашемировые свитера.

– Обыщи карманы костюмов, – приказал он Зимину, а сам отправился в комнату.

Он начал методично обыскивать ящики письменного стола Орлова и в итоге в глубине одного из них нашел алый бархатный мешочек. В мешочке оказалась элегантная дорогая зажигалка из черного палладия, с выгравированной надписью: «Орел мой, с днем рождения! Полина» Все. Петля на шее Орлова затянулась – и так свидетельств их неслучайного знакомства и долгой связи более чем достаточно, а тут – прямая улика.

– Поехали на Петровку, – приказал майор, когда они с Зиминым покинули квартиру Орловых. – И Оксану Кияшко мне найди.

– Нет, я не верю, это не может быть Полина! – давно Зубов не слышал таких рыданий. Школьная подруга Стрельниковой Оксана билась в истерике. Она долго не могла понять, что пытается ей рассказать этот симпатичный майор милиции. Он и Виктор заявились к ней рано утром, когда Оксана собиралась на работу, и она бегала по квартире, запихивая в сумочку то, что ни одна женщина не должна забыть дома – косметичку, кошелек, темные очки. Она едва слушала Зубова. Но когда до нее все-таки дошел смысл его слов, реакция ее, была той, что в психологии называется «эмоциональная».

– Капитан, налейте Оксане Николаевне воды, – обратился Зубов к Глинскому, – и валерьяночки накапайте.

Когда Оксана пришла в себя и обрела способность более или менее связно говорить, майор первым делом спросил:

– Полина доверяла вам, Оксана?

– Она мне все рассказывала, – всхлипнув, кивнула девушка, – она мне, а я – ей. Ей можно было все рассказать – улетало, как в дупло.

– Какое дупло? – удивился Зубов.

– Что-то из китайских сказок? – ввернул Глинский.

– Да, это о секрете, который никому нельзя доверить, а ужасно хочется с кем-нибудь поделиться. Можно подойти к дереву и рассказать секрет в дупло, – объяснила Оксана, продолжая конвульсивно вздыхать.

– Давно вы дружите… дружили с Полиной? – спросил Зубов.

– Дружили, – тоскливо повторила Оксана, – со школы.

– Расскажите нам о ней, – попросил майор. – Только, Оксана, давайте отбросим в сторону дурацкое «о мертвых либо хорошо, либо никак». Нам надо точно знать, что представляла собой ваша подруга, или мы никогда не найдем ее убийцу.

Оксана сидела печальная, чуть ссутулившись. У нее были красивые серые глаза, обрамленные длинными ресницами, милое, слегка кукольное личико, вздернутый нос и фарфоровая кожа. Этой хорошо сложенной девушке строгий ценитель, вероятно, отказал бы в хрупкости, но ее спортивная фигура была подтянута и стройна. Зубов подумал, что общего у этой девушки со строго сведенными бровями, с девицей типа Полины Стрельниковой. Он не удержался и произнес это вслух.

– Оксана, а что между вами было общего? Вы работаете, учитесь, насколько я знаю…

– Да, в Плешке, – кивнула Оксана, – на вечернем…

– Я не хочу обидеть вашу погибшую подругу. Но убейте, не понимаю – что вас связывало?

– Одиночество… – прошептала Оксана, пряча глаза. – Полине нужен был кто-то, кому бы она могла поплакаться. Да и мне тоже. Не клеится что-то у меня в жизни.

– Не клеится? – удивился Зубов. – Оксана, не гневите Бога! У вас есть работа, вы учитесь в хорошем институте, да у вас вся жизнь впереди! А вот у вашей подруги будущего больше нет. Да и не было, наверно…

– А вы думаете, что найдете убийцу? Сейчас столько нераскрытых убийств…

Зубов усмехнулся.

– Здесь, Оксана, не тот случай. Круг подозреваемых крайне ограничен. Но пока неясен мотив преступления. Вы девушка, как видно, сообразительная и сделаете выводы сами.

– Я поняла. Спрашивайте.

– Чем занималась Полина Стрельникова? Чем она себе на жизнь зарабатывала?

– А вы еще не знаете?.. – удивленно взглянула на них Оксана.

– Оксана! – умоляюще воскликнул Зубов.

– У нее было две статьи дохода, – смущенно сказала Кияшко. – Во-первых, она работала моделью.

– В каком агентстве? – моментально среагировал Глинский.

– Это не то, чтобы агентство. Скорее, подпольная студия.

– То есть?

– Фильмы и фото, для взрослых…

– Вы знаете, где находится эта студия?

– Где-то на Профсоюзной. Но точно не знаю.

– Она снималась в порно? – спросил майор.

– Да. Только вы не подумайте, что я это все одобряла. Терпеливо выслушивала – и все. Убеждать ее в чем-то было бесполезно. Однажды я попыталась поговорить с ней о том, на что она тратит жизнь – Полина рассмеялась, и на этом тему закрыли.

– А второй род заработка?

– Досуг для богатых, это же вытекает из первого.

– Или первое из второго, – усмехнулся Зубов. – Оксана, а вы знаете ее отчима?

– Сурена Малакяна?

– Гад еще тот, – зло сказала она, – он к Польке клинья подбивал.

– И подбил? – поинтересовался Глинский.

– А вы думаете, квартиру он ей из отцовских чувств купил? Мало того, он периодически там ее навещал. Мерзавец.

– А еще постоянные клиенты у Полины были?

– Только постоянные.

– И какая у нее была такса? – поинтересовался Зубов.

– Пятьсот евро за три часа, это днем. А вечерние выходы с ночными развлечениями – тысяча, – девушка отчаянно краснела, излагая финансовые детали грешной жизни подруги.

– Ничего себе, – присвистнул Глинский. – Неплохо она зарабатывала. И сколько клиентов она принимала ежедневно?

– Ну что вы, – Оксане явно было не по себе, – не более одного. И не каждый день… Ей ведь еще и на студию надо было успеть. А всякие там спа, маникюр-педикюр, стилист и так далее. Все это затратно по времени, да и по деньгам тоже.

«Она неплохо всюду успевала», – подумал Зубов. Он выяснил, что отчим, кроме всего прочего, подарил падчерице новую тойоту и Полина водила ее по доверенности. «И вдобавок она успевала крутить роман с Орловым, который вроде бы не являлся клиентом».

– А с кем из клиентов она встречалась не только ради денег? – осторожно спросил он. Зубов не хотел первым называть имя Орлова, в надежде, вдруг всплывет еще что-нибудь интересное. – Скажем, ей кто-то из них нравился?

– Нет, что вы, – покачала головой Оксана. – Полина никогда не смешивала работу, как она это называла, и действительно любовь.

– А любовь все-таки была? И кто же он? Кто-нибудь со студии? – спросил майор.

– Нет, нет, – ответила Оксана, – ведь студия – это тоже работа.

Да, истинно, истинно, это тоже работа и очень… изнурительная.

– Но вы в курсе ее личной жизни? – спросил Зубов.

Оксана замялась. Очевидно, ей совсем не хотелось говорить на эту тему.

– Оксана, мы же с вами договорились, – устало произнес майор, – мы с вами договорились, что для нас сейчас не существует Полининых секретов. Все, что касается ее – чрезвычайно важно. А ей, поверьте мне, теперь все равно.

– А как же память о мертвых?.. – прошептала Оксана.

– Память, – серьезно сказал Зубов, – память ее вы почтите лучше всего, если поможете нам, а не сокрытием важных фактов ее биографии. Итак?..

– Год назад она влюбилась… – нерешительно проговорила Оксана. – Без памяти, по самую маковку втрескалась. Причем, они даже знакомы не были. Такая романтическая история…

– Подробнее можно? – попросил Зубов.

– Когда Полина переехала в тот дом на Новом Арбате, – начала Оксана, – она чуть ли не в первый день столкнулась в подъезде с парнем, который, не знаю уж чем, поразил ее воображение. И надо же – Полина девушка была, поверьте мне, лихая… так она думала полгода, как ей с ним роман завязать.

– Интересно. И ей удалось – в смысле, завязать роман?

– Да, примерно шесть месяцев назад.

– А кто проявил инициативу? – полюбопытствовал Глинский.

– Представьте себе, он. Полина просто летала на крыльях, хотя, если вам интересно мое мнение…

– Интересно! – с готовностью подтвердил капитан.

– Я думаю, он понял, кто она на самом деле. Весь дом знал, чем она занимается.

– Знал, – подтвердил Зубов, – действительно, весь дом знал. Даже его мать.

– Вот видите, – подхватила Оксана. – И он наверняка тоже. Но не предполагал, сколько она стоит. Поэтому и подъехал.

– Так может, он ей платил?

– Нет, что вы! – Оксана замотала головой. – Полина никогда бы не стала брать с него денег.

– А почему тогда вы не допускаете мысли, что он влюбился в вашу подругу? – поинтересовался Зубов.

Оксана молчала, только губы ее дрожали.

– Оксана, – с упреком позвал ее Зубов.

– Да, я слышу. Мне так неприятно говорить об этом, поймите…

– И все же?

– По двум причинам. Первая причина состоит в том, что влюбленный мужчина не ведет себя, как он.

– Что вы имеете в виду?

– За полгода он не подарил ей ни одного цветочка, ничего… Никуда не приглашал, напротив, старался, чтобы их нигде вместе не видели. Как удобно – спустился на несколько этажей – а там ждет женщина, которая ничего не требует, но счастлива, что он всего-навсего пришел, и готова выполнить любой каприз, – Оксана смутилась.

– А вторая причина?

– Вторая? А-а… Я однажды встретила Андрея с женщиной.

– И что? – спросил Глинский, сообразив, что речь идет о Екатерине Астаховой.

– Я ехала на работу, во вторую смену. Чаще всего я хожу на работу пешком, но в тот день был сильный дождь, и поэтому я пошла в метро, на Арбатскую. Я спускалась по эскалатору, они поднимались. Он обнимал ее, а лицом зарылся в ее волосы – густые, длинные, темные – и ничего кругом не замечал. Казалось, он вдыхал ее запах, позабыв, где находится. И взгляд у него был такой, – она прищелкнула пальцами, – отсутствующий… Нет, не то… он словно растворился в ней совершенно, его вроде и не существовало в ту минуту.

– А она?

– Она? – смешалась Оксана. – О да! На это тоже стоило взглянуть. В ее глазах сияла такая гордость, словно она – принцесса крови.

– Вы рассказали Полине?

– Да, – с вызовом ответила Оксана, – рассказала в тот же день. Скажу откровенно, из-за этого мы с ней разругались вдрызг.

– Почему?

– Она мне не поверила. Вы представляете? Она решила, что я наговариваю на него из зависти.

– Скажите, Оксана, – спросил Зубов, – а вам он нравился?

– Что?.. – вспыхнула Оксана.

– Вы меня не поняли, – поморщился майор, – я имею в виду, он вам нравился как человек? Вы испытывали к нему симпатию?

– Да, – честно ответила Оксана. – Он мне нравился хотя бы потому, что он доставлял ей какое-то душевное удовлетворение. Я знаю, она была счастлива в часы, проведенные с ним.

– Вы говорите, он никогда не приглашал ее никуда, – сказал Зубов, – а вот в компанию, где она так трагически погибла, ее пригласил именно он.

– Как, – поразилась Оксана, – вы знаете, о ком я говорю?

– Вы говорите об Андрее Орлове, не так ли?

– Да, – прошептала Оксана. – Вы бы только знали, как Полина обрадовалась, что они идут куда-то вместе!

– Когда он пригласил ее? – спросил Глинский.

– В субботу. Утром. Она позвонила мне часов в одиннадцать и радостным голосом похвасталась: «Он меня не стесняется, как ты уверяла! Вот видишь, мы все-таки идем вместе в гости, к его друзьям!» Но в этот момент у меня защемило сердце, как-то муторно стало, противно… Я вспомнила ту женщину в метро и поняла – что-то не так. Я оказалась права?

– Да, Оксана… – неохотно ответил Зубов. – Вы оказались правы. Скорее всего, Полину он пригласил, чтобы досадить той женщине. Вашей подруге не стоило туда ходить.

– Так это та женщина убила Полину? – замирая, спросила Оксана.

– Навряд ли, – ответил майор с большим сомнением. – Они вместе очень давно. У них странные, но очень близкие отношения.

Оксана заплакала.

– Зачем же он тогда с Полиной? Она так любила его – нежно и преданно. А та женщина – она знает про Полину?

– Она встретилась с ней позавчера в гостях, – ответил Зубов. – Но Орлов представил Полину как случайную знакомую.

– Гад какой, – гневно бросила Оксана. – Лжец. Дайте мне ее телефон, – вдруг потребовала она. – Я хочу с ней встретиться.

Зубов пристально посмотрел на нее. Собственно, почему бы и нет?..

– Записывайте, – ответил он решительно, – Ее зовут Катрин.

16 июня 2010 года, Москва, 27°C

Анна ждала сеньору Перейра у терминала Е аэропорта Шереметьево. Самолет из Парижа только что приземлился, и, по расчетам Анны, дива должна была появиться примерно через четверть часа. Сказать, что настроение у Анны было паршивое, значит, не сказать ничего. Желтая пресса уже отличилась – накануне во многих изданиях появилось сообщение, что в доме знаменитой балерины совершено зверское убийство с изнасилованием. Как они об этом прознали – неизвестно, но утром, когда Анна вышла из дома, ее атаковала целая банда журналистов. Прыгнув в машину, девушка добрый час крутилась по Москве, пытаясь оторваться от папарацци. Лишь убедившись, что «хвоста» нет, Анна помчалась в Шереметьево, благо за годы театральной жизни привыкла рассчитывать время с запасом и никогда не опаздывала ни на репетиции, ни на спектакли.

Наконец из зеленого коридора появилась мадам Перейра – высокая, худая и прямая, словно жердь, дама. Ее волосы, черные как смоль, до сих пор густые, были подстрижены в элегантное каре. Клаудиа Эстер не отличалась особой красотой, но, несмотря на это, молва приписывала ей скандальные романы с сильными мира сего. Она относилась к породе женщин, кому жизненный опыт придает особый шарм. Затянутая в отличный льняной темно-серого цвета, тангера держала увесистый коричневый саквояж со знаменитым логотипом. Высокие скулы обтягивала достаточно гладкая для ее возраста кожа, глаза скрывали солнечные очки с дужками, отделанными жемчужинами, а из косметики присутствовала только ярко-красная помада на тонких губах. Выглядела она шикарно. Клаудиа Эстер обняла Анну, окутав ее изысканным ароматом ванили и сандала.

– Мадам Королева! – Дива говорила по-французски без акцента, что казалось необычным для аргентинки, согласно легенде, родившейся в трущобах Буэнос-Айреса.

Анна обрадовалась. Французский – профессиональный язык балета, преподается с первых классов хореографического училища как иностранный, и знала она его прекрасно. А вот испанский был для нее в известной степени проблемой. Она могла говорить на нем, неплохо понимала, но выразить сложную мысль ей не хватало ни навыка, ни словарного запаса. Анна немного знала и английский, но французский был ей близок, как никакой другой язык.

Она чувствовала неловкость оттого, что приехала встречать знаменитую танцовщицу без цветов, но та еще в электронной переписке потребовала, чтобы их ни в коем случае ей не дарили. «Чтобы я не чувствовала, что приехала на собственные похороны. А вот коньяку хорошего выпью с удовольствием». Такой вот каприз.

– Рада вас видеть! – Анна пожала ей руку. – Как долетели?

– Долетела… – вздохнула Клаудиа Эстер. – Кое-как…

Анна не стала уточнять, а про себя подумала – в возрасте мадам Перейра многие не то что не совершают такие дальние поездки, а вообще из дома не выходят – хорошо, если доползают до ближайшего магазина.

– Что у вас здесь случилось? – спросила дива, жестом подозвав к себе носильщика и швырнув шикарный саквояж на тележку. – ¡Vamos! [26] – скомандовала она по-испански и прошествовала к выходу стремительной походкой, далеко выбрасывая перед собой длинный зонт-трость.

Сердце Анны рухнуло с высоты. Что случилось? Да как она могла узнать? Неужто в зарубежной прессе сообщили? Могли запросто – имя Анны Королевой хорошо знали в Европе и за океаном. Тогда все пропало! Не говоря о том, что может последовать разрыв многих контрактов на зарубежные выступления, наверняка будет отозвано приглашение на концерт в Буэнос-Айресе. Опера Гарнье в ноябре, Королевский балет на Рождество… О Боже!

– Ничего не случилось, – пробормотала она растерянно, стараясь не отставать от летящей вперед дивы.

Они вышли из здания аэропорта.

– Ну как же! – Клаудиа Эстер, не медля ни секунды, полезла в сумочку, достала сигарету, золотую зажигалку и жадно закурила. Она с наслаждением задержала в себе дым, закрыв глаза, а потом нарочито неспешно выпустила кольца. – Создатель, какое счастье! Достали меня эти некурящие. Помнится, когда я приезжала в Москву в последний раз, курить можно было на каждом углу. А сейчас стало как в Европе – там не кури, здесь не выпей! Проклятие…

Дива замысловато выругалась. Анна медленно приходила в себя. Она знала, что сеньора Перейра женщина эксцентричная, но подобные ругательства слышала редко. И не от дам.

– Ну что ты, милая, молчишь, словно в рот воды набрала? – засмеялась аргентинка, сверкнув великолепными зубами. – Да, я такая… Со мной сложно, я предупреждала. А где твой Борис? Думала, вы вместе приедете…

– О нет, – улыбнулась Анна, – нам хватает репетиций и спектаклей. Вне работы мы стараемся не сталкиваться, чтобы вконец взаимно не опротиветь…

– Зря! – отрезала дива. – Я всегда считала, что партнеры по танцу обязательно должны делить постель. Иначе не будет в танце истинной страсти. Любовь не сыграешь, если ее нет.

– Для танго это, наверно, правильно, – согласилась Анна, – а для классического балета губительно. Не нужна нам излишняя страсть, а то мы друг друга покалечим…

Дива усмехнулась:

– Нельзя танцевать любовь, если не знаешь, что это такое.

– Ну, я знаю, – Анна смутилась, – Клаудиа Эстер, у меня любимый муж есть.

– Да?! – почему-то дива была поражена. – Он танцовщик?

– Нет, – покачала головой Анна, – он юрист.

– Создатель! – дива всплеснула руками. – Да как же он тебя терпит?..

Тут они подошли к машине, и Анна избавилась от необходимости комментировать это дикое заявление. Саквояж – в багажник, диву – в салон, сама – за руль.

– Отвези меня куда-нибудь поесть. Лучше всего в пиццерию. Жить не могу без спагетти. Была неплохая на Тверской… Я правильно сказала?..

– О да! – кивнула Анна, выруливая со стоянки.

В дороге они мило поболтали. Мадам Перейра видела Анну в двух спектаклях – «Жизели» и «Дон Кихоте» и восторженно отозвалась о ее исполнении. Анне, в общем, привыкшей к дифирамбам, тем не менее, польстила похвала дивы. Озорная, легкомысленная Китри была ее любимой партией. И первой главной… Когда ее, ведущую солистку театра, вызвал к себе главный режиссер и сухо сообщил о болезни примадонны – замечательной балерины Елены Плещеевой – и назначении ее, Анны Королевой, на главную партию, она ушам не поверила. С Китри началось ее восхождение на балетный Олимп…

В пиццерии им отвели лучший столик у окна. Сквозь тонкую тюлевую занавеску прекрасно просматривалась Тверская, залитая ярким июньским солнцем. Старая тангера лениво листала меню.

– Так, так! Не выпить ли нам вина? – спросила она.

– Я за рулем, простите, – отказалась Анна.

– У вас с этим по-прежнему строго, n'est-ce pas[27]? – не отрываясь от меню, спросила дива. – Ну, а я выпью стаканчик кьянти. Ах, – вдруг просияла она и помахала кому-то рукой, – надо же, мои знакомые!

Привлеченная ее жестом, к столику подошла пара – молодые, лет по тридцать оба – мужчина и женщина.

– Мадам Перейра, – с благоговением произнес мужчина по-французски, прикладываясь к ручке тангеры. Клаудиа Эстер милостиво кивнула. Ошарашенной его интонацией Анне показалось, что женщина присела в реверансе, словно перед особой королевской крови.

– Эвелина! – улыбнулась тангера. – Рада вас видеть.

– Какая честь, мадам, – пролепетала молодая женщина.

– Когда мадам будет угодно нас принять? – спросил мужчина.

Клаудиа Эстер с усмешкой покосилась на Анну, у которой от изумления глаза стали квадратными.

– Не сегодня, дети мои, не сегодня, – покачала она головой, – навестите меня завтра в отеле пораньше, скажем, в семь утра. Это не очень рано для вас?

– Что вы, мадам, – мужчина почти с блаженной улыбкой взирал на диву, – мы готовы!

– Ну, вот и хорошо, – кивнула тангера, – а теперь, с вашего позволения…

– Ах, простите нас, мадам! – мужчина поклонился тангере со всей возможной почтительностью. – Мы отняли у вас время! Пойдем, дорогая!

И парочка ретировалась так торопливо, что Анна даже не успела кивнуть им на прощание. Так и осталась сидеть с открытым ртом. Тангера, заметив ее растерянность, засмеялась:

– Поклонники, дорогая, московские тангерос… Слава бежит впереди меня. Тебе это должно быть знакомо.

Анна изумленно смотрела на нее:

– О, нет. Реверансов мне не достается – в крайнем случае, цветы… Тангера снова засмеялась:

– Они просто чокнутые, не обращай внимания!..

– Завтра у меня с девяти утра до двух – мастер-класс, – объявила Клаудиа Эстер, с аппетитом уминая спагетти маринара. – Потом часок вздремну, с твоего позволения. А с трех – я в твоем полном распоряжении.

Анна, не успев проглотить салатный лист, в восторге закивала:

– Я за вами заеду в гостиницу в три. От гостиницы до театра, Клаудиа Эстер, десять минут езды.

– И пять минут ходьбы, – фыркнула тангера. – Как-нибудь сама дойду, по навигатору. Заодно разомну кости… И прекрати, наконец, называть меня этим громоздким именем. Терпеть его не могу! Кла-у-диа Эс-тер… – театрально продекламировала она, – годится только для бурлеска!

– А как же мне вас звать? – опешила Анна.

– Жики, – объявила дива, – меня так зовут с 20 лет. С тех пор, как я купила себе первый флакон этих духов… – она полезла в сумочку и достала оттуда крохотную пробирку. – Эти уроды не разрешают провозить с собой духи в салоне самолета! Нет, ну ты представляешь? А я без них не могу.

– Что это? – спросила Анна. – Очень красивый аромат.

– Jicky Guerlain. Я не изменяю им 60 лет, – довольно произнесла дива, – и это мое второе я. Зови меня Жики. И на «ты».

16 июня 2010 года, Москва, 27°C

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, – Оксана сразу узнала Катрин, хотя женщина, застывшая на лавочке в тихом сквере Гоголевской библиотеке, мало напоминала ту сияющую красотку, какой ее запомнила Оксана. Спрятавшись за темными очками, Катрин казалась безучастной ко всему. У губ она теребила уголок шелкового шарфа, повязанного на голову.

– Не понимаю, зачем вам понадобилось со мной встречаться, – холодно произнесла она, – но предполагаю, это нечто, не особо приятное. И поэтому поскорее покончим с этим. Слушаю вас.

– Я подруга Полины.

Катрин кивнула.

– Вы сообщили об этом по телефону. Чем могу быть полезна?

– Я хотела поговорить не о ней.

– А о ком же?

– О вашем… – Оксана запнулась. – Об Андрее Орлове.

– Что? – Катрин вздрогнула.

– Дело в том, что я с ним знакома, – Оксана мялась в нерешительности, не зная, как выложить этой женщине мерзкую правду. В сущности, она же ни в чем не виновата…

– С ним, по-моему, пол-Москвы знакомы, – сухо усмехнулась Катрин. – И что?

– Я с ним познакомилась у Полины дома. В декабре прошлого года, – выпалила Оксана.

Катрин сидела неподвижно. Отчаяние колом застряло в горле, а губы словно окаменели. В одно мгновение ее мир рухнул.

– Я не верю вам, – после паузы сказала она отчетливо.

– Зачем мне врать? – удивилась Оксана. – Ко мне все это не имеет никакого отношения.

Катрин повернулась к ней.

– Тогда зачем вы все это мне говорите?

– Из-за Полины. Теперь, когда она умерла… погибла… так трагически…

– Ее убили, – отчеканила Катрин. – Ее зверски убили и не надо играть словами. Проститутка? Это правда?

– Я прошу вас! – у Оксаны задрожал голос. – Полина не была ангелом, но разве это значит, что она заслужила такую участь?!

– Не знаю, – Катрин отвернулась, и плечи ее поникли. – Я не знаю. Наверно, не заслужила.

– Тогда не будьте так жестоки к ней, – воскликнула Оксана с мольбой в голосе. – Выслушайте меня и отнеситесь с доверием к моим словам.

– Хорошо, говорите, – нелюбезно разрешила Катрин.

– Он был Полиным любовником. Постоянным. И он сам подвалил к ней полгода назад. Она влюбилась в него.

– А он? – мертвым голосом спросила Катрин.

– Он никогда не говорил ей о любви, можете быть спокойны. Он любит вас.

Губы Катрин искривились:

– Он и мне в любви редко объяснялся. Так что это ничего не значит.

– Нет, – покачала головой Оксана. – Я знаю, он стыдился ее. Хотя она была такая красивая… Но я как-то видела вас вместе…

Катрин передернуло. Кол в горле приобрел металлический привкус, и стало трудно говорить.

– Мне он сказал, что познакомился с ней у метро, перед тем как ехать к Антону. Он уверял, что она сама заигрывала с ним.

– Он лжет, – перебила ее Оксана. – Они регулярно встречались у нее. Иногда у него. Они же живут в одном доме.

– В одном доме? – в шоке произнесла Катрин. – Это правда?

И тут расплывчатая картинка стала приобретать ясные очертания. Каким очевидным стало откровенное нежелание Андрея в последние полгода встречаться с нею, Катрин, у него. Она совсем перестала бывать в квартире на Новом Арбате. Она вспомнила, как несколько раз звонила Орлову, точно зная, что он дома, и он отвечал ей неестественно короткими, отрывистыми фразами – «да» и «нет» – избегая называть ее по имени. Эти разговоры неизменно оставляли неприятный осадок и вызывали гадкие подозрения. Но Катрин гнала их прочь, чтобы не сойти с ума от ревности. Значит, все правда. Если кажется – следовательно, так оно и есть.

– Это правда, – повторила она уже не вопросом, а утверждением. Катрин сглотнула, пытаясь избавиться от острой боли в горле, мешавшей дышать.

– Это правда, – кивнула Оксана, – но повторяю, к сожалению, он никогда не любил ее. Он любит вас.

Катрин несколько мгновений помолчала, а затем неторопливым движением сняла темные очки, сдернула шарф и так же медленно повернулась к Оксане.

– А вот доказательства его любви ко мне. О да, он меня любит.

Оксана онемела, глядя на ссадины и кровоподтеки на нежном лице сидящей перед ней женщины.

Катрин встала.

– Вы знаете, что он арестован? – спросила она.

– Да, мне сказали, – кивнула Оксана, – но вы не волнуйтесь, я уверена, все скоро выяснится, и его выпустят.

Глаза Катрин полыхнули яростью.

– Пусть он сгниет в тюрьме! – выдохнула она. – Я буду молиться об этом!

Оксана отшатнулась. Она не ожидала встретить в этой изящной женщине столько ненависти и боли.

– Простите, но я больше не могу с вами говорить. Прощайте, – Катрин быстро повернулась и почти выбежала из сквера, содрогаясь от душивших ее рыданий. Она никогда не чувствовала себя такой оскорбленной – даже после того, как Орлов надругался над ней три дня назад.

Когда Борис, щелкнув по-гусарски каблуками, приложился к ручке дивы, она, как показалось Анне, даже слегка покраснела.

– Признаться, я до сих пор считаю ее идею блажью, – заявил Борис по-французски. – Ну какие из нас с ней тангерос? Смешно.

Жики вздернула брови:

– Смешно? Почему?

– Да вы посмотрите на нас! У нас на лбу у каждого написано «Le ballet classique».

Анна хмыкнула.

– У тебя на лбу написано «Je suis trop paresseux, madame[28]», – произнесла она. – Лентяй.

– Неправда, – вспыхнул Борис, – все ты врешь.

– Не сомневаюсь, – откликнулась дива и потрепала его по щеке, – ты просто душка. Потом она снова обратилась к Анне: – А музыку ты выбрала?

– Мы будем танцевать Libertango Пьяццоллы[29].

Анна тщательно обходила эту тему в электронной переписке с мадам Перейра. На это у нее были веские причины. Реакция не заставила себя ждать.

– Ты сошла с ума! – воскликнула Жики. – Ты разве не знаешь, что это танго проклято?

– Я не суеверна, – произнесла Анна, а сама внутренне замерла. Одно дело – знать понаслышке, что любимое танго проклято, другое дело – когда это озвучивает, да еще с неподдельным страхом в голосе всеми уважаемая тангера. Анне стало не по себе, но не настолько, чтобы сдать позиции.

– Хочу Libertango, – упрямо повторила балерина. – Или оно – или ничего.

– Вот значит как, – посмотрела на нее внимательно тангера, – и я не смогу тебя переубедить?

– Нет! – отрезала Анна.

– Ну, гляди, – усмехнулась Жики. – Мне что? Я жизнь прожила. Мне не страшно. А тебе?

– Чему суждено случиться – пусть случится! Я не боюсь!

– А я боюсь, – вздрогнул Борис. – Мне что-то совсем умирать не хочется.

– Кто говорит – умирать? – Анна погладила его по руке. – Мы с тобой такое танго станцуем, мой золотой… Поверь мне!

– Ну ладно, хватит с меня глупостей! – объявила Жики. – Дело ваше! А теперь – что вы мне покажете, красивая парочка? Нет, все же какая жалость, что вы не спите вместе!

Борис был шокирован. Он залился краской, как школьник. Анна захихикала.

– Привыкай, мой золотой…

– Ладно, покажите мне, что вы умеете…

Анна и Борис встали в позицию и сделали несколько пируэтов. Анна любила танго, Борис был равнодушен к этому танцу, но, следуя за Анной в движениях, старался изо всех сил.

– Стоп! – тангера хлопнула в ладоши. – Стоп! Это что еще за безобразие, молодой человек?

– Что? – Борис удивился. – Что не так?

– Да все не так! – воскликнула Жики. – Кто в вашей паре мужчина?

Борис обиделся:

– А что, есть сомнения?

Анна наступила ему на ногу:

– Молчи!

– Большие сомнения! – рявкнула дива. – Мужчина тот, кто ведет! Мужчина тот, кому подчиняются! Мужчина тот, кто не позволит женщине быть впереди! А ты за ней, – она ткнула в Анну палкой – где она только ее взяла? – Ты как баран на веревке за ней тащишься!

– А ты? – прикрикнула она на Анну. – Или ты подчинишься мужчине, или ничего у тебя не выйдет! Ни-че-го!.. Еще раз!

Снова исходная позиция и те же самые па…

– Черт! – выругалась дива. – Ну и идиоты! Кто вам сказал, что вы умеете танцевать танго!..

Анна подумала о своем педагоге-репетиторе Елене Иосифовне Плещеевой, которая, когда ей что-то не нравилось на репетициях или в классе, огорчалась, как ребенок, всплескивала руками и почти со слезами говорила: «Деточка, милая, ножку тянем повыше… Спинку прогнули назад… Назад, моя хорошая, не ленись… Вот умница!»

– Ты – фригидная селедка! – завопила Жики, и Анне достался удар палкой по правой лодыжке. – Ты фригидней самой фригидной селедки!

Борис неприлично заржал, согнувшись пополам, и был сразу же вознагражден ударом по мягкому месту.

– А ты муж фригидной селедки! – заорала Жики. – Ничем не лучше ее!

– Если он тебя не возбуждает, закрой глаза и представь своего любимого мужчину! А ты, – она напустилась на Бориса, – представь себе любимую женщину – или мужчину? Закрой глаза!

– Я натурал! – воскликнул оскорбленный Борис.

– Да мне плевать! – продолжала буйствовать тангера. – Я сказала – закрой глаза! Возьми ее за руку, и она пойдет за тобой на край света…

Анна закрыла глаза… И вдруг что-то произошло. Вот оно, то объятие, заставившее трепетать ее тело, как пойманную бабочку, зажатую в кулаке. Рука Бориса на ее талии становилась все горячее и крепче, и в его пальцах начала пульсировать кровь в такт их движениям. Анну закружила обжигающая волна, и она с наслаждением отдалась ее силе. Что это? Магия Жики? Перед ней возникло лицо ее мужчины, взор которого пылал нестерпимым желанием…

Так плодотворно прошла первая репетиция. Когда она закончилась в десятом часу вечера, дива смерила саркастическим взглядом измочаленную Анну и мокрого, словно дельфин, Бориса, в изнеможении лежащих около балетного станка, и произнесла «Eh bien. Au revoir[30]». И испарилась, только ее и видели, вместе со своей палкой…

– Ты этого хотела, – пробормотал Борис. – Извращенка…

– Извращенец, – глухо отозвалась Анна, – только попробуй меня так лапать на классе – убью…

– У тебя телефон в сумке вибрирует, – доложил он ей, – а я головой на ней лежу.

– Черт с ним, ничего не хочу, никого не хочу ни видеть, ни слышать…

Теперь она и сама явственно слышала глухую вибрацию… Это мог быть Антон. Они переехали из его квартиры к ней, на Чистые пруды. Оставаться в том доме было невозможно – хотя Анна, сдерживая тошноту, более-менее отмыла пол в гостиной, кровавая надпись не поддавалась никаким моющим средствам, и Антону пришлось содрать шелковую обивку со стены. Диван отправили на помойку вслед за дорогим шерстяным ковром, сотканным бедуинскими женщинами. Но Анна не могла больше находиться в той квартире – страх доводил ее до истерики…

– Это, наверно, Антон, – произнесла она и протянула руку. – Будь человеком, залезь в сумку, дай телефон!

Борис сменил гнев на милость, вынул из ее сумки мобильник, все еще продолжавший вибрировать и метнул его по полу в сторону Анны. Она перехватила его и посмотрела на экран. Почему-то номер не определился. Это не мог быть Антон.

– Да?

Раздался низкий глухой смех, словно из преисподней:

– Здравствуй, Анна.

– Кто это?

– Не бойся, Антон ничего не узнает…

Анна похолодела.

– О чем вы говорите? – разом севшим голосом спросила она и повторила: – Кто это?

– Твой друг, – протянул голос, – я все знаю про тебя. И о том, что ты сделала в ту ночь, и чему прощения нет и быть не может – тоже знаю. Ты предательница. Все об этом должны узнать и в первую очередь – Антон.

– Шантаж? – еле выдавила она, но ее шепот был услышан.

– Да что ты, какой шантаж! – она поняла, что ей знаком этот страшный тихий голос. – Что мне с тебя взять? Может быть – тебя? Ну как, дашь мне, primadonna assoluta[31]?

– Кто вы? – вновь повторила она. Ей вдруг стало не хватать воздуха – словно на грудь положили кирпич.

– Почему другим можно, а мне нет? – она снова услышала смех, теперь с ноткой иронии. – Чем Ланской лучше?.. И тот, другой… Назвать его имя?

– Замолчите! – закричала Анна. – Не знаю, что вы там себе напридумывали, но вам не удастся шантажировать меня! Идите к черту!

Она швырнула трубку и бросилась прочь из зала. Но она не успела добежать до туалета. Ее вывернуло наизнанку в коридоре, на глазах у изумленной уборщицы.

18 июня 2010 года, Москва, 28°C

– Все, Орлова надо выпускать, – заключил Сергеев, с грустью закрывая папку с делом. – Больше его держать мы не можем. И так два раза бегал к судье. Больше не продлит.

– Ну, к нему и идти не с чем, – признался Зубов. – А как все хорошо складывалось, – мечтательно вздохнул он, глядя за окно, где сумерки уже начали обволакивать раскаленный за день город.

Было десять часов вечера, и до конца пятисуточного задержания оставались считанные минуты. Они так и не нашли ничего, что можно было бы предъявить Андрею Орлову – кроме удаленного номера Стрельниковой в его телефоне, причем, загадочным образом удаленного за восемь часов до убийства, и номера самого Орлова, найденного в восстановленной памяти ее мобильника. Кроме этой телефонной чехарды – ничего более. А тот факт, что он скрыл давнее знакомство с Полиной Стрельниковой, вполне психологически объясним – сначала не хотел палиться перед друзьями и Астаховой, а после убийства – перед уголовным розыском.

Астахова так и не написала заявление на него, и с этой стороны дело представлялось безнадежным, хотя Зубов понимал, что стоит дать Сергееву малейшую зацепку против Орлова – и тот закроет его с превеликим удовольствием до суда.

– Все-таки интересно, – Сергеев закурил и вытянул ноги, – зачем он удалил номер Стрельниковой из телефона за восемь часов до убийства? То есть, в полночь? Ну, понятно, если б сразу после – даже если убийство совершил не он, в чем у меня по-прежнему сомнения, было бы логично замести следы тесного знакомства с ней. Орлов же прекрасно знал, что там имеется его номер да еще вдобавок, на особом рингтоне.

– И что дальше? – вяло спросил Зубов, которому хотелось домой. Завтра снова чуть свет вставать и бегать, высунув язык. – Вывод-то какой?

– Вывод, – вмешался Глинский, сидевший в углу, – вывод напрашивается такой, что он решил порвать со Стрельниковой, пока шатался по окрестностям. Не знаю, о чем этот козел думал, но номер ее он удалил именно тогда.

– Похоже на правду, – кивнул Сергеев, – и не только порвать, но и убить. Как вам версия?

– Не… – пробубнил Зубов, – на обвинение не тянет. И след на плече оказался пшиком. Экспертиза подтвердила, что именно Астахова его и цапнула. И он утверждает – в порыве страсти. М-да.

– И что делать? – вопрос следователя прозвучал заключительным аккордом.

– А что теперь сделаешь, – развел руками Зубов, – выпускать гада – делать больше нечего…

– А как не хочется… – снова безнадежно произнес Сергеев, – как не хочется…

Они поныли еще минут десять, а потом Сергеев подписал постановление об изменении меры пресечения для Андрея Орлова с содержания под стражей на подписку о невыезде…

21 июня 2010 года, Москва, 29°C

Наступил понедельник.

– Займись-ка Булгаковым, – майор кинул перед Виктором свежий факс, – а у меня встреча со следователем, который вел дело Юрия Смолина – помнишь, мелькало такое имя?

– Еще бы, – кивнул Виктор, – наркоман-анестезиолог. А что? Мне казалось, он умер в тюрьме.

– Сначала решили, что он умер от сердечного приступа. Но следователь потребовал вскрытия. И что ты думаешь? Отравили голубчика. Как крысу – цианидом.

– А может, сам?

– Вряд ли. Вот и хочу потолковать со следователем, может, он что вспомнит… Когда вернусь – не знаю. После следственного комитета двину к матери Орлова – хочу еще раз поговорить с этой женщиной, приятной во всех отношениях.

– Смахивает на мазохизм, – усмехнулся капитан.

– Никогда за собой не замечал, – хмыкнул Зубов и добавил:

– Кстати, отпечатки пальцев на стакане, найденном около трупа, принадлежат Орлову, а кровь на полу кухни – Астаховой. Ах да! Там еще биологический материал Орлова нашли… – и с этими словами он вышел.

Капитан с любопытством разложил перед собой оставленные Зубовым бумаги. Булгаков внушал ему симпатию, а мысль о том, что именно он – кровавый убийца казалась абсурдной. То, что тому нравилась Астахова – так она и самому Глинскому нравилась. Греха в том нет. Итак, что же скрывало прошлое Сергея Булгакова?

Булгаков Сергей Ростиславович, 1972 года рождения, родился в Москве, в семье потомственных врачей и стал хирургом в третьем поколении. Школу окончил с золотой медалью. Чемпион Москвы по плаванию. Прекрасно владеет двумя языками – английским и немецким. После школы попал в армию – срезался на экзамене в медицинский институт. Служил в морской пехоте. «Ого!» – подумал Глинский с уважением. Вернувшись из армии, поступил в мединститут и окончил его с отличием. Специализация – нейрохирургия. Приглашен на работу в клинику Бурденко. Считался самым блестящим практикующим нейрохирургом из молодых. Через несколько лет защитился, и немецкий военный госпиталь заключил с ним контракт. Однако спустя три года он возвратился в Москву – причины его отказа продлевать контракт (а точно установлено, что это была его инициатива) остались неизвестны. Его вновь приглашали в Бурденко, но по какой-то причине Булгаков предпочел престижной и перспективной должности ад реанимации скорой помощи. Но главное в этой давней истории было то, что буквально через несколько месяцев после прихода Булгакова на новую работу там произошло хищение наркотических средств – в очень крупных размерах. Вора удалось поймать, но канал сбыта, по которому наркотики ушли, так и не установили – Смолин никого не сдал.

«Ну и что, – сказал себе Глинский, поднимаясь и рассовывая по карманам мобильник, диктофон, блокнот и прочую мелочь, – это, возможно, совпадение. И ни о чем не говорит…»

– То, что Смолина отравили – доказано, это не просто мои предположения. Извечное – кому выгодно? – следователь Варнава стряхнул пепел с сигареты, по подсчетам Зубова, пятой за их часовой разговор. – А выгодно именно тому, кого Смолин так старательно покрывал. Я подозревал, что покупатель наркотиков работает в больнице, но это ничем не подтвердилось.

– А откуда оно в принципе взялось, это подозрение? – спросил Зубов.

– Видишь ли, Саша, Смолин был необыкновенно замкнутым человеком, с крайне узким кругом общения. Ни друзей, ни любовницы. Дома – постоянно толпа народу, он жил вместе с родителями, с сестрой, с ее мужем, с их двумя детьми в маленькой двухкомнатной квартире. Спал на кухне. Кошмар… И все в один голос говорили, что не знают никого из его приятелей. Ему даже никто не звонил.

– То есть, с людьми он общался исключительно на работе?

– Исключительно – это слишком сильно сказано. Нельзя знать наверняка. Но мне не удалось нащупать ни одной его связи. У него даже записной книжки не было. Мобильным телефоном не пользовался – представляешь, в наше-то время? Обычно наркоман – существо, опутанное дилерами и прочей шушерой. А тут – ничего. Наркотики он таскал на работе. Вводил пациентам разбавленные препараты.

– Итак, вы предположили, что покупатель работает в Склифе?

– Да. И я не понимаю, почему Смолин так упорно молчал. Возможно, надеялся после отсидки что-нибудь стрясти с того за молчание? Иной причины я не вижу.

Зубов вздохнул. Булгаков не похож на человека, который позволит себя шантажировать. И на убийцу тоже. Но его внешнее благополучие вполне могло оказаться хорошо подогнанной маской, под которой скрывалось чудовище.

– А не мелькал ли по делу некий Булгаков, ординатор из нейрохирургии? – спросил он.

– Нет, насколько я помню. На работе у Смолина мы только и слышали о том, что он – человек крайне нелюдимый, друзей у него нет. Везде одно и то же. Вот так.

– То есть, Смолин отрицал все начисто?

– Нет, свою вину он полностью признал. Да и глупо было отпираться – у него нашли несколько ампул дома и пару штук при нем.

– А много пропало?

– Очень много. Около двухсот ампул морфина, фентанила и промедола. А что, стали мелькать?

– Да как сказать, – Зубов пожал плечами. – История такая – фентанил есть, а ампулы нет.

– О, Саша, это обычное дело. Таких улик не оставляют! И не надейся, – следователь вытряс из пачки новую сигарету. – Когда я, черт возьми, брошу курить!

– Как бросишь, с меня коньяк, – засмеялся Зубов. – А выяснили, как Смолина отравили?

– Конфетами. В передаче был кулек с карамельками, обильно сдобренными цианидом.

– Надеюсь, Смолин никого больше не угощал этими карамельками?

– Не успел. Сунул конфету за щеку и – привет! – Варнава жадно затянулся. – За три дня до суда. Прикинь!

– Ясно. Значит, покупатель решил не рисковать – а ну как на суде расколется его поставщик в надежде на снисхождение. Только ведь Смолин мог и не есть этих карамелек, нет?

– Ну, это вряд ли. Тот, кто посылал передачу, представлял себе, за что первым делом схватится Смолин. Мы справлялись у семьи – он был страшный сладкоежка. Часа без конфеты прожить не мог. Это при том, что наркоманы вообще почти не едят.

– Удалось выяснить, кто передал этот, так сказать, «киндер-сюрприз»?

– А это – отдельная история. За несколько дней до убийства Смолина его квартиру ограбили. Особо брать там было нечего. Если мне память не изменяет, самое ценное из украденного – цигейковая шуба сестры, пара недорогих золотых украшений, простенький телевизор. Может еще что-то такое, что потом хрен найдешь… Но главное – украли документы, в том числе и паспорт сестры Смолина – Вероники. И вот по тому самому паспорту и приняли передачу в следственном изоляторе.

– Держу пари, кражу не раскрыли?

– Разумеется, – кивнул Варнава. – Висяк чистой воды. Следов никаких. Квартиру вскрыли средь бела дня – взрослые на работе, дети в школе. Соседи ничего не видели. Старшая сестра пришла домой – дверь взломана. Милиция даже отпечатков пальцев не обнаружила. Замок там был такой, что пилкой для ногтей откроешь.

– Когда погиб Смолин, у вас появились какие-нибудь соображения по поводу цели этой кражи?

– Идеи появились. И первое, что приходит в голову – вора интересовали в первую очередь документы, а не вещи. Но скорее всего, убийца не сам залез в квартиру. Скорее всего, послужил наводчиком.

– Вряд ли вор сказал ему спасибо за столь скромную добычу…

– Если только убийца не заплатил ему, – возразил Варнава, – а скорее всего, заплатил – от греха подальше. А может, и прикончил потом – тоже не исключено. Мало ли неопознанных трупов находят – да еще изуродованных настолько, что родная мать не узнает!

– Похоже, что так. Парень он осторожный. Но все это как-то не вяжется с характером моего убийцы.

– А что такое? – поинтересовался Варнава.

– У меня убийца – меломан и садист. Изнасиловал девушку, а затем, вкатив ей приличную дозу наркотика, препарировал медицинским скальпелем под оперу Верди.

– И что тебя смущает? Примерно таким я себе этого морального урода и представлял. Безумный эстет. Смолина он прикончил весьма изящно. И что, он таки в Склифе работает?

– Один из подозреваемых действительно оттуда. Причем начал там работать за пять месяцев до хищения наркотиков.

– Это ни о чем не говорит. Как раз напротив – для такой акции требуется время, подготовка, твердый расчет. Это же не столовое серебро из комода украсть!

Зубов задумался. Что-то все-таки не вязалось. Что-то не складывалось в голове.

– Послушай! Я не знаю, насколько внимательны приемщики передач в следственном изоляторе. Но не могли же они по женскому паспорту принять передачу у мужика?

– Исключено, – Варнава даже возмутился, – там внимательно сличают портрет и персону.

– А ты не допросил того, кто принимал передачу? Тряхнул бы его как следует!

– Легко сказать! – воскликнул Варнава. – Будут тебе волну гнать из-за какого-то опустившегося наркомана! Пошуровали, конечно, для порядка – и по-тихому прикрыли все это дело… А потом, там за день, знаешь, сколько народу проходит – тьма!

– Ясно, – грустно сказал Зубов, – а теперь вообще безнадежно.

– А ты попробуй под каким-нибудь предлогом копнуть это дерьмо, – сочувственно посоветовал Варнава. – Может, на что-нибудь удастся выйти.

– Ну да, ну да, – пробурчал Зубов. – Мало мне своей головной боли!

22 июня 2010 года, Москва, 28°C

Орлов любил бродить по центру, по Тверской, в районе Пушкинской площади, время от времени натыкаясь на знакомых, которых давно не видел, перекуривая на скамеечках в скверах. Подобный променад его успокаивал. Тем более, он давно себе в этом удовольствии отказывал. Но издерганный и затравленный, он взбунтовался и потребовал у начальства неиспользованный отпуск. Они пошли ему навстречу и отпустили на месяц – случай в их конторе беспрецедентный. Вот он теперь и брел, глядя себе под ноги, не разбирая дороги…

– О, мой Бог, кого я вижу! – веселый женский голос окликнул его. – Орлов! Глазам не верю – это ты?

Орлов с трудом узнал в стройной, великолепно одетой женщине подругу юности Олечку Вешнякову. Пятнадцать лет назад она считалась девушкой привлекательной, а теперь стала неотразимой – модно подстриженные волосы цвета воронова крыла, искрящиеся серо-зеленые глаза, макияж, безупречный и невидимый, манеры истинной леди. Ярко-изумрудный летний костюм осмелилась бы надеть не каждая – цвет обязывал, но Олечка была в нем бесподобна.

– Сто лет тебя не видела, – щебетала она, всматриваясь в его лицо, пожалуй, чуть напряженнее, чем следовало бы просто старой знакомой. – Ты чего такой замученный?

Ну не рассказывать же ей, что пять суток отсидел в СИЗО!

– Зато ты выглядишь шикарно, – улыбнулся Орлов, призвав на помощь все свое возможное обаяние. – Цветешь!

– Скорее – процветаю, – с готовностью кивнула Ольга.

– Я слышал, ты замужем? – спросил он, припоминая, что кто-то ему говорил об этом.

– Сходила, – улыбнулась она. – Развелась пару лет назад. Но обеспечила себя на всю оставшуюся жизнь. А ты? Не женат?

Орлов покачал головой.

– А мне говорили, что ты все еще с Астаховой? Неужели это правда? – вопрос был задан как бы между прочим, но глаза Олечки испытующе прищурились.

– Можно сказать и так… – вяло пробормотал Орлов. Напоминание о Катрин резануло его по сердцу.

Выйдя из СИЗО, он сразу пришел к ней, грязный, вонючий и озлобленный. От него несло тюрьмой, и он заметил, как брезгливо наморщила носик Катрин. Пока он мылся, она нашла старые джинсы и футболку, оставшиеся после того, как она вывезла его вещи, и заблудившиеся на задворках ее гардеробной. Катрин сварила ему кофе и, не произнесла ни слова, когда он появился на кухне. Ее поведение сводило Орлова с ума.

– Так и будешь молчать? – не выдержал он, грохнув кофейной чашкой о блюдце и закуривая сигарету.

– Давай поговорим, – отозвалась Катрин, дернув бровью, – если тебе есть что мне сказать.

Она откинулась на спинку стула, в ожидании глядя на него. Кое-как подколотые длинные волосы то и дело падали ей на лоб, и она в раздражении поправляла их, поднимая тонкие руки так женственно, что от тоски по ней у Орлова заныло под ложечкой. Нет, нельзя вкладывать в эти руки оружие против себя – она вонзит врученный ей стилет прямо ему в сердце, не колеблясь ни мгновения.

– И чего ты ждешь? – усмехнулся Орлов. – Моих извинений? Зачем они тебе?

– Да и припозднился ты с ними, – с горечью кивнула она.

Вновь повисло гнетущая тишина. Он видел, что Катрин все же ждет от него каких-то слов, а он не мог эти слова из себя выдавить… Нет, нельзя.

– Ладно, – вымученно начал он, – я скажу. Помнишь, у Тохи…

– Что именно я должна помнить? – спросила она сухо. – Ты наговорил и сделал тогда массу приятных вещей, из тех, которые не забываются.

– Я говорил, что не знаю, люблю ли я тебя… Это неправда. Это не так.

– Неправда? – подняла она бровь. Его всегда интриговала ее способность поднимать именно одну бровь. Как это у нее получается?

– Неправда, – подтвердил он почти через силу. – Я люблю тебя. И всегда любил. А то, что я совершил в ту ночь… – он запнулся.

– Любишь, значит. Тебе понадобилось посидеть на нарах, чтобы это понять? – сарказм был неуместен, и Катрин осознала это, но поздно – опасные слова уже сорвались с языка. Лезвие сверкнуло, и металл мягко вошел в то нежное, что трепетало и билось в напрасной, истрепанной надежде. Орлов с неприязнью посмотрел на нее.

– Представь себе, понадобилось… – пронзительная обида подступила к горлу и, не будь он молодым здоровым мужиком, то наверно, заплакал бы. Но он перед ней не унизится.

– Мне понадобилось пять суток посидеть именно там, чтобы понять, что я тебя люблю – бессердечную стерву! – выпалил он. – Я сам себя за это презираю. Все мои проблемы – из-за тебя!

Катрин побелела.

– Почему бы тебе не ударить меня еще раз? – она говорила тихо, но ее голос был страшен. – Может, тебе станет легче после этого? Выплесни на меня все свои рефлексии, трус! Мне не привыкать! – Катрин захлестнула ярость, и, не помня себя, она схватила стоящую на столе кофейную чашку и запустила ею в Орлова, попав ему прямо в лоб. Чашка упала на пол и разбилась. Облитый остатками кофе, вытирая выступившую из рассеченного лба кровь, Орлов медленно поднялся.

Он действительно ее ударил. Это оказалось так легко – размахнуться и хлестнуть по лицу, гораздо проще, чем в прошлый раз. Орлов ударил ее с такой силой, что у него нестерпимо заныла ладонь.

Катрин ахнула и отшатнулась. Она потеряла дар речи на пару секунд, а затем расхохоталась. Она смеялась таким жутким смехом, что он испугался.

Схватив Катрин в охапку, Орлов прижал ее, продолжавшую содрогаться в конвульсиях истерики, к себе. Когда она стала затихать, он приподнял ей голову и попытался поцеловать. Катрин резко отвернула от него лицо. А когда он попытался расстегнуть ее рубашку, заправленную в джинсы, оттолкнула его. С трудом переводя дыхание, вытирая тыльной стороной ладони рот, она твердо произнесла: «Убирайся!».

…Не поняв мелькнувшей в глазах Орлова злобы, Олечка взяла его под руку.

– Ну и долго мы будем здесь стоять, посреди улицы? – кокетливо спросила она.

– Что ты предлагаешь? – Орлов взирал на нее не без удовольствия, такую веселую и красивую. – Можем посидеть в ресторане…

– Фи! – перебила его Олечка. – Ресторан не место для встречи старых друзей. Если у тебя нет возражений…

– Возражений нет, – быстро ответил Орлов.

– И если у тебя не напряженно со временем…

– И времени у меня вагон, – не без иронии кивнул он.

– Тогда я приглашаю тебя в гости, – вскинула она на него внезапно потемневший взгляд. – Ты как?

Он не колебался ни мгновения: возможно, Олечка – именно то, что ему сейчас нужно. Красивая женщина, ни к чему не обязывающий секс – почему бы и нет?

– Буду рад. Только не мешало бы отметить нашу встречу… Что желаешь? – спросил он, прижимая ее к себе. – Шампанского?

– Ты помнишь, что я люблю? – Олечка чуть отстранилась и внимательно посмотрела на бывшего возлюбленного. Он улыбался, глядя в ее зеленые глаза. – Брют, – неожиданно робко произнесла она.

– Я помню, – усмехнулся он. На самом деле, он не помнил – хорошо, она сама сказала.

– Я подожду тебя в машине, – кивнула Олечка в сторону спортивного Мерседеса, стоящего у края тротуара на платной стоянке. – Давай быстрее.

…Они ворвались в ее квартиру, торопливо опрокинули по бокалу Moёt, и он овладел ею, не дойдя до кровати, на полу, не раздевшись сам и не раздев ее. Олечка, потрясенная его пылом, не заметила, как отлетали пуговицы с ее дорогущего костюма…

…Орлов пришел в себя за полночь. На постели, до которой они в результате все-таки добрались, рядом с ним спала женщина. Он не сразу понял, что это не Катрин. Олечка… Пропади все пропадом. Что он здесь делает? Три бутылки из-под шампанского валялись на полу, и голова болела адски. Он сел на кровати и понял, что до сих пор пьян. Впервые в жизни нажрался брютом, позор. Олечка тоже открыла глаза и повернулась к нему.

– Милый, ты не спишь?

– Нет, – его покоробило от слова «милый». – Мне пора.

– Не уходи, – она погладила его ладонь. – Уже так поздно. Останься до утра. Ты еще не протрезвел, как ты поедешь?

– Возьму такси, – сказал он, отнимая у нее руку и вставая с кровати.

– Как хочешь… – в ее голосе не звучало обиды. – Все равно это было замечательно. Если б не одна деталь…

– Какая деталь? – обернулся к ней Орлов, застегивая джинсы.

– Меня зовут Ольга, мой милый, Ольга, а не Катрин, – она безмятежно улыбалась.

Орлов сглотнул ком в горле.

– Я назвал тебя Катрин? – с омерзением к самому себе спросил он.

– Не назвал, а на-зы-вал, – отчеканила она. – Послушай меня, Андрей. Не скажу, что мне это приятно. Но теперь мне плевать. Секс действительно хорош. Ты с возрастом стал лучше в постели – мужественнее, мощнее. Ты все еще ее любишь?

– Нет, – его голос не дрогнул.

– Да, – она рассмеялась. – Она тебя обидела? Наставила тебе рога?

– Хватит! – Орлову не терпелось поскорее убраться отсюда. Ему была неприятна Олечка, и он сам себе был противен. Ему мучительно хотелось к Катрин, но и помыслить было невозможно вновь отправиться к ней на поклон. Особенно теперь.

– Я позвоню тебе, – сказал он вяло.

– Не стоит, – усмехнулась Олечка. – Никогда не давай обещаний, которые не собираешься выполнять.

«Если не поймаю такси, пойду пешком, – подумал Орлов, захлопывая за собой дверь, – хотя и идти придется всю ночь».

Олечка заперла за ним. Накинув шелковый пеньюар, она прошла в гостиную и, забравшись в кресло с ногами, закурила. Господи, да что же это! Как она молила Бога об этой встрече! Как она тосковала все прошедшие годы о первой любви, о том, кто бросил ее тогда, давно – жестоко и без раздумий. Вышла замуж, чтобы забыть его – идиотка! И вот сегодня, получив шанс, она его упустила! Позволила ему уйти – теперь навсегда… Он все еще сохнет по Катрин, будь она проклята! Пятнадцать лет назад она была самонадеянно уверена в себе и в его чувствах к ней. Если б она только могла представить, чем кончится поездка на ту полуразвалившуюся дачу!

Закурив вторую сигарету, Олечка подошла к бару, налила и махнула залпом полстакана коньяку. Коньяк плавно улегся на выпитое ранее шампанское. Она опять закурила. Ей хотелось плакать, как тогда, в юности, но она запретила себе плакать по нему еще в больнице. И она не плакала – ее глаза были сухи. Плакало ее сердце, заливаясь теми слезами, что невозможно иссушить.

Звонок в дверь показался ей совершенно потусторонним звуком. Она была совершенно уверена, что Орлов не вернется, и поэтому даже и не ждала. Ткнув сигарету в пепельницу, она метнулась к двери, распахнула ее и застыла, с удивлением всматриваясь в стоящего перед ней, не веря глазам.

– Ты?!..

24 июня 2010 года, Москва, 30°C

– Мам, я – гулять! – крикнула из коридора Вера, и Вероника услышала стук захлопнувшейся за старшей дочерью двери. Она со вздохом постаралась приглушить острую тревогу, начинавшую точить ее каждый раз, когда девочка уходила из дома. Она знала компанию дочки – это были одноклассники, дети из благополучных семей. Но что понимать под благополучием?

У многих из них водились деньги, и именно это беспокоило Веронику Муфтяк, в девичестве – Смолину. Она все время помнила о младшем брате Юре, и не существовало напасти, пугавшей ее больше, чем наркотики. Пока Вера хорошо училась, была организованной и послушной, но кто знает, откуда может подкрасться беда…

Вероника заглянула в комнату, где лежал парализованный отец. Он, казалось, спал. Привычным жестом она проверила под ним простыню и с удовлетворением отметила, что она сухая. Скоро он проснется, и главное – не пропустить момент, когда ему понадобится опорожнить мочевой пузырь, иначе придется менять постель, а ей одной, без помощи Веры, его не поднять. Впрочем, неприятность может случиться с ним и во сне.

Отца Вероники разбил инсульт после того, как Юру арестовали по подозрению в хищении и сбыте наркотических средств из Института Скорой помощи, где он работал врачом-анестезиологом, а когда тот неожиданно умер в СИЗО, обширный инфаркт унес их мать. Жизнь Вероники, и без того нелегкая, превратилась в бесконечный кошмар. Они ютились в тесной квартирке – в одной комнате мать с отцом, в другой – Вероника с мужем и двумя дочками, а Юре, после Вероникиного замужества, осталась маленькая кухня, где он ставил на ночь раскладушку. Та полностью не помещалась на кухне, и его ноги оказывались в прихожей. Так они и жили. Пока не арестовали Юру.

Вероника, десять лет проработавшая учительницей физики в средней школе, уволилась – не с кем было оставить беспомощного отца. Муж, не выдержав такой жизни, больше походившей на агонию, бросил ее и теперь платил жалкие алименты. Она зарабатывала себе на жизнь шитьем. Когда-то, еще в юности, мама научила ее шить – и весьма недурно. Сначала Вероника обшивала себя и дочек, еще подруг, а затем к ней потянулись клиентки, особенно с нестандартными формами, которые отчаялись купить себе подходящую одежду в магазине и устали от презрительных взглядов худосочных продавщиц. Вероника умела строить точные выкройки – искусство, доступное немногим. Правда, пришлось занять денег и купить хорошую швейную машинку – «Зингер», но это оказалось отличным вложением – она стала работать раза в два быстрее и многие нудные и трудоемкие операции, как, например, обметка швов и петель, значительно упростились.

Но все же средств катастрофически не хватало – дети росли не по дням, а по часам, уйма денег тратилась на предметы ухода за отцом и лекарства… А тут еще и из налоговой ее стали беспокоить, требовать, чтобы Вероника платила налоги с тех, в общем-то, смешных сумм, зарабатываемых ею. И никого не волновало, что на ней – трое иждивенцев, и она крутится как белка в колесе. А порой уже нет сил, и видеть она стала хуже – сказывалось постоянное напряжение зрения – а у нее даже к окулисту нет времени сходить.

И вот, Вероника вновь села за швейную машинку и стала обметывать петли на шифоновой блузке, которую предполагала сдать клиентке на следующий день. Послушный автомат безупречно выполнял монотонную работу, когда Вероника вздрогнула от звонка.

– Кто там? – крикнула она, подходя к двери.

– Милиция, – услышав это, Вероника в панике щелкнула замком.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти в светлых летних брюках и серой футболке, с голубыми улыбчивыми глазами и аккуратными усами.

– Старший оперуполномоченный уголовного розыска майор Зубов, – представился он, показывая удостоверение. – Можно войти?

Вероника пропустила его в квартиру. В это время она услышала невнятное бормотание.

– Простите, я на минуту, – бросила она и устремилась в комнату отца. К сожалению, она опоздала. И пижама, и простыня совершенно промокли. Вероника от огорчения чуть не заплакала.

– Что вы хотели? – крикнула она в открытую дверь, начиная поворачивать отца, чтобы переодеть его и поменять белье.

Зубов заглянул к ней и увидел, чем она занимается.

– Вам помочь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел и легко поднял исхудавшего, истаявшего старика на руки.

– Посадите папу в кресло, – с благодарностью посмотрела на него Вероника, – надо сменить пижаму.

– Дайте мне одежду, – сказал Зубов, хотя от резкого запаха мочи его замутило. – Я его переодену, а вы пока застелите постель. Так будет быстрее.

Застегивая пижамную куртку на старике, он спросил:

– Почему вы не покупаете подгузники для лежачих больных? Это бы вам сильно облегчило жизнь.

Вероника помолчала, натягивая простыню, а потом довольно резко ответила:

– А вы в курсе, сколько такие подгузники стоят? Нет? Шестьсот рублей, самая скромная упаковка – а в ней восемь-десять штук, по две-три каждые сутки… Я не могу себе это позволить. Шитьем много не заработаешь, а у меня две дочки, и они растут, как бамбук…

– Простите, я не подумал, – смутился Зубов.

Действительно, вдвоем они справились минут за десять, и вскоре признательная Вероника поила Зубова чаем на кухне.

– Вы, наверное, опять по Юриному делу? – грустно спросила она.

– Открылись новые обстоятельства, – кивнул он, – но я надолго вас не задержу. Взгляните на несколько фотографий – может, вы видели брата с кем-либо из этих людей?

– Вряд ли, – Вероника покачала головой. – Мы с Юрой жили, совершенно… ну как бы это сказать… разъединенною жизнью. Я видела, что он скатывается, но ничего не могла сделать – мне было не до него. Дико, наверное, слышать такое… Но поймите – мне приходилось метаться между обозленным мужем, плачущими детьми и требовательными родителями. Грех так говорить, но, по большому счету, сейчас я живу спокойнее. Сама себе хозяйка, ни перед кем ни в чем не отчитываюсь. А папа – что ж, я начала привыкать. А заработать бы денег побольше – сиделку б наняла, хоть дня на три в неделю, а то на девок моих времени совсем не хватает.

Зубов терпеливо Веронику выслушал, но потом все же выложил перед ней пять фотографий.

– Какие интересные лица, – задумчиво сказала Вероника. Она брала каждую фотографию по очереди, внимательно разглядывая. Так прошло несколько минут. Она с сожалением отложила снимки.

– Увы… – вздохнула она, – никого не узнаю… Неужели кто-то из них убил Юру?

Зубов вздрогнул и нахмурился.

– Вовсе нет, с чего вы взяли? – он начал собирать фотографии со стола. Вероника задержала его руку.

– Подождите, – остановила она майора и вновь стала рассматривать глянцевые карточки. Потом опять качнула головой.

– Нет, – в ее голосе прозвучало искреннее сожаление, – никого не знаю, – повторила она печально.

Майор расстроился. Что за человек был Юрий Смолин, если невозможно нащупать ни единой его связи? Такое в практике Зубова встречалось впервые. Он хорошо помнил, что сказал следователь Варнава о нелюдимости молодого анестезиолога. Признаться, не особо ему поверил. Что значит – вообще нет контактов? То ли Смолин боялся людей, то ли ненавидел их.

– Вероника, – спросил он, – а что вы можете рассказать о вашем брате? Какой он был человек? Еще до того, как он стал…

– Наркоманом? – закончила Вероника и удрученно продолжила: – В детстве Юра был легко возбудимым, нервным мальчиком. Именно по этой причине его постоянно обижали во дворе – детям нравилось доводить его до слез. А он, такой вспыльчивый, не мог не реагировать на их грубые выходки. Потом Юра прилично окончил школу, поступил в мединститут. Уверена, именно там он впервые попробовал наркотики.

– А в институте у него были друзья? – поинтересовался Зубов.

Вероника махнула рукой.

– Что вы, какие там друзья! Сначала Юра был одержим идеей стать хирургом… Потом эта травма руки – так по-дурацки все получилось, бутерброд делал, нож соскользнул, повредил сухожилия – и все, покатился… Сначала впал в депрессию, затем – с грехом пополам окончил институт, – она снова тяжело вздохнула.

– Скажите, а он никогда не упоминал Сергея Булгакова?

На ее лице не отразилось ничего – даже простого интереса:

– Нет, не припомню. А кто это?

– Да неважно, – Зубов встал. – Простите, Вероника, что отнял у вас время…

– Ну что вы, – улыбнулась она. – Это вам спасибо, что помогли мне с папой.

Зубов попрощался и ушел. Вероника несколько мгновений стояла неподвижно, словно собираясь с мыслями, а потом, не чуя ног, кинулась в комнату и рванула дверцы книжного шкафа. Оттуда полетели книги, журналы и старые фотоальбомы. Некоторое время комната напоминала охваченную торнадо бензоколонку, но в итоге Вероника нашла то, что искала. Переведя дыхание, она стала всматриваться в лица на большой фотографии. Стандартная фотография выпускников, какие делают в любой школе – овальный портрет каждого ученика, с именем и фамилией. Вот Юра – серьезный юноша с заметно пробивающимися усиками. А вот и тот, с фото, что показывал ей майор – такое лицо не из тех, что забываются. Ей сразу оно показалось знакомым, а теперь Вероника поняла, что не ошиблась.

Это он. И что-то здесь нечисто. Без причины не стали бы ворошить неприятное прошлое. Ведь когда погиб Юра, она, заливаясь слезами, молила следователя, чтобы дело не закрывали и нашли убийцу – ее мучила страшная вина за младшего брата. Тогда никого не нашли и дело отправили в архив. Но сейчас ситуация изменилась. Этому человеку с фотографии придется заплатить. Много заплатить. А узнать его адрес и телефон не составит труда.

25 июня 2010 года, Москва, 30°C

…– Послушай, – Зубов подошел к столу напарника, зарывшегося в бумаги уголовного дела. Майор держал в руках сводку происшествий за минувшие сутки: – Помнишь, в деле об убийстве Полины Стрельниковой мелькало имя Ольги Вешняковой?

Глинский наморщил лоб.

– Не помню, – признался он, – в связи с чем?

– В связи с нашим другом Орловым, – усмехнулся майор. – Он встречался с ней давным-давно. Она и свела на свою голову всю эту компанию с Екатериной Астаховой. Вспомнил?

– Вроде бы. И что с ней?

– Похоже, нам прибавится работы, – Зубов кинул сводку Глинскому на стол. – Ольга Сергеевна Вешнякова найдена мертвой у себя дома вчера вечером. Картина преступления сильно похожа на то, что случилось со Стрельниковой.

– Шутишь?!

– Какие уж тут шутки. Сергеев звонил. В крайнем раздражении. Сказал, что если не растрясем задницы – крепко пожалеем. Жаль, осмотр места преступления обошелся без нас – там работала группа из местного отделения. Давай, принимайся за дело. Надо запросить сравнительную экспертизу отпечатков и данных патологоанатома по Стрельниковой и Вешняковой. Займись этим. К пяти будь готов докладывать у Лежавы.

– Когда она погибла? Вчера?

– Нет, не менее чем за сутки, как ее нашли.

– А кто ее нашел?

– Приятель Вешняковой, обеспокоенный тем, что ее телефон непрерывно занят, мобильный недоступен, а дверь она не открывает. Вешнякова и он собирались лететь на какой-то курорт сегодня вечером. Попросил соседку открыть дверь. Картина аналогичная – множественные резаные и колотые ранения, изнасилование, и не поверишь – диск в музыкальном центре.

– Ни хрена себе…

– Именно.

– Верди?

– Верди. Он видимо, большой любитель старины Джузеппе. На этот раз – «Аида».

– Ни хрена себе! – повторил капитан. – Установили точное время смерти?

Зубов похлопал его по плечу.

– Работай, генацвале, работай. Все сам. У тебя пара часов на составление отчета и плана оперативно-розыскных мероприятий по этому делу. И не забудь установить алиби всех замешанных в деле Стрельниковой – и женщин, в том числе.

– А за эти пару часов я не должен в прачечную сбегать? И познать смысл жизни? – уныло пробормотал Виктор и обречено уткнулся в отпечатанную на принтере сводку происшествий.

– Итак? – полковник Лежава постукивал пальцами по кожаному бювару, – Можем ли мы быть уверены в том, что обе женщины, Вешнякова и Стрельникова, убиты одним и тем же человеком? Хочу услышать все за и против.

Глинский откашлялся.

– Ну, прежде всего жестокость, с которой совершены оба преступления – множественные ранения в области груди, живота, промежности. Обе жертвы изнасилованы. Обе умерли от потери крови. Обе накачаны фентанилом. В обоих случаях убийца включал музыкальное сопровождение. У обеих связаны руки за спиной, а на лице – следы скотча. И обе имели отношения с Орловым.

– А чем связали руки Вешняковой? – спросил полковник.

– Тонким ремешком от ее костюма, – пояснил Виктор. – В обоих случаях – намалеванная надпись на стене с одинаковым содержанием, написанная одной рукой, что, казалось бы, не оставляет сомнений, что убийца – одно и то же лицо.

– Казалось бы? – поднял голову Лежава.

– Да, потому как только дело доходит до экспертизы биоматериала – тут начинается чехарда.

– А именно?

– А именно: сперма, обнаруженная в телах убитых, принадлежит разным мужчинам.

– Любопытно, – Лежава протянул руку за результатами сравнительной экспертизы. – Гм, действительно. Нельзя ли поподробнее?

– Биоматериал в трупе Стрельниковой принадлежит Олегу Рыкову – группа крови вторая, резус отрицательный. Но по его собственному признанию, он не пользовался презервативом. Выходит, если у Рыкова алиби по времени, то презервативом пользовался убийца, верно? Дальше совсем уже одни странности. Биоматериал из трупа Вешняковой принадлежит мужчине с первой группой, резус положительный. Взятые ранее пробы крови позволяют подозревать Андрея Орлова, Сергея Булгакова и Антона Ланского. По иронии судьбы у трех мужчин в этой компании оказалась одна группа крови. Придется делать анализ ДНК, а это отдельная история. И недешевая, к тому же.

Глинский сделал паузу, собираясь с мыслями, затем продолжил:

– Но дело в том, что отпечатки пальцев, снятые в квартире Вешняковой, позволяют однозначно утверждать – Орлов был в ее квартире и причем – совсем недавно: его пальцы остались на мебели, на бокалах, на бутылках из-под шампанского – даже запах еще не выветрился. Короче, повсюду. Правда, есть еще не идентифицированные отпечатки.

– Итак, Орлов? – спросил полковник. – Получается, выпустив его из-под стражи, мы обрекли на гибель еще одну невинную жертву?

– Я бы не стал утверждать столь категорично, – покачал головой Зубов. – Не исключено простое совпадение – трагическое совпадение. А если предположить, что Орлова подставляют? С самого начала? И стакан тот – подкинули. А в случае с Вешняковой – вдруг настоящий убийца следил за ним? И Орлов сам привел его за собой в квартиру Вешняковой. Представить трудно, но можно.

– Установлено, – вмешался в его рассуждения Глинский, – что днем, накануне смерти, Вешнякова пользовалась своей машиной – ездила за покупками и в парикмахерскую. В салоне «Aldo Coppola» она расплатилась картой в час дня. Чуть позже – в бутике на Тверской. Где-то там они и пересеклись, судя по всему, случайно. Орлов оплатил картой три бутылки Moët в Елисеевском гастрономе.

– С чего взял, что случайно?

– В ее электронной переписке не обнаружено писем от него. В мобильнике отсутствует его номер. Отношений они не поддерживали.

– Возникает резонный вопрос, – полковник начал терзать дужки очков, как всегда он делал, размышляя, – если убийца № 1 и № 2 – одно и то же лицо – Орлов, то почему он отправился на дело, не захватив с собой кондом, как в первом случае? А если убийство скопировано Орловым, то он – убийца № 2 – не мог знать, что № 1 пользовался презервативом. Но может быть и третий вариант – и мне он кажется наиболее логичным и простым.

Лежава неторопливо сложил и разложил дужки очков, формулируя мысль, и продолжил:

– Есть некто третий, помимо Рыкова и Орлова, которым просто не повезло. То есть, женщина ложится в постель с мужчиной добровольно – в первом случае у нас это Стрельникова и Рыков, во втором – Вешнякова и Орлов. А когда наши горе-любовники отваливают – или, точнее, сбегают – появляется этот третий и вершит страшное дело. И, красавец, пользуется презервативом.

Зубов и Глинский с готовностью закивали – умозаключение Лежавы было логичным.

– Что с кровью убитой? – спросил полковник.

– Средняя степень опьянения – примерно два промилле. Хотя возможно, к моменту смерти она уже немного протрезвела – как я уже говорил, там нашли три пустых бутылки из-под Moёt. Если ей досталась половина, то значит, от момента принятия до момента смерти прошло примерно пять часов, о том же, кстати, говорит и содержимое желудка. Он практически пустой. Ах да, она еще коньяка махнула, но немного и аккурат перед самой смертью – он даже всосаться не успел.

– А что с алиби этой чудной компании?

Виктор помялся – похвастаться было, откровенно говоря, нечем.

– Пока только в общих чертах… Времени мало. Завтра я все уточню. Но пока все выглядит следующим образом. Я ориентировался на данные экспертизы, о том, что Вешнякову убили между одиннадцатью вечера и тремя ночи. Орлова я дома не застал, матери я не объяснял причины моего любопытства, сказал, что несколько суток не могу его поймать. Она заявила, что спала и не слышала, во сколько пришел ее сын. Сергей Булгаков был на суточном дежурстве – у него алиби, казалось бы, безупречное, но все же надо уточнить. Мало ли – отпрашивался или еще что-нибудь…

– И все? – удивился полковник. – Ты этот лепет называешь – в общих чертах? Ты ничего не узнал и ничего не проверил!

– Товарищ полковник, – взмолился Глинский, – у нас времени было мало! Мы же еще дело Смолина поднимали!

– Чтобы завтра данные по каждому фигуранту лежали у меня на столе! К двум часам! – отрезал Лежава. – По каждому!

– Слушаюсь! – вытянулся на стуле Глинский. – Хотя я не понимаю, на кой леший нам алиби женщин, замешанных в этом деле?

– Давай, уточняй все быстрее, – мрачно приказал Лежава, – мы не можем допустить еще одной жертвы. Маньяк ли это, или же преступление скопировано – все равно крайне дурно пахнет. А что до женщин, то тебе известно, сколько случаев изнасилований, причем с кровавым исходом – в женских тюрьмах?

– Но они же не… – в недоумении начал Виктор, представив себе Катрин и Анну – таких красивых, женственных и манящих, сводящих с ума окружавших их мужчин…

– Это ты, капитан, так думаешь. Но, ежели окажется, что Рыков и Орлов невиновны, такая гипотеза удачно объясняет отсутствие одинаковой спермы в двух трупах. И никакого кондома не нужно. Что с орудием убийства?

Глинский откашлялся:

– На месте преступления снова нашли острый медицинский скальпель, как и на месте первого убийства. Но ведь совершенно необязательно, что убийца пользуется скальпелями в повседневной жизни. Я хочу сказать, что он – медик? Скорее, эта улика говорит об обратном – зачем убийце так подставляться? А скальпели можно и купить, и украсть… а ему по большому счету может быть все равно, чем резать жертв, а скальпелем удобнее…

– Согласен, – полковник побарабанил пальцами по столу. – Но откуда-то эти скальпели берутся на месте преступления? А как там насчет следственного эксперимента в квартире Ланского? Что он показал?

Зубов покопался в бумажках. Не найдя нужной, он с раздражением захлопнул папку и начал рассказывать:

– Картина складывается такая. Все разошлись спать в районе половины третьего. Дверь, по показаниям Анны Королевой, была заперта. Не ложилась спать одна Астахова. Чего уж там ждала – одному Богу известно, но выпила она прилично. В три или около того вернулся Орлов. Астахова сама открыла ему дверь. После чего между ними произошел скандал, которого, якобы, никто не слышал. По результатам следственного эксперимента – громкие звуки с кухни различимы только в гостиной, да и то – едва-едва. И не через стену, а в случае, если и в гостиной, и на кухне открыты окна. То есть – через улицу.

– А окно в гостиной было открыто? – спросил полковник.

– То-то и оно, что закрыто. Рыков говорит – окно он закрыл собственноручно, так как на улице начался сильный ветер. Что подтверждает дактилоскопия – окно закрыто именно им. И ветер ночью действительно был сильный.

– Дальше.

– В шесть часов утра Рыков уходит, предупредив Королеву. При этом он слышит звуки в ванной комнате, словно кто-то принимает ванну. Как потом мы выяснили, этот кто-то – Мигель Кортес. Ему почему-то приспичило мыться именно в тот ранний час. Но криминала в том нет, поскольку Стрельникову убили намного позже. Итак, Рыков уходит, захлопывает за собой дверь. Дверь фирменная металлическая, с американским замком, который можно отпереть изнутри, потом ее достаточно захлопнуть, что он и делает. В идеале ее бы потом запереть снаружи ключом, но у Рыкова его нет. И чтобы попасть обратно в квартиру, ему необходим ключ, а его у Рыкова, повторяю, нет.

– Точно нет? – нахмурился полковник.

– Откуда? Как мы выяснили, в доме два комплекта. Один, которым пользуется Королева, был в ее сумочке, а сумочка в комнате, где она спала, да еще в шкафу. А второй комплект, с отпечатками Ланского, находился на обычном месте, в прихожей. Слепков с них не снимали, мы проверили.

– Обычное место – это где?

– В верхнем ящике комода. В прихожей стоит комод красного дерева, – уточнил Глинский.

– И кто из них знал, где лежат ключи? – спросил полковник.

– Не признался никто. Но разве это важно? Вернее, – поправился Зубов, – это могло быть важно, если б у нас на подозрении был Рыков.

– У нас все на подозрении! Пока мы точно не знаем, кто убил – на подозрении все до единого! Даже Рыков, который был вроде как в совершенно другом месте.

Зубов кивнул. Проверять надо каждого – одни больше, другие меньше, но на подозрении все.

– В половине одиннадцатого Королева и Ланской приходят на кухню и, убирая стекло от разбитого стакана, Ланской получает порез. Он действительно порезался об осколки стакана.

– А он не мог испачкать кровью осколки, после того, как порезался скальпелем? – поинтересовался полковник.

– Увы! Эксперты извлекли из его ранки микроскопические частицы муранского стекла. Он порезался осколком. А на скальпеле только кровь Полины Стрельниковой.

– Ладно, продолжай, – Лежава мельком глянул на часы – совещание длилось уже целый час, и он подумал, что неплохо бы позвонить матери и предупредить, что задерживается. Потом он решил – мать больше испугается его звонка, нежели отсутствию такового. Затем он подумал, что сын его такой же – мысль о том, что надо предупредить родных, приходит ему в голову в последнюю очередь.

– Примерно в десять сорок Сергей Булгаков отправился в душ и пробыл там около четверти часа. Вполне возможно, что он смывал с себя кровь – убийца не мог не испачкаться! Хотя с другой стороны – что он делал два часа весь в крови? Значит, помылся раньше. Тем более, к этому моменту Стрельникова совершенно точно мертва. Она умерла примерно в восемь тридцать – восемь пятьдесят утра. В это время все, за исключением Рыкова, находились по комнатам – так, по крайней мере, они утверждают. В ходе следственного эксперимента выяснено, что ни в одной из комнат нельзя услышать музыку в гостиной, если громкость хотя бы чуть ниже максимальной. Даже на кухне, так как окно в гостиной закрыто. А это именно та громкость, которая выставлена на музыкальном центре в гостиной Ланского. Точные расчеты у меня есть. Вот и все.

– Нет, не все, – произнес Лежава. – Куда подевались скотч и ампула?

– Обрывок скотча можно спустить в унитаз, – предположил Виктор, – а ампулу…

Он осекся на полуслове.

– Проклятие…

Лежава и Зубов переглянулись:

– Что?

– Ампулу можно разбить… растоптать… и…

– И спрятать среди других осколков… – задумчиво закончил Зубов. – Пойду к экспертам, попрошу провести подробный анализ всего стекла.

Он было поднялся, но полковник остановил его.

– Не ходи, бесполезно, все уже ушли. Ты посмотри, сколько натикало.

– Нет, – Зубов глянул на часы. – Ох, и ни хрена ж себе…

– Вот именно, – согласился Лежава. – Пора по домам. Или еще есть дела?

– Есть, – подал голос Глинский. – Хочу Булгакова навестить.

– Девятый час, – поморщился полковник. – Не поздновато ли?

Виктор почесал затылок. На завтра намечено много дел, и не факт, что он сумеет выкроить время для этого визита. А домой хочется… Бабушка чахохбили приготовила…

– Ладно, – кивнул он, – попробую завтра вырваться. Действительно, пока доберусь до него… Поеду домой.

– И то дело, – одобрительно кивнул полковник.

– А я все-таки пройдусь по подъезду дома, где жила Ольга Вешнякова, – Зимин, казалось, дремавший в углу кабинета, поднялся со стула. – Сейчас как раз все с работы вернулись.

Дочери Вероники учились в той же самой школе, которую заканчивала и она сама, и ее брат. Веронику там хорошо знали – она прилежно и безотказно работала в родительском комитете. Экзамены закончились, выпускной отгремел, и в школе царила тишина. Завуч, по случаю ремонта оказавшаяся на месте, отнеслась к ее просьбе благосклонно, и они отправились в архив. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, забитые папками, хранящими память десятилетий и покрытыми толстым слоем пыли. К этим папкам давно никто не прикасался…

– Я бы хотела собрать одноклассников Юры в день его рождения, – сказала Вероника завучу, – ну, хоть некоторых из них. Мне хотелось бы услышать, как о нем говорят другие люди, знавшие его в юности. Может, и удастся кого-нибудь найти.

В архиве царил пыльный, щекочущий ноздри запах, и Веронике все время хотелось чихнуть. Маргарита Сигизмундовна возилась долго, но наконец терпение Вероники было вознаграждено. Завуч положила перед ней толстую папку с личными делами учеников Юриного класса. На ней приклеена бумажка с надписью «1983–1993. Класс „А“».

Вероника под диктовку завуча методично записывала все адреса и номера телефонов. Но список подходил к концу, а единственное имя, интересовавшее ее, все еще не прозвучало. Вот последняя фамилия, адрес, телефон, и завуч с видимым облегчением объявила: «Все!» Вероника разочаровано вздохнула.

– Здесь не хватает одного, – она пробежала еще раз список.

– Не может быть, – Маргарита Сигизмундовна удивленно взглянула на нее поверх очков, – Викочка, это все.

– Нет, не все, – Вероника полезла в сумку за фотографией. Слава богу, догадалась захватить с собой. Она ткнула пальцем в фотографию – верхний ряд, третий справа.

– Удивительно, – завуч всмотрелась в красивое лицо юноши и прочитала фамилию под ней, – я его не помню! Как такое может быть – у меня что, склероз начинается?..

Они вместе еще раз перебрали личные дела, лежавшие в папке.

– Ничего не понимаю, – с досадой произнесла завуч, – а ну-ка, пойдем!

Они вернулись в ее кабинет. Веронике было неудобно – она отняла столько времени у немолодой женщины, но та, сильно озадаченная провалом в собственной памяти, желала разобраться в ситуации не меньше Вероники.

– Так! – произнесла она, усаживаясь за стол, на котором стоял монитор. – Нам повезло, что это выпуск девяносто третьего года. Как раз в девяносто втором один из родителей подарил школе первый компьютер, и мы стали все архивировать. Сейчас мы все выясним! Как там его?..

И вот – фамилию, имя и отчество парня занесли в поисковик, и спустя пару мгновений Маргарита Сигизмундовна издала торжествующий вопль, словно охотник, попавший в цель:

– Ага! А вот и он! Ну, теперь все ясно!

– Что ясно? – не веря в удачу, произнесла Вероника.

– Все ясно! – повторила завуч. – Этот мальчик в октябре десятого класса перевелся в специализированную школу по профилю того вуза, куда собирался поступать. Поэтому его личного дела и нет. Но телефон сохранился – пишите.

– А как тогда он оказался на общей фотографии выпускников? – удивилась Вероника.

– Скорее всего, – сказала завуч, – фотографию делал мастер в сентябре, по очень невысокой цене. Было поздно все переделывать, когда этот мальчик покинул нашу школу.

Оказалось, все так просто. Слишком просто. Теперь надо хорошенько подумать, что она станет ему говорить. Главное даже, не что сказать, а как сказать. Если ей удастся его испугать, то он ей заплатит. Сумму Вероника уже продумала. Она будет достаточно крупной, чтобы ей навсегда забыть о том, на что купить девочкам новую одежду и с кем оставить беспомощного отца. Она положит деньги в банк под приличные проценты – их хватит, чтобы ее жизнь обрела хотя бы относительную стабильность.

Он ответил сразу, но, когда Вероника представилась, на том конце провода установилось тяжелое и неприятное молчание.

– Вы меня слышите? – спросила Вероника.

– Да, – медленно и очень осторожно ответил голос. – Я вас прекрасно слышу.

– Мне надо с вами встретиться, – сказала она. – Хочу поговорить о Юре.

– Почему со мной? – удивился он. – Мы давно с ним не виделись… Я слышал, с ним произошла какая-то трагедия…

Вероника горько усмехнулась. «Трагедия!»

– Сегодня ко мне приходили из милиции, – спокойно, размеренным тоном, произнесла она. – И показывали фотографии. Одна из них ваша.

– Вы уверены? – спросил он.

– Более чем.

– И что вы им сказали? – спросил он.

– Сказала, что никого из них не знаю, – ответила она. – Но они не просто так интересовались вашей личностью. Это как-то связано со смертью Юры.

– A posse ad esse non valet cosequentia [32], – произнес он и она откликнулась:

– Что?..

– Нелогичный вывод, – он выдержал паузу, а потом добавил: – И чего вы хотите?

– Вы примете мои условия… И тогда я никому не скажу о том, что я вас узнала. И что вы знали Юру.

– Да мне плевать, по большому счету, – мягкий голос стал жестче. – Рассказывайте, кому хотите. Это не преступление – знать вашего братца-наркомана.

Вероника почувствовала досаду. Неужели она напрасно провела свою розыскную работу? Неужели она ошиблась?

– Странно, что спустя столько времени вами заинтересовались, – она пошла ва-банк, – не просто так!

– Сколько фотографий вам показали? – спросил мужчина.

– Пять. Пять мужских фотографий. И одна из них – определенно ваша. Но если вам это неинтересно – до свида…

– Подождите, – перебил он ее. – Что вы хотите?

– Деньги, – быстро произнесла она, – причем много.

– Любовь сестры, оказывается, нынче запросто можно купить, – хмыкнул он.

– А где гарантия, что получив от меня деньги, вы не пойдете в милицию?

– Значит, вы все же не хотите иметь с ней дела? – быстро спросила Вероника.

– Не ловите меня на слове. Итак, ваши гарантии?

– Никаких гарантий, – растерялась Вероника. – Что я могу?

– Вы дадите мне долговую расписку на ту сумму, которую хотите от меня получить, – твердо произнес голос. – Кстати, о какой сумме идет речь?

Вероника замерла.

– Сто тысяч, – выпалила она. – Евро, разумеется.

Ее собеседник словно обдумывал ее предложение. Вероника ждала, затаив дыхание. Наконец он заговорил.

– Недурные у вас аппетиты. Такую сумму не так легко собрать.

«Боже мой, – подумала Вероника, – если он согласен платить, значит, он действительно убийца моего брата!»

– Деньги мне нужны послезавтра, – твердо проговорила она, – не позднее полудня. Иначе в час я буду на Петровке.

– Хорошо, – спустя мгновение согласился он. – Где вам удобно встретиться со мной?

– В людном месте, – сказала Вероника. – Например, на Пушкинской площади, около памятника.

– Отлично, – согласился он. – Надеюсь, вы не возражаете, если деньги будут в купюрах по пятьсот евро? Тогда они поместятся в конверт. И не забудьте про расписку. Мы заверим ее в ближайшей нотариальной конторе. Возьмите паспорт. Кстати, как вам удалось меня найти?

– Вы до конца ваших дней останетесь бывшим учеником той самой школы, где учился Юра, а сейчас учатся мои дети, – отчеканила Вероника. – Итак, до послезавтра.

Он положил трубку, не попрощавшись с ней. Его мозг тревожно работал. Как ему в голову не пришла такая простая мысль, что его может опознать по фотографии Юркина сестра? Слава богу, он подошел к телефону, когда она позвонила. Невозможно представить, что было бы, не окажись он на месте. Как бы она стала его искать? Конечно, долговая расписка – чушь собачья. Если ее припрут к стенке, она сдаст и его, и расписку, и все на свете. Что же делать?..

Как знать, если б в тот вечер он не встретил Юрку в ночном клубе, пьяного и расстроенного, все сложилось бы по-иному. А тогда Юрка повис на нем, и, чуть ли не рыдая, поведал, что задолжал пять штук баксов какому-то засранцу из пушеров[33], и теперь у него безвыходное положение, потому что и денег у него нет, и доза нужна срочно. Сначала он только пожал плечами и сочувственно похлопал бывшего одноклассника по спине, но выяснив, что тот – анестезиолог, рассмеялся ему в лицо:

– И плачешься, что уколоться нечем? На твоем месте я бы купался в деньгах.

– Да ты что?! – Юрка, хоть и пьяный вдрабадан, способность соображать еще не утратил: – Меня же посадят!

– Ну не знаю, – он снял Юркину руку со своей шеи. – Тогда не ной.

– А у тебя в долг нельзя перехватить? – с надеждой заглядывая ему в глаза, спросил Юрий. – Я отдам, честное слово!

Он недоверчиво смерил взглядом бывшего одноклассника:

– Из каких таких доходов? Ты сколько зарабатываешь?

Смолин сник. Он действительно зарабатывал немного. Стало даже чуть жаль его.

– Ладно. Поехали ко мне. Подумаем, чем тебе можно помочь.

…У него дома нашлось немного кокаина, и он отдал его Смолину. Через несколько минут взгляд у того прояснился. Тогда они и договорились. Он дал Смолину пять тысяч баксов, а тот утащил для него с работы первую партию морфина. За первой – вторую, затем еще и еще. И сам начал там «подъедаться». Он неплохо заработал тогда на Юрке. Купил новую машину – ту, о которой давно мечтал.

Юрка действительно был благодарен, не понимая, что это стало началом его конца. Ничего удивительного, что скоро Смолиным заинтересовались правоохранительные органы, а точнее – отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Слишком много маркированного морфина и фентанила стало всплывать в Центральном округе. Когда Смолина арестовали, он не сомневался, что тот его сдаст. Не сдал. И тем самым подписал себе смертный приговор. Рисковать было нельзя.

…Действительно, Зимин пришел в удачное время. Во всяком случае, те, кто еще не переехал на дачу или же не имел таковой, вернулись с работы домой. Зимин начал обход с верхних квартир девятиэтажного одноподъездного дома. На девятом он застал только одну старушку. Она поведала, что остальных соседей нет с начала лета, и все они оставили ей ключи, чтобы она поливала цветы. К сожалению, она ничего сообщить не смогла, так как из дома почти не выходит: боится, что спустится, а лифт сломается – и что она будет делать? А продукты ей девушка с нижнего этажа приносит – много ли ей, старой, надо?

На восьмом этаже Зимин встретил длинноногую девушку, заходившую в квартиру. Посмотрев удостоверение, она позволила ему войти, кокетливо представившись «Лара». Она уже слышала об убийстве, и Зимин предположил, что девушка вполне могла быть знакома с Вешняковой.

– Да, я ее знала. Не очень близко. Но иногда мы забегали друг к другу на чашечку кофе. Болтали о том, о сем. Она была милая, но немного глуповата.

– Глуповата? – Жене хотелось уточнить, что Лара имеет в виду.

– Я знаю, она окончила МГУ. Мне кажется, это обязывает. Но иногда она могла такое ляпнуть – хоть стой, хоть падай. Правда, английский знала блестяще. Я к ней порой обращалась за помощью в переводе. Надо отдать ей должное – она никогда не отказывала. И даже денег не брала.

– У нее был постоянный мужчина? – спросил Зимин.

Лара кивнула:

– Да, я последний год видела их вместе. Богатый мужичок.

– Мужичок? – переспросил капитан. – Он что, в возрасте?

– Как сказать… – задумалась девушка. – Ольга и сама не первой молодости, ей за тридцать уже. Было, – словно спохватилась она. – А ему – около сорока или чуть больше. А мужичок – это я выразилась неудачно. Он ухоженный и симпатичный. Ольга обмолвилась как-то, что его зовут Михаил, и у него рекламное агентство.

Без сомнений, речь шла о приятеле Ольги – Михаиле Доренко, о том самом, который нашел ее тело.

– Какие у них были отношения? – спросил он. – Он содержал ее? Ведь Ольга нигде не работала, так?

– Содержал? Да нет, это вряд ли. Бывший муж платил ей приличные алименты – вполне достаточные, чтобы жить безбедно и при этом не работать. Ее экс-владелец сети супермаркетов, очень богатый.

– А как он к Ольге относился?

– Да прекрасно! Они часто встречались, он водил ее ужинать или же в театр, на какую-нибудь премьеру. Это при том, что он снова женился на молоденькой девочке, у них ребенок родился…

– А любовник Вешняковой не ревновал?

– К кому? К бывшему мужу? – удивилась девушка. – Да что вы! С бывшим у нее все протекало в формате «было и прошло». А что касается любовника, то может, страстной любви она к нему и не чувствовала, но, думаю, не изменяла. Он дарил ей красивые дорогие вещи, она принимала их с достоинством. Но если говорить о деньгах – он мог оплатить их совместный отдых, но не более того.

Зимин подумал: судя по рассказу Лары, она знает Вешнякову гораздо лучше, чем считает нужным признаваться. И особой симпатии к ней не испытывает. Что это – зависть к подружке, которая неплохо устроилась?

Лара пытливо вглядывалась в его лицо, ожидая следующего вопроса. Затем как бы нехотя сказала:

– Знаю, знаю, о чем вы сейчас думаете… Говорю – еле знала ее, кофе, пустая женская болтовня… И это действительно так. Все что мы с ней обсуждали – обычные житейские дела – и никаких секретов. Да их у нее, по-моему, и быть не могло. Благополучная праздная женщина.

– А почему у нее не было детей?

– Мы об этом не говорили. Не думаю, что она хотела детей. Зачем они ей?

– Да, да, – покивал Зимин, – понятно… А сердечные дела? Как вы сказали, к Михаилу Доренко она страстных чувств не испытывала. Но, может быть…

– Я не знаю, – Лара покачала головой, – ее сердце оставалось для меня закрытой книгой. Со мной она ничем подобным не делилась.

Зимин посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Надо сворачиваться. Последний вопрос.

– Вы видели Ольгу двадцать второго июня?

– Я ей звонила, – оживилась Лара. – Первый раз – около полудня, на домашний, она не ответила. Второй раз – около четырех, на мобильный. Она заявила, что занята и сама перезвонит мне. И не перезвонила. Но такое и раньше бывало. Я не обиделась и не удивилась…

…Зимин неторопливо спускался по ступенькам и высчитывал. В четыре часа у нее находился Орлов, и ей явно было не до Лары. И потом она не перезвонила, так как занималась любовью с Орловым. А позже, около полуночи, ее убили.

Он долго бродил по этажам, натыкаясь то на запертые двери, то на людей, которые ничего не видели и не слышали. Пару раз ему повезло. Сначала он нашел свидетельницу, видевшую, как в половине третьего к дому подкатила Ольга в сопровождении мужчины, по описанию – Орлова. Бабулька, днем коротавшая время на лавочке возле подъезда, сказала, что они вроде как ужасно торопились: мужчина зажимал между пальцами горлышки шампанского, в подъезд они шумно влетели, и Ольга даже машину около подъезда бросила, хотя стоянка – вон, во дворе. Они были веселы, обнимались и целовались. Мужчина чуть не уронил одну из бутылок, но ловко подхватил ее.

– А вы не заметили, больше никакие машины во двор не въезжали? – спросил ее Зимин.

– Нет, милый, не заметила. Я сразу за ними увязалась, – бабулька заметно смутилась, а потом хихикнула, – очень мне любопытно стало. А потом домой пошла…

Уже отчаявшись нарыть что-то мало-мальски стоящее, Зимин наконец набрел на молодую парочку. В ночь убийства они возвращались из ночного клуба поздно, около двух ночи, и видели отъезжающую от дома темную машину – вроде бы «десятку». Ни водителя не разглядели, ни номеров. Даже цвет точно указать не смогли. Зимин уехал домой разочарованный.

26 июня 2010 года, Москва, 31°C

– Здравствуйте! – в кабинет заглянул мужчина лет сорока, в красивых дорогих очках и с очень короткой стрижкой. – Разрешите? Моя фамилия Доренко. Я друг Ольги Вешняковой.

В тот день, отчаявшись дозвониться до Ольги, Михаил поздно вечером отправился к ней, в надежде, что если та и носилась по магазинам, то тяжкий трудовой день окончен, и она в любом случае дома. Но приехал он к закрытым дверям. Может, он плюнул и ушел бы, но в окнах Ольги горел свет. И на следующее утро они вдвоем улетали на Кипр. Только поэтому Михаил позвонил в соседскую дверь. Он знал, что Ольга держит запасные ключи у соседки.

Объяснив ей вкратце ситуацию, он предложил вместе открыть Ольгину квартиру. Что они и сделали. Соседка в результате оказалась в больнице с сердечным приступом, а Михаил пришел по повестке на Петровку. Выглядел он не лучшим образом, постоянно поправлял очки и вытирал пот со лба – то ли от жары, то ли от волнения. Вентилятор в кабинете Зубова накрылся пару дней назад, и духота стояла невозможная.

– Как долго вы были знакомы с погибшей Вешняковой? – спросил Зубов.

– Знаком давно, лет пять, – ответил Михаил, – но вместе мы полтора года.

– Полтора года? Да… – вздохнул Зубов. – Понятно… А что ж так долго ждали?

– Да как-то все не складывалось. Сначала Ольга была замужем, причем за моим другом, потом разводилась – надо сказать, весьма длительный процесс. А потом, мне казалось, она чего-то ждала. Не знаю чего…

– Или кого? – спросил Зубов.

– Или кого? – нахмурился Михаил. – Что вы имеете в виду?

– Ну, может, принца на белом коне, – неловко пошутил Зубов, но увидав, как болезненно скривился Михаил, понял, что шутка не удалась. – А почему вы не регистрировали отношения?

– Зачем? – Михаил искренне удивился. – Я не стремлюсь обзавестись семьей. Один раз на молоке обжегся, теперь на воду, знаете ли, дую. А уж Ольге это совсем ни к чему – по условиям развода она лишается значительного содержания, как только выходит замуж. Да она и не собиралась. Ольга очень вольно жила – делала что хотела, не работала, ни в чем себе не отказывала. Вы видели ее машину? Я человек небедный, но о такой только мечтать могу. Она могла обратиться к Илье с любой просьбой – навряд ли он ей отказал бы в чем-то. Но она не злоупотребляла его хорошим отношением.

– Ольга оставила завещание?

– Скорее всего, – кивнул Михаил, – я знаю, у нее были дела с нотариусом. Но условий завещания я не знаю.

– И каково же наследство?

– Ну, квартира на Юго-Западе, та, самая, в которой ее убили, примерно 100 квадратов, машина – спортивный «мерс», загородный дом на Николиной горе, кстати, еще от родителей ей остался, и нехилый счет в банке. Только какое это имеет значение?

Зубов дивился, слушая, как любовник Вешняковой, не моргнув глазом, перечисляет все ее состояние.

– Может, еще что есть, о чем я не знаю, – подытожил Доренко.

– Ага… А кто бенефициарий? – спросил Зубов.

Михаил мгновенно ощетинился.

– Откуда я могу это знать? Вы думаете, она мне все завещала? Да с какой стати?

– Она, наверно, любила вас?

– Нет, не любила! – взвился Михаил. – Ни минуты не любила, если хотите знать!

– Ну почему вы так уверены?

– Послушайте, да это же всегда понятно, тем более, с такой женщиной, какой была Оля! Она прекрасно ко мне относилась, можно сказать, ценила, но она ни-ког-да, слышите, никогда меня не любила!

– А вы ее? – прищурился Зубов. – Вы ее любили?

– Не знаю, – сник Михаил, – может быть. Она была – господи, невозможно говорить о ней – была… Она была замкнутой и как бы это объяснить… отстраненной, погруженной в себя… Я слышал от общих знакомых, а они, в свою очередь, от каких-то старых друзей, что Оля пережила в юности большую трагедию – подробностей я не знаю. Может, несчастную любовь… Что-то в этом роде.

– Кто не переживал несчастную любовь в юности! Подумаешь!

– Я слышал, она пыталась покончить с собой. Может, это и не так, слухи…

– Покончить с собой? – удивился Зубов. – Вот даже как?

– Еще раз, – непреклонно повторил Доренко, – это слухи. Так говорят.

– Ну да, ну да… говорят… – задумчиво постучал Зубов по столу карандашом и решил сменить тему. – Скажите, Михаил, что вы увидели, когда зашли в комнату?

Михаил позеленел.

– Мне что, в подробностях все это рассказывать?

– Ну да, – кивнул Зубов, – обязательно в подробностях… в мельчайших.

– О Боже, – Михаил снова вытер пот со лба – он был весь мокрый, словно только что вылез из воды.

– Мы зашли с соседкой в квартиру. Вы, наверно, видели, у Ольги холл объединен с кухней в большой зал. Там никого не было, но горел свет.

– Да?

– Да. И запах… Ужасный запах, вернее, вонь. Так воняет, когда в холодильнике что-то протухло.

Зубов кивнул – ну, разумеется! Тело пролежало в квартире почти сутки, а с учетом тридцатиградусной жары – понятно, почему так омерзительно пахло.

– Я позвал ее по имени, мне никто не ответил. Я прошел в спальню. Там я увидел то, что увидел.

– Что же вы увидели?..

Зайдя в квартиру, Михаил невольно прикрыл нос воротом рубашки. Ну и смрад!

– Ольга! – усилием воли преодолевая тошноту, Михаил огляделся по сторонам. Посреди холла валялись ее туфли. Это было необычно – она всегда убирала обувь в специальный шкаф. Чуть дальше, у стола, лежал жакет от ее зеленого костюма – а Ольга никогда не разбрасывала вещи. Что-то щелкнуло под его ногой. Михаил нагнулся и поднял белую пуговицу с перламутровой инкрустацией.

– Ольга! – снова позвал он. – Ты дома?

На столе стояла бутылка Хеннесси, початая на треть, и большой коньячный бокал. Ольга редко пила коньяк – скорее, использовала его как лекарство, когда надо согреться или успокоиться. Он подобрал с пола ее жакет и аккуратно повесил его на стул.

– Я боюсь, – пискнула соседка, – идите дальше сами.

И Михаил прошел в спальню. В спальне свет не горел, а поскольку за окном уже стемнело, он нащупал у двери выключатель и нажал на него…

Ольга лежала на постели. Среди шелковых простыней и множества подушек, зарывшись в них лицом так, что Михаил видел только ее иссиня-черный затылок и узкую спину.

«Не помню у нее белья такого… коричнево-белого», – только и успел подумать Михаил, прежде чем понял, что вся постель залита кровью, и он сам стоит в луже крови, успевшей загустеть так, что подошвы его сандалий липли к полу… Он услышал вздох у себя за спиной. Оглянувшись, он увидел соседку, ловящую ртом воздух и словно в рапидной съемке оседающую по стене и закатывающую глаза. А сам он словно остолбенел и не мог пошевелиться…

– Вас ничего не удивило в квартире, помимо разбросанных вещей? – спросил Зубов.

– Дикий вопрос, – буркнул Михаил, – учитывая, что я там нашел…

– Хорошо, поставим вопрос по-другому, – кивнул Зубов, – что-то необычное – может, вещи не на местах? Может, пропало что-то или что-то появилось?

– Надпись на стене, – содрогаясь, ответил Михаил, – но я не разобрал, что там было написано.

– Там было написано по-французски «Rappelle-toi Cathrine», что означает «Помни Катрин» или…

– Кто такая, черт побери, Катрин? И кто должен о ней помнить? Вы знаете?

– Думаю, что знаю, – кивнул Зубов. – А она когда-нибудь говорила о женщине по имени Катрин? Или Катя? Или Екатерина?

– Не помню, – проговорил Михаил, – клянусь, не помню…

– Если вспомните, позвоните мне, – Зубов черкнул номер на бумажке. – Давайте ваш пропуск…

Наконец пришло заключение экспертов – результат проб, взятых в квартире Ланского после убийства в квартире Ланского, а точнее – со стенок трех ванн и раковин, а также двух поддонов душевых кабинок. Результаты были ожидаемы – следы крови Полины Стрельниковой обнаружили только на стенках общих ванны и раковины. Очевидно, преступник отмывался именно там.

Пришла также давно ожидаемая бумажка по поводу осколков. Действительно, часть осколков оказалась вовсе не муранского, а медицинского стекла, предположительно – остатки ампулы из-под фентанила. Итак, ампулу он раскрошил почти в муку и смыл с себя кровь Полины в общей ванной.

– И что? О чем это говорит? – произнес Глинский. – Ни Ланской, ни Орлов не отправились бы мыться после убийства в ванные комнаты, которые прилегают к спальням. Это же ясно. Там их могли засечь их женщины. Они наверняка пошли бы в общую ванную.

– А может, и засекли, только покрывают, – угрюмо отозвался Зубов. – Но, однако, если они говорят правду, то из мужчин в общей ванной принимали душ Булгаков и Кортес. Причем Булгаков – последний. Удивительно, что пробы вообще что-то показали.

– Так может, потому и показали, что это Булгаков? – ухмыльнулся Глинский.

– Ни фига, – поморщился Зубов, – пробы обнаружили бы следы крови даже спустя неделю. Тем более, при таком ее количестве он должен был весь перемазаться.

– Тогда куда делась испачканная одежда? Мы обыскали весь дом – ее нет! Мы можем предположить, что ее кто-то вынес. Кто? Рыков?

– Даже если предположить, что Рыков вернулся – причем это не укладывается ни в одну схему – то он тоже, уходя, оставил бы кровавые следы. Даже если сам отмылся.

– Ерунда какая-то… – почесал в затылке Зимин, – чтобы не испачкать одежду, убийца должен был…

– Должен был полностью раздеться, – кивнул Зубов. – Именно. Так оно и происходило – либо он пришел в гостиную голым, что сомнительно, либо снял с себя всю одежду уже там. Кстати, в ванной нашли три использованных банных полотенца – с потожировыми следами Кортеса, Булгакова и Кутеповой.

– Это ничего не значит. Убийца мог и не вытираться. Сейчас жарко – он бы высох за пять минут. И Орлов, и Ланской могли вернуться к себе в спальню, взять в прилегающих ванных полотенца и вытереться прямо там.

– Ну да, ну да, – согласился майор, – так-то оно так…

– А что не так? – спросил Глинский.

– Меня смущает одно – как же он не боялся, что в гостиную кто-нибудь заглянет? Это ведь такой риск! Его могли накрыть в любой момент.

– Кто это его мог накрыть, например? – покачал головой Глинский.

– Да кто угодно!

– Ха! Изволь – по порядку! Рыкова нет.

– Не факт, – хмыкнул Зубов.

– Предположим, что факт… Ну, предположим! Итак, Рыкова в квартире нет. Если это убийца подглядывал за Орловым и Астаховой, то он знает, что Астахова избита, и рано эта любящая парочка на свет Божий не выползет. Анна Королева навряд ли по деликатности своей стала бы соваться к сладко спящей паре, то же можно сказать и о Ланском. Кутеповой и Булгакову эта гостиная на фиг сдалась – что они в ней забыли? То же можно сказать и о Кортесе, хотя именно он вызывает у меня наибольшие подозрения.

– Не полюбили вы друг друга, – заржал Зимин.

– Да пошел ты! – Глинский запустил в Зимина пачкой сигарет. – Вот увидишь – он окажется убийцей!

– Поспорим, мисс Марпл? – продолжал ржать Зимин.

– Я вам поспорю! – рявкнул Зубов. – Сейчас же оторвались от стульев и мухой кто куда! Чтоб через пять минут духу вашего здесь не было! Увижу, кто байки в коридоре травит, рапорт напишу о служебном несоответствии!

Оперов словно ветром сдуло…

Глинский добрался до Булгакова, когда стало смеркаться. В принципе, он не имел права настаивать на беседе с ним после одиннадцати, но когда позвонил Сергею, то сразу услышал «Приезжайте».

Булгаков предложил ему коньяку, и Глинский, помявшись, согласился. Взяв круглый бокал в руку, Виктор не стал ходить вокруг да около.

– Убита Ольга Вешнякова, – сказал он прямо.

– Кто? – не понял Булгаков. – Не знаю такую.

– Вспомните – бывшая подружка Орлова.

На лице Булгакова по-прежнему было написано недоумение.

– Именно она привезла вас на дачу пятнадцать лет назад, на ту самую, где жила Астахова. Ну, вспомнили?

Наконец взгляд Булгакова прояснился:

– Ольга? Да вы шутите!

– Какие, к черту, могут быть шутки! – разозлился Виктор. – Убита два дня назад у себя дома.

– Не может быть… За что?

– А за что убили Полину Стрельникову? – пожал плечами Виктор.

– А какое отношение имеет убийство Полины к Ольге? – в недоумении спросил Булгаков. – Они знать друг друга не знали.

– Вынужден задать вам несколько неприятных вопросов, Сергей, – решительно произнес Глинский.

– Спрашивайте, – Булгаков был невозмутим.

– Где вы провели ночь с двадцать второго на двадцать третье июня?

– Сегодня двадцать шестое… Вы об алиби?

Глинский кивнул.

– Оно у меня безупречное. Я дежурил. Моя бригада и с десяток пациентов смогут вам это подтвердить.

– Рад это слышать, но вопросы задавать продолжу, если не возражаете.

Он посмотрел на часы.

– Скажу вам честно, что через десять минут вы можете выгнать меня поганой метлой. Мы имеем право тревожить народ нашими неприятными вопросами ровно до одиннадцати ноль-ноль.

– Задавайте ваши вопросы, – Булгаков плеснул еще коньяку в бокал Глинского.

– Когда в последний раз вы видели Ольгу Вешнякову?

– Трудно вспомнить, но точно больше десяти лет назад. До меня доходили разные слухи о ней. Вроде она вышла замуж и неплохо устроилась. Но я никогда близко с ней не общался. Она была девушкой Орлова, а мне, надо сказать, не особо нравилась.

– Почему? – спросил Глинский.

– Ее заносчивость граничила с тупостью. Хотя недурна собой.

– Как вы думаете, Орлов действительно любил ее?

Булгаков сделал неопределенный жест.

– Откуда мне знать? Об этом надо спросить Орлова. Она его любила – это точно, – Булгаков резко встал с кресла и подошел к окну. Долгие летние дни пошли на убыль, но жара продолжала нарастать. Москва страстно желала дождя, а его все не было. В темно-синем небе, абсолютно безоблачном, висела ослепительная луна. Булгаков услышал:

– Не кажется ли вам подозрительным, что погибают женщины, любившие Орлова?

– Любившие Орлова? – переспросил Булгаков и повернул к капитану удивленное лицо. – Что вы имеете в виду? Полина была, как я понял, его случайно знакомой, и есть ли здесь повод говорить о любви?

– Нет, – резко ответил Виктор. – Не была она его случайной знакомой. Он регулярно спал с ней на протяжении полугода.

Булгаков снова отвернулся и уставился в окно. Он стоял, заложив руки за спину, и переваривал то, что услышал от капитана. А переваривалась эта информация скверно.

– Да, он вам солгал, – констатировал капитан, – но его главная ошибка в том, что он пытался обмануть и нас – а вот этого ему делать никак не стоило.

– Ушам не верю. Несчастная Катрин. Она знает?

– Вполне вероятно, что знает, – кивнул Виктор, вспомнив Оксану Кияшко. – Но прошу вас ответить на мой вопрос: вам не кажется странным, что две женщины, любившие вашего друга – убиты?

– Мне все кажется странным, – голос Булгакова стал раздраженным. – И прежде всего – какая связь между убийствами Полины и Ольги?

– Прямая, – вздохнул Глинский и выдал неожиданно для себя: – Он снова написал на стене по-французски кровью – «Помни Катрин».

– Бред какой-то…

Виктор молчал. Все это – служебная тайна. Но его молчание прозвучало настолько выразительно, что Сергей в смятении посмотрел на капитана.

– Вы полагаете, это один и тот же человек?

– Я ничего вам не говорил.

– Но зачем? – вопрос прозвучал по-идиотски, и Сергей, поняв это, смутился. – У вас есть версии? Если есть – скажите!

– Не имею права, – твердо ответил Виктор. Булгаков в ожидании не отрывал от него напряженного взгляда. Ладно!

– Все говорит о том, – произнес Виктор, – что убийства совершает маньяк – человек, действия которого здоровой человеческой логике неподвластны, и психика которого находится в плачевном состоянии. Больной, понимаете? А сходство почерка указывает на серию.

– Не всякий серийный убийца болен, – возразил Булгаков. – Когда я учился, в Институте Сербского нам читали курс психиатрии. Я там насмотрелся и на психически больных, и на убийц, направленных на психиатрическую экспертизу на предмет вменяемости. Отличить трудно, но можно.

– Я знаю, – кивнул Глинский, – нас тоже туда гоняли в студенческие годы.

– И вы полагаете, – Булгаков смотрел куда-то мимо Виктора, – что один из нас – психически неполноценный человек, одержимый маниакальной идеей? Ну, например, любовью к Катрин?

– Но ведь многие из вашей компании к ней неравнодушны? – закинул Глинский пробный шар.

Булгаков молчал. Затем потер лицо ладонями.

– Вы о ком-то конкретно?

– Конкретно о вас. Вы же не будете отрицать…

– Не буду, – твердо ответил Сергей, – какой смысл? Я бы отдал за нее жизнь – только она ей не нужна… – Он замолчал, не веря, что сказал это вслух – первый раз в жизни. И кому?

Виктор опешил – он не ожидал, что так все серьезно. Несколько мгновений он молчал, не зная, как комментировать это откровение. Потом решил сменить персонажа.

– А Кортес? Его отношение к Астаховой весьма двусмысленно, согласитесь.

– Не уверен, – выражение булгаковского лица стало чуть презрительным. – Не думаю, что она для него много значит. Скорее, это игра.

– Игра? – удивился Виктор.

– Ну да, – Булгаков начал раздражаться, – игра, под названием «а не трахнуть ли мне подружку моего приятеля». Из спортивного, так сказать, интереса.

– Ничего себе, спортивный интерес… – протянул Виктор. – А как Орлов на это реагирует?

– А вот так и реагирует, – вздохнул Булгаков, а потом с ненавистью выпалил: – как тогда ночью у Антона.

– Вот оно что, – медленно сказал капитан, – значит, это была злоба, вызванная ревностью к Кортесу?

– Урод, – буркнул Сергей, – он в тот вечер словно помешался. Может, это послужило своего рода триггером? Пусть не любовь, а ревность? – добавил он.

– Спусковой крючок? – откликнулся Виктор. – Да, может быть. Вы сами никогда не замечали ни за кем из своих друзей признаков умственного расстройства?

– Да, малопочтенную роль вы мне отвели, – грустно усмехнулся Булгаков. – Нет, не замечал, разве что бесконечные ссоры между Катрин и Орловым наводили на разные мысли. Но они оба, в общем-то, хороши. Ругаются красиво и со вкусом. Но скандал не предмет для судебной экспертизы.

– Нет, – кивнул капитан, – не предмет, согласен. Но он неврастеник, это факт?

– Нет, не факт, – возразил Булгаков. – Он теряет контроль над собой, только когда дело касается Катрин. В остальном – вполне адекватный.

– Значит, вы считаете, что он не способен на убийство?

– Я считаю, – решительно произнес Сергей, – что Катрин угрожает большая опасность. Как я понял, здесь идет речь о психическом расстройстве на сексуальной почве, что подразумевает какую-то душевную травму в детстве… или в ранней юности…

Виктор кивнул:

– Опасность определенно существует, но я не стал бы ее преувеличивать. Конечно, ей не помешали бы самые простые меры предосторожности. Правда, не представляю, какие…

Капитан помолчал. Затем, словно решившись, заговорил снова.

– Она не должна быть одна. С ней постоянно должен кто-то находиться.

– А кого она допустит к себе так близко? – в голосе Булгакова явственно прозвучала боль. – Кого? Орлова, который не то что защитить ее не может, но сам представляет для нее определенную угрозу?

– Вас? – прищурился Виктор.

– Нет, – мотнул головой Булгаков, – Меня она боится, – он вдруг спохватился, – не как убийцу, не подумайте, а как… особь мужского пола. Она шарахается от меня каждый раз, когда ей кажется, что я смотрю на нее… как-то не так.

– Тогда кого она может подпустить к себе?

– Боюсь, такого человека нет. Разве что Антон. Но ему не до нее. Он занят Анной. Что-то с ней не то со дня убийства в их доме.

Глинский пропустил это мимо ушей. И то – разве могли заинтересовать его, на ком висело расследование двух тяжких преступлений, проблемы Антона Ланского?

– Сергей, не для протокола, – решительно начал Глинский. – Почему вы не вернулись в Бурденко, когда вернулись из Германии? Я узнавал – вас настойчиво туда приглашали.

Он сразу пожалел, что завел об этом речь. Лицо Булгакова окаменело, и взгляд ожесточился.

– Я не хочу говорить об этом. Если вам надо, выясняйте это через ваши каналы.

– Придется, – Виктор поднялся, – и не обессудьте, Сергей, алиби ваше мы тоже проверим.

Куда испарился дух взаимопонимания, казалось, установившийся между ними? Простой вопрос поверг Булгакова в состояние, которое иначе как враждебным, назвать нельзя. Почему?

Когда Сергей закрыл дверь за капитаном, он шарахнул кулаком о косяк и грубо выругался, что делал крайне редко. Какого черта они суют нос в его жизнь? Какое им может быть дело до той давней, страшной истории, чуть не сломавшей ему судьбу? И какое дело им до него и его чувства к Катрин?

27 июня 2010 года, Москва, 31°C

Следующий день для Зубова и Глинского начался с посещения остальных приятелей, по воле судьбы оказавшихся замешанными в это дело. Перед тем, как встретиться с Зубовым, Глинский заехал в Склиф и потребовал журнал регистрации. Он открыл страницу за двадцать третье июня и стал делать для себя кое-какие пометки.

– По моим расчетам, – говорил он Зубову, когда они шли от «Арбатской» к дому Орлова, – он вполне мог смотаться по кровавым делам – ночь с двадцать второго на двадцать третье выдалась на редкость спокойной. Вся бригада получила трехчасовой перерыв. С двенадцати до трех ночи в приемный покой не поступил ни один пациент – то есть, теоретически Булгаков имел возможность уехать, убить Вешнякову и спокойно вернуться на работу, тем более, он на машине. Народ спал или дремал – его никто не видел. В ординаторской, кроме него, больше никого не было.

– Можно предположить только как абстрактную гипотезу. Во-первых, вероятность того, что он мог знать новый адрес Вешняковой, необычайно мала…

– Но она существует… – вставил Глинский.

– Не перебивай, – строго сказал майор. – Затем, где у него гарантия, что это именно окно на три часа, а не короткая передышка. Уж здесь он точно не мог рисковать, согласен?

– Согласен, – улыбнулся Глинский.

Они позвонили в орловскую квартиру.

– Опять вы! – со злостью произнесла Орлова. Она застыла в дверях, явно не горя желанием пропускать их внутрь.

– Так и будем стоять на пороге? – спросил Зубов и снова пригрозил: – Или нам ордер принести?

– Что вам надо? – все же она взяла себя в руки и отступила в сторону.

Опера прошли в гостиную. Памятуя о ее неудобном диване, Зубов садиться не стал, а сложив руки за спиной, в упор стал рассматривать эту неприятную женщину.

– Я прошу вас, Валерия Андреевна, подробно вспомнить, где был ваш сын в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня.

– Спал, – отрубила она.

– Где спал? – ехидно поинтересовался Глинский.

– Здесь, – так же ядовито ответила она, и усмешка передернула ее губы, – ну, поди докажи, что это не так!

– А где ваш сын сейчас? На работе? – поинтересовался Зубов.

– Нет, дома, – ответила Орлова. – Он спит и нечего будить его. Он устал и поздно лег.

– Нам придется его разбудить, – объявил Зубов. – И это сделаем мы сами, с вашего или без вашего позволения.

Бесцеремонно отодвинув ее в сторону, он прошел к закрытой двери и без стука ее толкнул. Орлов и правда спал, накрыв голову подушкой. Зубов потянул ее за угол и сдернул. Орлов пошевелился, что-то пробормотал, повернулся на другой бок, но не проснулся.

– Орлов, поднимайтесь, – рявкнул Зубов, и тот открыл глаза. Он буквально окаменел, увидев, кто стоит рядом с диваном.

– Поднимайтесь, – повторил Зубов и кинул ему одежду, валявшуюся рядом в кресле. – Нам надо с вами поговорить.

– Я не понимаю, – ошарашено пробормотал Орлов, натягивая джинсы. – Мы уже, по-моему, все выяснили. Чего вам еще?

– Где вы находились в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня? – спросил Глинский, закрывая дверь перед носом возмущенной матери.

– Ночью я сплю, – пробормотал Орлов.

– Где вы спали той ночью?

– Что за вопрос? – поднял брови Орлов. – Ту ночь я провел с подругой.

– С Астаховой?

– Астахова мне не подруга, – дерзко оскалился Андрей, – она моя женщина. У нас любовь.

– Да, следы от вашей любви, как говорится, налицо, посчастливилось наблюдать, – произнес Зубов с презрением. – Если не Астахова, то кто же?

– Ольга Вешнякова, – они не удивились, услышав от него это имя.

– Вы всю ночь провели с ней? – спросил Зубов. – Вы уверены?

– Ну, почти, – нетерпеливо ответил Орлов. – Я не помню, во сколько ушел от нее.

– Придется вспомнить, – посоветовал раздраженно Глинский, – и побыстрее.

– Зачем вам? Предположим, около полуночи, – вызывающе заявил Орлов.

– Предположим? Вы хоть иногда на часы смотрите?

– А вы смотрите на часы во время секса, господин майор?

– Не хамите, – повысил голос Зубов. – Я вас не про время секса спрашиваю, мне на это, мягко говоря, плевать. Я вас спрашиваю, во сколько вы от нее ушли. И если не хотите опять в СИЗО, извольте отвечать максимально точно.

– Ну сказал же – около полуночи, – присмирел Орлов. Напоминание о СИЗО немного укротило его. – И что дальше?

– Что дальше, что дальше! Дальше – говорите, как вы к ней попали?

– Случайно встретил на Тверской.

– Случайно? – недоверчиво прищурился Зубов.

– Да, случайно! – раздраженно повторил Андрей. – Она пригласила меня к себе.

– Вы ехали на ее машине?

– Да. На ее «мерине».

– А с чего это она вас пригласила? Ведь вы расстались около пятнадцати лет назад, если не ошибаюсь? – спросил Зубов. – И не самым лучшим образом расстались, как я слышал.

– Я думаю, от нечего делать – скучающая богатая одинокая женщина, – ответил Орлов. – А вы бы поменьше сплетни собирали, господин майор.

– Сплетни собирать – моя неприятная обязанность. А что касается этой скучающей, как вы говорите, женщины, то у нее есть постоянный приятель, с которым она на следующий день собиралась отдыхать на Кипр, – саркастически заметил Зубов. – Так-то вот, господин Орлов.

– Никогда бы не подумал, что у нее кто-то есть… – казалось, Орлов искренне поражен словами майора.

– Что так? Она красива, богата – почему нет?

«Она отдавалась с такой жадностью, словно сидела на голодном пайке несколько лет» – Орлов отчетливо вспомнил яростную страсть и лихорадочное возбуждение, с которыми Ольга приняла его, и ему стало нехорошо. Как объяснить это человеку, который смотрит на него недоверчиво и пренебрежительно?

– Не знаю, – помявшись, ответил он. – Может, именно потому, что она позвала меня к себе сразу, словно не прошло пятнадцати лет. А почему вы, собственно, говорите о ней в прошедшем времени? Она что, уехала на Кипр?

Зубов переглянулся с Глинским и кивнул ему.

– Ольга Вешнякова найдена мертвой у себя в квартире, – отчеканил Виктор.

– Этого не может быть… – прошептал Орлов, и лицо его побледнело, – этого не может быть…

– И именно поэтому вы нам сейчас с точностью до пяти минут скажете, когда вы ушли от нее, куда отправились, как ехали и кто может подтвердить ваше алиби, – рявкнул майор.

– Сразу после полуночи, минут десять-пятнадцать первого, – ответил Орлов и закрыл лицо руками. – Боже мой, Олечка… Но клянусь, я не убивал ее! Зачем мне?

– Между прочим, я не говорил, что она убита. Это вы сказали.

Орлов молчал, растерянно моргая.

– Когда вы выходили от нее, не заметили ничего, что бы привлекло ваше внимание? – спросил Глинский.

– Ничего, – Орлов словно не понял смысла вопроса. – Вы о чем говорите? Что я должен был заметить?

– На каком этаже живет Вешнякова, помните?

– Нет… Хотя, подождите… На третьем? – поднял Орлов голову.

Зубов нахмурился. Вот бы знать, он действительно не помнит, или дурака валяет?

– На четвертом, – сказал он и продолжил. – Вы спускались на лифте?

– Нет, по лестнице…

Как объяснить им, что ему хотелось поскорее уйти оттуда?

– А почему? Может, лифт был занят?

– Нет. Я хотел…

– Уйти оттуда как можно быстрее? – спросил Виктор.

– Ну, что-то вроде того… – промямлил Орлов.

– Около подъезда тоже никого не встретили? – спросил Зубов.

– Никого, – ответил Орлов. – Хотя…

– Что? – с надеждой вскинулся майор.

– Да нет, ерунда…

– И все же?

– Рядом с подъездом, чуть поодаль… стояла «десятка»… Темная… В ней сидел водитель, читал газету. Я еще подумал, что он видит, при таком-то освещении.

– Да, действительно… А вы его рассмотрели, этого водителя?

– Нет, он лицо газеткой прикрыл. Правда, на нем было что-то светлое. Нет, не помню…

– Номер не запомнили?

– Нет, конечно, – Орлов покачал головой, – зачем мне?..

– И куда вы отправились, выйдя от Вешняковой?

– Домой, – ответил Орлов, – куда же еще? Больше мне теперь идти некуда – по вашей милости.

Опера демонстративно пропустили мимо ушей его выпад и майор поинтересовался:

– Вы взяли такси?

– Нет. Шел пешком.

– И вы рассчитываете, что мы вам поверим? – хмыкнул Зубов.

– Не рассчитываю, – мрачно заявил Орлов. – Но оттого, что вы мне не поверите, вид транспорта не изменится. Еще раз могу повторить – я шел пешком.

– С Юго-Запада на Новый Арбат? – недоверчиво спросил Глинский.

– Совершенно верно, – кивнул Орлов, – по проспекту Вернадского, по Комсомольскому до Садового кольца, а там – рукой подать. Шел около трех часов. К четырем добрался до дома.

– И зачем? Не могу поверить, что у вас нет денег на такси.

– Есть, разумеется, – презрительно ощерился Орлов. – Все равно – вы не поймете.

– А вы попробуйте, – ухмыльнулся Зубов, – вдруг мы не такие тупые, как кажемся.

– Мне хотелось подумать обо всем, что случилось с нами. Мне думается лучше, когда брожу… И проветриться заодно, а то, признаться, я перебрал. От шампанского голова трещала.

– По дороге вы останавливались? – спросил Зубов не без иронии. – Или брели без остановки до самого дома?

Лицо Орлова несколько прояснилось.

– Представьте себе, останавливался. Первый раз – зашел в ночной супермаркет недалеко от Ольгиного дома. Пива купил. Голова раскалывалась. Да у меня и чек где-то должен быть… – он покопался в карманах джинсов. – Сейчас, подождите… Нет, наверно выкинул… Вот проклятие!

– Где еще?

– Потом я тормознул на перекрестке около метро «Проспект Вернадского» Там две машины здорово разбились. Я остановился посмотреть.

– Какие машины?.. – автоматически спросил Зубов.

– А я помню? Они всмятку покореженные. Да еще пешехода какого-то задели… Целая толпа собралась: «скорые», ГАИ… Или как их там…

– И вы говорите, что пришли домой?..

– Около пяти утра… Пришел и рухнул спать. Послушайте, – Орлов в отчаянии сжал руки, – мне абсолютно нечего от вас скрывать. Я бы мог не признаваться в том, что был у нее! Никто меня там не видел…

– Слишком много следов вы там оставили, – хмыкнул Глинский. – Ваши следы повсюду…

– И самое неприятное для вас, господин Орлов, – добавил Зубов, – что вы наследили и в ней самой.

Орлов вспыхнул.

– Наследил? – выдавил он.

– Перед тем, как убить, Вешнякову изнасиловали, – бросил Зубов. – Что скажете?..

– Я не делал этого… – сдавлено прошептал он, – видит Бог, я не делал этого… Зачем мне насиловать ее? Нас связывали давние отношения. У нас начался роман, когда мы еще учились в школе. Мы встречались почти два года.

– В школе? – спросил Зубов. – Мне казалось, что вы учились в США?

– До середины девятого класса. Мы вернулись в Москву в начале девяносто второго года, и школу я заканчивал здесь.

– Вы ведь учились с Олегом Рыковым? – вспомнил Зубов. – Так?

– Да, в Вашингтоне мы ходили в одну школу, – кивнул Андрей, – наши родители дружили домами. С тех пор мы и общаемся с ним.

– Общаетесь? – переспросил Глинский. – Я думал, что вас связывает более тесная дружба?

– Как вам сказать, – поморщился Орлов, – это трудно назвать обычной дружбой. Мы все – одна компания, один круг общения. Но так сложилось, что есть вещи, которые я могу доверить только Антону. Только его я могу назвать моим настоящим другом. Остальные – так, скорее, приятели. Хотя я ко всем отношусь тепло. И Олег, пожалуй, мне ближе всех. Все же – детство.

– Давайте уточним. Когда вы вернулись из Штатов, вы пошли в разные московские школы? – спросил Зубов.

– Конечно, мы ведь жили в совершенно разных районах. Наша семья сразу въехала в эту квартиру, а Рыковы купили кооператив на Кутузовском проспекте. Там и живут до сих пор. Олег лет пять назад купил квартиру на одной площадке с родителями.

– А как вы познакомились с Антоном Ланским?

– Я и Рыков занимались с ним у одного репетитора по русскому языку и литературе, когда в институт готовились в выпускном классе, – Орлов вздохнул, отгоняя от себя воспоминания.

– Что было после того, как вы окончили школу?

– Мы продолжали тесно общаться, хотя и поступили в разные институты: Олег на физмат МГУ, я в Бауманский, Антон на юрфак. Я тогда еще встречался с Ольгой. А однажды Олег притащил ко мне домой Булгакова и Мигеля. В буквальном смысле.

– Как?

– Во время путча, – коротко ответил Орлов. – Это отдельная история. К тому времени Серж уже учился на втором курсе, да еще в армии отслужил. Мне он казался таким взрослым… Хотя ему всего-то был двадцать один год.

– А затем вы встретились с Астаховой? – как бы между прочим спросил Глинский.

Орлова словно по лицу хлестнули.

– При чем здесь Катрин? Ну да, встретился. Вернее, все мы вместе, – пробормотал он.

– У вас сразу начался роман? – спросил Зубов.

– Да, – глаза Орлова затуманились воспоминанием. – У нас сразу начался роман…

Подмосковье, март 1995 года

…Перед ним стояла закутанная в платки девушка, прятавшая озябшие пальцы в длинных рукавах свитера, и возмущенно наблюдала за погромом, устроенным на ее аккуратной кухне Олечкиной веселой компанией. Хмуря соболиные брови, она смотрела на них, с шумом располагавшихся в непротопленных комнатах дачи. Он увидел ее глаза – темные, с длиннющими ресницами, смягчавшими негодующее выражение лица. Погружаясь, словно зачарованный, в эти два омута, думал, что пропал. Он стянул с себя пуховую куртку, накинул девушке на плечи и вскоре та отогрелась, и на ее бледных губах появилось подобие улыбки. Как ему тогда хотелось, чтобы все его друзья немедленно провалились куда-нибудь, и они могли остаться наедине… Но он был вынужден уехать с Олечкой и всей компанией, чтобы вернуться через пару дней.

…В тот мартовский вечер резко похолодало, и даже его теплая куртка не спасала от пронизывающего ветра. Он бродил по дачному поселку сначала с надеждой, а потом с отчаянием стуча в заколоченные дома. Никто не отзывался на его стук, уже смеркалось, а потом и вовсе стемнело, как-то очень быстро. Он совершенно не помнил ни улицу, ни дом – все эти старые строения казались ему похожими одно на другое, и окна таращились на него пустыми черными глазницами. Уныние охватило Андрея, и он почти готов был сдаться и вернуться обратно на станцию, как вдруг в одном из домов наконец заметил слабый свет. Ошибиться невозможно – она обрадовалась ему. На высоких скулах выступил румянец смущения, а когда он взял ее тонкие руки в свои, и она подняла на него взгляд, то он увидел в нем такую нежность, что перехватило дыхание. Они стали близки в ту же ночь, и с тех пор Орлов так и не встретил женщины, способной подарить ему большую радость, чем Катрин.

…И большее страдание. Орлов сразу понял, что и Мигель, и Булгаков тоже не остались равнодушны к ее бесконечной женственности. Они беззастенчиво раздевали ее глазами, но если Булгаков имел самообладание не делать это исподволь, то пылкий по натуре Мигель был совершенно необуздан. Спустя примерно полтора года после начала их романа Андрей узнал, причем совершенно случайно, что она уезжает вместе с Мигелем в Испанию – якобы работать. Смехотворно! Когда Катрин оправдывалась, он возмущенно спросил, почему она вообще с ним – и не получил вразумительного ответа. Он не нашел в себе сил порвать с ней прямо тогда – а видимо, следовало бы.

Но он увязал в Катрин, как в зыбучих песках, все глубже и безнадежней. Он изменял ей с изощренной жестокостью, а ее показное равнодушие к его изменам лишало Орлова покоя в течение многих лет, заставляя есть себя поедом. Человек замкнутый, он редко демонстрировал истинные чувства, но последнее время боль стала нестерпимой. Он начал непозволительно срываться и сам понимал это. Иногда думал, что Катрин – это его наказание за то, как он поступил с Олечкой…

– Да, встретив Катрин, я почти сразу расстался с Ольгой, – повторил упрямо Орлов.

– Как она восприняла ваш разрыв? – спросил майор.

– Нормально… – произнес Орлов и содрогнулся от собственной лжи.

Был летний день. Ольга приехала к нему домой без звонка. Хотя знала, как он этого не любит. Но несколько раз он отклонял ее предложения о встрече, и поэтому она решила взять инициативу в свои руки. Орлова разозлил ее визит – он собирался ехать к Катрин.

– Андрей, я имею право знать, что происходит? – Оля старалась поймать его взгляд. – Ты не звонил мне так долго. Я ждала, ждала…

– Ничего не происходит, – ответил он, пряча глаза.

– Тогда почему ты не звонишь мне?

– Времени нет… – раздраженно отмахнулся он.

– Как так? У нас же было все хорошо… Что случилось?

Может, лучше все сказать ей и разом покончить с неприятными объяснениями? Вот и случай подходящий. Пожалуй, не стоит откладывать.

– Наверно, тебе действительно лучше знать правду, – сказал он мягко.

– Какую правду? – испугалась Ольга.

– Я говорю о Катрин… Я встречаюсь с ней.

– Нет! – отшатнулась она.

– Да, – он взял ее за руку, – и пойми: это серьезно.

– Да что ты в ней нашел! – Олечка вырвалась. – Что ты в ней нашел! Кто она такая?! Катька Астахова!

– Она мне нравится. И давай обойдемся без истерик.

– А я? – закричала она. – А я тебе больше не нравлюсь? Я хороша, только чтобы спать со мной?

– Ну, насколько я понимаю, спал с тобой не только я.

Олечка ахнула:

– Андрей, что ты говоришь?

Он усмехнулся:

– Да ладно! Мне, в общем-то, плевать. Спи с кем хочешь.

Губы Ольги задрожали:

– Андрей, не надо… У меня никого нет, кроме тебя. Я думала, мы поженимся!

– Я никогда не обещал тебе этого, – криво усмехнулся Орлов, – и я никогда не собирался на тебе жениться.

– Не собирался? – ахнула Олечка. – Но как же? У нас было общее прошлое, общее настоящее и общее будущее! Разве не так? А что может дать тебе эта?!

– Мне ничего от нее не надо, кроме нее самой, – с издевкой ответил он, – и это то, чем она выгодно отличается от тебя, дорогая…

– Я люблю тебя! – в отчаянии закричала девушка.

– А еще кого? – спросил Орлов и глумливо добавил: – Кто тобой попользовался до меня – а может, и сейчас продолжает?..

Олечка отвесила ему пощечину и разрыдалась, горько и безутешно. Вся в слезах, она схватила сумочку и опрометью вылетела из квартиры. А он, с облегчением вздохнув, отправился к Катрин. «Что случилось?» – надула Катрин губки, когда он опоздал на четверть часа. «А, фигня, – махнул он рукой. – Троллейбуса долго не было».

А еще через день Ольга наглоталась тазепама – выпила целую упаковку. Очень вовремя пришел с работы ее отец и удивленный тем, что его дочь спит в неурочный час, начал ее будить. А когда на кухне он нашел пустой блистер из-под таблеток, ему все стало ясно. Ольгу спасли, а ее отец люто возненавидел Орлова.

– Господин Орлов! – голос Зубова вернул его к действительности, – Вы уверены, что нормально расстались с Вешняковой?

– Уверен, – процедил Орлов, – Иначе, полагаю, она б не пригласила меня к себе.

– Вы полагаете! – с сарказмом воскликнул Зубов. – Пригласив вас домой, она вынесла себе смертный приговор. С вас взяли подписку о невыезде?

– Да, – ответил растерянно Орлов.

– Ставлю вас в известность, что ее действие продолжается, – рявкнул майор. «Не похоже, что ему хотя бы жаль ее, – с негодованием думал Зубов, – если, только не он убил несчастную».

У подъезда их ждал капитан Зимин на служебной машине.

– Есть новости! – крикнул он им. – Вы сейчас куда?

– К Ланскому в гости, – ответил Зубов, – только они переехали – на Чистые пруды. Отвезешь нас?

– Да, за тем и приехал. А по дороге расскажу, что мне удалось узнать. Дело в том, что я навестил отца Орлова. Дома его не оказалось, но я отправился к нему на работу.

– А где он работает? – спросил лениво Глинский.

Зимин удивился его вопросу.

– Как это где? В МИДе, естественно. И отец Рыкова там же, только в другом отделе…

– И ты говорил с отцом Орлова?

– Именно. Расспросил детство сына, институтские годы. Да и о недавнем прошлом тоже.

– И что-нибудь интересное накопал?

– Да как сказать… Не уверен, относится ли эта любопытная информация к делу.

– Не томи, – раздраженно сказал Зубов. – Давай, выкладывай.

– Орлов-старший был в курсе отношений сына со Стрельниковой. Мелкий с ним поделился впечатлениями. Где-то с полгода назад они обедали вместе в каком-то кабаке. Наш приятель под градусом признался отцу, что в него влюбилась шлюха, живущая с ним в одном доме, и готова развлекать его совершенно бесплатно. Главное, как он выразился, не подцепить от нее VIP-диагноз.

Глинский заржал.

– Это теперь так называется?

– Дай закончить, – устало глянул на него Зимин, – не перебивай. Естественно, Орлов-старший поинтересовался у него, знает ли об этом Астахова.

– И что?

– Орлов-сын рассмеялся и позволил себе по этому поводу какую-то скабрезность. В отличие от матери, отцу Орлова Астахова всегда нравилась, и у них были хорошие отношения. Он всегда видел в этой женщине невестку и, соответственно, деликатно с ней обращался. Поэтому подозрительную связь мелкого не одобрил, – закончил Зимин.

– Думаю, ему глубоко плевать на все, – пробормотал Глинский.

– Да нет! – возразил капитан. – Мне он показался вполне достойным человеком.

– Достойный человек – не из лексикона сыскаря, – произнес Зубов. – Согласен с Виктором. Навряд ли отец так уж сильно отличается от сына. В конце концов, он же его воспитывал.

– Орлов заявил, что его сын находился под сильным влиянием матери, особенно, когда они жили в Вашингтоне. Сам он был слишком занят работой.

– А про семейство Рыковых он ничего не рассказывал? – спросил майор. – Все-таки они близко общались…

– Да ничего особенного, – задумался капитан, – так, ерунда всякая…

– И все же? – продолжал допытываться Зубов.

– Когда зашла речь о Рыковых, – проговорил капитан, – Орлов недвусмысленно высказался по поводу того, что Рыков – семьянин так себе.

– И что это значит?

– Он не хотел пересказывать мне сплетни. Я еле вытянул из него информацию, пригрозив ответственностью за дачу заведомо ложных показаний.

– Можно покороче? – вышел из себя Зубов. – Что ты жмешься?

– Короче, еще до отъезда в Штаты, у Рыкова была здесь, в Москве, женщина. Их связывали очень серьезные отношения. Он даже собирался разводиться с женой. У них все висело на волоске. Но Рыкову предложили долгосрочную командировку за границу. От такого в те годы не отказывались. И, естественно, если б он развелся, то никуда б не поехал. Пришлось выбирать – любовь или благополучие.

– Ясно, что он выбрал, к гадалке не ходи. А ты случайно не узнал имя той женщины?

– Случайно узнал, – ухмыльнулся Зимин. – Некая Анастасия Журавлева. В то время она работала машинисткой в МИДе. Но не это самое главное!

– А что – самое главное? – вздохнул Зубов.

– А самое главное то, что Орлов-старший встретил эту самую Анастасию около года назад в доме на Новом Арбате, когда заходил по каким-то делам к бывшей жене. Как вам совпадение?

– И что она там делала? – зевнул майор.

Зимин опешил.

– То есть как – что делала? Откуда же я знаю?

– А Орлов что говорит? – подал голос Виктор.

– Да он тоже – откуда знает? Он с ней не разговаривал. Она его не узнала – столько лет прошло. Он сам ее с трудом узнал, сказал, что ехал с ней в лифте и долго всматривался в знакомое лицо. И только когда они вышли из лифта, а потом из дома, и разошлись в разные стороны – вспомнил, кто это.

– Интересно, – произнес Зубов. – А на каком этаже она вошла в лифт?

– Я не спросил, – уныло признался Зимин. – А надо?

– Кто его знает? – Зубов с сомнением почесал в затылке. – Но уж если копнули эту историю, то надо ее повертеть. Не люблю я совпадений. Если рассмотреть ситуацию отвлеченно, то получится следующее – бывшая любовница отца одного из фигурантов оказалась в доме, где живет жертва убийства и один из подозреваемых в убийстве. Значит, она там либо проживает, либо пришла к кому-то. И в том, и другом случае этот конец незаправленным оставлять нельзя. Потому что, если она там живет, то согласитесь, господа офицеры, слишком много в этом доме на квадратный метр людей, связанных между собой близкими отношениями. А если она всего лишь к кому-то зашла…

– А какова гарантия, что роман этой женщины с отцом Рыкова не продолжается до сих пор? – спросил Глинский.

– И что? Ну и пусть продолжается, – протянул Зубов, – нам какая разница? Какое это отношение имеет к тому, что она была в том доме? Кстати, звони-ка быстро Орлову-старшему и спроси, на каком этаже эта дама вошла в лифт.

Зимин начал звонить, прижимая плечом трубку к уху и одной рукой удерживая руль, а Глинский попытался развить идею:

– Итак, предположим, их роман продолжается…

– Сомневаюсь. Женщины такое не прощают, – авторитетно заявил Зимин, отрываясь от телефона, но тут же заговорил в трубку: – Алло! Юрий Александрович! Капитан Зимин. Попытайтесь вспомнить, пожалуйста, на каком этаже вошла в лифт та дама, про которую вы мне рассказывали? Шестой или седьмой? Понятно…

– Спроси, рассказывал ли он об этой встрече Рыкову? – зашептал Зубов.

– А вы сообщили об этой встрече вашему коллеге? Нет? – Зимин выслушал объяснения Орлова-старшего, поблагодарил и отключился.

– Он ему не сказал.

– Это я понял, – кивнул Зубов. – И если она вошла в лифт на шестом или седьмом этаже, значит, она приходила не к Стрельниковой, которая, между прочим, жила в этом доме к тому моменту, получается, полгода.

– Так что ты там про женщин говорил, – повернулся он к Зимину.

– Я говорил, что женщины не прощают такого предательства.

– Ты удивишься, генацвале, что иногда прощают женщины, – возразил Глинский, вспомнив о Катрин.

– Слышь, ты, знаток женских душ, – осадил его Зубов, – нельзя ли излагать покороче…

– Пжалста… Это он меня перебивает, – Виктор мотнул головой в сторону Зимина. – Так вот. Предположим, их роман продолжается…

– Я тебя сейчас убью… – рассвирепел Зубов.

– Он просто придумать ничего не может – версию вымучивает, – ехидно вставил Зимин.

– Я вас обоих убью, – решил Зубов, взглянув на растерянное лицо Виктора и понял, что Зимин, скорее всего, прав и капитан заблудился в трех соснах.

– А даже если и так, то есть, если они до сих пор встречаются, какое это имеет отношение, во-первых, к Рыкову-младшему, а во-вторых, к нашему садисту-меломану? – с сомнением спросил Зимин.

– Никогда ни в чем нельзя быть уверенным наверняка. Никогда и ни в чем… Тормози, приехали, – глянул Зубов в окно машины. – А ты поинтересуйся, друг мой, этой Анастасией. Может быть, она все же живет в этом доме, и тогда это уже другая история.

Ланского дома не оказалось. Дверь им открыла Анна. Нельзя сказать, что она встретила их любезно. Вежливо – и только.

– А что случилось? – спросила она сухо, когда они поинтересовались, был ли Ланской дома в ту ночь.

– Анна Николаевна, – поморщился Зубов. – Будьте добры ответить на наш вопрос. Поверьте, мы приехали к вам не ради удовольствия видеть вас, хотя вы человек, надо признаться, приятный. Отвечайте на наши вопросы. В свое время мы вам все объясним. Итак?

Анна с неприязнью посмотрела на них. Она чувствовала, что произошло нечто страшное, угрожающее ей и ее семье. От напряженных и непроницаемых лиц мужчин веяло бедой.

– Какое число вас интересует? – спросила она, вздохнув.

– Ночь с двадцать второго на двадцать третье июня, – уточнил Зубов.

– Он был дома, – отрезала она.

– Вы ответили, не подумав, – заметил Зубов.

– Мне не надо думать. Последние две недели я прихожу поздно, около полуночи, но Антон всегда дома. Он или спит, или работает, но всегда приезжает раньше меня. Сегодня в первый раз за две недели я дома так рано. Мы переехали сюда почти сразу после того кошмара, а я даже убраться толком не успела. Вон, посмотрите, какой бардак! – она грациозно повела кистью руки. Особого бардака опера не заметили и, как завороженные, застыли, не в силах отвести глаз от ее изящного запястья. Но вдоль стены действительно стояли несколько неразобранных сумок и больших коробок. Захлопнув рты, опера пару мгновений приходили в себя.

– А он не мог уйти, пока вы спите? Вы крепко спите? – спросил Зубов и тут же пожалел о сказанном – во всяком случае, сформулировать это следовало как-то по-другому.

– Я плохо сплю! – каменным голосом ответила Анна. – Без снотворного заснуть не могу! Вы считаете – можно спокойно спать после того, что произошло у нас дома? Я потеряла сон и покой! Вы понимаете, чем это обернулось для нас?

– И чем это для вас обернулось? – спросил Зубов.

– Вы все равно не поймете!

– Мы постараемся, – пообещал Зубов.

– Все было так хорошо! Наши друзья, которых мы так любили, приходили к нам в любое время со своими радостями и бедами. А теперь все рухнуло. Словно мы чужие, словно знать никто нас не хочет – как будто это Антон и я виноваты в том, что произошло у нас в доме. Мы остались одни.

– Что, никто так и не появился? – поинтересовался Виктор.

– Дело не в этом. Один раз заезжал Олег. Булгаков звонил несколько дней назад – по какому-то дурацкому поводу. Катрин сбрасывает мои звонки, словно все произошедшее – моя вина. Когда позвонил Мигель, я не выдержала и заплакала. Он очень сухо говорил со мной. Конечно, зря я так расклеилась перед ним.

– И кого конкретно вам не хватает? – поинтересовался Зубов.

Анне почудилась ирония в его голосе, но потом до нее начало доходить, чего именно не могут понять опера.

– Я попробую вам объяснить, – начала она. – Про себя. Я всю жизнь в балете, а он съедает целиком все время, все пространство внутри и вокруг. Я практически всегда находилась одна. Не потому, что я такая неинтересная, а потому, что я не успевала. У меня даже парня не было, пока я не встретилась с Антоном.

Зубов и Глинский внимательно слушали.

– Когда появился Антон, моя жизнь совершенно изменилась, правда, не сразу, а постепенно. Он ввел меня в свой круг, познакомил с друзьями. Я в первый раз узнала, что такое друзья – как это хорошо, когда близкие люди собираются, и им тепло и уютно вместе. Какое это наслаждение, когда есть кому позвонить, если грустно – и тебя выслушают, а то и приедут, и посидят с тобой. У меня появилась подруга, с которой можно поговорить по душам, пусть редко, потому что со временем лучше-то не стало, но теперь я знала – есть Катрин. И я ее люблю. У меня ведь никогда не было подруги, только одноклассницы, а потом – коллеги по театру. И те, и другие готовы живьем сожрать – бесконечная конкуренция и разговоры о том, кто кого подсидел и кому кто козни строил. Про битое стекло в пуантах и изрезанные маникюрными ножницами балетные пачки я вообще молчу. А с Катрин сразу стало хорошо и весело. У меня появился круг общения отдельно от театра, от этого змеиного гнезда – люди, любящие меня не за то, что я прима, а за то, что я есть. Мне было хорошо с ними. А теперь, – в голосе Анны слышалась горечь, – я снова никому не нужна.

– Анна, – Зубов старался говорить мягко, – думаю, вы преувеличиваете. Попытайтесь поставить себя на их место…

– Я пыталась!

– И значит, вы должны представлять, каково сейчас вашей подруге – она почти не выходит из дома, замкнулась в себе и своих переживаниях. Вы пробовали поговорить с ней?

– Да… – растерянно прошептала Анна. – Я долго не могла заставить себя, но потом все же позвонила. Но она сбрасывает мои звонки. Почему? Она словно обвиняет меня в чем-то. Вероятно, в том, что я разрешила Полине остаться у нас. Но ведь это несправедливо!

– Несправедливо, – согласился Глинский, – но если вы завели про это речь, Анна, поясните нам, почему все же Полина осталась?

Анна посмотрела на него так, словно он жестоко оскорбил ее.

– Я не понимаю, – произнесла она, – это что, обвинение?

– Да нет же! – воскликнул Виктор. – Но мы выяснили, что Полина не случайная знакомая Орлова.

Анна недоуменно ахнула:

– Как не случайная?

– А вот так. Он изменял с ней вашей подруге Астаховой уже давно.

– Господи, – выдохнула Анна, – какой мерзавец. Но вы уверены?..

– Еще бы! – хмуро кивнул майор. – И вот что выходит: Орлов уходит с вечеринки. А Полина остается. Что было дальше?

…Заплаканная Катрин ушла в ванную приводить в порядок макияж, а Анна вернулась к тем, кто остался в гостиной. Посреди комнаты Булгаков танцевал с Аленой, прятавшей счастливое лицо у него на груди и не замечавшей вокруг никого и ничего. Мигель и Антон у стола приканчивали бутылку коньяка. А в кресле, где за полчаса до этого восседал Орлов, Анна увидела Полину. Она выглядела печальной, но, похоже, не собиралась терять времени даром. Перед Полиной, прямо на ковре, расположился Олег и что-то вполголоса ей рассказывал, осторожно проводя рукой по ее коленке, открытой короткой юбкой. Он улыбался ей, но жест этот вовсе не походил на заигрывание. Он словно пытался ее утешить.

Спустя часа два гостиная стала пустеть. Исчезли Сергей с Аленой – незаметно, словно испарились. Антон тоже куда-то вышел. Остался Мигель, которому, казалось, откровенно лень вставать с удобного дивана. Анна опустилась рядом.

– Ну что, поедешь домой или останешься?

– А ты приглашаешь меня остаться? – он погладил пальцем ее руку на сгибе, у локтя. Анна вздрогнула – ну что за человек! «И что за мужчина, – пронеслось у нее в голове, – если от одного его прикосновения женщина тает».

– Тебе понравилась шаль? – его слова прозвучали не вопросом, а констатацией факта. Было понятно, что Анна в восторге от нее – как завернулась, так и проходила в ней весь вечер – алый шелк полностью скрыл тонкую фигуру, длинные кисти колыхались в такт каждому ее движению.

– Спасибо тебе, – улыбнулась Анна, – она великолепна. Я буду в ней танцевать.

– Надеюсь, она окажется достойной тебя, – он улыбнулся ей в ответ, – хотя, что может оказаться тебя достойным? – Он сделал паузу. – Весь вечер хотел спросить – чем от тебя пахнет?

– А чем, тебе кажется? – смущенно потупилась Анна.

– Медом, – мгновенно ответил он, – это первое, что приходит в голову.

Анна кивнула:

– Так и есть. Это Шанель Beige. Она пахнет медом.

– Это ты пахнешь медом, – он взял ее руку и поднес к лицу, – медом и какими-то цветами…

– Ты неисправим, – несколько напряженно рассмеялась она, отнимая руку, – соблазнитель… Мефистофель…

– Нельзя винить за то, что меня так тянет к тебе, – прошептал он с улыбкой, но глаза его оставались серьезны. – Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал.

– Ты говоришь это всем. И Катрин тоже, – Анна откинулась на спинку дивана.

– Катрин – это Катрин, сейчас не о ней речь. Она другая, – Мигель снова погладил ее ладонь, и у Анны вновь перехватило дыхание. – Ты вызываешь у меня иные чувства, нежели Катрин.

– А Антон? – сухо спросила Анна. – Как же быть с вашей дружбой?

– А что Антон? – Мигель поднял брови. – Если это единственное, что тебя смущает, то Антону необязательно знать, чем занимаются его подруга и его друг. Ты ему даже не жена.

– Это подлость, – вспыхнула Анна.

Мигель, внимательно глядя на нее, покачал головой.

– Нет, querida, это то, что в литературе называется классическим треугольником, – тон его стал серьезным. – Я бы никогда не стал настаивать, если б не был на сто процентов уверен в том, что я тебе нравлюсь. И ты меня хочешь.

– Давай выясним отношения раз и навсегда! Я люблю Антона и только его.

– А я и не говорил, что ты любишь меня. Ты меня хочешь, – он подчеркнул последнее слово. – И мы бы могли…

– Нет, не могли, – отрезала Анна и поднялась. – И я не буду больше это обсуждать. Ты остаешься?

– С твоего позволения, – кивнул Мигель. – Мне где располагаться? По-моему, здесь будет занято.

Анна растерянно оглянулась на танцующих посреди гостиной Олега и Полину.

– Иди лучше в кабинет, – решила она, – я сейчас туда тебе белье принесу и подушку…

Мигель кивнул и вышел из гостиной, опалив ее напоследок огненным взглядом. Пожалуй, только он умел вот так, глазами, раздеть женщину. По спине Анны пробежал легкий озноб, она чертыхнулась про себя и повернулась к Олегу и Полине.

– Я прошу прощения, Олег, – начала она, и они остановились, впрочем, не разомкнув объятий. – Я собираюсь спать. Ты можешь устраиваться здесь, если хочешь.

Она вопросительно взглянула на Полину. Та, без тени смущения, заявила:

– Я с ним останусь…

– Что, простите?..

– Уже поздно, – Олег видел, что Анна раздосадована, но только насмешливо сощурил голубые глаза.

– Так может, тебе проводить девушку домой? – спросила она, поджав губы. Бесцеремонность этой девицы ее шокировала. Еще больше ее шокировал Олег, которого она считала эстетом с изысканным вкусом. И нате вам – он собирается провести ночь с девицей подобного пошиба!

– Я вам помешаю? – Полина склонила набок хорошенькую головку и улыбнулась.

– Ань, не дури, – поморщился Рыков, – И посмотри на часы! Почти полтретьего! Дай нам пару подушек и простыню. Нам больше ничего не надо, правда, детка? – он взглянул на Полину, и та с готовностью кивнула.

– Хорошо, – тряхнула Анна головой. – Сейчас принесу. Спокойной ночи…

…Она не стала рассказывать Зубову и Глинскому о разговоре с Мигелем. Зачем? Как это поможет им? Не будет она рассказывать им и о другом событии той ночи. О нем она никому не расскажет. И будет хранить в себе это воспоминание, как в сейфе и никогда не вытащит на свет Божий… Если только кто-нибудь узнает… Если только… Но ведь кто-то знает!..

…Она рассказала Зубову и Глинскому только то, что их интересовало. Полина осталась с Олегом Рыковым добровольно, без малейшего давления. Более того, ясно изъявила желание остаться.

– Вы знали Ольгу Вешнякову?

Анна удивилась.

– Я не знала ее, но кое-что слышала, – она вспомнила то, что однажды поведал ей Антон.

В нескольких словах опера сообщили ей о смерти бывшей подружки Орлова. Анна растерянно смотрела на них и даже не пытаясь понять – до такой степени мысли ее путались. Когда же они собрались уходить, она как-то очень смущенно сказала:

– Простите, может, это не имеет отношения к делу, и мне об этом так неловко говорить, но… – Анна запнулась.

– Что? – повернулся к ней Глинский. – Что случилось?

– Мне и правда так неловко, – пробормотала она, заливаясь краской, – но после того ужасного случая, после обыска…

– После осмотра места происшествия, – поправил ее Виктор.

– Да. Так вот – помните подарки на китайском столике в гостиной?

– Помню, – кивнул Зубов.

– Так вот, – повторила Анна и наконец выпалила: – Со столика пропал шелковый клетчатый шарф, который Антону подарила Катрин.

Опера потеряли дар речи.

– Вы не подумайте, – смущенно зачастила Анна скороговоркой, – что я кого-то обвиняю в воровстве. Может, его… как это называется… забрали, в качестве вещественного доказательства?

– Изъяли как вещдок? – поправил ее Зубов. – Нет, мы его не изымали, он же не имеет отношения к преступлению.

– Простите, – совсем смешалась Анна, – наверно… Хотя что – наверно?

– А кто были понятыми при осмотре? – спросил Глинский.

– Домработница наших соседей и дворник, – сказал Анна.

– Так вероятно, понятые стащили? – предположил Зубов.

Анна покраснела.

– Помилуйте, не может быть. Она такая милая и Фархад тоже – честнейший парень… Да бог с ним, с шарфом, наверно, сама засунула куда-нибудь…

– Если хотите, мы их тряхнем, – предложил Глинский.

– Упаси Бог, – замахала Анна на него обеими руками, – как я потом людям буду в глаза смотреть…

– Мне кажется, она что-то недоговаривает, – констатировал Зубов, когда они вышли из квартиры. – У тебя нет такого впечатления?

Виктор задумался.

– А мне кажется, что она переживает не только из-за Полины Стрельниковой. И эти ее байки о том, что она скучает по друзьям – тоже сплошное фуфло. Здесь что-то еще. Неспроста она такая нервная и беспокойная. А что это за хрень с шарфиком? Ты понял что-нибудь?

– Ну да, ну да, – кивнул майор, – полная хрень.

Зубов продолжил:

– Итак, у Ланского алиби на 22 июня, весьма сомнительное, правда. Она сама призналась, что пьет снотворное лошадиными дозами. Кстати, если все же Орлов не врет, – сменил он тему, – то остаются Рыков и Кортес. Давай разделимся. Ты поезжай к Рыкову, а я отправлюсь к испанцу…

Мигель оказался дома, невыспавшийся после ночи на работе. Смуглое лицо покрывала темная щетина, воспаленные глаза устало щурились.

Это был дом холостяка. Несмотря на порядок в комнате и отсутствие грязной посуды на кухне, на всем лежала печать неухоженности – недостаток уюта, который может создать только женская рука. Просторная студия на Ленинском проспекте была стильно обставлена, в баре красовался приличный выбор спиртного, а на стене – большая фотография – вся компания, веселая и беззаботная, на фоне живописного осеннего леса. Красивые лица, сияющие от счастья, искренние улыбки. Трудно представить, что кого-то из них терзают инфернальные чувства.

Зубов разглядывал фотографию. Мигель стоял у него за спиной, сунув руки в карманы и раскачиваясь взад-вперед.

– Хорошая картинка, – одобрительно высказался майор спустя некоторое время. Мигель многозначительно хмыкнул, а затем пробормотал:

– Если друг оказался вдруг… и не друг, и не враг – а так…

– Кого это вы имеете в виду? – спросил майор.

– Никого конкретно, – ответил тот. – Согласитесь, эта фотография как нельзя лучше говорит о том, что в мире нет ничего постоянного.

«Чрезвычайно свежая мысль», – подумал Зубов, а вслух произнес:

– Все проходит со временем… Не унывайте.

– Ну, вы, наверное, сюда пришли не для того, чтобы ободрить меня, – пренебрежительно откликнулся Мигель. – Что вы хотели?

– Я хотел, чтобы вы сообщили о вашем местонахождении в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня, – сказал майор.

Мигель нахмурился:

– Я не буду спрашивать, зачем вам, хотя наверняка что-то случилось.

Майор кивнул и приказал:

– Вспоминайте!

– Это ведь ночь со вторника на среду, так? – Мигель даже не задумался. – Могу сказать совершенно точно. Ночной клуб «Ривьера». Всю ночь напролет пил.

– В компании?

– Да нет, один, – Мигель зевнул, – как же спать хочется! Вы не возражаете против кофе, господин майор? А то я сейчас точно засну.

– Выпью, – кивнул Зубов.

– Тогда пойдемте на кухню, – Мигель сделал приглашающий жест. Через несколько минут кофе-машина услужливо приготовила два крепких эспрессо. Мигель поставил перед Зубовым чашку и подвинул ему сахарницу – сам он пил без молока и сахара.

– Итак, пили в одиночестве? – без особого доверия поинтересовался Зубов. – Что так?

– Увы, была причина…

– Можно узнать – какая?

– Нельзя, – отрезал Мигель, – сугубо личная, уверяю вас.

– К сожалению, ситуация такова, что я обязан вникать во все личные причины, – мягко произнес майор, – случилось нечто…

Он замолк. Мигель с плохо скрываемым любопытством взглянул в его сторону.

– Нечто? – переспросил он. – Можно узнать, что?

– Я вам объясню. Но сначала скажите мне, вы знали Ольгу Вешнякову?

– Знал, – прямо ответил Мигель, – и знал неплохо. Орлов начал встречаться с ней еще в школе. Ольга была недурна, но мне никогда не нравилась.

– Почему? – удивился Зубов.

Мигель скорчил гримасу, словно хлебнул уксуса.

– Откуда я знаю – почему? Не нравилась – и все. Но может, вам будет интересно – именно я лишил ее девственности.

– Неужели? – Зубов порадовался, что не успел вывалить на Кортеса известие о смерти Вешняковой. – Действительно, интересно. Как такое могло случиться?

– Элементарно. Это произошло вскоре после того, как мы познакомились в девяносто третьем. На новогодней вечеринке Орлов нажрался вдрабадан и вырубился. Олечка к тому моменту тоже хорошо набралась. Оставалось чуть-чуть добавить. Что я и сделал – влил в нее стакан коньяка. А потом отвел ее в ванную и… Назло Орлову.

– Назло Орлову – и только? Чем он вам так насолил?

– Да как вам сказать, ничем конкретно. Но обстоятельства, при которых мы с ним впервые встретились – всего за несколько месяцев до того – дали мне право поступить так, как я поступил.

– Любопытно. Расскажете?

– Рассказывать особо нечего. В октябре девяносто третьего, когда на улицах стреляли – помните? – вашего покорного слугу задела шальная пуля. Серж и Олег подобрали меня на Новом Арбате и отнесли к Орлову домой. Ну, Серж, понятно, долг свой исполнял, он у нас всегда был упертым героем. Олег ему в рот смотрел, уж не знаю, по какой причине. А Орлов, равнодушная скотина, сидел на диване и смотрел, как я истекаю кровью, – Мигель сжал зубы. – Да пошел он… Скажу только, что когда увидел рядом с этим самовлюбленным субъектом хорошенькую молоденькую девочку, а Ольга, по-моему, тогда еще в школе училась, то решил – какого черта?

– А Орлов об этом узнал?

– Понятия не имею. Мы с ним никогда об этом не говорили. Он с ней спал, что он там при этом думал – не знаю.

– А она? Она не ожидала от вас продолжения?

Мигель расхохотался:

– Да на кой она мне сдалась? Глупа, как пробка – кстати, идеальная подружка для Орлова.

– Не очень-то вы о нем высокого мнения.

– Как и он обо мне, – фыркнул Мигель, – но мы друзья.

– Оно и видно, – откликнулся Зубов, – не разлей вода. Так что там с Вешняковой?

– Да ничего. Мало того, что она была глупа, так еще и с гонором. Причем, не то, чтобы она относилась высокомерно к кому-то из моих друзей – нет. Но не дай бог кто-то со стороны, а тем паче, из другого социального слоя пытался завязать пусть не дружбу, а знакомство – о, этого человека обливали таким ледяным презрением, что несчастный превращался в айсберг. Единственный человек, с которым у нее этот номер не прошел, оказалась Катрин. Ха-ха! Нашла коса на камень…

– То есть?

– По милости Катрин Олечку отвергли. Я, честно говоря, где-то даже обрадовался. Унизить Катрин оказалось невозможным. Об ее достоинство все выпады нашей заносчивой мамзель разбивались в прах. Хотя она, надо сказать, весьма старалась. И чего добилась? В результате Орлов ушел к Катрин – ну, да вы знаете.

– Наслышан, – Зубов залпом допил кофе.

– Скажу честно, сейчас я не уверен, что хоть кто-то в данном случае оказался в выигрыше.

– То есть? – вздернул брови Зубов.

Мигель помолчал, а потом произнес:

– Каждый угол этого треугольника оказался тупым. Орлов увяз в отношениях, рвущих ему сердце, Ольга, говорят, пыталась с собой покончить, хотя, глупость, с моей точки зрения – травиться из-за Орлова. А Катрин…

– Что Катрин?.. – быстро спросил Зубов.

Мигель криво усмехнулся:

– Разве тогда, пятнадцать лет назад, я мог представить, сколько раздора и боли эта женщина принесет – и не только Орлову…

– И вам? – взглянул на него майор.

Мигель вспыхнул:

– Еще чего! Она, конечно, хороша – но я не самоубийца, чтобы заводить отношения с женщиной, которую никто, кроме ее собственной персоны, не волнует. И не волновал, по большому счету, никогда.

– Вот она, оказывается, какая, – констатировал Зубов и добавил: – В ту ночь, когда вы, по вашему утверждению, в полном одиночестве квасили, Ольгу Вешнякову убили.

– Что?!

Зубов цепким взглядом ощупывал лицо Кортеса. Нет, ничего, кажется, кроме неподдельного удивления.

– Поэтому вам придется припомнить, кто сможет подтвердить, что вы действительно всю ночь провели в клубе, – настойчиво напомнил Зубов. – Подумайте, не может быть, чтобы никто вас там не запомнил. Вы часто бываете в этом заведении?

– Относительно часто, – кивнул Мигель, все еще в растерянности от услышанного. Он глубоко вздохнул. – Ладно. Я снял там шлюху – довольны? Привел ее сюда. И до полудня мы были вместе.

– Шлюху, значит, – недоверчиво скривился майор, – имени ее, конечно, вы не знаете?

– Почему не знаю? – удивился Мигель. – Она представилась как Кристина. Но в паспорт ее я не заглядывал и поэтому гарантии дать не могу.

– Очень удобно, – буркнул Зубов, но имя в блокнот записал. Мигель тем временем, словно очнувшись, возмущенно спросил:

– Но почему из всего населения города Москвы вам понадобилось именно мое алиби?

– Не только ваше, – возразил Зубов. – Весь мужской состав вашей так называемой компании в подробностях рассказывает – где, с кем и как.

– И они тоже? – изумился Мигель.

Он замолк, словно прислушиваясь к себе.

– И что, все могут рассказать? – спросил он после непродолжительной паузы:

– И Орлов?

Зубов не знал, что ему ответить. С одной стороны, Мигель Кортес не возбуждал у него особых подозрений – несмотря на то, что алиби на первое убийство у него не было, поскольку он провел ночь один, Мигель не имел видимых причин убивать Полину. Если только не окажется, что он тоже знал ее раньше. Зубов ни за что не мог поручиться в этом мерзком деле. У него выработалось твердое убеждение, что ни один человек не говорит ему правды – по крайней мере, полной правды. Ему надоело наблюдать за тем, как они все лгут и изворачиваются. Даже Анна Королева…

Каждому из них, оказалось, есть что скрывать. А Кортес, который загорался мгновенно, словно сухая солома, ни разу не дал повода усомниться в его искренности, абсолютно откровенный в симпатиях и антипатиях. Майор встал, чтобы размять затекшие ноги и подошел к пристроенному в углу кухни музыкальному центру. Над ним – две внушительные полки с дисками. Вивальди, Моцарт, Пёрселл – это еще кто? – Верди, Доницетти.

– Да вы, никак, знаток? – ядовито уронил Зубов. Мигель проигнорировал его замечание. Зубов выдержал еще некоторую паузу, потом вернулся к столу и снова сел.

– Давайте поговорим о вашем алиби. Итак, меня интересует причина, по которой вы решили уйти в загул. И не говорите мне, что это не мое дело. Когда заваривается такая кровавая каша, любая мелочь вашей жизни – мое дело. Давайте выясним это раз и навсегда.

– Все равно, вам донесут, – процедил Мигель. – Плевать. Во вторник, двадцать второго июня, я был у Катрин. Проходил мимо ее дома и заглянул… на огонек.

– Зачем? – удивился майор.

– Я пытался поговорить с ней, – Мигель потер небритый подбородок. – Но разговор не получился.

– Не получился?.. – уточнил Зубов. – Разговор?.. Или что-то еще?

Мигель недобро оскалился.

– И разговор тоже, – он резко повернулся к Зубову. – Послушайте, майор, будем говорить как мужчина с мужчиной! Она давно мне нравилась. Очень давно. Но там царил Орлов, и я знал, что мне не светит. А теперь передо мной открылась совсем другая Катрин – и это абсолютно чужая женщина – холодная, безразличная к тому, что рядом с ней погиб человек, и мы, ее близкие друзья, только и занимаемся тем, что оправдываемся на каждом углу в том, чего не совершали. А она самоустранилась. Да, я ее давно хотел, да и можно ли ее не хотеть – я вас как мужчину спрашиваю? Но это была другая Катрин, повторяю.

Зубов пожал плечами:

– Не улавливаю сути.

– Мы не поняли с ней друг друга. Словно говорили на разных языках. В результате я высказал Катрин все, что о ней думаю. В весьма, признаюсь, жесткой форме.

– Да бросьте! – Зубов потерял терпение. – Уж если вы интересуетесь моим мнением, то я вам скажу, что случилось в тот день у Астаховой. Вы пытались уложить ее в постель, и у вас не вышло. Наверняка вы оскорбили ее и решили это дело залить в ночном клубе. Итак, вспоминайте, кто может подтвердить, что вы там были, кроме этой гипотетической Кристины, существование которой у меня, честно говоря, вызывает большие сомнения.

Лицо Мигеля исказила яростная гримаса.

– Не рассчитывайте на это! Сами ищите! Я не обязан доказывать, что я там был! Докажите, что меня там не было! И убирайтесь отсюда, я больше не желаю с вами разговаривать!

– На вашем месте я умерил бы бешеный нрав, – посоветовал Зубов, поднимаясь. – Спасибо за кофе, господин Кортес, – издевательски осклабился он на прощание. – Не провожайте меня…

Когда за ним закрылась дверь, Мигель некоторое время стоял, раскачиваясь взад-вперед, уставившись в одну точку, заложив пальцы за ремень брюк. Потом, не торопясь, снял со стены застекленную фотографию. Пару секунд он вглядывался в хорошо знакомые, еще недавно такие родные, лица. А потом с размаху грохнул ее об пол – так, что осколки разлетелись по всей комнате.

Вероника придирчиво оглядела отражение в зеркале. Что же, она готова. Одета, накрашена и морально собрана. Через час она будет богата. Ладно, пусть не богата, но ей не придется каждую минуту думать о том, что с ней и ее семьей будет завтра. Стрелки на часах показывали одиннадцать. Вера уехала на дачу к отцу и приедет только завтра. Может, следовало заранее написать текст этой чертовой долговой расписки, но наверняка это нужно делать по особой форме и подписывать в присутствии нотариуса. Все – она в последний раз заглянула в комнату отца. Он не спал и отсутствующе смотрел в потолок.

– Папа, я приду через час, – улыбнулась она с нежностью. Скоро она сможет нанять сиделку, и он перестанет быть такой обузой для нее. Она непременно купит ему подгузники для лежачих больных и ей больше не придется ворочать его и переодевать по три раза в сутки. Она будет продолжать работать, чтобы никто ничего не заподозрил. Но – в свое удовольствие и не напрягаясь.

Она закрыла дверь в комнату отца и покопалась в сумке в поисках ключей. Ключи долго не находились, и она начала нервничать. Наконец, они нашлись в коридоре, на крючке, в общем-то, на обычном месте.

Она вышла из квартиры и сунула ключ в замочную скважину. Легкий шорох за спиной заставил ее повернуть голову, но увидеть она ничего не успела. В мгновение ока ей свернули шею.

… Хорошо, что она не успела запереть дверь. Это лишние секунды, которые могут спасти все дело. Он подхватил обмякшее тело женщины и втащил его в квартиру. С трудом перекинув ее через плечо, он прошел в ванную – такую же тесную, как и сама квартирка. В ней с трудом можно было повернуться. Он заткнул сливное отверстие и пустил воду полной струей. Теперь Веронику следовало раздеть – все должно выглядеть, как несчастный случай. С этим пришлось повозиться, так как мышцы ее тела стали неуправляемо мягкими. На это ушло добрых десять минут. Но вот она раздета, и он, с облегчением вздохнув, опустил ее в воду.

Вот так. Принимала ванну, поскользнулась, упала, сломала себе шею. Ее одежду он кинул в допотопную стиральную машину, занимавшую половину ванной комнаты, а сумку аккуратно повесил в коридоре на вешалку. На всякий случай он ее обшарил, и, как выяснилось, не зря. Он обнаружил там полный список класса – с адресами, телефонами – и собственный адрес и телефон в том числе. Было бы весело, если б эту бумажку нашли. Так, что-то он забыл… Ах черт! Выпускная фотография! Где ее теперь искать?!

На его счастье, фотография лежала в ее комнате на самом видном месте – на столе, рядом с замысловатой швейной машинкой, лоскутами тканей, и коробками для рукоделия. Он представил себе, как она изучала его лицо. Доизучалась. Он с облегчением перевел дух и уже собирался покинуть квартиру, как вдруг услышал тихий стон, более похожий на вздох, который доносился из-за закрытой двери второй комнаты.

Он чуть помедлил. Кто бы там ни находился – если он не вышел до сих пор и не позвал – значит, он физически не в состоянии это сделать. И два трупа в одной квартире – это уже не несчастный случай. Ему крупно повезло, но оставаться здесь далее – опасно. Воду он выключил, а стирать отпечатки пальцев нет нужды – он всегда работал в перчатках… Здесь все чисто.

Олег Рыков жил на одном этаже с родителями. Он купил квартиру рядом с ними, когда стал прилично зарабатывать. Пока родители в добром здравии, и отец даже продолжает работать, но кто знает, как все сложится в будущем и всегда лучше быть рядом со стариками. Глинский приехал раньше оговоренного с Олегом срока, и тот еще не вернулся с работы. Тогда Виктор позвонил в квартиру напротив.

Когда замок щелкнул и дверь открылась, перед Глинским предстал высокий седой человек с явно обозначенным брюшком. Весь его внешний вид говорил, что с ним не все в порядке: глаза слезились, губы распухли и потрескались. Внимательно изучив удостоверение капитана, он кивнул.

– Проходите, пожалуйста. Меня зовут Лев Петрович. Я так понимаю, вы к Олегу по поводу того, м-м-м… прискорбного случая… Он скоро будет. Вот-вот должен прийти с работы.

– Да. Я хотел поговорить с вашим сыном. Но раз вы дома, уделите мне, пожалуйста, несколько минут. Я бы хотел задать вам ряд вопросов. – Ну что ж, если надо, давайте поговорим. Проходите в гостиную.

Все в доме Рыковых говорило о достатке. Дорогая мебель, роскошная техника. Жизнь в Штатах и дальнейшие «непыльные» должности в МИДе позволяли Рыкову-старшему обеспечивать семью достойно.

– Вы меня извините, Виктор Георгиевич, за внешний вид, но я что-то плохо себя чувствую. Конъюнктивит, так его разэдак. Аллергия. А на что – не знаю. Всю жизнь был как огурчик. Носился аки Фигаро. Даже голова никогда не болела. А тут даже пришлось взять больничный. Так что вы хотели узнать?

– Расскажите мне, пожалуйста, Лев Петрович, о вашем сыне и его друге Андрее Орлове.

– Что вам сказать? Олег – хороший мальчик. Особых хлопот нам с Мариной Михайловной никогда не доставлял. Учился в школе отлично, окончил с медалью, в институт поступил сам, без моей помощи и не куда-нибудь, а на физмат МГУ. Хотя я его прочил на дипломатическое поприще. Но он поступил как считал нужным. Может быть, и правильно сделал – чего жить родительским умом? А что касается Андрея… Они так давно дружат.

– А девушка у Олега есть?

– Со своими девушками Олег нас не знакомит. Я-то не против, как раз, наоборот, считаю, пора бы ему семьей обзавестись, но жена… Как бы вам получше объяснить. Олег ей тяжело достался: сначала лечилась, всякие женские дела, трудная беременность, тяжелые роды. Она над ребенком всю жизнь тряслась. На всех девушек Олега смотрит косо.

– А он как к этому относится?

– Спокойно. Мать он обожает, и чтобы ее не раздражать, барышень не показывает. У нас дача в Серебряном Бору. Олег ее оккупировал. Тем более сейчас, летом, частенько там ночует. А мы не возражаем. Марина дачу никогда не любила, а я на работе. Я стараюсь в личную жизнь сына не лезть – все же он уже не мальчик, а взрослый мужчина.

– Имя Полины Стрельниковой вам что-нибудь говорит?

– Нет. Это та бедняжка, которую убили?

–. Она самая. Я вижу, вы в курсе, Лев Петрович

– В курсе – громко сказано. Я знаю только то, что нам рассказывает Олег. А он не очень щедр на информацию подобного рода – наверно, не хочет нас с матерью нервировать.

– А про Андрея Орлова еще что-нибудь расскажете?

– Про Андрея? Да-да… Они с Олегом в школе вместе учились, когда мы жили в Вашингтоне. До сих пор дружат. Не знаю, право, что вы хотите узнать. Ваша задача – найти убийцу. Но при чем здесь мой сын?! Олег не мог совершить такое. Да, и Андрюша Орлов, и Антон Ланской – хорошие молодые люди. А Сережа Булгаков – это же восходящее светило в медицине! Нет, что ни говорите, не могу себе представить кого-то из них садистом-убийцей.

Виктор помялся – как бы помягче задать вопрос, который, по сути, к делу не относится, чтобы при этом не выглядеть глупо.

– Лев Петрович, хочу спросить еще про одного человека. Может быть, вам мой вопрос покажется неуместным.

– Про кого? – вяло поинтересовался Рыков-старший.

– Про Анастасию Журавлеву…

Рыков-старший поднес носовой платок к лицу. Через несколько мгновений он сказал:

– Хозяин из меня никудышный. Сижу, разговорами вас развлекаю, а даже чаю не предложил. Или, может, кофе? Или что-нибудь покрепче? А, Виктор Георгиевич?

– Спасибо. Я бы от чашки кофе не отказался.

Рыков удалился на кухню. Пока руки его автоматически занимались кофеваркой, мысли были заняты совсем другим. «Вот, черт, догадываюсь, кто все выболтал этому капитану. Не иначе, как Орлов постарался. Ну да ладно, еще посмотрим…» Но когда Лев Рыков вспоминал Анастасию, окружающий мир переставал для него существовать…

Глинский тем временем рассматривал семейные фотографии Рыковых. А вот и вся веселая компания: молодые, красивые, довольные жизнью, на одной из них Катрин улыбалась Андрею Орлову – тот, кто делал этот снимок явно ловил именно эту улыбку. Кого там нет на снимке, кто фотограф? Видимо, сам Олег. Однако на снимке нет и Ланского.

Лев Петрович вкатил сервировочный столик. По комнате разлился будоражащий аромат кофе. Глинский, пересилив смущение, вцепился зубами в бутерброд с колбасой. «Когда же я сегодня ел?! Или не ел? Или все же ел, но не сегодня?».

– Виктор Георгиевич, вот вы у меня спросили про Настю. Я не знаю, почему вас интересует моя жизнь. Догадываюсь, кто в министерстве вам об этом рассказал. Как говорили древние, аudiator et altera pars mei. Пусть будет выслушана и другая сторона. Анастасия для меня – это счастье и несчастье всей моей жизни. Я встретил ее на работе, такую молодую и красивую. Наш легкий флирт перерос в бурный роман, а затем, совершенно неожиданно для себя, я понял, что не могу жить без этой женщины. Я был женат, сыну только исполнилось семь лет. Но тогда я собирался плюнуть на все и просто стать счастливым. Только, как оказалось, это невозможно. Жена обо всем узнала. Обстановка в семье накалилась. Я готовил документы на развод, когда мне предложили долгосрочную командировку в Штаты. Жизнь дает такой шанс только однажды. В общем, пришлось выбирать: карьера или любимая женщина. Ну и выбрал. Что теперь говорить?!

– Вы с Журавлевой поддерживаете отношения?

– Нет, – Рыков грустно покачал головой. – Настя родила девочку. Я узнал об этом, приехав в Москву в один из отпусков. Я хотел увидеться с ней, но она не пожелала. Ее можно понять. Могу предположить, как ей было трудно – и морально, и материально. Но если б не ее упорное нежелание иметь со мной дело, я бы охотно стал помогать ей и деньгами, и в воспитании ребенка. А так что получилось? Я всего несколько раз видел дочь – издалека. Я даже не говорил с ней ни разу. А потом Анастасия вышла замуж, и ее супруг удочерил мою девочку, – в голосе Рыкова явственно слышалась тоска. – Она обо мне и не знает ничего – более чем уверен.

– А Олег знает, что у него есть сестра?

– Я ему, во всяком случае, ничего не говорил. Зачем травмировать мальчика? Есть вещи, о которых лучше ничего не знать. Например, о том, что твой отец – человек… скажем так – не особо нравственный.

– А ваша жена знает про внебрачного ребенка? – задал Виктор самый неприятный вопрос.

– Не знаю, – Рыкова передернуло. – Мы не говорили с ней на эту тему, но всегда найдется какая-нибудь кумушка-доброжелательница…

Было очевидно, что воспоминания давались Рыкову-старшему нелегко. Перед Глинским сидел немолодой человек, совесть которого была обременена сознанием совершенной подлости по отношению к собственным детям. Внезапно он поднял голову.

– Да, кстати, Виктор Георгиевич, я тут вспомнил один случай. Возможно, вам будет интересно. Мой сын с Андреем Орловым учились, как вы знаете, в одном классе, когда мы жили в Вашингтоне. Но после того, как вернулись, они продолжали дружить. Вокруг них образовалась целая компания. У Андрея тогда была девушка, и он ее бросил, завел себе другую. Так она пыталась отравиться сильнодействующим снотворным. Еле откачали. Меня поразило тогда, насколько равнодушно это воспринял Андрей, словно его не касалось то, что она с собой сделала. Бросил – и все, забыл… Вам не кажется это ненормальным?..

Виктор слушал его и не мог отвести глаз от последнего бутерброда на тарелке. Тот соблазнительно подмигивал ему кусочками сала, вкрапленными в розовую колбаску, и зазывно помахивал веточкой укропа. Чтобы отвлечься от заигрывания с бутербродом, Виктор встал и, сунув руки в карманы, подошел к окну.

– Капитан, почему вы спросили про Настю? – услышал он голос Льва Петровича. – При чем тут она?

– Дело в том, что она живет в одном доме с жертвой преступления, – отозвался Виктор, – и с Орловыми. Этажом ниже них.

Рыков ничего не сказал. Когда Виктор повернулся к нему, то увидел, что губы того трясутся, а в глазах стоят слезы – то ли тоски, то ли аллергии.

В это время в дверь позвонили. Пока Лев Петрович открывал, Глинский допивал кофе и размышлял об услышанном. К чему Рыков-старший вдруг вспомнил ту старую историю с Ольгой Вешняковой? Для того, чтобы бросить тень на Орлова? Зачем? «И сам-то чем лучше?» – мелькнуло в голове Виктора.

В гостиную заглянул Олег. Увидев Глинского, он улыбнулся.

– Я так и знал, что вы здесь! Извините, опоздал немного – пробки. Пойдемте ко мне, я вас кофе напою. Ну и жара…

– Да меня ваш папа и напоил, и накормил. Спасибо, Лев Петрович, вы спасли меня от голодной смерти.

Жилище Олега удивило капитана художественным хаосом, словно хозяина мало заботил порядок в доме. Повсюду книги, в основном на иностранных языках – они лежали на полках, на столе, на подоконниках – даже на полу. Вешалки с одеждой висели – при наличии внушительного зеркального шкафа-купе – повсюду, где только можно зацепить крючок от плечиков.

Стационарный компьютер с гигантским монитором на рабочем столе, лэптоп на диване, да еще планшет, который валялся на паркете – Виктор чуть не наступил на него. Среди разбросанных вещей он увидел много фотографий. Все те же веселые молодые лица, среди которых он заметил и Ольгу Вешнякову, и более поздние, где царила Катрин. Но более всего его удивил белый кабинетный рояль, который занимал ровно треть всего пространства – заваленный книгами и нотами. Ноты стояли и на пюпитре.

– Вы играете? – спросил Виктор, кивнув на инструмент.

– Да, – без всякого хвастовства ответил Олег, – и, как говорят, недурно. Матушка одно время мечтала, что я поступлю в консерваторию.

– И что же?

– Да какая консерватория, помилуйте! – в усмешке Олега не звучало сожаления, а только ирония. – Для полноценной музыкальной карьеры мало одного слуха и кисти на полторы октавы. Этим надо жить. Музыкант – раб, если хотите.

– А вы любите свободу, – улыбнулся Виктор.

– Да, люблю. А еще я люблю нарушать правила, – Олег наблюдал, как капитан, не церемонясь, взял с пюпитра рояля ноты.

– Скрябин? – произнес Виктор.

Олег кивнул:

– Сонаты. Увлекаетесь?

– Совсем нет, – покачал головой Виктор, – он какой-то… странный.

– Да, – Олег пробежал правой рукой по клавиатуре, вырвав из нее изломанную, беспокойную мелодию и, спустя мгновение, спросил: – Зачем я вам понадобился?

Итак, короткий разговор о музыке окончен. Виктору дали ясно понять, что пора приступать к делу. Ну, что ж, Олег Львович, извольте…

– Где вы были ночью с двадцать второго на двадцать третье июня?

– Это какие дни недели? Вторник-среда? Жара стояла страшная. Я уехал на дачу.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– А что, скажите, произошло? Почему вы спрашиваете?

– Потому, что в ночь с двадцать второго на двадцать третье погибла Ольга Вешнякова.

– Ольга?! – на лице Рыкова промелькнуло неподдельное изумление. – Та самая, с которой Андрюха когда-то мутил?..

– Она самая…

– Боже, как это произошло?

Глинский держал паузу. Олег тоже молчал некоторое время, затем, словно очнувшись, тряхнул великолепной шевелюрой.

– Это, надо полагать, не несчастный случай, раз вы здесь и спрашиваете об алиби. А с чего вы решили, что я могу иметь какое-то отношение к ее смерти? Мы не встречались много лет. Могу даже сказать, когда я видел ее в последний раз – в день рождения Антона, пятнадцать лет назад. Тогда Ольга еще была с Орловым. Или считалась, что она еще с Орловым. Катрин, кажется, постеснялась прийти и закрепить свои, так сказать, официальные позиции.

– Олег, дело серьезное, и касается всех вас, потому что Ольга убита точно так же, как Полина Стрельникова, в ее квартире, ночью.

– То есть? – нахмурился Олег, но потом до него дошло. – И надпись… Виктор кивнул.

– И вы сразу побежали ко мне…

– Мы проверяем алиби всех. Спрашиваю еще раз, кто может подтвердить, что вы ночевали на даче в Серебряном Бору?

– Не знаю… Разве что соседи… Да я вроде и не выходил вечером. Кабы знать, что тебе понадобится алиби, я бы уж постарался… А так… Представления не имею. Извините. Могу показать квитанцию с заправки. Я как раз машину отогнал из ремонта и заправлялся на подъезде к Серебряному Бору примерно часов в девять вечера.

– Давайте вашу квитанцию, – кивнул Глинский. – Это хоть что-то… В таком случае, у меня все. Пока все. Но встретиться нам еще придется.

– Что ж, тогда до встречи, господин капитан, – вежливо кивнул Олег.

28 июня 2010 года, Москва, 32°C

Было ли это одним из счастливых совпадений, на которые так скупа оперативная работа в уголовном розыске, или же знаком судьбы, но в тот день и час, когда в дежурную часть поступил звонок от соседей Вероники Муфтяк, именно капитан Виктор Глинский оказался в оперативно-следственной бригаде, высланной по ее адресу.

Они мчались по раскаленной Москве, объезжая бесконечные пробки по разделительной полосе – следователь Фоменко, эксперт Лена Астафьева и он сам. Жара стояла такая, что даже ворочать языком не хотелось. Виктор лениво смотрел в окно и отгонял неприятную мысль о том, что после окончания дежурства ему еще придется ехать опрашивать свидетелей по делу об этих жестоких убийствах…

– Что там произошло? – лениво поинтересовался он.

– Женщина утонула в ванне, – откликнулся Василий Фоменко, молодой следователь, не так давно окончивший юрфак.

– Ну а мы здесь при чем? – но ответа Виктор не получил, да он и сам прекрасно знал, при чем тут они.

Около дома – «хрущобы» в одном из переулков в районе Ленинского проспекта – стояла «скорая помощь», и несколько старушек топтались около подъезда.

– Какой этаж? – спросил Виктор у водителя «скорой».

– Пятый, – равнодушно ответил тот и выбросил в открытое окно машины изжеванный окурок.

Лифт в доме, по закону подлости, отсутствовал, и группа из трех человек, матерясь – кто вслух, кто про себя – обливаясь потом, взобралась на пятый этаж. Дверь была открыта, около нее стоял врач «скорой» – немолодой небритый мужик – и нетерпеливо курил.

– Ну, слава Богу, – обрадовался он, – не прошло и года.

– Где тело? – не очень-то вежливо поинтересовался Фоменко.

– В ванне, где же еще? – ответил врач.

– Вы уже осмотрели ее?

– Я констатировал смерть – а что я еще могу? Дальше уж пусть ваши медэксперты ее смотрят… Там, кстати, еще и парализованный старик в комнате. Но – полный овощ. Ничего не говорит, мычит что-то невнятное.

Виктор заглянул в ванную. Тело плавало в воде и представляло собой крайне неприятное зрелище. Вонь стояла страшная.

– Кто обнаружил труп? – спросил он приглашенную в качестве понятой соседку. Она испуганно жалась к стенке.

– Дочка ее, Верка. Возвратилась от отца, сутки ее не было, а тут такое с матерью! Господи, – заголосила она, – что же это делается-то! Как же дети теперь! Ксюха в лагере пока, а когда вернется!

– Хватит тебе, Сергеевна! – сердито оборвала ее женщина помоложе, тоже понятая. – Чай, не одни на свете, отец у них есть!

– Вот напасть-то на семью! – продолжала голосить первая. – То сын, то мать… А теперь вот и дочка…

– Как фамилия погибшей? – спросил Фоменко, боком пробираясь мимо них на кухню.

– Ой! – воскликнула Сергеевна. – А я и не знаю Вероникину фамилию по мужу. Ее девичья фамилия Смолина.

– Как-как?.. – повернулся к ней Виктор, и голос у него удивительным образом сорвался с крика на хриплый шепот так, что он сам испугался, и вся бригада уставилась на него, как на сумасшедшего. – Это – Вероника Смолина? А ее брата Юрием звали?

– Точно, точно, – закивала женщина и на всякий случай отодвинулась от него подальше.

– Понятые, пройдите на лестницу, мы вас пригласим через пять минут, – скомандовал Виктор, и когда те вышли из квартиры, сказал следователю: – Это моя фигурантка по делу о маньяке-меломане. То, что это убийство – девяносто девять процентов.

Фоменко задумался.

– Тогда есть смысл позвонить следователю, который это дело ведет, – в итоге решил он. – Пусть сам на все и посмотрит.

– И нашим из отдела, – добавил Глинский и пошел на лестницу, чтобы связаться с коллегами. Сначала он сообщил об убийстве Зубову, а потом позвонил Сергееву. Тот без особого восторга, даже, пожалуй, уныло, пообещал, что приедет через полчаса и чтоб без него осмотр не начинали.

Когда Глинский вернулся в квартиру Смолиных, тело уже вытащили из воды и над несчастной Вероникой склонился медэксперт, приехавший к тому времени.

– У нее сломаны шейные позвонки, – констатировал он, – такое повреждение – не редкость при несчастных случаях в ванне.

– А то, что женщина принимает ванну с накрашенными глазами и помадой на губах – тоже не редкость? – ехидно спросил Глинский. Медэксперт обиделся.

– Я лишь констатирую факты, – резко ответил он, – а остальное – не моя епархия. Я сделаю вскрытие и сообщу вам его результаты, а уж выводы из этих результатов делать – увольте!

Глинский пожалел, что нагрубил ему. Следовало извиниться.

– Извините, я сказал ерунду.

– Не такую уж ерунду ты и сказал, – вставила Лена, – действительно, надо быть полной дурой, чтобы принимать ванну с косметикой на лице. И зачем она красилась? Я даже ресницы не крашу в такую жарищу. А у нее еще и тени, и подводка…

– Тогда простите меня за тон, – еще раз извинился Глинский.

Он вышел из ванной и увидел, что дверь в одну из комнат чуть приоткрыта. Он заглянул в нее и увидел старика, недвижимо лежащего на постели. В комнате пахло болезнью и страданием. Виктор понял, что это и есть Вероникин отец, разбитый параличом. Несчастный старик! Он повернулся к врачу скорой помощи, все еще смолившего у открытой двери в квартиру.

– Этот человек – ваш, – заявил он.

– Еще чего! – злорадно осклабился тот. – Нас не для этого сюда вызвали. Меня, вообще, считай, здесь нет. Уехал.

– Значит, так, – у Виктора внутри все заклокотало от гнева, – или ты, урод, заберешь старика с собой и отвезешь его в больницу, а потом мне лично доложишь номер этой больницы, или я тебе такую веселую жизнь устрою, что мало не покажется!

Что Глинский мог сделать этому равнодушному и малоприятному человеку – непонятно, но тот испугался. С ментами лучше не связываться.

– Ладно, ладно, – пошел он на попятную, – но носилки-то поможешь вниз спустить?

– Помогу, – с облегчением ответил Виктор. – Без проблем. Тащи носилки.

В коридоре он столкнулся с медэкспертом. Тот хмуро буркнул:

– Похоже, ты прав. За исключением сломанной шеи – никаких видимых повреждений. Без вскрытия трудно говорить наверняка, но если б она поскользнулась, то, прежде всего, ударилась бы. А на ней – ни одной гематомы…

Виктор выслушал медэксперта без комментариев. Выводы того только подтверждали его уверенность в том, что Веронику прикончили, и сделал это не кто иной, как безжалостный «поклонник» Екатерины Астаховой. А тот факт, что не соблюден ритуал, говорит о том, что Веронику просто убрали, как ненужного свидетеля.

Получив сообщение от Виктора, Зубов с досадой вспомнил чью-то мать и отправился по знакомому адресу. Он побродил по квартире Вероники, с грустью проследил за тем, как небритый врач и Виктор, переругиваясь, разворачивают тяжелые носилки в узком коридоре. На глаза ему попалась сумка на вешалке в коридоре – дешевая сумка из протертой до ткани искусственной кожи. Он заглянул внутрь и достал тощий кошелек с парой сотен, пустой полиэтиленовый пакет, аккуратно сложенный, ключи от квартиры и – паспорт. Майор раскрыл его – паспорт на имя Вероники Муфтяк. Если принять как данность, что это не несчастный случай, а убийство, то чем же она помешала убийце? Ведь она так никого и не опознала, а проведенная проверка показала, что ни она, ни ее брат никак не пересекались ни с одним из свидетелей по делу о кровавом любителе оперы, за исключением того, что Смолин и Булгаков работали в одном месте – весьма, надо сказать, недолгое время. Бросив взгляд на часы, майор понял, что если он хочет попасть к Астаховой, то нужно отправляться немедленно. Или отложить на завтра. Но кто знает, что несет с собой это «завтра»? И будет ли оно у этой несчастной женщины?

– Простите, что так поздно… – Перед ним стояла высокая женщина, с темными, без намека на седину, коротко стрижеными волосами, идеально гладкой кожей и карими глазами, большими, как у Бемби. Понятно, это мать Катрин. Зубов сам ее еще не видел. Может, разговор с ней что-нибудь даст?

– Проходите, – мимолетная улыбка сделала ее похожей на дочь.

– Я пришел поговорить с Катей, – сказал Зубов, переступая порог. – Но с вами тоже с удовольствием бы пообщался.

– Думаю, знаю, о чем, – кивнула она. – Так с кем сначала – со мной или с ней?

– А Катя не спит?

– Нет, она занята переводом. Летом курсы закрываются, и она берет переводы. Не представляю себе, чего она там сейчас напереводит…

– А что с ней? – нахмурился Зубов.

– Сами увидите, – Астахова пригласила майора пройти на кухню и пошла звать Катрин.

Увидев ту, Зубов был шокирован. Он помнил ее как цветущую молодую женщину, смотреть на которую – одно удовольствие, несмотря на синяки и ссадины. Сейчас перед ним стояло измученное существо с заплаканными глазами, впалыми щеками, бледная тень той Катрин.

– Катрин, – произнес он и сам опешил от того, что назвал ее так. Он тут же извинился.

– Ничего, – равнодушно ответила она. – Я привыкла, что меня так называют. Если иначе – даже как-то некомфортно.

– Вы не в лучшем состоянии. Если хотите, отложим разговор. Хотя лучше бы нам поговорить сейчас…

– Тогда поговорим, – обреченно кивнула она. – Вы специально ехали. Но спасибо, что вы так добры ко мне…

– Произошло несчастье, Катрин.

Она подняла на него наполненные тоской глаза.

– Что еще?..

– Погибла Ольга Вешнякова, – коротко ответил майор.

Катрин опустилась на стул так, словно ей отказали ноги. Она сидела прямо, уставившись куда-то в одну точку.

– Когда? – ее губы еле шевелились.

– В ночь с двадцать второго на двадцать третье июня.

Губы Катрин побледнели. Потом она заговорила чуть слышно:

– Она была такая…

– Какая?..

– Темная… – Катрин опустила глаза и уставилась на свои колени. – С одной стороны – самоуверенности выше головы, а с другой – вопиющая необразованность… Мы подшучивали над ней – иногда жестоко. Однажды…

Июнь 1996 года, Москва, МГУ

…Это случилось на втором курсе, в летнюю сессию. Предстоял сложный экзамен по истории искусства. Катя совсем не волновалась – это был один из ее любимых предметов. А вот Олечка Вешнякова почему-то стояла бледная и нервно прижимала к себе толстый учебник.

– Послушай, что ты дергаешься? – одна из сокурсниц щедрой рукой отсыпала ей несколько таблеток валерьянки. Олечка одним махом отправила их в рот и проглотила.

– Успокойся, мир не без добрых людей, – хмыкнула Катя, – если совсем будешь зашиваться, подскажем!

– Правда? – беспомощно посмотрела на нее Ольга. – Я вообще ничего не знаю…

– Поразительно, – удивилась Катя, – ты много где была, всю Европу с предками объездила – какого черта ты ничего не знаешь?

– Я что, по-твоему, там по музеям ходила? – презрительно фыркнула Олечка, – Делать больше нечего! Мне и без музеев было чем заняться!

– Это чем, например? – усмехнулась Астахова.

– Например, в Париже больше всего я люблю улицу Монтень – там лучшие магазины, – Ольга явно издевалась. – Но если денег нет, только музеи и остаются, – и Вешнякова высокомерно оглядела Катю с головы до ног.

…И вот они сидят на экзамене, и Олечка мается перед преподавателем, что-то нечленораздельно блея, попеременно краснея и бледнея… Катя то и дело отрывается от билета и вслушивается в то, что там происходит.

– Деточка, ну нельзя же так! – воскликнул преподаватель – старенький профессор, добрый и терпеливый, но видно, Олечка довела таки его до белого каления – у него даже лысина взмокла, и он постоянно протирал ее платочком. – Что вы несете! Эль Греко никак не мог построить Парфенон!

– Ну, он же был грек? – недоуменно спросила Олечка.

– Несомненно! – воскликнул старичок. – Эль Греко родился на Крите.

– Ну и почему тогда не мог?! – обрадовалась Олечка. – Очень даже мог!

Профессор схватился за сердце. Катя хихикнула.

– Кому это там смешно? – один из ассистентов поднял голову и постучал ручкой по столу. – Астахова! Сейчас пойдете отвечать вне очереди!

Катя пожала плечами – ей было все равно, она уже подготовилась. Но, как известно, преподов лучше не злить, и она снова уткнулась в бумажки.

– Я сейчас выйду, барышня, – вздохнул профессор, – а когда вернусь, вы назовете мне три крупнейших музея Парижа! И помните – это ваш последний шанс! Иначе – на пересдачу!

Все знали, что профессор Калинин – добрый дядька и всегда так делал, когда хотел дать возможность выпутаться из трудной ситуации какой-нибудь хорошенькой мордашке. Он вышел, и девушка сразу же повернулась к однокурсницам. Трое из них проигнорировали ее жалобный взгляд – Олечку, мягко говоря, никто не любил – и тогда она с надеждой посмотрела на Катю.

– Лувр, Д’Орсе и… Бастилия, – Катя понимала, что поступает некрасиво, но уж больно взбесил ее спесивый Олечкин выпад перед экзаменом. Народ замер. Аспиранты притворились глухими.

– Бастилия, Лувр и – что? – пискнула та, но тут дверь аудитории открылась и появился профессор.

– Д’Орсе… – успела прошептать Катя.

– Ну-с, барышня, – профессор поудобнее устроился на стуле и, взяв ручку, приготовился писать в Ольгиной зачетке, лежавшей перед ним…

– Лувр, Д’Орсе и Бастилия! – возгласила Олечка, и аудитория рухнула.

Ржали все, начиная от студентов, аспирантов-ассистентов и заканчивая самим профессором. Не смеялась только Олечка… Она повернулась к Кате и смерила ее злобным взглядом. «Чтоб ты сдохла!» – прочла в нем Катя.

Но самое забавное произошло, когда они вышли с экзамена. Оказалось, что Олечка даже не поняла, над чем все смеялись.

– Ты специально такой музей назвала, чтоб я его неправильно сказала! – напустилась она на Катю. – Такого музея нет!

– Ты что? – опешила Катя. – Д’Орсе – крупнейший музей импрессионистов в Европе!

– А почему тогда все ржали? – недоумевала Олечка.

– Дура! – одна из сокурсниц не стеснялась в выражениях. – Бастилию разрушили – в каком, Кать, году?

– В 1791-м, – машинально ответила Катя, но то, что последовало дальше, привело всех в полный восторг.

– Как это – разрушена? – возмутилась Олечка. – Я была в Париже! Там есть Площадь Бастилии.

– И что? – Катя уже предвкушала ответ, который услышит: – И что, Бастилия стоит?

– Стоит! – воскликнула Олечка торжествующе. – Я там была и видела!

Студентки хохотали так, что из аудитории вышел рассерженный профессор и всех разогнал. Но в узких коридорах университета еще долго раздавался девичий смех. А история про Бастилию вошла в анналы гуманитарных факультетов.

– Катрин, вы меня слышите? – окликнул ее Зубов. – Катрин, вам придется пережить неприятные минуты.

– Я готова, – коротко сказала она. – Говорите.

– Вы близко знали Ольгу?

– Не очень близко, – покачала она головой. – И отношения у нас были, прямо скажем, не очень… Она мне никогда не могла простить Андрея. Поэтому не буду делать вид, что ее смерть – трагедия для меня. Неприятная неожиданность – да, но не трагедия. И потом – мы давно не виделись.

Зубов подумал о том, что когда она узнает подробности этого дела, то это станет трагедией. Но сначала ему предстояло выяснить кое-что.

– Скажите, Катрин, что произошло между вами и Кортесом двадцать второго июня? – спросил он и поразился, как исказились точеные черты ее лица. Отвратительное воспоминание жгло ей память…

…Весь день стояла томительная духота, и Катрин изнывала в четырех стенах, в который раз проклиная тот день, когда они с мамой продали дачу, чтобы купить ей, Катрин, квартиру. Сейчас ничего так не хотелось, как вырваться из города… Она бродила по квартире почти голая, время от времени забираясь в душ. Перевод шел из рук вон плохо, в голову лезли гадкие мысли, и жить не хотелось вовсе… Орлов, оскорбленный ее пренебрежением, больше не появлялся, и единственный вывод, который напрашивался сам собой – их отношения рухнули окончательно и бесповоротно. От этого ей действительно хотелось лечь – и умереть.

Мигель позвонил часов в девять вечера и попросил разрешения зайти. Он говорил сдержанно, хотя голос его был сух и резок. Катрин разрешила, несмотря на то, что ей совершенно не хотелось никого видеть.

Ожидая его, Катрин накинула тонкое батистовое платье до пят и заглянула в зеркало. Ну и вид! Бледная, под глазами круги от бессонных ночей… Она взяла с туалетного столика блеск и нанесла немного на губы, пригладила щеткой длинные волосы и собрала их в узел – нечего патлами трясти перед Мигелем, что там он себе вообразит! Взяла со столика первый попавшийся флакон – это оказался «Белый Табак» Карон и немного брызнула на волосы… Бешеная гвоздика в руке, одетой в кожаную перчатку, пропахшую дорогим табаком… «То, что надо, – подумала она, – никакого обмана, мрачное торжество, почти похороны… да, самое оно…»

Однако, когда Мигель переступил порог квартиры, Катрин сразу заметила, как дернулись его тонко вырезанные ноздри. Он поднял широкие темные брови, но Катрин сделала вид, что не заметила его реакции и спросила:

– Кофе будешь? – и пошла в комнату, сделав приглашающий жест.

– Я коньяк принес, – сообщил хмуро Мигель, следуя за ней.

– Какой?

– Remi Martin. Даже ты не откажешься, – произнес он, зная, что Катрин привередлива.

– Не откажусь, хотя жарковато для коньяка, – согласилась Катрин и поставила на стол два круглых низких бокала, – ты решил меня напоить?

– Ну, когда-нибудь я должен тебя напоить, – усмехнулся Мигель, плюхаясь в кресло и вытягивая ноги.

Коньяк разлился по ее телу блаженством. Ей даже показалось, что в квартире стало менее жарко и душно… Она благодарно посмотрела на Мигеля. Хорошо, что он пришел, а то одиночество становится невыносимым.

– Куда ты исчезла? – спросил он, подходя к открытому окну и закуривая. – Чем ты занимаешься здесь одна целыми днями?

– Переводом, провались он, – махнула рукой Катрин. – Надоел, сил нет. А тут еще эта жара проклятая. Говорят, будет еще хуже. Хотя непонятно – куда хуже.

– Хуже, – повторил он, – есть кое-что похуже жары…

Катрин вздрогнула. Она прекрасно понимала, о чем он говорит. Да, есть вещи похуже жары.

– Хуже такой жары, пожалуй, только смерть… – ответила она с полувопросительным выражением.

– Да, принцесса, например – смерть, – кивнул он, глубоко затягиваясь.

– Ты об этом хотел поговорить? – она глотнула еще коньяка.

Он ответил ей долгим оценивающим взглядом. Красива, черт бы ее побрал, даже вот такая – ненакрашенная, кое-как причесанная, в мятом платье и босая… Похожа на Жанну Модильяни. Н-да… Еще пусть выпьет…

– Пей, принцесса, пей… Тебе нужны силы…

Катрин засмеялась.

– Напоить меня – не лучший способ придать мне силы.

– Да, пожалуй… И все же – мы с тобой так и не обсудили то, что произошло у Антона, – он продолжал пристально смотреть на нее, не сводя темных глаз. Катрин почему-то стало неуютно.

– А почему мы должны с тобой это обсуждать? – она старалась говорить спокойно, но чувствовала, что надолго ее не хватит.

– Почему должны обсуждать? Или почему со мной? Определись с вопросом, принцесса.

– Хорошо, – ответила Катрин, – почему с тобой? С какого бока это тебя касается?

– Ты что, шутишь? – удивился Мигель. – Ты серьезно? Ты действительно полагаешь, что это меня не касается?

– Не понимаю, – мотнула головой Катрин. – Объяснись!

– ¡De acuerdo! [34], – Мигель щелчком отправил окурок в окно, от чего Катрин поморщилась, подошел к столу и плеснул еще коньяка им обоим. Он сделал большой глоток и дождался, пока Катрин пригубит из своего бокала.

– Все считают тебя разумной и порядочной женщиной, – начал он, – но я всегда знал, что в тебе сидит бес. А еще – что тебя мало кто интересует, кроме твоей драгоценной персоны. Ну, разве что еще Орлов. Больше никто. Тебе на всех плевать.

Катрин поперхнулась коньяком:

– Это ты обо мне?

– О тебе, о ком же еще… Но то, как ты повела себя в данной ситуации, даже меня неприятно поразило.

– Что именно тебя поразило? – не без сарказма спросила она.

– То, как ты отгородилась от всего, – ответил он, – словно тебе все равно. Хотя именно ты это спровоцировала.

– Я? Ты о чем? – Катрин побледнела.

– Как о чем? Ты с удовольствием повелась на мое предложение заставить Орлова ревновать, а все, что произошло далее – всего-навсего печальное следствие твоего распутного легкомыслия. Натворила дел.

– Ты сошел с ума…

– И самое отвратительное – тебе абсолютно безразлично, что происходит. Анна больше переживает, чем ты.

Катрин изумленно подняла бровь.

– А при чем тут Анна?

Мигель нервно дернул плечом и коньяк в его бокале колыхнулся с угрозой выплеснуться ему на рубашку.

– Ни при чем! – скривился он раздраженно. – Анна, без сомнения, здесь ни при чем. Только почему ты не желаешь с ней говорить? Она тебе звонит – а ты сбрасываешь ее звонки! Как ты смеешь?!

Катрин закусила губу – его обвинение задело ее. Но она не собиралась сдаваться.

– Не твое дело, – холодно произнесла она, – я не обязана отчитываться ни перед тобой, ни перед ней.

– Разумеется, принцесса, не обязана! – рявкнул он. – Ты вообще никому ничем не обязана! Для тебя сейчас главное – прикрыть Орлова. Что он должен сделать с тобой, дабы ты наконец прозрела? Убить?

– Это смешно, – прошептала Катрин, – если он меня убьет, то мне, как ты выразился, не прозреть…

– Тебе смешно? Тебе действительно смешно? Он тебя избил и изнасиловал, все об этом знают – и ты, вместо того, чтобы заставить его поплатиться – выгораживаешь эту скотину. Почему? Неужели ты не видишь связи между тем, что он сотворил с тобой и тем, что он сделал с этой… телкой?

– Это не он, – глухо произнесла Катрин, – я знаю. В чем еще ты меня обвиняешь?

– Ты – причина всех несчастий в нашей жизни! – произнес он твердо, смотря ей в глаза.

– Что? – прошептала она, завороженная, не в силах оторваться от этого взгляда кобры. Его ноздри снова дрогнули, а в черных глазах мелькнуло нечто, от чего Катрин стало страшно.

– Мне что-то нужно объяснять? – его брови вопросительно взлетели. – Все объяснила та надпись на стене. Ты ее видела?

– Нет, – ее губы тряслись. – Ты же знаешь, что нет!

– Ну да! – брезгливо фыркнул он. – Зачем тебе! Нашей принцессе это неинтересно…

– Я не принцесса, – жалобно шептала Катрин, – мне было плохо тогда… Ты же помнишь…

– Да, я помню, – процедил Мигель, сжимая зубы. – Я помню, как ты приползла на кухню, еле переставляя ноги. Я помню, как ты потом сидела, картинно роняя слезы в чашку. Только я тебе не поверил ни на одно мгновение. Меня тебе не обмануть.

И тут Катрин поняла, что так испугало ее в его взоре. Это был проблеск гнева – словно молния перед надвигающейся грозой, когда все вокруг чернеет, в воздухе ощущается гнетущая тяжесть и темные тучи пробивает мгновенный огненный сполох.

– Я знаю, что там было написано. Мне следователь показал. Но при чем тут я?

– При чем тут ты? – возмутился Мигель. – Ты действительно не понимаешь?

– Что ты от меня хочешь? – взмолилась она. – Чтобы я приняла вину за гибель той шлюхи на себя? В чем ты меня обвиняешь?

– Тебе по пунктам изложить? – жесткая гримаса искривила его рот, и он схватил ее за кисть. – Изволь! Я обвиняю тебя в том, что ты вольно или невольно довела кого-то из близких мне людей до помешательства и кровавого преступления! Я уверен, что это Орлов, но если не он – тем хуже!

– Это не он! – закричала Катрин. – Пусти меня!

Мигель с силой дернул ее к себе и, развернув, прижал спиной к своей груди. Катрин оказалась в капкане.

– Молчи! Только пикни! – прошипел он, для пущей убедительности зажимая ей рот. – Мы все по твоей милости оказались замешаны в эту мерзкую историю, а ты даже вины за собой не чувствуешь! Сидишь здесь, закрылась от всего света и думаешь так легко отделаться?

Рука Катрин, которую стиснул Мигель, не помнящий себя от гнева, совершенно онемела. Рот ее все еще был зажат, да так, что у Катрин заболели губы. Она чувствовала каждый удар его сердца, колотившегося с бешеной скоростью.

– Во что ты превратила нашу жизнь! – рычал он. – Ты даже не даешь себе труда задуматься об этом! Пятнадцать лет ты превращала Орлова в ту скотину, в которую он в конце концов превратился, ты сводила с ума Булгакова и флиртовала со мной!

Катрин трясла головой, пытаясь что-то сказать, но он по-прежнему зажимал ей рот. Ей стало трудно дышать, до нее еле доходил смысл его обвинений. Шпилька из волос вывалилась, и длинные темные пряди упали ей на лицо, перекрыв последний доступ воздуха. Она стала оседать в его руках, и Мигелю пришлось ослабить железную хватку. Он убрал ладонь с ее рта, но продолжал крепко сжимать ее запястье. Она жадно хватала ртом воздух…

– Отпусти… – слезы градом катились по ее щекам. – Ты сошел с ума…

– Я еще не все сказал, – хищно оскалился Мигель, – у меня есть еще к тебе вопросы…

– Убирайся вон со своими вопросами, – зарыдала Катрин. – Ты! Как ты можешь! Я всегда считала тебя другом!

– Другом? – хрипло произнес он. – О да! Я тоже считал себя твоим другом! До определенного момента. До того дикого случая в клубе! А теперь ты вызываешь у меня омерзение! Дьявол произвел тебя на свет, подлая, равнодушная сука…

Он отшвырнул ее от себя. Катрин упала в кресло и вжалась в него всем телом. «Господи, – стучало у нее в голове, – а дальше что?»

– Убирайся! – завизжала она. – Вон из моего дома!

– Ну уж нет, – он подошел к столу и опрокинул в себя коньяк. – Я еще с тобой не закончил.

– Чего тебе еще? – Катрин трясло. – Ты уже достаточно меня оскорбил… Друг.

– Нет, принцесса, – заявил он, – недостаточно… От Орлова точно не убудет, если я получу то, что мне давно причитается, – в черных глазах Мигеля разгорался недобрый огонь, – ты изрядно задолжала мне за пятнадцать лет.

– О чем ты говоришь? – прошептала она.

– А ты не понимаешь? – его губы дернулись в ироничной усмешке. – Девочка наивная! Глазками хлоп-хлоп…

– Я понимаю… Я понимаю… Но ты этого не сделаешь! – Катрин охватила паника.

– Не сделаю? – Мигель задумался. – Почему ты так уверена? Но да… вероятно, не сделаю. Не потому, что мне тебя жаль – просто не хочу уподобляться Орлову. Но преподать тебе урок я должен.

– Урок? – Катрин вздрогнула. – Какой еще урок?..

– Чего ты задергалась? – Мигель не отрывал от нее взгляда. – Страшно?

Катрин не ответила. Ей действительно стало не по себе. Она не верила, что он решится на насилие, но физически ощущала жар гнева и ярости, полыхавших в глазах испанца.

– Встань! – приказал он. Катрин не пошевелилась, а только еще больше вжалась в кресло.

– Встань! – в его тоне звучала угроза, но она по-прежнему оставалась неподвижной. Мигель сделал шаг вперед.

– Встань! – он протянул к ней руку, и Катрин, испугавшись, что он ударит ее, поднялась.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул Мигель. Она стояла перед ним, опустив руки, и у нее дрожали колени. Но он не должен понять, что она боится. Катрин дерзко посмотрела ему в лицо.

– Стерва длинноволосая, – хмыкнул Мигель. – Н-да, мать твою… Для эффектности зрелища чего-то не хватает…

Она не поняла, как все произошло и не успела испугаться. Молниеносным движением он разорвал платье на ее груди и оно повисло беспомощными лоскутами. Катрин ахнула и инстинктивно прикрыла руками грудь.

– Дурак! – это детское слово слетело с ее пересохших губ и слезы горькой обиды продолжали литься по ее щекам.

– Плачешь? – с чувством произнес он, смерив ее презрительным взглядом. – Это хорошо. Вот такой – жалкой и ничтожной – ты и должна быть.

Катрин закрыла глаза, затопленная стыдом и унижением. Через пару мгновений она услышала звук хлопнувшей двери – Мигель ушел, исполненный горечи и гнева.

Она осторожно опустилась в кресло. «Что это? – пронеслось у нее в голове. – Что это было?» Зачем-то она стала ощупывать себя судорожными, почти истеричными движениями. Произошедшее казалось ей ирреальным – Мигель, человек, в дружбе и хорошем отношении к себе которого она не сомневалась примерно так, как в том, что завтра наступит утро – совершил безумный поступок, недоступный ее пониманию. Ей было это еще тяжелее осознать, чем то, что сделал Орлов несколько недель назад – до такой степени случившееся не вязалось с его благородным и честным образом. Она стянула с себя разорванное платье. Еще одним меньше в ее гардеробе. Скоро, благодаря милым друзьям, ее гардероб совсем истощится, подумала она и нервно рассмеялась.

Потом она рыдала долго и безутешно. Может, ей стало бы легче, появись в это время Орлов. Но его не было. Он был неизвестно где…

… Все это Катрин рассказала Зубову тихим мертвенным голосом, от стыда еле шевеля языком. Он старался не смотреть на нее и слушал, не перебивая. Если б она знала тогда, где был Орлов в то время! И Зубову придется ей рассказать. Но пока он не произнес ни звука. Только когда она закончила, спросил:

– Он ушел, озлобившись на вас, как вы полагаете?

– Он был в ярости, – прошептала Катрин. – Больше всего я испугалась, когда осталась одна. Пока все это происходило, мне и в голову не пришло, что, быть может, именно он убил Полину.

– Этого никто не утверждает, – чуть улыбнулся Зубов, – мы пока выясняем обстоятельства. Из рассказанного вами следует, что психологически Кортес способен на насилие, но это не значит, что убил именно он.

– Каждый мужчина – потенциальный насильник, – произнесла Катрин, опустив глаза. – Любой может потерять человеческий облик, если его погладить против шерсти. Не дай Бог, мужчина не получит то, что хочет. Не дай Бог, если ему откажет женщина, которую он выбрал…

– Не говорите глупости, – резко бросил Зубов. – У вас печальный опыт, Катрин, и мне жаль вас. Но может, не следует обобщать?

Катрин усмехнулась:

– Да неужели? Человек, которого я люблю, жесток со мной до такой степени, что мне предлагают писать на него заявление в милицию, а друг, которого я ценила, обходится со мной, как с женщиной легкого поведения. Вы правы, опыт у меня печальный.

– И я до сих пор уверен, что вы совершили ошибку. Вероятно, именно после того, как вы пожалели Орлова, Кортес чувствовал безнаказанность, когда оскорблял вас.

– Наверно, вы правы, – прошептала Катрин, – но что ж теперь сделаешь?.. У вас есть еще вопросы ко мне? – добавила она устало.

– Есть. Когда вы в последний раз виделись с Андреем Орловым? – Зубову предстояло перейти к самой для нее болезненной теме, но он не стал ходить вокруг да около.

– Давно, я не помню числа… Сразу после того, как его выпустили, в тот же день он приходил ко мне, – ответила Катрин и подняла на Зубова почерневшие от ужасного предчувствия глаза.

– Что? – тихо спросила она. – Почему вы спрашиваете?

– Ольгу убили точно так же, как и Стрельникову – почти один к одному…

Катрин застонала.

– А надпись?

Зубов кивнул.

– О нет! – воскликнула она и опустила голову на руки.

– Опять он! – прошептала несчастная женщина в отчаянии. – Что же это!

– Мне неприятно говорить вам об этом, но, к сожалению, следствием установлено неопровержимо, что Андрей Орлов был у Ольги в ночь, когда ее убили.

– Этого не может быть, – Катрин задрожала. – Это какая-то ошибка! Он не мог быть у нее! Это ошибка!

– Никакой ошибки. Он провел у Вешняковой почти весь день и вечер, ушел от нее поздно ночью. Алиби у него нет.

– И он с ней спал? – невидяще посмотрела она на майора.

– Эксперты не оставили сомнений, – печально кивнул Зубов. – Катрин, послушайте, он действительно никуда не выходил в то утро, когда погибла Стрельникова?

Окаменев от горя, Катрин молчала.

– Катрин, перестаньте выгораживать его, если вам есть что сказать мне! – увещевал ее Зубов. – Это точно, что он находился все время с вами?

– Я не знаю, – в ее голосе звучали слезы безысходности, – я спала, мне снились кошмары! Он избил меня, мне было очень плохо! Мне кажется, я кричала во сне, но не могла проснуться, а только проваливалась в еще больший кошмар! Да, он мог выйти. Но это не он, клянусь вам! Это не он!!! – закричала она в отчаянии.

Зубов сначала наблюдал, как она плачет, но потом, опомнившись, встал и налил ей воды. Пока она, лязгая зубами о стакан, пила, думал о реакции, которую неизбежно должен вызвать его следующий вопрос. Но не задать его он не в праве. Именно сейчас, когда она не готова его услышать. Именно сейчас, когда она раздавлена и сломлена болью. В иной обстановке задавать этот вопрос будет бессмысленно. Она отмахнется, как от пустяка и соврет, не поморщившись.

Он все же терпеливо ждал, пока Катрин успокоится. Спустя несколько минут она затихла, но продолжала смотреть на него затравленными глазами.

«С Богом!» – подумал майор и, собравшись с духом, выпалил:

– Катрин, почему вы не рассказали нам сразу, что Полина Стрельникова была вашей студенткой?

Она побледнела.

– Вы… вы… – у нее перехватило дыхание. – Вы с ума сошли!

– Катрин, – сказал он как можно мягче, – вы всерьез надеялись, что это не всплывет? Смешно, честное слово…

– Вам смешно?.. – прошептала она, сглатывая ком в горле.

– Послушайте! – Зубов начал терять терпение. – Существуют же списки студентов… Как можно?! Чего вы испугались?

Катрин никак не реагировала на его вопросы.

– Вы ее сразу узнали?

– Вы ошибаетесь, – приглушенным голосом произнесла Катрин. – Эта девка никогда не была моей студенткой.

«Неужели я ошибся?» – разочарованно подумал Зубов. Он был почти уверен в своей догадке. Эта мысль мелькнула у него еще тогда, когда мать Полины упомянула о том, что ее дочь поступила на курсы английского языка. Но загруженный по горло работой, Зубов забыл о ней и вспомнил только после упоминания матери Катрин о ее работе.

– Почему вы решили, что она училась именно на МИДовских курсах? – Катрин не собиралась сдаваться. – Их сейчас в Москве больше тысячи.

– Итак, вы ее никогда не видели? – Зубов умерил категоричность в голосе, но ровно настолько, чтобы она не догадалась, что он готов пойти на попятный.

– Я сказала, что она не была моей студенткой, – Катрин опустила глаза. – Она училась в параллельной группе, у Валентины Самсоновой. И я вовсе не сразу узнала ее. Мне действительно показалось, что я ее где-то видела. И долго не могла вспомнить, где.

– И когда же вы вспомнили? – повеселевшим голосом спросил майор.

– Ночью, когда ждала Андрея. Но он же врал, что познакомился с ней случайно. Я хотела спросить его об этом, но не успела. Мне не дали шанса… А утром было уж совсем не до этого…

– А как она на вас среагировала? – спросил Зубов. – Она вас узнала?

– Не знаю. Виду не подала и ничего не сказала. Может, и узнала.

– Она училась у Валентины Самсоновой, говорите? – переспросил майор и черкнул в блокноте. – Дадите мне ее телефон?

– Да, сейчас, – Катрин потыкала пальцем в телефон и продиктовала ему номер, – поговорите с ней. Хотя не знаю, чем бы она могла вам помочь.

– Ну, например, рассказать, с кем общалась Стрельникова в группе. Она же могла знать?

– Это сразу заметно, – Катрин вздохнула. – Простите, я не сказала вам, что встречала ее раньше. Я была не в силах в этом признаться.

…– Ей сейчас трудно, – Галина Васильевна плотно притворила дверь на кухню, – вы хотели со мной поговорить? Дочь не очень-то меня посвящает в ее дела.

– А я хотел поговорить с вами не о Катрин, – улыбнулся майор.

– А о ком же? – в недоумении спросила Астахова.

– О Сергее Булгакове, – заявил Зубов, а она подняла бровь. В точности, как дочь.

– О Сереже? – Галина Васильевна пожала плечами. – Не представляю, чем я могу…

– Что вы о нем думаете? Какой он человек?

Галина Васильевна улыбнулась.

– Сережа? Он замечательный. Любая мать хотела бы иметь такого сына.

– Или зятя? – улыбнулся в ответ Зубов.

– Да, – с готовностью подтвердила Астахова. – Или зятя. Ему нравится Катя, хотя он крайне сдержан, может, даже излишне сдержан. И я, честно говоря, всегда его поощряла, за что мне каждый раз от нее влетало.

– Он ухаживал за ней? – осторожно спросил Зубов.

Галина Васильевна покачала головой.

– Нет, – с сожалением ответила она, – до этого дело не доходило. Катя не давала повода. Вы знаете про Андрея Орлова.

– Знаю, – кивнул Зубов. – А вам он не нравится? Я имею в виду Орлова.

– Не то чтобы не нравится. По большому счету, это Катино дело. Но Андрей из той породы мужчин, с которыми женщина никогда не станет счастливой. А любовь такого мужчины – настоящая трагедия и для его избранницы, и для него самого.

– Чем же он плох, Андрей Орлов? – усмехнулся Зубов.

– Да не плох он! – досадливо воскликнула Астахова и даже взмахнула рукой. – Он неплохой парень, умный, но есть в нем то, что не позволяет приблизиться. Он как бы отстранен от всего. Сам по себе. Волк-одиночка. А для женщины так важно единение не только физическое, но и душевное. А самое главное…

– Самое главное – что?

– Самое главное – это человек, который уничтожает все, к чему прикасается. Разрушитель… варвар, если хотите.

Зубов кивнул. Интересно, как эта дама уловила самую суть этого непростого характера. А может, наоборот – достаточно примитивного. Куда уж проще: разрушать – не строить.

Она продолжила:

– Сережа совсем другой, хотя у нас на работе все считают его неисправимым бабником. Но я уверена – он способен на искренность и настоящую нежность. Он любит Катю. Но, к сожалению, безответно.

– Как он попал к вам в институт? – спросил Зубов.

– Я пригласила его. Нам требовался хороший хирург, а Сережа как раз вернулся из Германии.

– А почему он не вернулся в Бурденко? – этот вопрос он задал как бы вскользь.

– Как? – растерялась Астахова. – Он вам не сказал?

– Нет, – признался майор. – Когда его об этом спрашивают, он сразу уходит в себя и мрачнеет, наотрез отказываясь говорить на эту тему. Такое поведение подозрительно.

– Да, не очень тогда красиво с моей стороны. Но, может, и лучше, если я вам расскажу, ведь это крайне болезненная для него тема. Когда он работал в госпитале бундесвера в Бонне, у него на столе умер пациент – совсем молодой парнишка, из миротворческих сил. Его военным самолетом доставили. Этот немецкий солдатик был стабилен, но в черепной коробке скапливалась кровь, срочно начали операцию, и именно Сережа был ведущим хирургом. Он страшно гордился тем, что у него ни разу не умирали пациенты, во всяком случае, на операционном столе. И смерть того мальчика оказалась невероятным стрессом для него. Сергей стал бояться оперировать. Особый страх вселяли плановые операции, к которым нужно заранее готовиться. В операционной у него начинали трястись руки от напряжения. И он не стал возобновлять контракт с госпиталем, вернулся в Москву. Его снова приглашали в Бурденко. Но там опять-таки в основном плановые операции. И тогда я позвала его к себе. У нас ведь сумасшедший дом, ну да вы знаете! Вздохнуть некогда бывает, не то что в себе копаться. Мне кажется, сейчас Сергей в порядке. Но вспоминать тот случай он все равно не может.

– Да, нелегко ему пришлось, – сочувственно кивнул Зубов. – Я подозревал более захватывающую тайну, – вздохнув, добавил он.

– Как видите, ничего криминального, – сказала Галина Васильевна. – А можно, я тоже вас кое о чем спрошу?

– Если это не служебная тайна – с удовольствием отвечу, – произнес майор.

– Скажите, Александр Владимирович, последняя проверка хранения наркотических средств как-то связана с этой ужасной историей? – от прямоты ее вопроса Зубову стало неудобно.

– А что, сильно трясли? – смущенно спросил он.

– Сильно трясли?! – воскликнула Астахова. – Институт на ушах стоял, а завотделением анестезиологии поседел за неделю.

– Насколько я знаю, никаких нарушений не нашли, – отозвался Зубов, – мне жаль, что пришлось причинить вам столько неудобств.

– Неудобства – это мягко сказано… После той истории с Юрой Смолиным одно слово «наркотики» вызывает панику и… – Галина Васильевна оборвала фразу. – Бедный Юра, – вздохнула она.

Зубов внимательно взглянул на нее. Бедный Юра? Однако!

– Вы хорошо его знали? – спросил он.

Галина Васильевна задумалась. Она чуть запрокинула голову и прикрыла глаза, и Зубов заметил, какая она еще, в общем-то, молодая и красивая женщина. Потом она заговорила.

– Нет, не очень хорошо. Но я всегда относилась к нему с симпатией. Милый и вежливый мальчик. Безотказный. Бывало, оставался на второе дежурство, если нужно было кого-то подменить… Когда его арестовали, я была в шоке. Хотите еще чаю? – спросила она.

– Спасибо, нет. Мне пора, – Зубов поднялся. – Галина Васильевна, постарайтесь не оставлять Катрин одну…

– Легко сказать! Я тут и так почти поселилась. Ее, по-моему, это раздражает.

– И все же постарайтесь.

Попрощавшись с Астаховой, Зубов вышел на улицу. Несмотря на поздний час, от раскаленного за день асфальта воняло бензином и гарью, но он старался сосредоточиться на том, что сейчас услышал от Катрин и ее матери. С ожесточением Зубов констатировал – то, что казалось необычным и подозрительным, оказывалось на поверку пустым звуком, пшиком, как например, отказ Сергея Булгакова вернуться в престижный госпиталь…

Но нежданным образом мелькнувшее воспоминание обрело более ясные очертания, хотя и породило дополнительные вопросы. Каким образом Стрельникова – проститутка, пусть и дорогая – оказалась именно в том учебном заведении, где преподавала Астахова? Когда-то эту случайность можно было списать на элитарность заведения, но те времена прошли. Москву действительно наводнили курсы, где преподавали носители языка и многие бы предпочли именно их. Однако Стрельникова оказывается именно на МИДовских, тоже не из дешевых, с давней, отличной репутацией, но немного старомодных.

И вообще, зачем Стрельниковой понадобилось учиться? Должно быть, причина в Андрее Орлове. Возможно, ей казалось, что он стыдится ее – ведь недаром он не знакомил ее ни с кем из друзей. Но то, что она оказалась именно на этих курсах, не может быть случайностью. Не может! Значит, ее привел туда Орлов. Больше некому. Но для Орлова это равносильно разрыву отношений с Астаховой. Вряд ли он стал бы так рисковать. Тогда кто?.. Или же это та фатальная случайность, в которую верится с таким трудом, но которая рано или поздно происходит с каждым человеком…

Но майор Зубов мало верил в совпадения. Опыт подсказывал ему, что в основе каждой случайности лежит добросовестно упакованная закономерность – до нее только надо докопаться и аккуратно, не торопясь, эту упаковку вскрыть.

В ресторанном зале опять врубили музыку на полную мощность – так, что Орлов перестал жевать стейк и с раздражением отбросил вилку в сторону. Он нервно сжимал черенок столового ножа и колебался между тем, чтобы встать, подойти к бармену и дать тому по физиономии и тем, чтобы попросить счет и покинуть это место – но какого черта он должен платить за недоеденный обед? Близилась полночь, в большинстве кабаков кухни уже закрылись, а есть дома Орлов не любил – материнская стряпня оставляла желать лучшего. Итак, он сидел за столом, терзаясь малоприятным выбором.

– Так и знал, что тебя здесь встречу, – от звука знакомого голоса Андрея передернуло. К гремящей музыке ему только Кортеса не хватало!

– Чего тебе? – буркнул он, наконец проглотив недожеванный кусок стейка и глядя, как его приятель устраивается напротив.

– Как ты неприветлив, – испанец ехидно улыбался, – что так? Настроение плохое?

– Грохотание это достало, – Орлов нервно кивнул в сторону барной стойки, – пожрать не дадут.

– Так это легко уладить, – Мигель поднялся, направился в сторону бара и, коротко переговорив с наголо обритым барменом, вернулся за стол. Пока он шел, музыка стала звучать значительно тише. Орлов снова взялся за приборы. – Слава богу, – пробормотал он, – хоть какая-то польза от этого придурка.

– И тебе спасибо, – откликнулся Мигель, снова усаживаясь напротив. – Ну, рассказывай, как дела.

– Как сажа бела, – снова буркнул Орлов.

– Надо выпить, а то ты очень напряжен, – резюмировал Кортес и, звонко щелкнув пальцами, кивнул официанту: – Данила, нам сюда бутылку текилы.

– Сей момент, – откликнулся тот и действительно спустя пару мгновений материализовался рядом с приземистой бутылкой и двумя маленькими рюмочками на подносе: – Прошу…

– Запиши на меня, – бросил Мигель, и официант исчез. Кортес разлил текилу по рюмкам. – Тебе соль нужна? Нет? Мне тоже. ¡Salud! [35]

Орлов следом за ним опрокинул в себя текилу. Мигель, не теряя времени, еще раз наполнил рюмки:

– ¡Salud!

И, когда Орлов снова влил в себя обжигающую жидкость, прикрыв глаза и задержав дыхание, Мигель с неизменной усмешкой спросил:

– Ну что, полегчало?

– С чего мне должно полегчать? – замогильным голосом откликнулся Андрей.

– С двух рюмок вот этого пойла?

Мигель немного обиделся:

– Вовсе не пойло, а хорошая текила…

– Хорошая, – кивнул Орлов.

– Ты уже знаешь про Ольгу? – с любопытством следя за реакцией приятеля, поинтересовался Мигель. Орлов мрачно кивнул.

– Говорят, ты и там отметился? – продолжал испанец. Орлов, подозревая, что это не что иное, как провокация, молчал. И тогда испанец заявил:

– Никогда не понимал, что ты в ней нашел.

– Не твое дело, – окрысился Орлов, но потом, слегка прищурившись, посмотрел на Кортеса. – Слушай-ка… Давно хотел тебя спросить – когда ты с ней переспал?

– С кем? – картинно вздернул Мигель брови.

– Не прикидывайся дебилом, – криво усмехнулся Андрей, – я прекрасно знаю – Ольга именно с тобой мне изменяла.

– Это громко сказано – изменяла, – Кортес пожал плечами. – Помнишь, на Новый год у Тохи ты нажрался, как свинья? Вы тогда с Ольгой в первый раз у него появились? Девушка скучала, пока ты блевал в сортире. Я ее развлек.

Орлов не отрываясь, смотрел на него – он сам поразился, насколько неприятно ему слушать о подробностях той пьянки.

– Развлек? – хрипло переспросил он.

– Я весьма удивился, что она оказалась девственницей, – спокойно продолжал Мигель, – но, если говорить правду, по-моему, она не очень соображала, с кем заперлась в ванной. Свет я, кажется, не включал…

Орлов судорожно сглотнул: так вот почему Ольгу оскорбили его обвинения! Она не сомневалась, что была с ним. Ей и в голову не пришло, что ею просто попользовались – и вовсе не ее любимый.

– Ты хоть понимаешь, что ты сделал? – Орлов медленно выговаривал слова.

– Да перестань! – Мигель отмахнулся от него, как от мухи. – На тебя жара плохо действует. Какая, на фиг, измена? Плюнь! Ты сам ее бросил – и правильно сделал – через год или чуть более… Интересно, кто же все-таки ее убил? Ты?

Глаза Орлова сверкнули, когда он услышал его вопрос:

– А может, ты? Сначала Полину, потом Ольгу.

Мигель рассмеялся:

– Знаешь, амиго… на свете живет масса народа, которая, на мой кровожадный взгляд, гораздо более достойна смерти, нежели эти две дуры.

– Например? – Орлов вытряс сигарету из пачки и прикурил, стараясь держаться максимально равнодушно.

– Тебе интересно?

– Любопытно. – Орлов выпустил струю дыма прямо в лицо Кортесу. Тот выдержал паузу, внимательно следя за реакцией приятеля.

– Как поживает Катрин? – неожиданно спросил он, и Орлов закашлялся от попавшего не в то горло дыма. Мигель, перегнувшись через стол, похлопал его по спине, но Орлов раздраженно оттолкнул испанца: – Отвали.

Прокашлявшись, он с подозрением спросил:

– Почему ты интересуешься Катрин? Тебе мало того, что ты наворотил на вечеринке?..

– Я тут общался с нашим патлатым гением, – перебил его Кортес.

– Не уходи от темы! – рявкнул Орлов, но испанец и ухом не повел.

– Я разговаривал с Рыковым, – повторил он, – очень был неприятный разговор!

– О чем?

– О тебе, – чуть улыбнулся Мигель, но потом улыбка его словно испарилась, – и о шлюхе твоей, будь она проклята.

– Ты кого назвал шлюхой? – взвился Орлов. – За языком следи!

– Я слежу, – кивнул Мигель. – Если б не следил, я бы ее пожестче назвал. Да что ты дергаешься? Ты сам ее именно так и называешь.

– Замолкни, – прорычал Орлов, – не твое дело, как я ее называю.

– Если вспомнить то, как она вела себя у Тохи, – безмятежно продолжал Кортес, – то все, что произошло потом, представляется логичным.

– Выражайся яснее, – потребовал Орлов.

– Уж куда яснее! – Мигель демонстративно изучал свои ногти. – Она хотела заставить тебя ревновать, вешалась на меня, вследствие чего у тебя поехала крыша. Ты ее отлупил и, видимо, жестко трахнул. Скажешь, не так дело было?

Даже в полумраке ресторанного зала Кортес заметил бледность, резко залившую лицо приятеля.

– Рыков, кстати, тоже в полном недоумении, каким образом тебе удалось отмазаться, – тем временем продолжил испанец.

– Отмазаться – от чего? – пробормотал Орлов.

– От обвинения в изнасиловании, – пояснил Мигель. – Мы с ним сошлись во мнении, что она – я говорю о Катрин – в глубине души сознает собственную вину – ведь, по сути, она сама тебя спровоцировала – и поэтому боится, что копни менты поглубже ту историю – и тебе конец.

– Какого черта?! – глаза Орлова стали наливаться кровью.

– Спокойно! – Мигель успокаивающе поднял руку. – Кстати, мы с ним беседовали за пару дней до того, как ты убил Ольгу.

– Я ее не убивал! – заорал Орлов так, что на их стол стали оглядываться малочисленные посетители.

– Тихо, – шикнул на него Мигель, – допустим, не убивал. Тогда логично предположить, что ее убила Катрин.

Орлов смотрел на него в полной растерянности:

– Ты что? Как она могла бы?

– Она? – усмехнулся Мигель и, взявшись за бутылку, налил еще текилы. – Такая женщина, как она, способна на все. Вспомни ее деланное равнодушие к смерти этой твоей… Полины. Все были потрясены – а она? Даже если она не убивала – кто дал ей право вести себя так, словно ее это не касается?

Орлов, схватившись за рюмку, влил содержимое в себя одним махом:

– Оставь ее в покое, слышишь? И держи свои бредовые подозрения при себе – я не верю, что Рыков согласен с тобой.

Мигель кивнул:

– Не буду утверждать, что полностью согласен. Я бы сказал – он озабочен тем, что происходит. Что ты собираешься делать?

– Не твое дело! – рявкнул Орлов.

– Ошибаешься, – угрожающе ответил Мигель. – Это мое дело. Это наше общее дело. И если ты не предпримешь надлежащих шагов, то их предприму я. Я не позволю ей остаться в стороне.

– Что это значит? – нахмурился Орлов.

Мигель несколько мгновений внимательно смотрел на его озадаченную физиономию, а потом произнес злым голосом:

– То и значит! Да как она смеет не отвечать Анне, когда та ей звонит? Да кто она такая?

– Анна – не твоя забота, – вырвалось у Орлова. – И какое тебе дело до нее?

– Ты будешь это решать? – вызверился Мигель. – Меня бесит тупое высокомерие твоей бабы, и я не собираюсь его терпеть!

– И что ты ей сделаешь? – презрительно поинтересовался Орлов. – Косо посмотри в ее сторону, и тебя упекут в СИЗО – вот там и подумаешь…

– Смотри, как бы самому снова там не оказаться, – холодно перебил его Мигель, – самое тебе там место…

Орлов вскочил, с грохотом отшвырнув стул. Он задел стол, и тарелка с недоеденным стейком, подпрыгнув, полетела на пол вместе с приборами. Текила свое дело знала – в голове у него совершенно помутилось. Он схватил наполненную Мигелем рюмку и выплеснул ее прямо в лицо испанцу. Тот тоже взлетел с места – драка казалась неизбежной, но к ним уже спешила охрана:

– Господа, господа!..

Их оттащили друг от друга: Мигеля насильно усадили на стул, и охранник удерживал его на месте, пока Орлова выпроваживали вон – вежливо, но настойчиво. Потом Мигель прикончил в одиночестве бутылку текилы и отправился домой, не без удовольствия вспоминая разъяренного приятеля. Еще немного, и он разберется с этой парочкой. Как они его достали!..

30 июня 2010 года, Москва, 31°C

Барменом в «Ривьере» оказался мулат с белозубой улыбкой, в фирменном костюме. Дитя любви милой московской девушки с белокурой косой и некоего африканского принца из «Лумумбария» – он носил благородное имя Карл и с детства говорил по-русски. Знатного отца он никогда не видел, но тот исправно посылал деньги на его содержание. Когда Карлу исполнилось семнадцать, и на горизонте замаячила армия, он поступил в пищевой институт – фактически вне конкурса, где вскоре женился на одной из типичных круглолицых русских девушек – он всегда сходил с ума по такому типу женщин.

В армию его все-таки забрали, но он отлично устроился на дивизионной кухне – готовил Карл отменно. Место было теплое, «деды» ему не докучали, и кормил он не кого-нибудь, а высший офицерский состав во главе с дивизионным генералом Сорокиным, который ценил кулинарные способности Карла, а еще больше – его талант смешивать невероятно вкусные коктейли. Этому Карл научился у приятеля – бармена дорогого столичного ресторана. В Москве они жили в одном доме.

Аккурат к его дембелю Сорокина «попросили» в отставку. Генерал ушел тихо и без скандала, с облегчением перекрестившись – слишком много армейского имущества исчезло в неизвестном направлении.

Но отставной генерал не пожелал расставаться с личным поваром. На «накопленные» за время нелегкой службы деньги генерал открыл ночной клуб в центре Москвы, который быстро стал популярным. Местный авторитет милостиво взял его под крыло, и Сорокин стал процветать, а вместе с ним процветал и его любимчик Карл Николаев – он купил себе квартиру, хорошую машину и горя не знал.

А теперь к нему явилась уголовка! Карл от страха не мог двух слов связать. И ведь не скажет этот капитан с холодными серыми глазами, что его конкретно интересует. А в деле Карла – одно лишнее слово, и можно «Marche Funebre» [36] заказывать за милую душу.

И когда в очередной раз капитан задал ему скользкий вопрос, нервы Николаева не выдержали, и он взмолился:

– Ну что вы из меня нервы тянете, товарищ капитан! Говорите конкретно, что вас интересует, а я отвечу, если смогу!

– Вы всех клиентов знаете по именам? – спросил Глинский.

– Да вы смеетесь! – Карлу было не смешно, но он попытался выдавить из себя улыбку. – У нас здесь толпа бывает каждый вечер. Разве можно всех упомнить!

Он быстро соображал, каким образом ему выкрутиться, если сейчас его начнут спрашивать про «серьезных» людей, посещающих клуб.

Но когда Глинский сунул ему под нос фотографию, он с облегчением улыбнулся. За человеком на снимке, насколько он знал, ничего подозрительного не водилось.

– Ах, этот! Ну, видел, он частенько к нам забегает.

– Один?

– Когда как. Иногда с девками. Но все время с разными.

– Вы знаете его имя?

– Слышал, как его называла одна – Мигель, а фамилию не знаю. А может, это просто погоняло.

Глинский спросил его о ночи убийства Ольги Вешняковой.

– Ничего особенного. Пришел злой, пузырь текилы сразу взял. Сидел и пил.

– Во сколько пришел?

– Не могу сказать. Но до двух, это точно. Скорее около полвторого. Народу уже порядком набилось, а до часу у нас довольно спокойно.

– Чем он занимался?

Карл с раздражением бросил не стойку полотенце, которым до этого протирал рюмки.

– Да чем занимался! Текилу жрал. Потом бабу снял и исчез вместе с ней.

– Какую бабу?

Бармен замялся. Этот парень снял Кристину – одну из штатных девочек клуба, и он знал, что Сорокин ему спасибо не скажет, если он назовет ее имя.

– Не знаю, – ответил он с честными глазами. Глинский усмехнулся.

– Я ведь все равно до нее доберусь, – пригрозил он, – так что не жмись, давай, выкладывай. А то через полчаса здесь будет ОБЭП, ОБНОН, и еще…

– Кристинку, – пробурчал Карл, – только не говорите никому, что это я ее сдал, ладно? А то мне неприятностей будет – выше крыши…

– Как мне ее найти? – спросил Глинский.

– А что ее искать? – удивился бармен. – Во-он она сидит!

Он кивнул на один из столиков, за которым сидела платиновая блондинка с пышной грудью, узкой талией и с волосами, собранными в тяжелый пучок, одетая более чем скромно – серенькая юбочка, серенькая же маечка…

Когда Виктор попросил позволения присесть, она коротко кивнула, равнодушно скользнув взглядом по высокому, привлекательному молодому человеку. Ничто – ни манеры, ни одежда – не выдавало в ней проститутку.

– Кристина? – спросил Виктор и, получив еще один короткий кивок, продолжил: – Я из милиции.

Казалось, его слова не произвели на нее никакого впечатления. Ну, из милиции – не их похоронного бюро же! Он вынул из кармана несколько фотографий и разложил перед ней.

– Вам знаком кто-нибудь из этих людей? – произнес он фразу, изрядно набившую ему оскомину.

Она ткнула наманикюренным пальцем в фотографию Кортеса.

– Он как-то представился?

– Сказал, его зовут Мигель. Это было в прошлую среду. Когда он подвалил ко мне, то уже прилично выпил. Кстати, сначала я даже подумала, кличка такая. Он абсолютно чисто говорит, без акцента. Выговор у него московский. Но он действительно испанец. У меня глаз наметанный.

– Вы правы, он действительно испанец, – кивнул Виктор. – Во сколько вы ушли из клуба и куда отправились?

– Мы вышли около четырех и поехали к нему. Там и провалялись до полудня.

– Он никуда не отлучался? – спросил Виктор, заранее предвидя ответ.

– Не отлучался, – равнодушно ответила Кристина.

– Он что-нибудь говорил о себе, о друзьях, знакомых?

– Нет… Только во сне он повторял… «Будь ты проклята… будь ты проклята…» Не думаю, что это относилось ко мне. Со мной он был исключительно вежлив, даже нежен… Он что, вляпался в какое-то дерьмо?

– У него неприятности, – уклончиво ответил Виктор. – Спасибо, Кристина.

Внезапно девушка взглянула на него с интересом:

– Спасибо, Кристина? И все? Может, поедем к тебе?

– Дома жена, – не моргнув глазом, соврал капитан, – как-нибудь в другой раз…

1 июля 2010 года, Москва, 32°C

Сергеев вертел в руках остро наточенный карандаш и слушал Глинского, который настаивал на том, что Вероника Муфтяк была убита, и убита именно тем, кого они ищут. Сергеев недоверчиво качал головой – все доводы Виктора представлялись ему не то чтобы не убедительными, но выстроенными на песке. Ткни это убогое сооружение – и оно развалится. Он сам подозревал, что смерть Муфтяк – не просто несчастный случай, но не видел ни одной причины, по которой следовало объединять эти три дела. Хотя последнее слово не за ним, а за начальником следственного отдела. Повесить на себя еще одно убийство – дело на любителя, и ясно, как день, что в данном случае убийство Муфтяк будет передано ему. Фоменко избавится от висяка, а ему, Сергееву, прибавится головной боли. Глинский тем временем продолжал вещать:

– Я не могу понять одного: почему он ждал столько времени? Ведь рано или поздно она могла его опознать.

Сергеев усмехнулся:

– Да с чего ты взял, что она его знала – если принять твою версию за истину?..

– Иначе зачем ее убивать?..

– А если она не была убита? Если это все же несчастный случай? Ничего не говорит о том, что это было убийство – кроме нелепой косметики на ее лице.

– Лена Алсуфьева, тоже, между прочим, со мной согласна, – нахмурился Глинский. – Это более, чем странно.

– Ну, забыла она снять косметику перед ванной! – поморщился Сергеев. – Ты это не можешь себе представить? Тем более, Зубов был у нее незадолго до ее смерти, предъявлял фото на опознание, и она никого не узнала!

– А если узнала? – воскликнул Виктор. – А если все же узнала? И решила заработать на этом?

– Заработать на убийце? Ну, знаешь…

– Да откуда она могла знать, что он убийца? Пришел к ней опер, предъявил снимки, но он же не говорил ей, кто на этих снимках! А она могла подумать все что угодно… Наркотики, например. Скажите, пожалуйста, смертельный номер…

– Не знаю, не знаю… – Сергеев с сомнением потер лоб. – Поговорю еще раз с Фоменко. Медицинская экспертиза на криминале не настаивает – смерть наступила от перелома шейных позвонков. Воды в легких нет. А самое главное, что меня смущает, – следователь решительно захлопнул папку с делом. – Сломать шею человеку не так-то просто. Необходим навык. Как я понимаю, из всей компании подобным навыком обладает только бывший морской пехотинец Булгаков. А у него алиби.

– Убийца мог подойти сзади, совершенно неожиданно для нее, – настаивал Виктор. – Предположим, она вышла из квартиры и запирала дверь. В этот момент он подошел сзади, и если он не дохляк совсем, а среди этой компании таковых нет, то он сломал ей шею в два счета.

– Жаль, этот отец погибшей Муфтяк не может говорить. Наверняка он что-нибудь слышал. Ты съезди к нему в больницу, а?

– Съезжу, – кивнул Виктор, – прямо сейчас. Может, удастся что-нибудь узнать.

Врач со Скорой отвез Смолина в ближайшую больницу. Сославшись на уголовный розыск, убедил поместить его в палату, а не оставлять в коридоре, где лежали несколько стариков. Хоть не в отдельную палату, но, учитывая переполненность больницы, и это было подвигом. Виктор подумал, что тот заросший, заспанный врач оказался вовсе не таким засранцем, каким поначалу выглядел.

Он нашел Смолина в отделении интенсивной терапии. Тот лежал, устремив неподвижный взгляд в потолок, рядом с ним стоял штатив для капельницы. На тумбочке стоял лишь стакан воды и Виктор порадовался, что догадался купить коробку апельсинового сока и зефир.

– К нему что, никто так и не приходил? – спросил он у лежащего на соседней койке дядьки, и тот отрицательно мотнул головой. Виктор подумал, что уж внучки-то могли бы навестить деда в больнице, но потом, вздохнув, понял: им не до старика. Осиротевших детей, скорее всего, отправили к отцу.

Он присел на край постели, потому что ничего похожего на стул в палате не нашлось.

– Алексей Николаевич, – позвал он. – Я оперуполномоченный МУРа капитан Виктор Глинский. Я отправлял вас в больницу. Вы меня помните? Мне надо задать вам несколько вопросов. Ваша помощь необходима. Вы меня понимаете? Если да, то моргните.

Старик послушно моргнул. Ладно, значит с ним можно худо-бедно общаться. Виктор осторожно спросил:

– Вы знаете, что случилось с вашей дочерью Вероникой? Да?

Старик закрыл глаза, и из-под морщинистого века по щеке покатилась блестящая капля.

– Вы что-нибудь слышали? Какой-нибудь шум?

Старик вновь опустил сморщенные веки, и теперь Виктор справедливо расценил это как «да».

– Она кричала?

– Нет.

– Говорила с кем-нибудь?

– Да.

– С кем? С посторонним?

– Нет.

– С кем-то из соседей?

– Нет.

– С дочерью?

– Нет.

Да с кем же?

– С вами? – в отчаянии спросил Виктор.

– Да.

– Что она сказала? Что к ней пришли?

– Нет.

– Что она уходит?

– Да.

Виктор взмок от подобной «беседы» больше, чем от невозможной жары. Воздух в палате был спертый, занавески на окнах отсутствовали, и солнце раскалило небольшую комнату, а поскольку это была палата для лежачих больных, то и запах в ней стоял соответствующий. Но необходимо продолжать.

– Она сказала, с кем встречается?

– Нет.

– Когда вернется?

– Да.

– Через сколько? Два часа? Нет? Час?

– Да.

– Она была расстроена?

– Нет.

– Довольна?

– Да.

– А потом вы услышали шум? Дверь была закрыта?

– Да.

– Вы кого-нибудь видели?

– Нет.

– Но в квартире кто-то находился?

– Да, – и старик затрясся в приступе беззвучного плача. Виктор понял, что пора ему заканчивать.

– Простите меня, Алексей Николаевич, – он поднялся с кровати и дотронулся до руки старика. – До свидания.

Виктор вышел из палаты. По дороге он заглянул в ординаторскую. Лечащим врачом Смолина оказалась молоденькая докторша, смуглая, коренастенькая и упитанная. На вопрос Глинского о возможном улучшении состояния больного она с недоумением ответила:

– О чем вы? Он очень слаб. Больше недели не протянет.

3 июля 2010 года, Москва, 33°C

Через пару дней в кабинете Зубова раздался звонок. Меньше всего Александр ожидал услышать голос Орлова. Обычно наглый и язвительный, на этот раз он звучал растерянно.

– Мне сегодня звонил нотариус из фирмы «Готлиб и партнеры» и пригласил на оглашение завещания, которое состоится завтра. Но я ничего не понимаю… Какое завещание?

– Кажется, я знаю, о чем речь, – проговорил Зубов. – Андрей Юрьевич, вы обязательно должны быть там. Во сколько вам назначено?

– В полдень. Но может, вы хотя бы объясните, в чем дело?

Зубов не видел причины не объяснить.

– Будут оглашать завещание Ольги Вешняковой. Я сам отвозил им свидетельство о смерти. И судя по тому, что вас туда вызвали, ваше имя в нем упомянуто.

– Этого не может быть, – промямлил Орлов. – Когда она успела? Вы говорили, что ее убили буквально сразу после моего ухода…

«Или пока ты был там», – подумал Зубов, но не стал произносить этого, а вслух сказал:

– Насколько нам удалось выяснить, завещание Вешнякова оформила примерно год назад. Поэтому ваше, с позволения сказать, рандеву здесь ни при чем.

Орлов замолк, не зная, как реагировать.

– Всего доброго, господин Орлов. Убедительно прошу вас завтра не опаздывать. Я тоже там буду. До встречи…

4 июля 2010 года, Москва, 33°C

Нотариальная контора «Готлиб и партнеры» находилась в центре, на Долгоруковской улице. Она представляла собой богатый светлый офис, совершенно непохожий на советские нотариальные конторы с их обшарпанными стенами и затрапезной казенной мебелью. В холле стояли кожаные диваны и гигантская плазма. В помещении, наполненном ароматами моря и свежей тропической зелени, курить было нельзя, и поэтому в ожидании Орлова Зубов курил на улице на солнцепеке за массивной дубовой дверью. Орлов опоздал всего на пять минут.

– Меня что, уже ждут? – спросил он, не извинившись.

– Ну да, только вас и ждут, – проворчал Зубов и нажал кнопку звонка. Где-то щелкнуло, и дверь поддалась.

Они зашли в прохладное помещение и перевели дыхание. Девушка в приемной подняла голову.

– Здравствуйте! Вам назначено? Как вас представить?

– Мне назначено на двенадцать, – буркнул Орлов и назвал свое имя.

– Я – майор Зубов, по долгу службы обязан присутствовать на оглашении, – отчеканил опер.

Их провели в кабинет, обставленный тяжелой полированной мебелью. За большим столом сидел нотариус и еще двое мужчин, один из которых был Зубову незнаком, а во втором он, не особо удивившись, признал Михаила Доренко.

Нотариус предложил им располагаться, и они тоже сели за стол.

– Итак, господа, сегодня я оглашаю последнюю волю Вешняковой Ольги Сергеевны, 1977 года рождения, место рождения – город Стокгольм. Гражданки Российской Федерации. Настоящее завещание составлено ею 9 июня 2009 года в здравом уме и трезвой памяти в присутствии двух свидетелей и меня, нотариуса Готлиба Франца Яковлевича.

«Все мое движимое и недвижимое имущество я завещаю Орлову Андрею Юрьевичу без ограничений и оговорок. Из наследственной массы исключаются мои драгоценности, которые по соответствующим спискам я завещаю моему бывшему мужу Когану Илье Борисовичу и моему близкому другу Доренко Михаилу Петровичу. Также из наследственной массы исключаются мои личные вещи, которые я прошу продать, а деньги направить на благотворительность. Число, подпись.

Мною подписано и заверено».

– К завещанию приложена запечатанная записка, адресованная лично вам и не подлежащая оглашению, – нотариус оторвался от текста и взглянул на Орлова, – и я вручаю ее вам немедленно. Вы имеете право прочесть ее про себя.

Он передал Орлову конверт, который тот стал вертеть в руках, словно не зная, что с ним делать. Все в ожидании уставились на него. Под тяжестью этих взглядов Орлов заставил себя надорвать конверт. Внутри оказался листок бумаги с несколькими словами. Орлов пробежал их глазами, и зеленоватая бледность разлилась по его лицу. Затем он нервно скомкал листок и продолжал сжимать в сведенной судорогой руке.

– Я чего-то не улавливаю… – произнес незнакомец, выражение лица которого можно было описать как озадаченное. – Это вообще кто?

Ему никто не ответил. Зубов понял, что это бывший муж Ольги – Илья Коган, владелец заводов, газет, пароходов, а на самом деле – хозяин крупной сети супермаркетов.

– Нет, поймите меня правильно… – мужчина обвел присутствующих взглядом, – мне ее недвижимость на фиг не нужна. Равно как и ее цацки. Но она мне не чужой человек. А это – кто?

– Друг детства, – пробормотал Орлов, и тут Зубов увидел, как усмехнулся Михаил.

– А-а, – протянул он, – наслышан… Илюха, – обратился он к Когану, – это тот фрукт, из-за которого Оля таблетками в юности травилась.

– Ну ты и урод… – протянул Коган, – это ж надо было всю жизнь бабе исковеркать…

– Ничего я ей не коверкал, – поднял голову Орлов. Его лицо пылало. Казалось, он готов провалиться сквозь землю.

– К сожалению, дуэли отменили, – сказал Коган.

«Слава Богу!» – только и успел подумать Зубов. Бывший муж Ольги стремительно поднялся с места, и через мгновение Орлов оказался сбит со стула ударом его кулака. Удар пришелся в грудь, но был достаточно силен, чтобы у Орлова перехватило дыхание.

– Я прошу вас, господа! – вскричал Готлиб. – Выясняйте отношения за дверью моего офиса!

– Мне нечего с ним выяснять, – отрезал Коган и быстро вышел из кабинета. Доренко пару секунд раздумывал, то ли ему тоже дать Орлову по морде, то ли воздержаться, но момент был упущен, и он, не сказав ни слова, последовал за Коганом.

Зубов помог Орлову подняться и посадил его на стул. Никакого сочувствия майор к нему не испытывал, а в глубине души считал, что тот легко отделался. Готлиб тем временем протянул Орлову стакан воды, но тот жестом отказался.

– Вы хотите, чтобы я огласил список завещанного вам имущества? – спросил нотариус.

Орлов не ответил, а Зубов заинтересовался.

– Огласите, очень вас прошу…

– Квартира по адресу: проспект Вернадского, дом 150, автомобиль Спорт-купе Mercedes-Benz С-класса, загородный дом и двадцать соток земли, два счета в банке общей суммой…

– Хватит, – прохрипел Орлов. – Замолчите, пожалуйста…

Он затравлено смотрел на майора:

– Вы теперь будете считать, что я ее убил из-за этого завещания?

Зубов пожал плечами. Ясное дело, Орлов ничего не знал про завещание, но ему не хотелось успокаивать этого равнодушного ко всем, кроме самого себя, человека. Наконец-то Орлова неожиданным образом проняло!

– Что в записке? – требовательным тоном спросил майор, а выражение лица ясно говорило – попробуй только не сказать!

В ответ Орлов протянул ему скомканный листок, который все еще крепко сжимал в кулаке. Майор расправил бумагу и прочитал написанный от руки текст:

«Я не хочу, чтобы она носила мои драгоценности.»

– И все? – с недоумением спросил он. – Я думал, здесь, по крайней мере, объяснение в любви…

– Как вы не понимаете… Все это завещание – объяснение в любви. И меня эта любовь теперь будет преследовать до гроба…

Итак, Анастасия Журавлева, в замужестве Васнецова, жила в одном доме с семейством Орловых, на шестом этаже, в однокомнатной квартире. Глинский сам вызвался съездить к ней и побеседовать.

Анастасия Васнецова оказалась высокой элегантной женщиной, в сорок пять лет сохранившая гибкость и изящество молодой девушки. Красиво уложенные, волнистые пепельные волосы, немного резкие черты лица и лучистые серые глаза. Одета строго, но дорого и со вкусом. Она сидела перед Виктором, скрестив ноги и курила длинную коричневую сигарету, вставленную в янтарный мундштук. Его вопросу она удивилась, но, улыбнувшись давним воспоминаниям, ответила:

– Лев Рыков… – вздохнула она. – Да, он факт моей биографии. Печальный, но факт.

– Почему же печальный? – спросил Виктор. – Ведь, кажется, у вас был роман?

– А вы думаете, весело остаться беременной без мужа, без всякой поддержки? – усмехнулась она, и в ее голосе капитан не услышал горечи. Видимо, все давно переболело, но каково ей пришлось в те времена, когда в мать-одиночку пальцем не тыкал только ленивый?

– Вам досталось, – сочувственно кивнул он.

– Досталось! – рассмеялась она. – Молодой человек! Меня не бросили – меня предали!

– Расскажите мне, – тихо попросил Глинский.

– Зачем вам?.. – Анастасия с удивлением взглянула на него. – Все это было так давно…

…Она работала машинисткой в американском отделе МИДа полгода, когда молодой красавец-референт пригласил ее в первый раз выпить кофе в буфете. Так происходил своеобразный ритуал министерского ухаживания. Считалось шиком появиться в одном из многочисленных кафе этого пафосного учреждения с кавалером. Ритуал заключался в дефиле по длинным коридорам, совместном стоянии в очереди, где выстраивались другие такие же парочки. Секретарши и машинистки соревновались друг с другом в том, чей кавалер симпатичнее, точно так же, как и чьи шмотки дороже и моднее. И вот, Настя Журавлева гордо прошествовала с Левой Рыковым на зависть подружкам и соперницам. Начало было положено.

Спустя какое-то время они стали встречаться и вне стен министерства. В первый раз он пригласил ее к холостому приятелю на какую-то пьянку, где хорошенько подпоил и лишил невинности.

Но к тому моменту Настя была влюблена в него по уши. И знала, что, к сожалению, он женат, и у него растет сын. Она прекрасно знала – в его кругу развод равносилен самоубийству, на карьере в этом случае можно ставить большой и жирный крест. Но Настя любила Леву Рыкова. И в глубине сердца жила надежда – однажды он скажет ей заветные слова, и они будут вместе, и он перестанет торопливо одеваться, чтобы уйти от нее к другой женщине. А пока они встречались на квартире, которую Рыков снял на окраине города.

Скоро по министерству поползли сплетни, и они скрепя сердце сократили общение на работе до уровня служебной необходимости. А это означало, что они сталкивались либо в коридоре, обжигая друг друга влюбленными взглядами, либо когда Лева приносил ей печатать какой-нибудь документ. Тогда их пальцы соприкасались на мгновение – Настю словно прошивал электрический разряд.

Но совместные походы в столовую и буфет прекратились. Настя считала часы, томительно тянувшиеся до той минуты, когда они переступят спасительный порог их убежища и кинутся в объятия друг друга. Ситуация осложнилась, когда об их связи узнала Марина, жена Левы. Дома у него начались бешеные скандалы, каждый его поздний приход сопровождался бурными сценами ревности. Однажды Марина выследила мужа, как настоящий детектив и, ворвавшись в «любовное гнездышко», пыталась плеснуть Насте в лицо серной кислотой. Леве еле удалось угомонить ее и увезти домой.

Его карьера оказалась под угрозой. Но он так влюбился в юную машинистку, и ему настолько осточертела двойная жизнь, что из двух зол развод казался ему наименьшим. «Будь что будет!» – шептал он Насте на ушко, держа в объятиях.

…В тот день Анастасия летела в Беляево как на крыльях. У нее такая замечательная новость! Ах, как обрадуется Левушка, мечтала она.

Он открыл ей дверь, и Настя со счастливой улыбкой бросилась ему на шею. Она не сразу заметила смущенное выражение его лица и весело щебетала какие-то милые глупости. Он расцепил сомкнутые Настины руки и немного отстранил ее.

– Подожди, заяц, – пробормотал он. – Мне надо тебе кое-что сказать.

– И мне тебе тоже! – выпалила она, но потом, начиная понимать, осеклась: – Что-то случилось?

– Да… Вернее, не то, чтобы случилось… Хотя нет, конечно… случилось, – бубнил он невнятно, избегая встречаться с ней глазами.

– Что? Неприятности на работе? – встревожилась Анастасия, стараясь не обращать внимания на его бегающий взгляд.

– Да нет… Как раз на работе все в порядке… – он никак не мог собраться с духом. Наконец решился: – Сядь, заяц, и послушай меня.

…Когда он закончил говорить, она, белее мела, пыталась осмыслить то, что он ей сказал. Командировка в США. Надолго. Только вместе с семьей…

– Заяц, прости, – бормотал он, стоя перед ней на коленях и уткнувшись лицом в ее юбку.

– Но как же так, – прошептала она, – что же нам делать?

– Я не знаю, – глухо произнес он.

– Ты не можешь уехать теперь, – Настя еле выдавила из себя это, – ты не можешь так со мной поступить.

– Заяц, такой шанс выпадает раз в жизни, – тут он осмелился посмотреть ей в лицо и поперхнулся последними словами: ее припухшие губы дрожали, а по щекам катились слезы. Тут он вспомнил: – А что ты хотела мне сказать?

– Я беременна, – еле слышно произнесла Настя, сглатывая ком в горле, – сегодня была у врача.

– Что?!!! – он вскочил с колен. – Ты что говоришь? Ты соображаешь, что говоришь? Это невозможно!

– Как это? – Настя не поверила ушам. – Почему невозможно?

– Да как ты могла так меня подставить? – заорал он на нее и стал метаться по комнате. – Ты! Я не ожидал от тебя такой подлости!

– Подлости? – растерялась Настя. – Лева, ты что несешь?

Пару мгновений он стоял посреди комнаты, озираясь в поисках срочного решения, а затем словно очнулся.

– Вот, – он стал суетливо выворачивать карманы костюма – на пол посыпались сигареты, зажигалка, министерский пропуск и деньги – они разлетались и падали на ковер, и он начал судорожно собирать их и впихивать в руки Насте. Она машинально сжала купюры пальцами.

– Вот! – он выдохнул. – Сделаешь аборт – как можно быстрее. Какой срок? Что сказал врач?..

… Анастасия подняла на Виктора печальный взгляд. Она улыбалась, но в этой улыбке сквозила боль. Старая боль, припорошенная временем.

– Я влепила ему пощечину и ушла. За полгода он ни разу не позвонил мне, а на работе сторонился. Если я заходила в помещение, где находился Лева – он либо выбегал опрометью, либо газетой прикрывался. А потом они уехали – на десять лет. А у меня родилась Шурка, – она кивнула в сторону висящей на стене черно-белой фотографии.

– Красивая девушка, – искренне похвалил Виктор. – Похожа на вас.

– Это так, – кивнула Анастасия, – вылитая я в молодости.

– Скажите, а Лев Рыков больше не появлялся в вашей жизни? – поинтересовался Виктор.

– А как же! Года через два после отъезда Лева приезжал в отпуск – один, без семьи. Он мне позвонил. Я не стала с ним разговаривать – обида была слишком свежа. И когда они вернулись, звонил однажды. Мама тогда подошла к телефону. Она даже звать меня не стала. Сказала, что я вышла замуж. А я действительно к тому времени вышла замуж. Максим Шурку удочерил. Максим стал ей настоящим отцом. Я с ней даже не говорила об этой печальной странице моей жизни. Никогда. Шурка – дочь Максима, и точка. Она страшно переживала его смерть. До сих пор без слез не может говорить о нем.

Анастасия тяжело вздохнула.

– Если б вы знали, каким счастьем была для меня жизнь с Максимом! Я жила за ним как за каменной стеной. Двадцать лет счастья. Левушка Рыков ему в подметки не годится – ни как человек, ни как мужчина.

– А он в курсе, как сложилась ваша жизнь?

– Я не знаю, – Анастасия встала налить еще кофе, и Глинский не заметил навернувшихся слез. – Из министерства меня заставили уйти. Но у нас масса общих знакомых. Ему могли рассказать. Но кого интересует скромная машинистка и ее проблемы!..

– А чем занимается ваша дочь? – Виктор все не мог отвести глаз от фотографии.

– Она окончила художественную школу, и ее посылали на стажировку в Париж, в школу Искусств. Жила там два года, вернулась и поступила в театральное училище, на актерский. Бросает ее из стороны в сторону, все чего-то ищет. Я такой не была…

– Она живет отдельно? – спросил Виктор, не представляя себе даже смутно, где в однокомнатной квартирке может поместиться еще кто-то.

– Да, после смерти мужа я продала нашу трехкомнатную квартиру и купила две однокомнатных – девочка совсем взрослая, ей надо устраивать личную жизнь, а не мыкаться, как я в свое время, по чужим углам.

– А где вы жили раньше? – спросил он.

– У нас была неплохая квартира на Тверском бульваре, – пояснила она, – с окнами на МХАТ.

– Где? – сдавленно переспросил Виктор.

– На Тверском бульваре, – повторила она.

Виктор замер. На Тверском бульваре жила Полина Стрельникова до переезда на Новый Арбат. Ничего себе совпадение!

– А вам фамилия Стрельниковых знакома? – спросил он.

– А как же, – кивнула Анастасия, – это наши бывшие соседи из квартиры этажом ниже. Одно время Шурка дружила с их девочкой, хотя была немного старше.

– А вы в курсе, что Полина Стрельникова последний год жила в этом доме, на втором этаже? – спросил Виктор.

– Да, – кивнула Анастасия, – я встречала ее пару раз.

– А ваша дочь продолжает с ней дружить?

– Нет. Полина пошла по кривой дорожке. Они давно перестали общаться. Так что мы еле с ней поздоровались, перекинулись парой слов, выяснили, что теперь снова живем в одном доме и на этом наше общение прекратилось. А Шурке она без надобности – у нее совсем другие интересы.

– У нее есть приятель? – спросил Виктор.

– Не знаю. Она не любит распространяться на этот счет, а я предпочитаю не вмешиваться. Захочет познакомить – приведет ко мне. Но вы мне так и не сказали – почему вас интересует Лева Рыков? У него неприятности? И при чем здесь Полина?

Виктор вкратце рассказал ей о смерти Стрельниковой и о том, что Рыков-младший оказался невольно вовлечен в эту страшную смерть. Анастасия всплеснула руками:

– Боже, какой ужас! Бедная девочка! Но неужели сын Левы может быть причастен к этому кошмару?..

Капитан уходил от Анастасии Васнецовой со смутным чувством того, что он упустил какую-то деталь. Казалось, вся их беседа не имела никакого отношения к двум страшным убийствам. Молодой карьерист из Министерства иностранных дел, для которого не возникло вопроса, что для него важнее – командировка за границу или несчастная беременная возлюбленная, скромная машинистка, оставшаяся с животом, преданная и растоптанная на глазах у министерской публики, ее дочка, так и не узнавшая, кто ее родной отец.

И при чем тут, спрашивается, дружная компания Антона Ланского? Но неудовлетворенность не покидала его всю дорогу до работы. И когда Виктор вкратце рассказал Зубову о результатах беседы с Васнецовой, тот лишь почесал в затылке: а чего, собственно, он ожидал?.. Очередная история о предательстве и человеческой подлости. И что? Полученная Глинским информация казалась настолько мирной и далекой от кровавой вакханалии, с которой им пришлось столкнуться, что никакие логические рассуждения не могли увязать ее в стройную систему. Значит, это подозрительное соседство оказалось случайным совпадением. И версию, даже не версию, а намек на нее, можно благополучно прикрыть.

5 июля 2010 года, Москва, 33°C

Придя утром на работу, Зубов увидел перед кабинетом ту, кого встретить ожидал меньше всех. Что заставило затворницу покинуть добровольное заточение? Он отпер кабинет и жестом пригласил Катрин зайти. Та же майка, те же джинсы, те же очки – похоже, она с ними срослась. Какие-то нелепые шлепанцы на ногах – в таких по пляжу ходить. Длинные волосы забраны в тяжелый узел, открывая худенькие плечи. Она действительно истаяла… В чем душа держится. Зубов предложил ей стул, и она опустилась на самый краешек, держа спину прямо.

– Вы пришли мне о чем-то рассказать? – спросил он, привычным движением доставая из ящика бланк протокола.

Но Катрин покачала головой.

– Я пришла исправить то, что натворила. В гневе я совершила несправедливость по отношению к человеку, который всегда был мне другом. Что бы ни заставило его так поступить со мной, мне не следовало жаловаться вам.

– Вы говорите о Кортесе? – удивился Зубов.

– Да, о нем, – кивнула она.

– Не пойму, – произнес Зубов, убирая бланк обратно в стол, – он оскорбил вас всеми возможными способами, а вы выдаете ему индульгенцию?

Катрин опустила глаза. Индульгенцию? Она действительно готова простить горькую обиду, которую он ей нанес? Она сказала тихо:

– Благодаря Мигелю моя мама осталась жива в девяносто шестом году…

– Вот даже как? – Зубов потер подбородок. – Это каким же образом?

– В том году, в мае, мама тяжело заболела. Так сильно, что сидела на больничном почти полгода. А по больничному тогда что платили? Слезы. Денег не было совсем. Я оканчивала второй курс, получала стипендию – одно название. Если б дача в то время принадлежала нам, мы бы ее, без сомнения, продали, но в то время она принадлежала моему отцу, а у него зимой снега не выпросишь…

– А Андрей Орлов? – спросил Зубов. – Вы же уже дружили? Он ведь из обеспеченной семьи? Он не мог вам помочь?

– А что – Андрей? Он сам был студентом. А с мамочкой его вы, наверно, имели удовольствие познакомиться…

– Да уж, имел, – ухмыльнулся Зубов.

– Да нет, она женщина неплохая…

– Почему вы с ней не ладите? – спросил Зубов.

– Это так заметно? – смутилась она.

– Более чем, – хмыкнул майор.

– Да, – она подняла голову, но было непонятно, куда она смотрит – темные очки полностью скрывали глаза, – да, это правда. Однажды, еще в студенческие годы, мама Андрея вернулась домой раньше времени и застала нас вместе – ну, вы понимаете?.. Она кричала так, что я с трудом разбирала ее слова. Помню, она обзывала меня шлюхой и требовала, чтобы я не смела пользоваться ее ванной. Меня словно облили помоями. И я никогда бы не стала просить у них деньги. Никогда. Да и вообще – у кого бы то ни было…

– Ну да, ну да, – кивнул майор, – и что дальше?

– Когда маме поставили диагноз, требовалось много денег на лекарства. Я пыталась устроиться на работу, но безуспешно. Или зарплата была мизерная, или к должностным обязанностям предлагалось оказывать и сопутствующие услуги. Вы понимаете, о чем я?

– Чего ж тут не понять…

– Я металась в отчаянии и не видела выхода. Однажды я сидела дома и плакала – в тот день мне предстояло забирать из больницы маму, а дома не было денег даже на молоко… И тут позвонил Мигель. Я так живо это помню – он хотел пригласить меня куда-то, а я сказала, что мне не до того. И тогда он спросил, что случилось. Я ответила – ничего. Не хотела жаловаться.

– И что?

– Орлов, я знаю, разобиделся бы и просто повесил бы трубку. Мигель тоже ее повесил. Но спустя полчаса он приехал и вытянул из меня правду. Я рассказывала ему о маме и плакала.

– И?..

– Он привез с собой коньяк, – невесело усмехнулась Катрин, – влил в меня почти насильно. А когда я немного успокоилась, рассказал, что Союз испанских скаутов пригласил несколько сотен российских детей-инвалидов по линии Детского фонда на отдых и лечение – на полтора месяца. Им требовались сопровождающие, переводчики, воспитатели с испанским языком. Мигель принимал в организации всего этого активное участие. Он спросил меня, не хочу ли я поехать. Я поверить не могла, что это правда. Потом он ушел, оставив на столе немного денег…

– И он действительно вам помог?

– Он порекомендовал меня в качестве воспитателя-переводчика. Испанским, кстати, я владела весьма поверхностно – как второй язык, я его учила всего два года. Говорить могла на бытовые темы, понимать немного – и все. По сути, он пошел на должностное преступление, чтобы мне помочь. И я поехала в Испанию работать. Мне заплатили 900 долларов, по тем временам – приличные деньги.

– А как же вы оставили больную мать? – поинтересовался Зубов.

– Оставила, – с болью произнесла Катрин, – а что мне оставалось? Попросила тетю, мамину сестру, пожить у нас какое-то время. Эти деньги маму спасли. Я прямо в Валенсии купила необходимые лекарства, испанские друзья помогли мне выписать рецепты и уладить всякие формальности.

– И как же вы работали? – усмехнулся Зубов. – Если языка не знали?

– Нет, ну не все так плохо было, – вымученно улыбнулась Катрин, – я быстро училась. К моменту отъезда из Валенсии я уже бойко болтала. Мигель мне помогал, но он не сидел на месте, постоянно разъезжал по городам, где проживали наши дети. Моя группа жила в Торренте, пригороде Валенсии… Он часто приезжал к нам, пожалуй, чаще, чем к остальным.

– А он пытался за вами ухаживать? Там, в Испании?

– Ну, Мигель бы не был собой, если б не попытался. Но то, что я девушка его друга, накладывало определенные ограничения… Он сделал пару заходов, не вышло, и он успокоился. Да, на первых порах было трудно, я почти ничего не понимала. Но испанцы очень добрые. И снисходительные… Как-то случай произошел забавный…

Когда мы приехали, детей распределили по семьям, и меня поместили жить в многодетное семейство, в настоящий табор – мама, папа, трое детей и бабушка слепая, но восхитительно певшая с соседками по вечерам аллегриас и солеа. И вот одна из дочек, девушка моих лет, Паки, с гордостью сообщает, что нас ждет алькальд, то есть мэр городка, на прием – со всеми детьми, а их у меня было ровно десять человек – пять мальчиков и пять девочек, подростки лет по тринадцать. И на следующий день нас всех повели в мэрию.

В этот день Мигель как раз приехал с инспекцией. Мигель сидит рядом и шепчет мне на ухо, что по протоколу сейчас мэр скажет речь, а я должна буду ее перевести на русский язык для детей, а потом сказать ответную речь со словами благодарности. Я чуть в обморок не упала. Сидим мы за большим столом. Мэр начинает говорить, и тут, к моему ужасу, я осознаю, что не понимаю ни единого слова. Как будто он говорит, скажем, по-арабски. В котором я ни бум-бум. Смотрю на хитрую физиономию Мигеля, пихаю его в бок, а он делает вид, что ничего особенного не происходит. Единственное, что я поняла из речи мэра, это слова: Москва, Испания, Россия, Валенсия… Одна сплошная география.

– И что дальше? – спросил заинтригованный Зубов.

– Дальше я подумала, что кроме меня и Мигеля никто здесь двух языков не знает и уличить меня в неточном переводе не сможет. Я начала плести, что, мол, Испания всегда стремилась к укреплению отношений с Россией. Они рады приветствовать детей из Москвы и помогать им. Короче, вывернулась. Мигель сидел рядом, прикрыв ладонью лицо, и тихо рыдал, но меня не выдал. Потом я промямлила слова благодарности по-испански, можно сказать, перевела обратно то, что говорила до этого. Позор, до сих пор вспоминаю, как ночной кошмар. Но потом Мигель объяснил мне, что именно произошло.

– И что же?

– Мэр Торрента говорил не по-испански, вернее, не на кастильяно, который мы изучаем как классический испанский, а на валенсиано, который гораздо ближе к каталонскому наречию. Мигель как испанец, наверно, что-то понял, и то не все. Ну, представьте – вам нужно переводить с украинского, а вы его не знаете. Очень приблизительно улавливаете, о чем речь, не более того. Вот как-то так.

Зубов поразился перемене, которая произошла с Катрин, пока она рассказывала о том, в общем-то, трудном для нее времени. Ее голос звучал весело, а на щеках появился румянец.

– Итак, вы чувствуете себя до сих пор обязанной ему, – подытожил Зубов.

– Нет, не обязанной, – поправила его Катрин, – благодарной. И я не хочу, чтобы его подозревали из-за того, что я вам в прошлый раз наговорила. Забудьте.

– О нет… – Зубов покачал головой, – если у нас и есть подозрения на его счет, то уж никак не благодаря вашим показаниям. Речь идет о двух убийствах, и то, что связало вас много лет назад, никак не повод исключать Кортеса из числа подозреваемых.

Катрин поникла снова:

– Да, слово не воробей…

– Именно, – кивнул Зубов, – причем не ваше слово, Катрин.

14 июля 2010 года, Москва, 34°C

…Сергей сидел перед телевизором с выключенным звуком, поглощенный невеселыми мыслями. Обманывать себя можно сколько угодно, но от этого мало что изменится. Он помнил бешеную, прямо таки первобытную злобу, захлестнувшую его в утро, когда он увидел ее с разбитым лицом и синяками на руках, и он помнил источник этой злобы: он был оскорблен, его самолюбие – уязвлено. Он помнил, как засыпая после снотворного, она прошептала распухшими губами: «Сережа, за что он меня так? Я же люблю его», и Сергея скрутило от непреодолимого гнева. Лишь мощным усилием воли он не позволял себе признаться в том, с какой безудержной силой его влечет к ней – недосягаемой в слепой привязанности к другому мужчине.

Он увидел ее впервые на даче, закутанную в несколько свитеров, завороженно смотревшую на Орлова. Она не видела вокруг никого – и его, в том числе. Но хотя впоследствии они стали близкими друзьями, он позволял себе смотреть на нее только как на приятельницу – доброжелательно, с долей иронии, изредка срываясь на то, чтобы задержать взгляд на ее высокой груди, стройных ногах или изгибе царственной шеи.

Сергей прикрыл глаза, и ее образ так ясно встал перед ним, что перехватило дыхание. После того кошмара на дне рождения между ними возникло опасное, щекочущее нервы напряжение – причем, как с его, так и с ее стороны. Катрин больше не могла воспринимать его только как друга – для нее он был мужчиной, которого она знала близко и ни на миг не обманывалась по поводу его отношения к себе.

Он знал многих женщин – и ни одна не вызывала в нем такого волнения, как Катрин. Он спал с ними, но ни на минуту не допускал их в сердце, равнодушно, а порой даже агрессивно отвергая любую попытку вторжения в его личное пространство. И жестоко мстил им – за то, что ни одна из этих женщин – не она.

«Для меня любить Катрин равносильно самоубийству», – с отвращением к самому себе думал Булгаков. – «Она окатит меня холодным презрением и будет права. И она все еще любит Орлова… Иначе бы не защищала его с такой яростью».

…Он пришел к Орлову на следующий день после того, как Андрея выпустили из СИЗО. Они оба понимали, что им давно пора объясниться, но если Булгаков ощущал раздражение и неприязнь, то, похоже, Орлову их разговор даже доставлял некоторое удовольствие.

– Не лезь в мои отношения с Катрин, – заявил Андрей. – Все что происходит между нами, касается только нас.

– Вы оба мои друзья, – Булгаков еще старался держать себя в руках. – А Катрин беззащитна перед тобой.

– Ей не нужна твоя защита, – огрызнулся Орлов.

– И это говоришь ты? – лицо Булгакова потемнело. – После того, что ты с ней сделал?

– И чего такого особенного я с ней сделал? – отозвался Орлов с презрением. – Большое дело – ну отымел, и что? Она – моя, и я ее люблю. Еще вопросы есть?

Булгаков в бешенстве взглянул на него.

– Есть вопросы. Если ты говоришь, что любишь ее, то как мог поднять на нее руку?! Ты, скотина, не остался за решеткой только благодаря ей! И последнее: за какие грехи она удостоилась такой расправы?

– Я не обязан отчитываться перед тобой, – вспыхнул Орлов. – Но принимая во внимание то, что мы друзья – а мы ведь друзья, не правда ли? – я тебе отвечу. По порядку. Во-первых, я глубоко убежден, что время от времени баб, когда они слишком садятся на шею, надо ставить на место – неважно, каким способом. Что касается моего пребывания за решеткой, изволь, я уже ответил на твой вопрос: Катрин – моя, и она меня любит, и всегда меня простит. До тебя почему-то не доходит, насколько прочна наша связь. И последнее: ты что, думаешь, я не вижу, как ты на нее пялишься? Так вот, учти, тебе там не обломится. Никогда. Так что забудь. И оставь свои замашки благородного рыцаря. Смешно, ей-богу.

– Тебе смешно? – каменным голосом спросил Булгаков.

– Ага, еще бы, – усмехнулся Андрей, и вот эта кривая усмешка окончательно вывела обычно невозмутимого Сергея из себя. С точностью хирурга, недрогнувшим кулаком морского пехотинца он нанес Орлову сокрушительный удар в левую скулу – точно туда, где красовалась ссадина на лице Катрин. Орлов оказался на полу, а Булгаков стоял над ним, борясь с искушением пнуть его ногой.

– Как будто ты этим что-то изменишь, – злорадно произнес Орлов, держась за разбитое лицо. – Кретин. Мой тебе совет – даже не смей думать о ней, иначе получишь. Не от меня – от нее… Попробуй, сунься к Катрин – она же разговаривать с тобой больше не станет. Тоже мне – терминатор хренов.

Орлов прав. Ничего, кроме брезгливости, не будет написано на ее лице и действительно, скорее всего, она постарается больше не встречаться с ним, дабы избавиться от его домогательств. И он бессилен что-либо изменить. Законы страсти не подчиняются рассудку: она будет терпеть хамское обращение и побои Орлова, но разлюбить его не сможет. Пока не придет время. А в том, что побои еще последуют, Булгаков не сомневался – Орлов походил на волка, почувствовавшего вкус крови. Настоящий волчишка, скалящий зубы…

Проклятье. Как он мог забыть? За пустыми переживаниями он совершенно забыл о двух убийствах. Орлов знал Полину и знал близко – это известие ошеломило Сергея. Несчастная Катрин… Как она пережила это? А убийство Олечки Вешняковой могло ее просто доконать!

«Я должен поговорить с Катрин, – пришла в голову отчаянная мысль. – Ни на чем не настаивая, втолковать ей, что она всегда может на меня положиться, что я смогу защитить ее и от маньяка, и от Орлова. Мне надо ей позвонить и заставить меня выслушать. Мы же друзья, в конце концов… Но прежде я должен обеспечить ее безопасность». Поиск в Интернете занял ровно пять минут – он договорился о встрече. А потом он поедет к Катрин.

Звонок в дверь. Кто бы это? Сергей с грохотом отодвинул стул и пошел открывать. Мельком глянул в глазок.

А это еще что за новости! Он отпер дверь. На пороге стояла Алена, в нерешительности теребя ручку сумочки. Булгаков несколько мгновений смотрел на нее молча. Он давно не разговаривал с ней. Дня через два после злосчастной вечеринки Алену перевели в другую смену – начался сезон отпусков, и не хватало среднего медицинского персонала. Сергей не имел к ее переводу никакого отношения, но и пальцем не пошевелил, чтобы каким-то образом воспрепятствовать ему.

Пару раз они встречались утром, когда сменялись бригады. Несомненно, ей отчаянно хотелось поговорить с ним, при каждой их встрече ее тоненькая шейка чуть вытягивалась, а взгляд наполнялся томительной надеждой, но он с улыбкой кивал ей и стремительно убегал куда-нибудь по неотложным делам, на самом деле – чтобы не видеть, как угасает надежда в ее печальных глазах. Ему было, мягко говоря, не до нее. И вот она стоит перед ним – чего, спрашивается, явилась? И как она адрес узнала? Хотя, сейчас, при желании, адрес президента узнать – не проблема, не то что его…

– Прости, что без звонка, – голос Алены был тихим и виноватым. – Но мне очень надо поговорить с тобой. Прости…

– Хватит извиняться, – прервал ее Сергей. Бледное, испуганное лицо девушки неприятно удивило его. – Заходи. Кофе будешь?

– Сережа, – она нервно обхватила себя руками, – прошу, выслушай меня.

– Алена, – устало произнес он, – может, отложим до завтра? У меня полно дел. А завтра на работе поговорим, хорошо?

– Ты уходишь? – тусклым голосом спросила она.

– Собираюсь, – ответил Булгаков, и это не было ложью.

– Ты идешь к ней? – он не ожидал подобного вопроса и поэтому в недоумении воззрился на нее: – Что? К кому – к ней?

– К этой своей… Катрин. – Сергей досадливо отмахнулся: – Не говори ерунды!

– Я знаю, к ней, – у нее вырвался вздох, более похожий на стон.

Булгаков разозлился: – У меня нет времени выслушивать всякую чушь!

– Неужели, – взмолилась Алена, – неужели ты не можешь уделить мне несколько минут?

Все же профессия научила его терпению. Он постарался скрыть раздражение, готовое выплеснуться на девчушку, так не вовремя заявившуюся в его холостяцкую обитель.

– Аленка, – он взял ее ладони в свои, – ты говоришь – дело важное, а я спешу. Ну что за срочное дело, которое можно решить за несколько минут? Давай завтра.

Губы Алены дрожали, и глаза у нее были, словно у собаки, которую выкинули из машины на пригородном шоссе. Теперь Булгаков понял, что девушка в отчаянии. Он усадил ее на стул.

– Говори, – сдался он, но сам садиться все же не стал, а стоял перед нею, скрестив руки на груди.

Алена перевела дыхание.

– Я беременна, – прошептала она.

Булгаков оцепенел.

– Не понял, – выдавил он. – Ты – что?..

– Я беременна, – голос ее звучал, как жалобный скулеж той самой оставленной на обочине собаки.

– Ты… а ты уверена? – осторожно спросил он. – Ведь всего месяц прошел!

– Сережа, ну что ты говоришь… – всхлипнула она и наконец разрыдалась. – У меня задержка поч-чти две недели… и тошни-и-т по утрам… И те-е-ест положительны-ый…

– А ты… – начал он и осекся. Нет, нельзя спрашивать эту девочку, уверена ли она, от кого беременна. Поэтому он стоял, совершенно ошарашенный, тупо уставившись на нее.

«Чего она ждет от меня? Что я, по ее мнению, должен сделать? Жениться? Невозможно. Зачем она мне? Аборт? Черт, гнусность какая».

– Какие у тебя планы? – спросил он вслух.

– Планы?.. – растерялась она. – Какие планы? Мои планы зависят от твоих планов. Как скажешь, так я и сделаю. Все, кроме одного.

– Алена, послушай…

– Если ты скажешь мне уйти – я уйду. И никогда больше не потревожу тебя. Но я не буду делать аборт. Ни за что! – твердо произнесла она. Слезы на ее глазах высохли, а пухлые губы упрямо сжались.

«Как это все некстати… – пронеслось в голове совершенно сбитого с толку Булгакова. – И надо было ей залететь с первого раза! Надо было… надо было… контрацептивами пользоваться надо было, идиот!»

– Послушай, – он задумчиво потер лоб, – мне сейчас нужно уехать. А ты пока останься здесь, хочешь – поешь, там, на кухне, яблоки и абрикосы. Тебе полезно фрукты есть, – Сергей обреченно вздохнул. – Телевизор посмотри…

Она кивнула, и он увидел, как расцвело ее лицо от его теплых слов. И от прозвучавшей в его невнятном бормотании заботы. Пусть даже такой ничтожной и вымученной.

…Он выскочил на улицу. Стояла изматывающая жара, столбик термометра брал на абордаж отметку в тридцать пять градусов. Контраст с кондиционированным помещением был разительным. Он позвонил Катрин. Никто долго не брал трубку, но потом он услышал ее печальный голос.

– Это я.

– Серж? – она замолчала.

– Можно, я зайду к тебе? – решительно спросил Булгаков, с надеждой ожидая ответа.

– Нет, – отрезала Катрин, – я теперь никого не принимаю у себя.

Итак, она боялась. Боялась всех, и его в том числе. Он – никакое не исключение.

– Ты и Орлова не принимаешь? – спросил он с вызовом и проклял себя за него.

Она не ответила.

– Прости, – раскаяние в его голосе прозвучало искренним.

– Чего тебе, Серж? – холодно спросила она. – Я никого не хочу видеть.

– Может быть, все же сделаешь для меня исключение? – спросил он. – Мне необходимо с тобой увидеться. И если ты не хочешь, чтобы я пришел к тебе, давай встретимся на нейтральной территории. Я приглашаю тебя поужинать.

– Поужинать? – растерялась Катрин. – Почему поужинать? Ведь сейчас полдень.

– Тогда я приглашаю тебя на ланч, – сказал он как можно более бодро, хотя это стоило ему определенных усилий.

– Ланч… – протянула она. – Да, я есть хочу. Я давно не ела…

– Почему?! – воскликнул он.

– Не могу есть… Я несколько дней из дома не выходила.

– Я заеду за тобой через час, – заявил Булгаков и отключился, прежде чем она успела сказать «нет». Он уже открывал дверь машины – из салона его обдало таким жаром, словно он отодвинул печную заслонку. До руля было невозможно дотронуться.

По дороге Сергей заскочил в магазин и купил еды, которой могло бы ей хватить на неделю. Он заехал еще в одно место, по делу, которое отняло у него полчаса…

Катрин встретила его в дверях, жалкая и растерянная, сильно похудевшая, в нелепом ситцевом халатике.

– Ты почему не оделась? – сердито спросил Булгаков. – Пока ты будешь красоту наводить, действительно время ужинать подойдет.

– Мне не нужно наводить красоту, – покачала головой Катрин. – Сейчас натяну джинсы… Серж, пожалуйста, подожди меня внизу, – жалобно попросила она.

Даже в квартиру его не впустила. Сжав зубы, он сунул ей сумки и быстро сбежал по лестнице.

Он ждал ее в машине ровно пять минут. Она спустилась, как и обещала, в джинсах и длинной белой майке-алкоголичке, в пляжных шлепанцах… Каштановые волосы высоко зачесала в длинный хвост, спускавшийся до талии, а на лице – ни следа косметики. Даже губы не потрудилась накрасить, только темные очки на нос нацепила. Катрин сидела, прямо глядя перед собой, а он вел машину и думал о том, что выдернуть ее из этого состояния будет очень и очень сложно. Казалось, подле него – ледяная дева, без чувств и страстей, замороженная злой ведьмой.

Он привез ее в паб «Вильям Басс» в районе Полянки.

– Ты будешь пиво? – спросил он, предвидя ответ.

Разумеется, Катрин отказалась. Она вытянула перед собой руки, подняла очки на лоб – ее глаза были темны и равнодушны.

Он сделал заказ и подождав, пока официант отойдет подальше, накрыл ее ладонь своей. Это нежное и мягкое движение вызвало у нее совершенно бешеную реакцию. Ее затрясло, она резко отдернула руку и отшатнулась от него.

– Прошу тебя, – с видимой неприязнью поморщилась она, – не трогай меня. Что тебе надо? Что вам всем от меня надо?!

Булгаков возмутился. Да как она смеет так с ним разговаривать?

– Кому это – всем? – еле сдерживая гнев, поинтересовался он.

– Всем, – мертвым голосом повторила Катрин. Несколько мгновений он пытался унять огненную волну в груди. Наконец, ему это удалось, и Булгаков решил все же кое-что для себя прояснить, хотя разговор явно не клеился.

– Предположим, я могу понять, что от тебя чего-то хочет Орлов… Хотя с ним я разобрался – вроде бы, – раздраженно произнес он. – Но кого ты имеешь в виду, говоря «вы»?

Ее плечи нервно дернулись, и она повела рукой, словно отгораживаясь от неприятных воспоминаний. Официант поставил перед ней тарелку и налил в бокалы минеральную воду. Катрин сделала несколько жадных глотков.

– Ешь, – твердо сказал Сергей и вложил вилку ей в руку. Он коснулся ее пальцев, холодных, как лед, несмотря на убийственную жару. – Ешь, – повторил он.

Катрин стала медленно, без аппетита, жевать пищу.

– Я хотел поговорить с тобой, – превозмогая себя, начал Сергей, – но теперь не уверен, что и начинать следует.

– Тебе пора приступать к делу, – сухо произнесла она, – у меня нет желания сидеть здесь до бесконечности.

– Хорошо, – кивнул он, стараясь не показывать, насколько он уязвлен ее пренебрежением. – Я прошу тебя позволить мне позаботиться о твоей безопасности…

Не дав ему закончить, Катрин с грохотом швырнула вилку.

– По какому праву ты лезешь в мои дела? – воскликнула она, но заметив, что посетители паба поворачиваются в ее сторону, понизила голос: – Оставь меня в покое, слышишь?

– Уверен, ты прекрасно понимаешь опасность, которая тебе угрожает, хотя, может, и недооцениваешь, – он ощутил, как дергается его правая щека. – Не можешь не понимать – ты же не дура, – он еле мог заставить себя говорить с ней. – Но принять помощь ниже твоего достоинства. Или ты не принимаешь ее исключительно от меня? Скажи, я один у тебя в такой немилости? Или все на свете, включая Орлова?

Он был вынужден замолчать, увидев, как исказилось ее бледное лицо.

– Прости, – тряхнул он головой, словно отгоняя гадкие мысли, – я хотел сказать, что самой тебе трудно оценить…

– Зато ты все оценил, – с гневом констатировала Катрин. Ее темные глаза смотрели негодующе и упрямо. – Ты все оценил и решил, что здесь есть чем поживиться?

– Ты не сумеешь оскорбить меня, – глухо сказал Сергей. – Я не слышу, что ты говоришь. И я не дам тебе увязнуть в этом кошмаре.

Катрин посмотрела на него озадаченно. Воспользовавшись паузой, он вынул из кармана шорт нечто величиной с сигаретную коробку и положил на стол.

– Это тебе, – проговорил он твердо. Она не смогла выдержать его взгляда и потупилась.

– Что это? – тихо спросила она.

– Guardian. Устройство личной безопасности. Носится на руке, как часы. Вот пятизначный код активации, но никому его больше не сообщай. Даже Орлову. Кроме тебя, код знаю только я. В устройство вмонтирован передатчик, соединенный с моим мобильным номером. Я сразу получу сигнал, – он положил перед ней бумажку, – запомни код прямо сейчас.

– Зачем? – Она явно растерялась. – Зачем все это? Чем ты сможешь мне помочь, если даже вдруг что-то случится? Ну, поступит сигнал тебе на телефон – дальше-то что?

– Guardian настроен на GPS. Через три минуты после введения кода к тебе прибудет наряд милиции, где бы ты ни была в пределах Москвы. Кроме этого, теперь ты можешь в любую минуту со мной связаться. Будь уверена, я буду его брать с собой даже в туалет. Дай мне знать при малейшей угрозе, и я брошу все.

– А в операционную? – усмехнулась Катрин, глядя, как он открывает коробку.

– Туда ты тоже будешь ходить с телефоном? И что потом? Бросишь больного на операционном столе?

– Нет, не брошу. И в операционную брать подобные девайсы нельзя. Но в мире, знаешь ли, нет ничего совершенного.

Катрин не отрывала взгляда от его светловолосого затылка, пока Сергей надевал ей на руку металлический браслет.

– Прости меня, – вырвалось у нее, – я веду себя, как последняя дрянь. Ты прав – мне страшно, и этот страх лишает меня разума. Со мной что-то происходит – я словно в вакууме, а за пределами этого вакуума – боль и ужас. Прости меня.

– Не надо извиняться, – Булгаков помрачнел. – Мог бы я рассчитывать получить вразумительный ответ на один вопрос?

– Я знаю, что ты хочешь спросить, – грустно уронила Катрин и добавила: – Говорить об этом невыносимо для меня. Думаю, для тебя тоже.

– И все же, – настаивал он. – Кого ты подразумевала под «всеми нами»?

– Серж, – взмолилась она, – не мучай меня! Человек, которого я на протяжении многих лет считала другом, приходит и унижает меня жестоко и бессмысленно! И ты думаешь, почему он это делает?..

– Довольно, – перебил ее Булгаков. – Кто он? Рыков?

– Мигель! – она закрыла руками пылающее от стыда лицо.

Катрин не стала рассказывать Сергею все в подробностях. Она только плакала, и эти слезы красноречивее слов свидетельствовали об унизительных воспоминаниях, терзавших ее.

– Он говорил мне страшные вещи и обвинял во всех смертных грехах, словно я вавилонская блудница, не меньше…

– Ублюдок, – вне себя рявкнул Булгаков, – он приставал к тебе?

Катрин мотнула головой:

– Нет. Не приставал. Но то, как все это происходило – не менее отвратительно, чем если б он…

– Я этого так не оставлю! – прорычал Сергей.

– Прошу тебя, – воскликнула она в отчаянии, – прошу тебя, не говори ему ничего! И никому не говори! Тем более…

– Тем более Орлову, – закончил Булгаков мрачно. – Ясно. Но почему ты оставляешь все это безнаказанным? Сначала Орлов. Теперь Кортес. Уж Мигелю-то я бы морду начистил – почему нет?

– Я не хочу ничего этого… – дрожа, прошептала она. – Я не хочу, чтобы друзья дрались из-за меня и становились врагами! Я не хочу быть причиной раздоров и мишенью для проклятий. Я хочу покоя.

– Я тоже хочу, чтобы ты жила в покое, – Булгакову остро хотелось взять ее за руку, но он опасался очередной вспышки ее гнева. – Но, Катрин, ты в опасности…

– Ты все твердишь про нее, – она подняла на него заплаканные глаза, – но эта опасность для меня пока более призрачна, чем реальные люди, которые меня окружают.

Булгаков разозлился:

– Будь на моем месте психиатр, то он бы тебе сказал, что ты превратилась в неврастеничку со времени убийства этой… Полины.

– Ты не психиатр, – зло оборвала его Катрин. Упоминание о Полине резануло ее по сердцу.

– Я хирург, – кивнул Булгаков, – и у меня жесткие методы. И вот мое мнение – убили Полину потому, что не смогли убить тебя. Убили Олечку, потому что твое время еще не пришло. Ты сама это знаешь, только боишься признаться даже самой себе. И эта тварь, кто бы он ни был, рано или поздно придет за тобой. И это не только мое мнение.

– И какой идиот додумался до такого абсурда?

– Капитан Глинский не идиот, – уронил Сергей. – Он определенно свое дело знает.

– Ты хочешь сказать, он проникся к тебе настолько, что посвятил в служебные тайны?

– Почти так. Он хороший парень. Правильный. Свой.

– И что же он еще тебе сказал?

– Посоветовал присмотреть за тобой, – пояснил он, поймав ее удивленный взгляд. – Но ты же никого не подпускаешь. Ты как дикий зверь, загнанный в угол. Смотреть на тебя больно.

– Не смотри, – раздраженно произнесла Катрин.

– Стараюсь, – невесело усмехнулся Булгаков, – по мере возможности. Что мне оставалось? Вот и купил эту штуку.

– Потому что этот капитан попросил тебя присмотреть за мной? – прищурилась Катрин.

– Конечно, – соврал Булгаков. – Сам бы я не сунулся к тебе со своей заботой.

Катрин вдруг стало обидно – чуть ли не до слез. Ей льстило его внимание, а оказывается – он всего лишь выполнял рекомендации какого-то капитана!

– Ну, пора, – сказал Сергей, посмотрев на часы, – меня Алена ждет.

Катрин казалась окончательно сбитой с толку. Она в замешательстве хлопала ресницами.

– Алена?! – переспросила она. – Ах да, та девочка! Она милая. Она санитарка, кажется, у вас в отделении?

«Ну и стерва! – мелькнуло в голове Булгакова. – Ничего себе!»

– Медсестра, – спокойно произнес он. Тут его будто что-то подтолкнуло. – Я тебе не говорил, что собираюсь жениться на ней?

Он старался смотреть в сторону, когда произносил эти слова, а зря. Буря чувств, достойная того, чтобы на нее взглянуть, промелькнула на лице Катрин. Удивление, разочарование, ревность, гнев… Катрин была потрясена.

– Вот как? – она поджала губы. – Что за срочность? Зачем тебе это нужно?

– Нужно, – твердо ответил Сергей. – Она беременна. Пойдем, я отвезу тебя домой…

Да пропади она пропадом, эта чертова баба! Слава богу, ума хватило не объясняться ей в любви, а то бы получил град оскорблений! То ли дело Алена – домашняя, теплая, рыжая… беременная… Он с неожиданной нежностью подумал о девушке, ждущей его дома. Он женится на ней, и у них будет ребенок. И ему не придется маяться сознанием того, что его не любят, что им пренебрегают. У него будет милая любящая жена, и он выбросит эту темноволосую стерву из головы, чего бы ему это не стоило!

28 июля 2010 года, Москва, 38°C

Они поженились спустя две недели после того, как Булгаков встретился с Катрин и узнал о беременности Алены. Все формальности были улажены с помощью конверта, врученного Сергеем заведующей загсом. В свидетели позвали Антона и Анну, по обыкновению не задававших лишних вопросов. Когда Сергей изложил им свою просьбу, они лишь переглянулись, Ланской одобрительно хлопнул его по плечу, а Анна коротко кивнула. Он мог только догадываться, что оставшись наедине, пара не могла не обсудить это событие.

– Мне всегда казалось, – задумчиво произнесла Анна, – что Сержу нравится Катрин.

– Все так и есть, – подтвердил Антон. – Слово «нравится» даже слабовато…

– Он женится ей назло? – предположила она.

– Нет. Это было б безумием.

– Почему? – спросила Анна. – Все равно – Катрин ему не получить никогда.

– Зря ты так уверена, – ответ Ланского оказался неожиданным.

– Это еще почему? Не думаю, что в ее отношении к Орлову произошли какие-то радикальные перемены. Наверняка она снова простила его, ну или простит очень скоро. Так всегда было и так всегда будет…

– Однажды ей это надоест, – заявил Антон. – И тогда она увидит рядом с собой человека, который на многое готов ради нее.

Анна недоверчиво смотрела на него. В какой-то момент она хотела возразить, но промолчала, чтобы позволить ему закончить мысль.

– Ей уже это надоело, – продолжал он, – но она слишком к нему привыкла.

– Тогда Катрин может опоздать. Хотя не упускай из виду – мало, чтобы она разлюбила Орлова. Надо, чтоб она полюбила Сержа, а одно вовсе не вытекает из другого.

– Согласен. И не вижу причины не быть свидетелями на его свадьбе, – подытожил Ланской…

После регистрации они поехали в небольшой ресторан, дабы отпраздновать это событие. Алена тайком любовалась обручальным кольцом с маленьким изумрудом, подаренным ей Сергеем. Им достался столик прямо под кондиционером, и они с наслаждением вдохнули прохладный воздух, остывая от смертельной жары. Особенно тяжко приходилось беременной Алене – ее постоянно тошнило, и в загсе она то и дело убегала в дамскую комнату. Анна шла за ней и прикладывала к Алениному лбу смоченный в холодной воде платок, пока та приходила в себя после очередного приступа дурноты. К счастью, к вечеру тошнота прекратилась, и они решили не отменять праздничного ужина. Скромный джаз исполнял американские блюзы, и Сергей пригласил танцевать молодую жену. Алена подумала, что танцуют они вместе всего-навсего второй раз.

– Я люблю тебя, Сережа, – прошептала она.

– Я знаю, – откликнулся он, – я никогда не женился бы на тебе, если б не был уверен в этом.

– Я сделаю все, милый, чтобы ты полюбил меня тоже, – произнесла она.

– Что ты хочешь сказать? – изумился он.

– Что ты не любишь меня так, как я тебя, – твердо сказала она.

– С чего ты взяла? – удивился он.

Алена подняла голову и прямо спросила:

– Разве это не так?

Сергей понимал, что он должен что-то ей ответить. Еще пять минут назад к сердцу подступила такая невыносимая тоска, что ему захотелось сбежать из ресторана, но поскольку он остался, то сейчас нужно сказать ей какие-то слова, чтобы не обидеть эту милую, хорошую девочку, которая отныне – его жена.

– Мне хорошо с тобой, – через силу произнес он.

– Это не любовь, мой милый.

– Любовь… – протянул Сергей с нежданной для самого себя болью. – Любовь может и уйти – если она была.

– Моя не уйдет, – прошептала Алена чуть слышно.

Сергей прижался губами к ее рыжей макушке. Вероятно, еще только предстоит осознать, насколько ему повезло с этой девушкой, и именно она – его счастливый билет. Может быть, ему следует поблагодарить судьбу за то, что она забеременела. А то ведь никогда бы больше не подошла сама к нему, и это душевное тепло прошло бы мимо. Только почему ему так невыразимо тяжко – хоть в петлю лезь?

– Я сделаю все, чтобы ты была счастлива со мною, – сказал он.

– Спасибо тебе… – она попыталась улыбнуться. – Слава Богу, ты не стал уверять, что любишь меня.

– Я не знаю, что есть любовь, – солгал он и мысленно отшвырнул от себя Катрин. – Мне хорошо с тобой. Может, этого мне хватит для счастья?

«Может быть, он забудет со мной эту женщину… – с отчаянной надеждой думала Алена. – Я хочу, чтобы он был счастлив. Господи, пусть только он будет счастлив, – взмолилась она про себя. – Я так люблю его! Пусть он попытается забыть ее, Господи…»

Анна грустно наблюдала за обнявшейся в танце парой. Со стороны казалось, что они так любят друг друга… Бедная Алена!

– Я хочу пригласить Жики на ужин, – сказала она Антону. – Скоро мы закончим репетиции и надо будет выбрать день.

– Отлично, – кивнул Антон, – устроим большой прием. Давай позовем народ. Ей будет любопытно взглянуть на наш паноптикум.

– Ты сдурел? – Анна задохнулась. – Ты хочешь посвятить ее в наши кошмарные дела?

– Да нет, – усмехнулся Антон, – всего лишь развлечь твою престарелую подружку. Как там у вас все продвигается, кстати?

– Спасибо, что спросил, – фыркнула Анна, – а то я думала, тебе неинтересно.

– Интересно, милая, – он обнял ее, – мне интересно все, что ты делаешь. Но ты как-то отдалилась от меня с этим танго. Я тебя совсем не вижу.

– Скоро все закончится, – Анна погладила его по щеке, – Жики уедет, мы с Борисом слетаем в Буэнос-Айрес, закончится эта мучительная жара…

– Да, скоро все закончится, – с мукой выдавил из себя Антон, понимая, что ничего не закончится ни через месяц, ни через год – никогда…

30 июля 2010 года, Москва, 38°C

Виктор бился, обливаясь потом, над сравнительным анализом результатов вскрытия Стрельниковой и Вешняковой и пытался, еле шевеля расплавленными мозгами, воспроизвести картину убийств, мысленно подставляя на место убийцы по очереди Булгакова, Кортеса, Ланского, Рыкова. И каждый раз выходила ерунда. Все сходилось – или же почти все – только тогда, когда место садиста занимал Андрей Орлов. И все же, все же…

Тут дверь распахнулась настежь, и в кабинет влетел взъерошенный Зимин. С трудом переводя дыхание, он выпалил:

– Шалвыч ранен. В него стреляли полчаса назад. Поехали. Ему очень плохо.

Виктор устало смотрел мимо него:

– Что ты плетешь? Совсем от жары свихнулся?

– Идиот! – заорал Зимин. – Притомились все ломать эту комедию! Тебе надо срочно ехать в Склиф!

В сознание Виктора медленно прорывалось то, что ему говорил Зимин. Слова доносились, как сквозь ватное одеяло, приглушенно, тягуче, а смысл так вообще терялся. Он зачем-то открыл ящик стола и начал рыться в нем, то доставая, то убирая обратно какие-то бумаги и папки…

– Ты способен соображать? – Зимин схватил его за рукав и дернул. – Пошли быстро, я тебя отвезу!.. – и выволок его из кабинета.

По дороге он сбивчиво рассказывал застывшему от горя Глинскому, что произошло. Когда полковник Лежава садился в служебную машину, рядом остановился гелендваген и оттуда раздался выстрел – один, затем, спустя секунду, второй. Водитель полковника, быстро сориентировавшись, выхватил табельное оружие и уложил убийцу на месте. Он сам отвез Лежаву в Склиф и только оттуда позвонил в дежурную часть.

– Стрелявшего опознали, – подытожил Зимин. – Помнишь дело об убийстве банкира Шерстко? Полковнику предлагали крупную взятку, чтобы он помог прикрыть дело за отсутствием улик. Так вот, у киллера – документы на имя Константина Синцова, брата осужденного Алексея Синцова, того к вышке приговорили. А этот, значит, за брата решил отомстить.

– В каком он состоянии? – не слыша себя, спросил Виктор.

– Когда водитель звонил, он ничего толком сказать не успел. Будем надеяться…

Но Виктор знал, что такое прицельный выстрел в голову. Надежды мало – это он понимал. Ужас и отчаяние охватили его. Сигарета в руке задрожала и вырвалась, словно живая, из пальцев.

Он ворвался в отделение нейрохирургии бегом, на ходу натягивая на себя халат, который с трудом налезал на его широкие плечи.

– Идет операция, – сообщила им дежурная. – Туда вас не пустят, ждите здесь. Вы ему кто?

– Сын, – произнес Глинский и заплакал, как ребенок…

Ему только исполнилось пять лет, когда, произведя на свет мертвую девочку, умерла его мать.

Отец, тогда еще молодой капитан милиции, один из лучших на Петровке, романтично влюбленный в свою жену, помешался от горя. Равнодушный ко всему, что творилось вокруг, он с головой ушел в работу, а воспитанием Виктора занималась бабушка Медея, срочно вызванная из Тбилиси – молчаливая, суровая грузинка. Она отчаянно пыталась заменить маленькому Виктору и мать, и отца, но не больно-то у нее получалось, несмотря на всю жесткость ее характера.

К десяти годам Виктор совершенно отбился от рук. Однажды ей позвонили из детской комнаты милиции и сообщили, что ее внук задержан в компании старших подростков – они отнимали деньги у школьников. Медея кинулась в милицию и кое-как, с причитаниями и стенаниями, увела внука домой. Дождавшись Георгия с работы, в третьем часу ночи она устроила ему грандиозный скандал. «Пока ты ловишь там чужих, – кричала она, – твой собственный сын скоро станет преступником! Совесть у тебя есть?» Дома они говорили только по-грузински, и тогда ее слова прозвучали, как горестный плач… Совесть у Георгия Лежавы была.

Он занялся воспитанием сына незамедлительно. Для начала он основательно его выпорол. Но у Виктора в памяти осталось не ощущение обиды за ту порку, а, скорее, удивленный восторг от того, что отец наконец-то обратил на него внимание. Утирая слезы и шмыгая носом, он пообещал отцу завязать с подозрительной компанией. И слово сдержал. Больше ни разу Георгий не поднял на него руку, даже за серьезные проступки наказывая словом, а не ремнем.

Он научил Виктора водить машину и ездить верхом. Он научил его приемам рукопашного боя, стрелять и плавать. К поступлению в Высшую школу милиции Виктор на стенде выбивал девяносто из ста и плавал стометровку быстрее чемпиона России. На семейном совете они решили, что Виктор возьмет фамилию матери, чтобы в дальнейшем не возникло лишних разговоров.

Нельзя сказать, что Лежава принял такое решение с легкой душой – какому грузину захочется, чтобы прервалась его фамилия! Он взял с Виктора слово, что впоследствии его дети возьмут фамилию деда. И когда Виктор пришел работать на Петровку – только в отделе кадров знали о том, что он сын Лежавы. Вернее, они с отцом так думали. Оказывается, это был секрет Полишинеля – все всё знали. Но никто никогда его этим не попрекнул. И то сказать – разносы капитан получал не менее суровые, чем остальные.

– Вы успокойтесь, молодой человек, – ласково сказала ему дежурная. – Вам повезло, его оперирует наш лучший нейрохирург, – кандидат, между прочим, медицинских наук. У него самые тяжелые выживают. А попозже я схожу, узнаю, как дела.

Виктор без сил опустился на стоявший в коридоре диван. Зимин сел рядом, думая о том, как отвлечь друга от тяжких мыслей. Текли бесконечные минуты. Сколько прошло времени? Час? Два? Три?

– Ой, здрасьте, – услышал тут Виктор звонкий девичий голос. Он поднял голову и не сразу сообразил, кто стоит перед ним. Белый халат и белая же шапочка на рыжей головке изменили ее до неузнаваемости. На шее болталась хирургическая маска.

– Что случилось? – приветливо улыбнулась Алена. – Кто из нас вам понадобился?

– У капитана Глинского сейчас оперируют отца, – Зимин встал. – Вы не могли бы узнать, как там дела?

– Сейчас идет только одна операция, – сообщила Алена, но вдруг прижала ладонь к губам. – Ой! Этот полковник…

– Это мой отец, – выдавил Виктор и умоляюще посмотрел на нее. – Алена, прошу вас… узнайте…

– Я сейчас… – Алена стремительно побежала по коридору, так быстро, что мужчины почувствовали колыхание воздуха.

– Хорошенькая, прелесть, – мечтательно протянул Зимин, но спохватившись, замолк.

Ожидание было невыносимым. Время тянулось еле-еле, оно казалось разлитым в жарком воздухе, густое, словно патока. Наконец послышались быстрые шаги, и вновь появилась Алена.

– Операция закончилась. Ваш отец жив. Но состояние тяжелое. Сейчас выйдет доктор, он вам все расскажет подробно, – произнесла она, но не ушла, а осталась стоять, вертя на пальце тонкое колечко с блестящим камушком.

Хлопнула дверь, и в темной глубине коридора Виктор различил высоченную фигуру хирурга. Врач шел устало, на ходу доставая сигарету из пачки. На нем все еще был зеленый хирургический костюм и такая же шапочка, и маска так же болталась на шее, как и у Алены. Он вышел из полумрака на свет, и Виктор с изумлением узнал еще одного свидетеля – Булгакова. Ошарашенный, он молчал, не в силах произнести ни слова. Сергей также растерянно смотрел на Глинского. В глазах его застыл вопрос.

– Доктор, капитан – сын вашего пациента, – сообщила Алена.

– Но мне кажется… – пробормотал Сергей, но продолжать фразу не стал и повернулся к девушке, – принесите мне зажигалку, сестра, если вас не затруднит.

Алена упорхнула, а Зимин торопливо полез в карман за зажигалкой.

– Доктор, прошу вас, – Глинский схватил Сергея за рукав. – Как отец?

– Будем ждать, – твердо ответил Булгаков. – Операция проходила сложно, сейчас состояние крайне тяжелое. У вашего отца совершенно изношенное сердце.

– Два года назад он перенес инфаркт, – сказал Глинский.

Виктор помнил прекрасно причину этого инфаркта – полковник Лежава чуть не попал под каток государственной машины и «квасного» патриотизма, когда с Грузией начался конфликт. Его чуть не уволили с работы, которой он отдал всю жизнь. Как ни парадоксально, его спас именно этот инфаркт – кто-то наверху испугался скандала в прессе.

– Не менее трех, – твердо заявил Булгаков.

– Что?..

– Не менее трех инфарктов. Во время операции у него остановилось сердце. Делали открытый массаж, – коротко ответил Булгаков. – Говорю вам – не менее трех инфарктов.

Глинский в отчаянии застонал, обхватив голову руками.

– Я же сказал, операция была тяжелая, – вздохнул изнуренно Сергей. – И пулевое ранение в голову – вещь отвратительная.

Булгаков глубоко затянулся сигаретным дымом и зажмурился – усталость обрушилась на него лавиной. Если он сейчас же не ляжет и не поспит хотя бы час – смену ему не дотянуть. Он сделал движение в сторону, чтобы повернуться и отправиться прочь, в ординаторскую, но краем зрения зацепил искаженное горем бледное лицо длинного опера. Булгаков остановился.

– Он выкарабкается, – произнес он. – Поверьте моему опыту. И был вознагражден вспыхнувшей во взгляде того надеждой.

– Сергей… – Глинский с трудом подыскивал слова. – Я так благодарен вам… тебе… Ты знаешь, я наполовину грузин. Так вот – я твой должник.

– Да ладно тебе, – с трудом удерживая глаза открытыми, Булгаков безболезненно перешел на «ты», – я делаю свою работу, так же, как и ты.

– А в нашей работе «спасибо» не дождешься, – Зимин стоял рядом и скептически слушал все эти излияния, – ведро помоев на голову – это запросто, а вот со «спасибо» – напряг.

– Да, это так, но все же… – Глинский протянул Булгакову руку. – И все же – если тебе когда-нибудь понадобится друг, на которого можно целиком и полностью положиться, вспомни обо мне.

Сергей с удовольствием ответил на его рукопожатие. Снова негромкий стук каблучков – появилась Алена с зажигалкой. Она встала очень близко к Сергею, касаясь плечом его руки. Было заметно – она хочет что-то сказать, но никак не решается.

– Я еще сутки дежурю, так что звони, – произнес Булгаков.

– И ты мне звони, – Глинский вручил ему визитку, – вдруг что надо будет.

– А мы поженились позавчера, – объявила вдруг Алена и покраснела от собственной смелости.

– Вау! – улыбнулся Зимин.

Сергей кивнул. – Да вот… поженились…

– Светскую хронику я не читаю, – вымученно пошутил Глинский, – а в уголовной не проскакивало. Поздравляю.

– Спасибо.

– Слушай, а мне нельзя сейчас туда? – умоляюще спросил Виктор.

– Исключено, – отрезал Булгаков, – в реанимацию не пускают. Приходи завтра. Если все будет нормально, твоего отца переведут в палату. Туда тебя пустят. А так – он все равно еще под сильными препаратами. Езжай домой и звони. Я лично прослежу за его состоянием.

Он повернулся и пошел, не оборачиваясь, вглубь отделения, а Глинский смотрел ему вслед и думал о том, что сейчас пожал руку человеку, который, вполне возможно, зверски убил двух, а то и трех женщин. Поразительно, он не испытывал ни малейшего угрызения совести.

В то воскресное утро он проснулся рано, в состоянии особенного возбуждения. Настроение было отличное, и его охватило желание вырваться из душной квартиры и отправиться гулять по московским улицам, несмотря на сильную жару и смог. Ему захотелось навестить друзей, он давно их не видел и успел соскучиться. Но один из них был недоступен, другой сказался больным, третий сослался на неотложную работу. Черт подери, с каких пор предложение встретиться не находит ни малейшего отклика у людей, которых он знает столько лет? Никто его не хочет видеть?

Он нырнул в глубину шкафа и извлек оттуда металлическую коробку из-под каких-то иностранных конфет. Он хранил в ней вещи, которые ему дороги. Недавно он положил туда фотографию его класса. Первым побуждением было эту фотографию сжечь, но потом он передумал. В конечном счете, это его юность – нельзя жечь собственную юность. И он положил выпускную фотографию в коробку. В коробке лежало еще много интересного.

Кулон с жемчужиной, который его милая Катрин потеряла много лет назад на безумной дискотеке, где вся их компания перепилась так, что наутро никто ничего не помнил. Что-то тогда произошло в том ночном клубе – они отмечали его день рождения, но какая разница! Именно в тот дикий вечер надломилось что-то в душе… и не только в душе… и такие крепкие отношения между ними дали трещину. Да, надрались они тогда изрядно. Его и еще двоих забрали в милицию, и они проснулись в обезьяннике вместе с бомжами. Катрин долго искала кулон, но, естественно, так и не нашла.

А вот и шелковый шарф в знаменитую клетку. Ему удалось так ловко припрятать его, что милиция даже не успела опомниться. Подумали на кого-то из понятых, наверно. Жаль, сразу не сообразил, что именно шарф – подарок Катрин. Ничего, он ему еще пригодится.

Туда он положил бы и золотой крестик, который сдернул с умирающей Полины, к несчастью, потерянный в спешке. Очень жаль, что он лишился этого экспоната. Так было б замечательно сжимать его в руке и вспоминать, как она хрипела в предсмертной агонии. Приятно избавить мир от грязной шлюхи.

Банка с разорванным ожерельем. Он встряхнул ее. Жемчуг с Майорки, искусственно выращенный, но все равно красивый. Как хорошо, что Анна потрудилась его собрать – непростительно упустить такой сувенир. А ведь могла и отправить его в помойку, в раздражении прибираясь в кухне после разгрома, учиненного там…

А вот и гребень Китри, один из его лучших трофеев. Этот гребень – пейнету – подарила Анне испанская королева София, после спектакля в Мадриде, на котором присутствовала королевская семья. Старинный гребень из черного дерева, весь резной, украшенный перламутром и позолотой, стал неотъемлемой частью костюма Китри, его талисманом.

В тот рождественский вечер Анна пригласила их к себе в гримерную. В маленькой комнатке стало сразу очень тесно и он прислонился спиной к туалетному столику, заваленному театральным гримом, кистями, пуховками. Там же лежал потертый красный футляр. Его ладонь ощутила шероховатость бархата, пальцы нащупали замысловатый металлический замочек, и он, подцепив крышку, чуть ее приоткрыл. Раздался громкий хлопок – Катрин взвизгнула – и шипение разливаемого шампанского на мгновение приковало внимание всех, кто находился в гримерке. Он увидел, как Анна коротким жестом отказалась от протянутого ей бокала – ей предстояло танцевать, а все остальные, салютнув друг другу, отпили обжигающе холодного брюта. Ему удалось незаметно вынуть пейнету из футляра и вынести, спрятав под перекинутой через руку дубленкой. Так, с гребнем в рукаве, он ее и сдал приветливой гардеробщице театра. Никому в голову не пришло там искать. Анна сбилась с ног перед спектаклем, но гребень пропал бесследно. Пришлось приме танцевать с каким-то дурацким цветком в волосах. Она расстроилась до слез. Но он вернет ей гребень. Непременно вернет.

А вот и самый первый трофей, доставшийся ему от его любимой девушки. Он нежно погладил рукой ткань, представив, как была она натянута на ее высокой груди. Мелькнула тревожная мысль – надо перепрятать это срочно. Если это кто-то найдет – катастрофы не избежать.

3 августа 2010 года, Москва, 39°C

Весь день жара стояла не то, чтобы невыносимая, а такая, что хотелось забраться в ванну, полную воды, пусть теплой и противной, и остаться лежать в этой ванне весь день, наплевав на работу. Ну, или утопиться в ней – как вариант.

К вечеру температура спала чуть – градуса на два, но марево, стоявшее над измученным городом, совершенно не давало возможности ощутить это понижение – легкие, вдыхая отравленный воздух, стремились вытолкнуть его из себя как можно быстрее, а кожа, и без того сухая, при прикосновении шелестела, словно папиросная бумага.

– Катрин? – нервный озноб охватил ее при звуке голоса, который она уже и не рассчитывала услышать, – Катрин?!

– Андрей… – проговорила она чуть слышно, а пот струей стекал между ее лопаток.

– Поговори со мной.

– Ты где? – тихо спросила Катрин.

– Ошиваюсь у тебя под окнами второй день, – услышала она. – Все ждал, пока ты выйдешь.

– Я не выхожу теперь. Я не выхожу совсем. И не принимаю никого.

– А я? А меня ты впустишь? – его голос звучал неуверенно, что было непривычно – он всегда говорил с ней безапелляционным тоном.

Катрин колебалась всего лишь мгновение:

– Да, поднимайся… Я сейчас открою тебе…

Те несколько минут, что она ждала, пока Орлов поднимется в квартиру, Катрин поспешно соображала, как ей вести себя с ним. Его омерзительный поступок по отношению к ней немного стерся в памяти. Вернее, зажила злая обида на него, как зажили ссадины на лице и синяки на теле. Ночами ее снова мучила тоска по нему, ей остро не хватало того, с кем она срослась душой и телом за долгие годы. И теперь у Катрин замирало сердце от страха: одно неверное слово – и все, их отношениям конец. А она еще не готова к этому. Не готова остаться одна.

Хотя разве все эти годы она не была одна? От подобных мыслей ей, как правило, делалось муторно, а в последние дни одиночество и вовсе стало невыносимым. Катрин больше не могла сидеть в четырех стенах – они душили, подступая и сжимаясь вокруг нее, словно в ночном кошмаре. Она даже не стала одеваться – как была завернута во влажную простыню, так и встретила его. Только волосы подколола.

Орлов зашел в квартиру в одних шортах и сандалиях. Футболку он держал в руках. – Ты одна?

– Я… – начала Катрин, но он ее перебил:

– Прости меня, – вырвалось у него, словно против воли, – прости, я не могу больше без тебя. Я скоро сойду с ума.

Катрин потянулась к нему, и он прижался губами к ее волосам, захлестываемый нежностью и желанием. И во всей вселенной не нашлось бы силы, способной оторвать от нее. Он подхватил Катрин на руки и отнес в комнату.

– Это предел… – Орлов положил ее на постель и упал рядом, – если ты до сих пор меня не простила, мне остается только уехать куда-нибудь подальше от тебя.

Катрин сверлила взглядом потолок и думала о том, что же ему ответить. Она поразилась – в его голосе звучало искреннее раскаяние, она даже не ожидала, что когда-нибудь он попросит у нее прощения. Волк в лесу сдох.

– Что же ты молчишь? – Орлов не выдержал ее молчания.

Обняв за шею, Катрин привлекла его к себе. Судорожно вцепившись в нее, он уткнулся лицом ей в грудь, жадно вдыхая родной запах.

– Меня, наверно, все-таки посадят, – прошептал он, – они продолжают меня подозревать.

– Я не верю, что это сделал ты.

– Ты сама первая сказала это тогда, у Ланского. Все подумали, а ты озвучила…

– Я не помнила себя от обиды, – отозвалась она, – и не соображала, что говорила. Это не мог быть ты. Исключено. И давай не будем больше об этом.

– Они не верят тебе. У меня взяли пробы ДНК, – признался он, с трудом выговаривая каждое слово.

– После того, как ты наследил у Олечки в квартире? – спросила Катрин дрогнувшим голосом.

Орлов отпрянул.

– Ты знаешь?! – его лицо перекосило. – Ты знаешь про Олечку?

– Знаю, – кивнула она. – Я знаю, ты приходил к ней перед тем, как ее убили. И я знаю, что ты спал с ней.

– И тебе все равно?.. – воскликнул он, но она остановила его коротким жестом.

– Нет. Мне не все равно. Но я понимаю, почему ты пошел к ней и лег с ней в постель.

– Я сам не знаю этого, – мрачно произнес он, – как это можешь знать ты?

– Тебе было плохо? Тебе было очень плохо. Бедная Олечка попалась под горячую руку, – Катрин не спрашивала, она как бы констатировала факты.

– Плохо? Разве можно оценить мое тогдашнее состояние, как «плохо»? – Он обнял ее и она, почувствовав его руки, каждым нервом, каждой клеточкой ощутила себя дома. Орлов затаил дыхание, боясь спугнуть драгоценное мгновение. Неужели он снова держит ее в объятиях?!

– А как же тогда? – прошептала Катрин, касаясь губами его щеки. – Что ты чувствовал?

– Отчаяние… – он нашел ее губы – такие желанные, мягкие и нежные, – Я падал в черную бездну отчаяния, потеряв тебя, зная, что все слишком поздно. Что я никогда больше не смогу прикоснуться к тебе, обнять… поцеловать… любить тебя…

– Так люби меня, – прошептала она. – Сейчас же… Я так тосковала по тебе… больше не могу ждать… Мы потом… – он заставил Катрин замолчать, вновь накрыв губами ее рот, и они рванулись навстречу друг другу.

… Спустя какое-то время Катрин лежала, прислушиваясь к себе. Нет, ничего – даже радости от того, что они снова вместе… Страх не исчез, но съежился, спрятался в дальний уголок рассудка, стыдливо прикрывшись фиговым листком орловского покаяния. Но это вовсе не тот желанный покой, которого она ждала. Что будет, если он сейчас оденется и уйдет, и одиночество опять будет грызть ей душу злобной крысой?

– И что мы будем делать дальше? – вдруг услышала она. Полагая, что он дремлет, Катрин вздрогнула.

– Есть идеи? – откликнулась она.

– Не знаю, – Орлов мгновение помолчал, а потом заключил. – Но если не выйдет на этот раз – значит, хана… Может нам пожениться? Хватит уже людей смешить.

Катрин даже привстала от неожиданности. Через минуту, придя в себя, она откинулась обратно на подушку. Правда ли то, что нельзя два раза войти в одну и ту же реку?.. А вдруг все же можно? Может, у нее получится?

– Надо подумать, – голос ее предательски дрогнул.

– Да? – удивился Орлов. – А что, пятнадцать лет тебе не хватило? В смысле – чтоб подумать?

– Хватило, – рассмеялась Катрин несколько напряженно, – и, видишь ли – нет ни одной причины, чтобы мы оставались вместе.

– Ну хорошо, пусть так, – согласился он. – Действительно – ни единой причины. Только одна мелочь.

– Какая?

– Мы не можем жить друг без друга. За эти недели, что тебя не было рядом, я чуть не сдох. Уверен, тебе без меня так же хреново.

Катрин несколько покоробила его самоуверенность, но возражать из пустого упрямства она не стала. Орлов, в сущности, был прав – ей действительно плохо без него.

– А что скажет твоя мама? – выдавила Катрин спустя некоторое время.

– Выпорет, – усмехнулся Орлов. – Так что же?

– Я выйду за тебя замуж. Хотя это чистое безумие.

Она выйдет за него замуж. Бог с ними – с Полиной этой, с Олечкой… Да, Орлов изменял ей, но любит он ее – это для Катрин было несомненным. Может, он перестанет беситься и изводить себя бессмысленной ревностью, а ее – циничными изменами, привязав к себе штампом в паспорте? Или она всего лишь наивная дура, что верит в такую возможность?..

– Я выйду за тебя замуж, – повторила она и услышала, как он облегченно перевел дыхание.

– Но, наверное, не сейчас, – нерешительно добавила Катрин. – Вокруг нас смерть и страх. Но ведь когда-нибудь это все закончится?

– Я не хочу ничего откладывать, – возразил он, – я хочу жениться на тебе как можно скорее…

– Пока мы опять не разругались вдрызг?.. – коротко рассмеялась она.

– Катрин, я так хочу, не возражай, – он прижал ее к себе. Слишком сильна была боль потери. Эту боль он забыть не сможет – и он не выживет, если потеряет ее снова.

– Я позвоню матери, – он нащупал телефон на тумбочке, – предупрежу, что не приду сегодня.

– Она спросит, где ты… – шепнула Катрин.

– Спросит обязательно, – он набрал номер. – Это я. Не жди меня сегодня, ложись спать. Я у Катрин и останусь у нее. Ну и что?.. Может, хватит? Я не хамлю… Она ни во что меня не втягивала, какая чушь! Нет, я в своем уме. И мне уже не двадцать лет. Оставь меня, наконец, в покое. Все, хватит!

Он швырнул трубку с такой злостью, что телефон свалился на пол.

Катрин улыбнулась через силу.

– Итак, я втравила тебя!

– Не бери в голову, – он подобрал с пола телефон, снова обнял Катрин и, ухмыльнувшись, добавил: – Она скажет мне то, что сочтет нужным, когда придет в себя. Я разберусь.

– Так ты не уйдешь? – прошептала она, прижимаясь к нему всем телом.

– Считай, я отрезал себе пути к отступлению…

– Я сварю кофе, – шепнула Катрин и выскользнула из его объятий.

– Лежи, я сам, – он поднялся с постели, – все равно, я побриться хотел. У тебя осталась моя бритва?

– Да, – кивнула она, – там, в ванной, на полочке. Иди, поскреби немного щетину, а то, – она провела рукой по своей шее и груди, – исцарапал всю…

Орлов натянул шорты и вышел из комнаты. Чуть поколебавшись, он направился в ванную. Посмотрев на себя в зеркало, критически сощурился и взял в руки бритвенный станок, который действительно возлежал на мраморной полочке, словно падишах в гареме, среди разных женских безделушек и штучек – баночек с кремами, лосьонов, пудрениц и целой стайкой губных помад и блесков. Он дотронулся пальцем до острого лезвия. Если еще чуть надавить и провести по нему – то выступит кровь. Она сначала будет сочиться, а если нажать еще немного, то она польется густой струей. Орлова охватила вполне ощутимая дрожь при мысли об ужасной гибели женщин, с которыми он спал. Он швырнул станок обратно на полочку и, еще раз брезгливо глянув в зеркало на заросший подбородок, вышел вон. Настроение бриться исчезло.

На кухне все было на привычных местах, и Орлов без труда нашел и медную турку, и молотый кофе. Но, когда он переставлял турку на плиту, она выскользнула из его руки. Густая бурда разлилась по сверкавшей за минуту до этого гранитной плитке.

– Черт!!! – выругался он раздраженно.

– Что случилось? – услышал он голос Катрин.

– Кофе разлил, – буркнул он. – Где тряпка?

– Под раковиной, открой дверцу, – ответила она. – Тебе помочь?

– Лежи, – приказал он и полез за тряпкой.

Под мойкой он нашел то, что Катрин называла тряпкой. С изумлением он узнал ее летнее платье – длинный, в пол, кремовый батистовый сарафан в мелкий зеленый цветочек. Орлову так нравилась Катрин в этом платье – глубокий вырез открывал ее красивую грудь – глаз было невозможно оторвать. И теперь это французское чудо валялось под раковиной, в весьма непрезентабельном виде. Она что, с ума сошла? Он расправил его и остолбенел – платье было безжалостно разорвано на груди до самой юбки. Орлова затрясло. Он ринулся в комнату. Катрин лежала на кровати, ничем не прикрытая и, глядя в потолок, о чем-то сосредоточено думала. На губах ее блуждала улыбка, которую стерло словно ластиком, когда она увидела его разъяренную физиономию.

– Что это? – Он швырнул платье прямо ей в лицо. – Изволь объясниться!

Катрин побелела.

– Что ты молчишь? – загремел он. – Кто порвал твое платье?

Она не отвечала, сжавшись и затравленно глядя на него.

– Кто?! – он немного понизил голос, но вид его был ужасен.

– Я сама, – чуть слышно сказала она, – нечаянно.

– Да ты что, издеваешься? Ты думаешь – я поверю, что ты себе на груди платье рвала? Говори правду, с кем спала!

– Я ни с кем не спала, – все так же тихо ответила Катрин. – И я еще не твоя жена. Что это за допрос?

– Можешь не говорить, я и так знаю! – прорычал Орлов в бешенстве. – Это Булгаков, так? Нового любовника завела, пока я на нарах сидел?

– Я ни с кем не спала, – твердо повторила Катрин. – Ты считаешь, что любовник станет так рвать платье?

Зачем она это сказала? Катрин прикусила язык, но поздно. Голос Орлова стал глухим и спокойным:

– Что это значит? О чем ты, черт побери, говоришь? Тебя… изнасиловали?

Катрин отвернулась. Что она наделала!

– Я правильно понял?

– Нет, – интонации Катрин были совершенно безжизненны. – Ты неправильно меня понял…

– Не морочь мне голову! Кто посмел?!

– А что, это только твоя привилегия? – нервно засмеялась Катрин.

– Кто посмел? – повторил Орлов и, схватив ее за плечи, рванул к себе. – Булгаков бы пачкаться не стал. Кортес?

Катрин в смятении закрыла лицо рукой:

– Нет!

– Да, – Орлов отпустил ее, – значит, он таки добрался до тебя. Я предупреждал. Я же тебя предупреждал! – заорал он. – А какого черта он здесь делал?

– Андрей, да не было ничего! – воскликнула Катрин. – Вообще ничего!

– Ты мне лжешь, – произнес Орлов каменным голосом. – Он трахнул тебя – по доброй твоей воле или нет – не знаю, но он это сделал!

На Катрин навалилась безысходность. Ничего не изменилось. Все повторяется снова. И будет повторяться до конца ее дней.

– Ты спровоцировала его! Думаешь, я не помню, как ты вешалась на него у Ланского? Как последняя шлюха!

– Я не шлюха! – взвилась Катрин. – Ты не смеешь меня упрекать после всего, что с нами случилось! А как мне назвать тебя после того, что я узнала о тебе и Полине?

– Это другое, – произнес Орлов надменно. – Не сравнивай.

– Да ну? – злобно рассмеялась Катрин. – Между прочим, Полина не применяла к тебе насилия, чтобы уложить к себе в постель. Или может, ты спал с ней под дулом пистолета? В течение полугода?

Орлов сжал челюсти. Мысль, что к его женщине прикасались чужие руки, казалась невыносимой.

– Мне лучше уйти, – холодно произнес он, – иначе я сделаю что-нибудь, о чем потом буду жалеть. Прощай.

– Нет! – закричала она. Страх и отчаяние снова охватили ее, и она бросилась к нему. – Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня. Мне так страшно. Если я тебе неприятна, то ложись спать на диване. Но только не уходи!

Орлов застыл, охваченный неприятным воспоминанием. Его и Олечка просила не уходить… И если б он не ушел от нее тогда, полный безразличия к ней и отвращения к самому себе, может быть, она не погибла бы – так страшно и мучительно… Или же все произошло бы в другой раз, когда улики против него не были б столь очевидны…

– Хорошо, я не уйду, – он сел рядом с ней, – только не думай…

Он не успел закончить фразу. Плача, она прижалась лицом к его коленям. Каштановые волосы рассыпались, покрывая блестящим плащом ее плечи и спину. И Орлов сломался. Он не ушел, и грядущая ночь стала готовить Катрин новый кровавый подарок.

– Сергей? – голос в телефонной трубке был взволнован и тороплив. – Это Сергей Булгаков?

– Да, – Сергей всегда спросонья плохо соображал, а в час ночи – он с трудом сконцентрировался на электронных часах, светящихся у изголовья, – а в час ночи с трудом осознавал где он. Он потряс головой, пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот низкий голос, так как номер на мобильнике не определился.

– Вы меня, возможно, не помните, – голос принял извиняющийся оттенок. – Я товарищ по службе капитана Глинского. Капитан Зимин, помните?

Булгаков напрягся, вытаскивая из закутков сонной памяти Зимина – молодого капитана, присутствовавшего на выезде оперативно-следственной бригады в тот страшный день. Он же сопровождал Виктора, когда Сергей оперировал полковника из МУРа.

– Да, припоминаю, – ответил он, хотя помнил его совсем смутно. – Чем обязан?

– Меня просил вам позвонить капитан Глинский. Он сейчас направляется к вам на работу. Ему позвонили и сообщили, что состояние его отца резко ухудшилось. Виктор очень просит вас приехать, вы не могли бы?

Булгаков окончательно проснулся. Он покосился на Алену, мирно спящую рядом, и понизил голос.

– Я сейчас приеду. А они не сказали, что с ним? Почему полковнику стало хуже? Днем он неплохо себя чувствовал.

– Я не знаю, Глинский сорвался, как бешеный, ничего не объясняя, только крикнул, чтобы я вам позвонил и попросил приехать. Ну так как?

– Я выезжаю, – ответил Сергей и, положив трубку, вскочил с постели. Шорты, футболка – он оделся за четверть минуты, как в армии по тревоге. Ключи от машины лежали в кармане.

– Что-то случилось? – уже стоя в коридоре, он услышал сонный голос Алены.

– Я на работу, спи.

– А почему они тебя вызывают? – недоуменно спросила она. – Может, мне с тобой поехать?

– Что же мне тебя, беременную, до родов за собой таскать? – усмехнулся Сергей, и неожиданно его затопила волна нежности. Он вернулся в комнату и поцеловал ее. – Спи. Я скоро вернусь.

– Осторожнее на дороге, там смог, ничего не видно… – пробормотала Алена, слушая, как захлопнулась за мужем дверь.

Она лежала и думала о том, что никогда не ощущала себя такой счастливой – она просыпалась, исполненная блаженства, и засыпала в его объятиях с тем же самым чувством наполненности жизни. Алена думала о том, как ей повезло – когда она собиралась с духом, чтобы пойти к Сергею и рассказать о беременности, ей и в голову не приходило, что все завершится так благополучно. Алена и не надеялась, что он женится на ней, прекрасно понимая – его сердце занято другой женщиной. У них родится малыш – он будет таким же красивым и талантливым, как его отец, и станет врачом в четвертом поколении… И когда звонок вырвал ее из полусонного состояния, она все еще была счастлива…

…Сергей гнал машину по пустым темным улицам. Видимость была действительно отвратительная, так как ночью смог от лесных пожаров накрыл Москву. Он мельком глянул на часы – со времени телефонного звонка прошло не больше десяти минут. Что могло случиться с Лежавой? Не выдержало изношенное сердце? Или произошло то, чего он так боялся в течение всей операции – кровоизлияние в мозг? Он не заметил, как из-за поворота выскочил белый форд и, завывая словно голодный волк, помчался за ним.

«Водитель МАК 415, остановитесь справа, остановитесь справа, прекратите движение.»

Вот проклятие! Только этого не хватало! Сергей резко притормозил у края дороги и выскочил из машины навстречу двум гаишникам, которые с довольными физиономиями шли ему навстречу.

– Документы, – рявкнул один из них, судя по погонам – сержант. Взяв протянутые Булгаковым документы, он долго и придирчиво рассматривал их.

– Командир, давай побыстрее, – взмолился Сергей. – Я врач, тороплюсь к пациенту.

– Ну вот что, господин Торопыга, – радостно заявил гаишник, – пожалуйте в машину на экспертизу…

– У меня пациент умирает. Позвони в Склиф! Полковник МУРа концы отдает!

– А ты такой незаменимый, что тебя ночью сорвали? – недоверчиво глянул на него гаишник.

– Я его оперировал, – сказал Булгаков и схватил сержанта за рукав. – Командир, позвони туда!

– Хм, – нахмурился тот, но повернулся к стоящему рядом, – пойди, Семенов, свяжись со Склифом, спроси их о… – он глянул в документы, – о Булгакове Сергее Ростиславовиче… Только быстро.

Семенов вернулся к форду, а сержант стал неторопливо обходить машину Булгакова, сверяя регистрационные номера. Через пару минут, которые показались Булгакову парой часов, Семенов вернулся.

– Работает у них, – кивнул он, – только дежурная заявила, что его никто не вызывал.

– И как это понимать? – зыркнул сержант на Сергея. – Некрасиво получается. Все ты врешь!

– Да не вру я, – взвыл Булгаков. – Мне не дежурная звонила! А товарищ сына этого вашего полковника. Полковник Лежава из МУРа.

– Товарищ сына друга… – сержант был настроен иронично. – Это как-то сложно. Пожалуй на экспертизу без всяких разговоров. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше для тебя.

…Сергей просидел в форде почти полчаса. Неумолимые гаишники, даже получив отрицательный результат алкотестера, с подозрением смотрели на Булгакова. Заботливо снабдив квитанцией на оплату штрафа за превышение скорости, его отпустили весьма неохотно.

К институту Булгаков подъехал взбешенный. Резко оборвав поздоровавшуюся с ним дежурную, он почти вбежал в отделение. Не увидев надлежащей суеты около палаты, он взялся за ручку двери с твердым убеждением, что все кончено. Он не успел. В палате было темно, и Сергей щелкнул выключателем.

– Доктор? – полковник щурился, сонно глядя на него. – Что случилось?

– Как самочувствие? – тупо спросил Булгаков. Полковник, хоть и не пышущий здоровьем, совсем не выглядел умирающим.

– Прилично, – ответил Лежава. – Это вы специально среди ночи приехали узнать, как я себя чувствую? Очень мило. Несколько поздновато. Что это вам дома с молодой женой не спится?

– Где ваш сын? – дрогнувшим голосом задал Булгаков дурацкий вопрос.

– Сын?

– Ну да, Виктор, Виктор Глинский… – Булгаков занервничал. – Мне позвонил его коллега, капитан Зимин, и передал, что Виктор просит меня приехать, так как вам стало хуже… Господи, что за бред!

– Да нет, – произнес Лежава. – Не бред. Позвони-ка Виктору. У тебя есть его мобильный?

– Я звонил по дороге – не отвечает, вернее, недоступен. Трубка, наверно, села.

– А у тебя есть наш домашний номер?

– Да, есть, – Сергей быстро вышел из палаты и направился на пост. Заспанная сестра удивленно хлопала на него глазами. Не каждый день, вернее, не каждую ночь врывается к тебе на пост великолепный Сергей Булгаков. Но удостоив ее лишь коротким кивком, Сергей схватился за телефон.

На звонок ответил усталый женский голос с сильным грузинским акцентом.

– Виктора? Его нет. Он… Простите, а кто его спрашивает? – подозрительно поинтересовалась она.

Сергей объяснил, что именно он оперировал ее сына. Тон Медеи Лежава сразу изменился.

– Вах, чемо дзвирпасо[37], конечно, я знаю о вас! Но Вити действительно нет дома. Он дежурит по городу и вернется только утром. Он срочно нужен?.. И мобильный не отвечает? Но вы можете попробовать его разыскать через дежурную часть. Сказать вам телефон? Записывайте.

Около получаса дежурный по городу разыскивал Виктора. Сестра, поняв, что ему не до нее, и ждать внимания – дело совершенно безнадежное, отправилась спать. Глаза Сергея также слипались, но в тот момент, когда его лоб коснулся стола, Булгакова словно швырнули в страшную черную бездну и, падая в нее, он очнулся, почти с криком – Алена! Она же осталась совсем одна! А если вся эта история с ночным звонком – просто умело разыгранная комедия, чтобы вытащить его из дома?

Он схватил трубку и торопливо набрал мобильный жены. Недоступен. Он набрал домашний номер. Занято. Еще раз. Занято. Занято. Занято. С кем его беременная жена может болтать в три часа ночи? Резкий звонок больничного аппарата прервал метания тревожных мыслей.

– Капитан Глинский, – услышал он знакомый голос. – Что случилось?

Булгаков стал сбивчиво объяснять, что произошло. Он спотыкался и запинался, хотя косноязычием никогда не страдал, но страх за Алену набил его рот чем-то вязким, словно замазка, и эта замазка мешала ему выталкивать из себя слова и связно излагать суть.

– Сколько тебе надо, чтобы доехать до дома? – перебил его Виктор, как только вник в смысл того, что пытался сказать Булгаков.

– Если ГАИ не поймает – за пятнадцать минут доберусь, – содрогаясь, ответил Булгаков.

– Мы приедем раньше, – услышал он, – если твоя жена не откроет нам дверь… Ломать?

– Ломайте, – Булгаков швырнул трубку на рычаг и бросился к выходу.

Ночь 4 августа 2010 года, Москва 30°C

…Она проснулась от ощущения страха и одиночества. В комнате было нечем дышать, запах гари забивался в легкие, и вся она с ног до головы покрылась липким потом. Рука ее коснулась подушки. Орлова не было рядом. Слезы – от мгновенно охватившей паники – колом встали в горле.

– Андрей, – позвала она охрипшим голосом. – Андрей, где ты?

Тишина текла медленно, роняя на нее тяжелые свинцовые капли, и затягивала ее в густое болото, не оставляя шанса выбраться на поверхность.

– Андрей, – позвала она погромче, ожидая, что тот появится из ванной или кухни. Но тишина стояла все такая же жуткая.

Трепеща, она ощупью нашла выключатель ночника и щелкнула им. Тусклый свет не рассеял ее страха, наоборот, темные углы комнаты стали еще непрогляднее. Катрин откинула влажную от пота простыню и встала.

– Андрей, – на нее накатил первобытный ужас, а сгустки теней по углам не сводили с нее жадных глаз, – ты здесь?

Она медленно двинулась по квартире, включая по дороге весь свет, который только можно зажечь. Орлова нигде не было – ни в ванной, ни на кухне, ни в коридоре.

– Боже мой, – прошептала она. – Он ушел… Он все-таки ушел…

Звонок городского телефона хлестнул по нервам. Катрин, шлепая босыми ногами по почти горячему полу, бросилась к нему.

– Андрей? – крикнула она, схватив трубку, но в ответ услышала короткий, сухой смешок.

– Как интересно. Почему ты так уверена в этом, любимая?.. – голос был до жути знаком ей, но она не могла понять, кому он принадлежит. – Предположим, это я. Ты успела соскучиться?

– Кто это? – мгновенно севшим голосом прошептала она. – Чьи это мерзкие шутки?

– Это не шутки, – снова раздался отрывистый смех, как будто ломали сухое печенье. – Это все о-очень серьезно, моя милая Катрин. Представь себе на мгновение – я не Андрей. Представила? Судя по молчанию – представила. Катрин, серьезно – неужели этот подонок еще не осточертел тебе за столько-то лет? Милая, тебе следует сменить мужчину. Хочешь, приеду? И тебе уже не будет страшно.

– Кто это? – пролепетала она.

– Это важно для тебя? – продолжил мягко голос. – Конечно, важно. Однажды ты узнаешь и удивишься. Не бойся, я никогда не сделаю тебе больно. Соглашайся.

– Кто ты? – повторила она.

– Твой друг. Я рядом с тобой много лет и все эти годы любил тебя.

– Любил меня? – в шоке произнесла Катрин.

– Ты удивлена? Ты догадалась, кто я? Ведь невозможно представить, чтоб ты этого не замечала.

– Мигель, это ты? – закричала она, не помня себя.

– Возможно, – голос наслаждался ее страхом. – Возможно, я – Мигель. Или Олег. Или – Булгаков. Не исключено, что я – Орлов и просто испытываю тебя на прочность. Но я точно не Антон, ха-ха. Ну что, интересно? Хочешь меня увидеть, Катрин? Я совсем рядом.

– Не-ет! – закричала она. Ее колени подогнулись, и она, изломившись, осела на пол. Телефон упал рядом и раскололся, словно ореховая скорлупа – мгновенно онемевшие пальцы оказались не в силах удержать хрупкий аппарат.

– Господи, что же делать, – пробормотала она в панике. – Что же мне делать?

«Guardian, – вспомнила она про подарок Булгакова. – Боже, куда я его дела?»

Он оказался в ящике комода, стоявшего в прихожей, она сунула его туда, сняв с руки, едва вернувшись домой после обеда с Сергеем. А сейчас, еле удерживая устройство в руках, она пыталась вспомнить последовательность кода.

Она с трудом попадала пальцем по нужным кнопкам, по несколько раз сбиваясь и начиная набирать номер заново. Наконец ей удалось ввести нужную комбинацию цифр. Она сжимала в руках маленький аппарат, как будто цепляясь за последнюю надежду выжить. И поэтому, когда ее сотовый запел голосом Милен Фармер, она только чуть вздрогнула и конвульсивно стала нащупывать кнопку ответа. Это мог быть только Булгаков.

– Серж! – Она почти рыдала. – Приезжай, Серж! Мне страшно! – Ее голос сорвался, и она могла только шептать.

– Сейчас, – услышала Катрин в ответ жуткий, чуть надтреснутый голос, – сейчас я приеду, querida, жди меня… Ложись в постель и жди.

Не дослушав, она шарахнув рукой сразу по всем кнопкам. Ее трясло, и зубы выбивали звонкую дробь. Ледяное оцепенение охватило Катрин. Сидя на полу напротив входной двери, она обостренным, как у раненого зверя, слухом различила звук лифта, остановившегося на этаже.

– Помогите, – в отчаянии прошептала женщина. – Помогите, ради Бога!

Отчетливый скрежещущий звук ключа, сунутого в скважину и поворачиваемого кем-то осторожным и медлительным… Дверь, словно сопротивляясь, стала открываться.

– Ты что здесь расселась, да еще голая?! – спросил Орлов, заходя в квартиру.

– Ты почему не спишь? Что ты здесь устроила?

Она молчала, прижимая к груди металлический браслет.

– Я за сигаретами выходил, – сказал он, помогая ей подняться, – сигареты у меня кончились. А это что у тебя?

– Guardian, – ответила Катрин и, проваливаясь в душную темноту, повисла на его руках.

– Послушай, не ходи туда! – Глинский встал у него на дороге. – Тебе не стоит смотреть на это.

– Она умерла? – Виктор не ответил, но одного его взгляда Сергею хватило, чтобы понять: случилось самое страшное.

– Этого не может быть! – покачал он головой. – За что – Алену?

Они стояли около лифта. Дверь в квартиру была распахнута, и незнакомые люди входили и выходили. Сергею показалось – все это происходит не с ним, что изматывающий кошмар вот-вот кончится. Алена разбудит его на работу, так как он в очередной раз не услышит будильника, и он поймет – ему никто не звонил, он не гнал, как сумасшедший, по улицам спящего города, и перед ним теперь не стоит Виктор, удерживая его на месте.

…Жена Булгакова лежала на полу около кровати. Вернее, лежало то, что от нее осталось – искромсанная плоть в жалких обрывках ночной рубашки. Копна рыжих волос слиплась в сплошную массу. Одна из домашних туфелек, слетевшая с ее ноги, валялась здесь же, в черной луже. Зубов, спешно вызванный Виктором, стоял посреди комнаты, растерянно озираясь по сторонам и чувствуя, как тоскливый гнев, словно удав, сжимает кольца вокруг горла. Всего два месяца назад эта рыженькая медсестра сидела перед ним на допросе и отчаянно защищала право хранить врачебную тайну. Как знать, если б она дала показания против Орлова – может, осталась бы жива? И кровавый маньяк не разгуливал бы сейчас на свободе? Ничего нельзя изменить.

– Действительно, был звонок на сотовый Булгакова в час три минуты, – сказал Зимин, поднимая голову от телефонного аппарата, но номер не определился. Значит, звонили либо из автомата, либо с компьютера. Скорее, из автомата – тут уж точно гарантия того, что его не смогут засечь.

– Скорее всего, из автомата где-то поблизости. Уж слишком мало времени у него было, он не мог предположить, что Булгакова задержит ГИБДД, – согласился Зубов. – Жень, – он повернулся к Зимину, – возьми ребят из отделения, они знают все телефонные автоматы поблизости. Снимите со всех отпечатки пальцев. Хотя, скорее всего, он их стер.

Глинский хмуро смотрел на помертвевшее лицо Булгакова. Не похоже, что сейчас с ним можно общаться. Белый, как мел, он, казалось, ничего не видел и не слышал. Булгаков сидел на ступеньке, вытянув длинные ноги. Виктор осторожно потряс его за плечо.

– Сергей, – позвал он, – Сергей, ты меня слышишь? Кому ты рассказывал про то, что оперировал моего отца?

Булгаков наморщил лоб, пытаясь вникнуть в суть вопроса. Видимо, не получилось, так как он мотнул головой и опустил ее на сжатые до судорог кулаки.

– Я убью эту сволочь, – глухо пробормотал он, – я найду его и убью собственными руками.

– Приди в себя, – голос Виктора звучал тихо, но настойчиво. – Я его найду, клянусь тебе. Так кому ты говорил? Не обязательно кому-то из друзей, в принципе – кому-нибудь?

– Она была беременна, капитан, – Булгаков открыл больные глаза.

– Понятно, – Глинский полез в карман за сигаретами. – Ты поэтому и женился на ней?

– Я не жалел об этом, – прошептал Сергей. – Такая добрая и нежная. И она меня любила. А я, скотина, так и не сказал за те несколько недель, что мы прожили вместе, что я люблю ее.

– Постарайся успокоиться, – Виктор прикурил ему сигарету и сунул в сведенные пальцы. – И ответь, наконец, на мой вопрос.

– Какой тут, к чертовой матери, может быть покой! – заорал Сергей и шарахнул кулаком об стену, ободрав руку до крови. Физическая боль пронзила его, на мгновение заглушив боль душевную, и сознание чуть прояснилось. – Ланскому говорил. Больше никому.

– Где, когда, при каких обстоятельствах?

– Мы созванивались с ним вскоре после операции. Я находился дома. Никто не мог меня слышать.

– Ясно, – Виктор тяжело вздохнул. – Значит, никто, говоришь…

Он сел рядом с Булгаковым на ступеньку и тоже вытянул ноги.

– Когда мы приехали, то увидели, что дверь открыта, – произнес Виктор, – нам не понадобилось ее ломать. Скорая не успела, хотя мы ее с дороги вызвали… Она уже была мертва – примерно полчаса. Помочь ей было нельзя.

В этот момент что-то запищало в кармане шорт Булгакова. Поймав вопросительный взгляд Глинского, Сергей достал телефон. Увидев, кто звонит, он почувствовал, что у него скулы свело от ярости.

– Да? – отрывисто произнес он. – Да, я. Чего тебе надо? Понял… Я сейчас дам тебе капитана Глинского, расскажи ему. Да, у меня. Да, случилось. Это Орлов, – с досадой передал он трубку Виктору.

– Капитан Глинский, – буркнул тот. – Что?! Мы сейчас приедем, – сказал он и дал отбой. – Этот ублюдок звонил Астаховой. И судя по всему, он сейчас где-то недалеко от ее дома.

– Почему она не дала знать мне, – растерянно пробормотал Булгаков, – я же привез ей этот чертов Guardian…

– Разберемся, – Глинский сунул ему в руку трубку. – Сергей, постарайся сосредоточиться… Ты меня слышишь?

– Слышу, – как эхо откликнулся Булгаков. – Я тебя слышу.

– Ты занимался с женой сексом за последние двенадцать часов?

Булгаков закрыл глаза на мгновение, а потом произнес:

– Да, – он мельком глянул на запястье, – примерно четыре часа назад.

– Хорошо, – сказал Виктор, поднимаясь со ступеней, – сообщу медэксперту. Я поехал к Катрин. К Астаховой.

– Я с тобой, – Булгаков поднялся вслед за ним.

– Ты должен остаться здесь, – остановил его Виктор. – Это твой долг перед женой. Оставайся, я там сам разберусь…

– Подожди, – Булгаков схватил капитала за рукав, – скажи, Алену тоже… – он так и не смог выдавить из себя это страшное, гадкое слово.

– Подождем результатов экспертизы, – уклончиво ответил Глинский.

Сергей зашел в квартиру, понимая, что это уже не его дом. От стен веяло смертью – стылым холодом, в котором невозможно согреться. Мимо Булгакова, словно тени, скользили незнакомые люди, но, несмотря на их присутствие, вдруг воцарившаяся в доме пустота пожирала все вокруг. Казалось, именно она поглотила Алену – словно ее никогда и не было в его жизни. И больше никогда не будет. Проклятие! Проклятие!

– Ты оказался прав, – отчитался Зимин перед Зубовым, вернувшись с улицы. – Этот урод звонил из автомата прямо под окнами дома. Все отпечатки тщательно стерты. Трубка стерильная.

– Ясно… Он позвонил из автомата и сказал Булгакову, что это ты. Что его просил приехать Глинский. Расчет стопроцентный. Он видел, как Булгаков выбежал из дома и сел в машину. И сразу зашел в подъезд.

– А как он проник в квартиру? – недоуменно спросил Зимин.

– Тут два варианта. Либо у него есть ключи, что вполне может быть, так как этот упырь – близкий друг Булгакова. Или жертва сама открыла ему дверь.

– Как это?

– Ну, представь – раздается звонок в дверь. Она спросонья могла решить, что муж забыл ключи… или еще что-нибудь. Даже если она спросила «Кто?», то в ответ получила краткое «Я». И не разобрала, что это вовсе и не муж.

– Да, да, – торопливо кивнул Зимин, и тут его взгляд упал на музыкальный центр рядом с постелью. Зубов проследил за его взглядом, и по спине майора пробежал противный холодок. Он обратился к криминалисту:

– В музыкальный центр заглядывали?

– Еще не успели, – ответил криминалист и подошел к ним. На жидкокристаллической панели светилась красная точка. Система была выключена.

Криминалист подцепил шариковой ручкой крышку и попробовал откинуть ее, но та не поддалась. Тогда криминалист ткнул в кнопку «Power», и центр замигал голубыми и красными огоньками. Теперь не составило труда поднять крышку дисковода.

– Ах, мать твою! Сволочь!

В ложе серебрился диск. Зимин наклонился поближе и прочел:

– Giacomo Puccini «Madama Butterfly». La Scala. Интересно, а коробка где? – Женя огляделся и, ничего не обнаружив, немного подвинул корпус музыкального центра на себя. Раздалось шуршание, и коробка вывалилась из-за корпуса прямо ему в руку. – Ага!..

Зубов достал пачку сигарет и, закурив, отправился на кухню. Там он сел на табуретку и уставился в окно. Уже рассвело, но из-за смога ни черта за окном не было видно – одна хмарь и гарь. Мерзость разлита вокруг, мерзость царила в его душе, и Зубов поймал себя на мысли, что если б вдруг случилось чудо, и этот эстетствующий садист попал к ним в руки прямо сейчас, то он, не задумавшись ни на минуту, пристрелил бы его сам – без суда, из табельного оружия.

Но время шло, садиста не было, а оперативно-следственная бригада все еще работала в квартире. К Булгакову никто не подходил и не лез с вопросами. Зубов ждал Глинского, а тот все не возвращался. Телефон Астаховой отвечал короткими гудками. Майор собрался сам ехать туда на служебной машине, когда появился старлей из местного отделения.

– Я нашел свидетельницу, которая видела убийцу, – объявил он.

За ним, торопливо перебирая ножками, чтобы не отстать, семенила крохотная женщина, «маленькая», как бы она сама назвала себя.

– Это соседка с первого этажа, – пояснил старлей. – Мокеева Людмила Тимофеевна. Говорит, столкнулась с убийцей в подъезде.

Одного взгляда на нее Зубову хватило, чтобы понять – маленькая перепугана до полусмерти высказываниями старшего лейтенанта. Надо срочно ее успокоить, а то толку не выйдет никакого.

– Вы можете идти, – взглянул он на старлея. Тот развернулся по-строевому и вышел из комнаты.

Майор галантно протянул руку крошечной женщине. Навскидку в ней было не более метра двадцати, возраст определялся с трудом. Ей могло быть как двадцать, так и сорок. Короткая стрижка, припухшие серо-зеленые глаза. Видимо, она спала, когда местный оперативник пришел к ней в квартиру.

– Что вы видели, Людмила Тимофеевна? – осторожно спросил Зубов, усаживая ее в кресло. – Только давайте сразу забудем о том, что тут наговорил этот пугливый старлей. У него нервы не в порядке. Всюду убийцы мерещатся.

Женщина попыталась улыбнуться, но дрожащие от страха ручки выдавали ее взвинченное состояние.

– Успокойтесь, – Зубов дотронулся до ее крохотной ладошки. – И расскажите, что вы видели.

– Я подрабатываю в ларьке, здесь, неподалеку, – заговорила маленькая звонким, даже визгливым голосом. – В час ночи меня всегда сменяет мой муж – раньше он не может, ему надо выспаться после дневной работы. Он как приходит в семь, поест – и сразу спать. Полпервого встает и идет мне на смену. Так и крутимся. Вот и сегодня он пришел сменить меня в час ночи.

– И вы пошли домой?

– Не сразу. Я еще больше часа с ним сидела. Мы часто сидим вместе. Это редкое время, когда не надо никуда спешить, покупателей совсем нет. Мы мечтаем о том, как бы нам заработать побольше денег, и как бы мы хорошо жили…

– Кто ж не любит так помечтать! – с пониманием кивнул Зубов. – Сам грешен. А не припомните ли, во сколько вы ушли из ларька?

– С точностью до минуты не скажу, но в квартиру я вошла в два тридцать – в два тридцать пять, не позже. Идти от ларька десять минут – проверено не раз, – подсчитала Людмила Тимофеевна, загибая пальцы на маленьких ручках.

– Значит, к дому вы подошли примерно в половине третьего?

– Примерно, – кивнула она. – И когда заходила в подъезд, столкнулась с мужчиной.

– Он входил или выходил из подъезда?

– Он выходил. И страшно торопился, чуть меня не снес – а меня с ног сшибить особо и стараться не надо, – хихикнула маленькая. – Я еще вслед ему посмотрела. Сел в машину и уехал.

– В машину? Какую машину? – насторожился Зубов.

– Ну я не больно разбираюсь. Темная машина. Кажется, наша, отечественная.

– А как он выглядел?

– Высокий такой… В джинсах, – стала припоминать женщина, наморщив лоб.

Зубов подумал, что такой крохе и среднего роста Кортес показался бы великаном. Он задал еще один вопрос и понял, что прав.

– А насколько высокий?

Она смущенно улыбнулась.

– Высокий. Очень высокий… выше, чем метр семьдесят. Хотя двигался он быстро – могу и ошибиться.

Метр семьдесят! В том же испанце никак не меньше метра восьмидесяти! Ну и ну!

– А кроме того, что он высокий, какие еще у него приметы? – разочаровано спросил майор.

– А никаких, – покачала она головой. – Он был в фуфайке с капюшоном. Так он этот капюшон глубоко надвинул – лица не видать. Руки в карманы спрятал – чистый кенгуру. И как ему не жарко в такой фуфайке! И сумка на плече висела.

– Какая сумка? – спросил Зубов.

– Типа саквояжа, только на длинной ручке. А больше ничего я не видела. Это что, и вправду был убийца?..

Зубов подумал, что он сильно удивится, если это не так… А вслух произнес:

– Спасибо. Вы нам очень помогли.

– Ну и какой смысл в ее показаниях? – кисло спросил Зимин, когда Мокеева вышла из булгаковской квартиры. – Везет же нам! Единственный свидетель – и такой облом!

– Во-первых, нет стопроцентной гарантии, что Мокеева видела именно убийцу. Даже если опросить все квартиры, не приходил ли к кому-нибудь человек с подобной внешностью, и даже если окажется, что это не чей-то гость, все равно, такой гарантии нет. Представь, если он зашел в подъезд отлить – здесь консьержа нет, это тебе не хоромы нефтяного академика! Только кодовый замок, а код шариковой ручкой на двери написан.

– А если провести следственный эксперимент? – Зимин никак не хотел примириться с очередной неудачей. – Попробовать провести опознание.

– Как ты себе это представляешь?

– Одеваем всю эту компанию из пяти человек приблизительно одинаково, а потом предъявляем их Мокеевой. Сначала всех вместе, а потом каждого в отдельности.

– Грош цена такому опознанию, – отмахнулся майор. – Ни один суд его не примет. Мокеева не видела лица. А арестовать человека только из-за того, что его рост показался подозрительным случайной прохожей, причем самой – нестандартного роста – просто смехотворно, Сергеев нас с тобой в порошок сотрет и над Петровкой развеет. В торжественной обстановке, в присутствии всего оперсостава.

В квартире появился Глинский, мрачнее тучи. Он вкратце изложил итоги визита к Астаховой – о звонках садиста и о неработающем гаджете.

– Все рассказала и свалилась замертво. Орлов ее успокоительным накачал еще до моего приезда, она еле на ногах держалась. Я даже не успел ей рассказать про то, что случилось.

– А Орлов? – спросил Зубов.

– А Орлов носился по квартире и орал, что мы ни хрена не делаем, и вообще он ни при чем. Вовремя он за сигаретами вышел, нечего сказать. Невменяемый, короче. Я его на сегодня вызвал. А потом по району бегал, окрестности осматривал, думал, может, что нарою. Пусто.

– Так что же нам делать? – капитан Зимин смотрел на майора с недоверием и злостью. – Ждать, пока этот Джек-Потрошитель убьет еще кого-нибудь?

– Послушайте, вот у меня в голове не укладывается, – Зубов задумчиво почесал в затылке, – ведь если убийца – Орлов, тогда, в принципе, все выглядит почти идеально: пока Астахова спит, он уходит, убивает Булгакову, потом звонит Астаховой из автомата, чтобы попугать ее, и возвращается к ней домой. Легенду с сигаретами легко проверить, но она сути не меняет: сигареты купить – десять минут. А вот если убийца не Орлов, то откуда он знал – первое – что Орлов у Астаховой, а второе – что Орлов вышел купить сигареты и можно ее пугать тем, что ее мужик – и есть кровавый душегуб. Не складывается паззл.

– А вот завтра и послушаем, что он нам расскажет…

4 августа 2010 года, Москва, 38°C

– Итак, господин Орлов, вот мы снова и встретились! – многообещающе начал Зубов, – Во сколько вы пришли к Астаховой?

Орлов сидел перед ним бледный и потрепанный.

– Я пришел к ней часов в девять вечера. У нас состоялся долгий разговор, потом мы легли спать.

– Долгий разговор? – спросил Зубов. – О чем?

– О любви, – в голосе Орлова не слышалось привычного вызова и наглого ерничанья. – Мы говорили о любви и о том, как нам жить дальше.

– И до чего вы договорились? – Зубов примерно представлял, чем у этой пары заканчиваются подобные разговоры и поэтому в его голосе звучала ничем не прикрытая ирония.

– Представьте себе, мы решили заключить брак, – чуть помявшись, произнес Орлов, и почему-то Зубов ему поверил.

– Допустим, – кивнул майор, – а потом?

– Ну, – усмехнулся Орлов, – а потом мы, как водится, разругались.

– Кто бы сомневался, – снова кивнул Зубов, – как же без этого?

– Зря иронизируете, – насупился Орлов, – если б вы только знали, что я нашел у нее на кухне под раковиной!

– И что же?

– Разорванное платье! – выпалил Андрей. – И разорванное не кем-нибудь, а Кортесом.

– Эту историю я знаю.

– Знаете? – вспыхнул Орлов. – Вы знаете, что он ее изнасиловал?

– Вот об этом я ничего не знаю, – удивился майор. – А вы с чего это взяли? Вам сама Катрин сказала?

– Вы тоже зовете ее Катрин, – хмуро констатировал Орлов.

– Она мне сама разрешила, – хмыкнул Зубов. – Она рассказала, при каких обстоятельствах было разорвано это платье. Ни слова про сексуальное насилие. Ни слова про секс – ни единого.

– Правда? – лицо Орлова чуть просветлело. – Со мной она отказалась говорить на эту тему.

– И мы не о том с вами говорим, – перебил его Зубов. – Давайте-ка вернемся к третьему августа. Вы поговорили, поругались, что дальше?

– Дальше? – удивился Орлов. – Дальше мы легли спать.

– Спать? – тоже удивился Зубов и ухмыльнулся. – Последовательность ваших действий достойна уважения. Но позвольте спросить, каким образом вас не оказалось в квартире Астаховой как раз во время убийства?

– Это во сколько?

– С часу до двух.

– В час я еще был у Катрин. Она спала, а я маялся бессонницей. Пошел на кухню курить. Выпил коньяку… Там у нее Remi Martin нашел, десятилетний – где уж она его взяла?..

– А потом?

– А потом у меня кончились сигареты. Я взял ее ключи и вышел в супермаркет, в соседнем доме есть круглосуточный. Вы проверьте, там подтвердят.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Зубов. – Только там не смогут подтвердить, во сколько вы вышли из дома Катрин. А камеры возле ее подъезда нет. Так во сколько?

– Точно не скажу, но примерно полтретьего – в три.

– Это вы так говорите. Вы, случайно, по дороге никого не встретили?

Орлов задумался, а потом ответил:

– Нет, никого.

– А что вы увидели, когда вошли обратно в квартиру?

Орлова передернуло.

– Да бред какой-то. Катрин лежала в прихожей в полуобморочном состоянии, с каким-то гаджетом идиотским в руках, и бормотала какую-то ерунду. Потом начала визжать, чтобы я срочно Булгакову позвонил. Я не хотел ему звонить.

– Почему? – удивился Зубов.

– Слишком много его в жизни Катрин, – с кривой ухмылкой пояснил Орлов, – надо бы подсократить.

– Понятно, – пробормотал майор. – Кто-нибудь знал, что вы у Астаховой находитесь?

Орлов, нахмурившись, сначала напряженно смотрел на Зубова, а потом отмахнулся:

– Нет, никто. Я только матери позвонил, отрапортовал, что не приду домой.

– О том, что остаетесь у Катрин ночевать?

– Да, – Орлов явно встревожился, – но какое отношение моя мать может иметь ко всему этому?

– Трудно сказать, – произнес Зубов. – Может, и никакого. Что же с вами делать, господин Орлов? Улик на вас с каждым днем все больше и больше. Прям как снежный ком…

– То есть как – что со мной делать, – уставился на него Орлов.

– А вот так, – заявил Зубов. – Задержать вас надо бы снова.

Орлов побледнел.

– Вы считаете, я недостаточно тут у вас насиделся?

– Во-первых, не у меня, а в следственном изоляторе, а во-вторых, ну явно недостаточно. Ну ладно, идите… Пока.

– Алена? Серегина жена? – Лицо Ланского перекосило нервной гримасой. – Да вы что, шутите?

– Вы полагаете, это подходящий предмет для шуток?

Антон медленно опустился на стул, вытирая пот со лба.

– Нет, нет, – прошептал он, – простите. Я просто в шоке.

– Поверьте, я сам в шоке, – Виктор не кривил душой. – Но моя обязанность – снова опросить всех вас на предмет алиби. Итак, где вы были прошлой ночью?

…Антон ненавидел Шереметьево. Ему слишком часто приходилось здесь бывать – то встречать, то провожать, то канадцев, то швейцарцев, то французов. А по протоколу он не мог свалить эту нудную обязанность на кого-нибудь из подчиненных. Приходилось самому. Аэропорт ему опротивел до тошноты, но наконец последнего француза из его делегации пропустили через границу и ему можно было отваливать домой. Антон посмотрел на часы – полдвенадцатого. Слава богу, его ждала служебная машина…

Но ему не повезло. За пару километров до МКАД в салоне BMW запахло паленой резиной. Они остановились, и водитель, громко матерясь, полез под капот. Провозившись минут пять, он в полном озлоблении заглянул в салон, и брюзгливо заявил: «Все, блин, доездились. Надо эвакуатор вызывать».

Вызвав по сотовому аварийную службу, он захлопнул капот и пнул переднее колесо. Ланской несколько минут безнадежно постоял около машины, пока водитель, оттаяв, не сказал ему:

– Антон Альбертович, да езжайте вы домой! Ничего с этой колымагой не будет – кому эти дрова нужны, да еще в поломанном виде. Я внутри запрусь, а на крайний случай у меня еще кое-что припасено, – он похлопал рукой по карману. – Давайте я вам машину тормозну!

В квартиру Антон вошел в начале третьего. Свет нигде не горел, и его оглушила тишина. В холодильнике стояла еда – ему оставалось только сунуть тарелки в микроволновую печь, что он и сделал. При этом он с сожалением подумал о том, что еще совсем недавно Анна ждала его, не ложась спать, как бы поздно ему не приходилось возвращаться. И его усталость снимало как рукой, когда он видел ее нежное лицо, освещенное улыбкой. А теперь все чаще он находит ее в постели.

И добро б спала – так нет… То ли из-за жары не спит, то ли терзает ее что-то… Флакончик снотворных таблеток – неизменный ее спутник. Вот и сейчас стоит на кухонном столе. Значит, у нее снова бессонница – и тем не менее, она предпочитает принимать снотворное, нежели ждать его с работы. Что же такое произошло между ними и когда?.. Ему так не хватает ее… А она неумолимо отдаляется от него – океанский лайнер, да и только…

Но, зайдя в спальню, он с удивлением обнаружил, что постель пуста. Он прошелся по небольшой квартирке, заглянул в ванную, пару раз окликнув Анну. Не получив ответа, сунул руку в карман за телефоном. Ну так и есть, трубка села, а он и внимания не обратил. Поставив телефон на зарядку, он проверил непрочитанные сообщения и обнаружил ее смску, присланную в час ночи и написанную телеграфным стилем: она с Жики на милонге, и скоро ее не жди. Почему-то Антон почувствовал себя уязвленным…

– До дома я добирался на попутке. Ленинградка перекопана и даже ночью стоит в пробке. Быстрее пешком дойти, наверно…

– Значит, алиби у вас нет, – сухо подытожил Виктор.

Антон досадливо поморщился. Ситуация казалась ему абсурдной. Ему, Антону Ланскому, молодому человеку из прекрасной академической семьи, приходиться доказывать, что он не убийца. И при этом его снедает холодный страх из-за Анны, и мучают дурные предчувствия. Неужели это конец?.. Накануне у него произошел с ней странный разговор. Все началось с упоминания о Катрин. Анна заявила: то, что произошло с Катрин у них – неспроста. Антон потребовал объяснений.

– Что тут объяснять? – нервно передернув плечами, заявила Анна. – Сколько лет мы наблюдаем это безобразие, и можно было предвидеть, что все примерно так и кончится. Нельзя столько лет испытывать человека на прочность.

– Человек – это Катрин? – осторожно поинтересовался Антон, но молодая женщина услышала в его голосе иронию и возмутилась:

– Естественно, Катрин. Ее запас терпения иссяк. Может, теперь она все же бросит этого мерзавца?

Антон покачал головой:

– Ты предвзято относишься к Орлову. Катрин – та еще штучка, между нами говоря. То, что он с ней сделал – естественный результат ее провокаций. Нет, я его не оправдываю, – торопливо воскликнул он, заметив разгневанное выражение лица Анны, – но пытаюсь объяснить тебе, что если б не эта дикая затея с Мигелем – кстати, кто все же ее инициировал, а? – все не закончилось бы так драматично – и для нее, и для него.

– То есть, ты хочешь сказать, что Катрин сама виновата, что он ее избил и…

– Да нет же! – уже с раздражением перебил ее Ланской. – Она не виновата. Ну, или виновата, но не только она – к этой истории только ленивый руку не приложил. Ты ведь знала, что они, Катрин и Мигель, затевают? Наверняка знала! И не остановила!

– Если б ты не разрешил тогда Орлову остаться… – раздраженно начала Анна.

– Я знаю, – перебил ее Антон, – и понимаю, что делать мне этого не стоило. И, конечно, я должен был вовремя остановить Мигеля. Не успел.

– Или не захотел, – пробормотала Анна.

– Что ты такое говоришь! – возмутился Антон.

– Ах, – отмахнулась Анна, – какая теперь разница!

– Никакой. Но ты не будешь отрицать несомненную связь между тем гнусным инцидентом и последующими преступлениями?

– Не буду, – молвила Анна. – Какой смысл?

– У тебя есть подозрения? – спросил Антон.

– Я подозреваю Орлова, – прямо ответила Анна.

– А я Мигеля, – так же прямо заявил Ланской, смотря ей в глаза.

Анна зажмурилась, словно у ног ее разверзлась бездна.

– Почему?.. – чуть слышно произнесла она. – Почему Мигеля?

– Потому что он дико себя ведет по отношению к Катрин, да и по отношению к тебе.

Анна нервно расхохоталась.

– Дико себя ведет! А Орлов нормально себя ведет? Одна эта Вешнякова чего стоит, не говоря уже о Полине! И наверняка я знаю не все! Скажешь, нет?

Антон отвел взгляд:

– Орлов просто бабник.

– А Булгаков твой как будто не бабник!

– Булгаков-то при чем? – опешил Антон.

– Да при том! Удивительно, что он все-таки женился на этой бедной рыжей дурочке – для меня это так же невероятно, как если б он перестал иметь дело с женщинами и переключился на мужчин!

– Анна, что ты говоришь!

– То, что слышишь. Ты никогда не задумывался, отчего ни одна из его подружек не появлялась у нас более одного-двух раз?

– Да что ты взъелась на него? – удивился Ланской.

– Для него женщины не более чем инвентарь для приятного времяпрепровождения! И тут – эта нелепая свадьба!

– Она залетела, – хмуро отрезал Антон.

– Можно подумать, это причина для Булгакова, – фыркнула Анна.

– Катрин… – начал Антон, Анна сделала протестующий жест.

– Не надо о Катрин! Все было в ее власти. Но она выбрала бездействие. Значит, так тому и быть…

– Булгаков говорил вам, что оперировал полковника Лежаву? – спросил Глинский.

– Да, говорил, – Ланской удивился его вопросу, – а что тут такого? Это тайна?

– А то, что полковник – мой отец?

– И это говорил, – кивнул Ланской.

– А вы, в свою очередь, кому об этом сообщили?

– Что значит – сообщил? – возмутился Антон. – Никому я специально не сообщал. Упомянул вскользь, когда разговаривал с Анной. А больше и некому было, собственно.

– А при каких обстоятельствах? Где это произошло? На улице? Дома? В ресторане? Кто мог вас слышать?

– В ресторане. Мы обедали с ней в японском ресторане «Аригатоо» на Маяковке. Никто нас не слышал.

Глинский знал этот ресторан. Там много закутков из ротанга, сидя в любом из которых, становишься невидимым для окружающих. Кто угодно мог сидеть за плетеной стенкой и слышать, о чем говорят Ланской и Королева. Но это значит, что за ними следят? И за кем из них конкретно? За ним или за ней?.. Или за обоими сразу?

– Un deux trois[38]. Un deux trois. Un deux trois, – механический голос мерно отсчитывал такты, а метроном вторил ему. Классный экзерсис длился четвертый час, и в зале надрывались трое – Анна, Борис и Алла Коренева, дублерша Анны. Молоденькая балерина держалась из последних сил, приседая в бесконечных плие, но не могла остановиться раньше примы – гордость не позволяла. Борис ткнул Анну в бок и прошептал:

– Садистка несчастная, девка сейчас концы отдаст прямо у станка. Заканчивай уже и отпусти беднягу.

Анна вывернулась из очередного арабеска и приняла устойчивое положение.

– Алла, – позвала она, снимая со станка полотенце и вытирая пот с груди, – хватит на сегодня…

Девушка без сил опустилась на пол прямо там, где стояла.

– Завтра во сколько?

– В одиннадцать? – вопросительно взглянула Анна на Бориса.

– А выходной? – возмутился тот. – Кто обещал выходной? Я, между прочим, в отпуске! И ты тоже! И она, – он ткнул пальцем в сторону девушки. Та с надеждой смотрела на Анну. Борис злорадно ухмыльнулся.

– Не приходи завтра, Аллочка, – вздохнула Анна, – отдыхай! А почему ты никуда не едешь? Действительно – отпуск же.

– Скоро на неделю в Пермь улетаю, к родителям, – девушка встрепенулась. – Я правда могу идти?

– Иди-иди, – подтолкнула ее Анна к двери. Та поплелась, еле волоча ноги. Когда за ней закрылась дверь, Анна полезла в сумку и достала оттуда пластмассовый контейнер с зеленым салатом.

– Хочешь? – спросила она Бориса.

– Нет, спасибо, – скривился он, – сама жуй свою траву, а я пошел в «Arte Faq». Поем нормально. Жики, как всегда, в три придет? Успею!

– Здесь не только трава, – Анна обиделась. – Еще креветки, мидии и осьминоги. Целый букет из белка, витаминов и микроэлементов. Я буду здоровая и красивая, а ты – толстый и больной.

– Это мы еще посмотрим, – отмахнулся Борис и вышел.

В час, когда театр пустеет и воцаряется тишина, только где-то перекликаются уборщицы, готовя помещение к вечернему спектаклю, и время от времени гремят чем-то монтировщики сцены, сюда, в репетиционный зал редко доносятся эти звуки. А теперь, в межсезонье, и вовсе тихо. Анна вяло щипала салат с редко попадавшимися в нем «микроэлементами» и наслаждалась покоем. Безмолвие… Словно она одна на всем белом свете.

Шантажист больше не звонил. Но ночами Анна по-прежнему не могла сомкнуть глаз, ворочаясь с боку на бок и не давая спать Антону. Он просыпался, но не приставал к ней с вопросами, а лежал, отвернувшись, и слушал, как она вздыхает, а потом, отчаявшись заснуть, встает, и тихонько выскальзывает из спальни. Он не мог понять, что ее мучает. В конце концов, она не знала ни Стрельникову, ни, тем более, Ольгу Вешнякову, чтобы так переживать из-за их смерти. Да, смерть чудовищна, но время лечит, как это ни банально, и пора бы Анне успокоиться.

Или же ей не дает уснуть это пресловутое танго, будь оно неладно? Совсем ее вымотало. Она стала похожа на тень, когда Антон ее окликал, она не сразу отзывалась, а только после того, как он звал ее во второй, а то и в третий раз, рассеянно поднимала голову.

– А? Что ты говоришь? – словно очнувшись ото сна, произносила она.

Анна видела, что он мучается неизвестностью, но объясняться с ним было выше ее сил – она отчаянно трусила. Отправив в рот еще порцию салата, Анна глотнула воды из бутылки. Тут ей почудились шаги, размеренные, словно стук метронома. Она торопливо проглотила салат и прислушалась. Шаги то приближались, то удалялись, пару раз она слышала их совсем близко, прямо за дверью зала, но они потом снова стали тише. Анне остро захотелось, чтобы с ней сейчас был кто-то рядом – ну хотя бы Борис. Вот шаги снова приблизились, и Анне стало совсем жутко.

– Кто там? – крикнула она, почему-то в полной уверенности, что ответа не получит, больше для того, чтобы разорвать это гробовое безмолвие. Шаги продолжали гулко доноситься из глубины коридора, и Анна поняла, что еще мгновение – и у нее начнется истерика.

– Кто здесь? – снова крикнула Анна как можно громче, и тут дверь зала с легким скрипом приоткрылась. Анна словно окаменела, не в силах пошевелиться.

– Кто здесь? – прошептала, сжав пальцами черенок вилки. Без борьбы она не сдастся.

Она увидела руку – пальцы на потемневшем от времени дереве – и в зал осторожно заглянул человек. Она так испугалась, что не сразу поняла, кто это. Он заговорил, и только после этого Анна осознала, что человек ей знаком.

– Почему вы кричите? – спросил Зубов.

– Я слышала шаги, – Анна еле шевелила губами. – Кто-то ходил под дверью несколько минут. Это были вы?

– Нет. Я только что подошел. Но, признаться, если б вы не закричали, я бы вас не нашел. Черт ногу сломит в ваших катакомбах. И ни души. Мне дежурная на служебном входе сказала, что вы все еще в театре, а то я бы подумал, что здесь никого нет.

– Значит, это были не вы? – Анна, казалось, совсем его не слушала. – И вы никого не встретили?

– Нет. Никого, – удивился Зубов. – Говорю – пусто здесь у вас.

– Да-да, – машинально согласилась Анна, – мертвый сезон…

Она повертела в руках вилку и продолжила есть салат. – А вы ко мне по делу?

– Разумеется, – Зубов оглянулся вокруг в поисках стула. Но кроме круглого табурета у рояля ничего не увидел. – Вы позволите? – кивнул он в его сторону.

Анна махнула рукой:

– Конечно…

Сама она, как всегда, сидела на полу, с миской на коленях.

– Сколько времени? – спросила она и перевела взгляд на часы, висящие на стене. – Ого! У меня ровно полчаса, потом опять репетиция. Так что случилось? Я могу вам чем-то помочь?

– Возможно, – сказал Зубов. – Но прежде всего должен вам сообщить дурные новости.

– Насколько дурные? – спросила Анна тревожно. – Кого-то еще убили?

– Да, убили, – жестко подтвердил он, – странно вы как-то реагируете…

– И кого на этот раз? – она склонила голову набок, смотря на него искоса.

– Алену Булгакову, урожденную Кутепову, – тускло произнес он, следя за ее реакцией.

Она последовала.

– Какой ужас… – охнула Анна. – Что с ней случилось?

– Ничего нового, практически все то же самое. Булгакова выманили ночью из дома, и пока он отсутствовал, его жену зарезали.

– Почему вы ничего не делаете? – гневно вскричала она. – Вы же ничего не делаете!

– Мы работаем, – отрезал он. – Я должен спросить про вашего… гм… мужа. Где он был в ночь с 3 на 4 августа?

– Я не знаю, – произнесла Анна, – меня самой не было дома.

– А где вы были? – поинтересовался Зубов.

– На милонге, – ответила Анна, – но при чем тут я?

– Об этом позже. Кто может подтвердить, что вы были на этой самой… милонге? Кстати, где это? И что это?

– Это вечеринка, на которой танцуют танго.

– Вы ходили танцевать на вечеринку? – Зубов развел руками. – Однако! Учитывая, что вокруг вас творится…

Анна возмутилась.

– Послушайте! – твердо сказала она. – Это часть моей работы! Я не могла туда не пойти! Я сопровождала нашу гостью, знаменитую танцовщицу. И я вас умоляю – что бы ни случилось – она не должна ничего узнать о том кошмаре!

– Не могу вам этого обещать, – Зубов посмотрел на нее с сомнением. – Мне понадобится подтверждение того, что вы находились там…

– Вам это может подтвердить мой партнер, Борис Левицкий, а также Мигель – он тоже был там. Мы с Борисом находились там до трех часов ночи, а потом разъехались по домам. Когда я вернулась, Антон уже спал.

…– Отвезите-ка меня куда-нибудь повеселиться, – потребовала Жики после окончания репетиции, демонстративно игнорируя то, что Анна и Борис еле держатся на ногах.

– Жики! – взмолилась Анна. – Я сейчас упаду.

– И я рядом, – подхватил Борис, – завтра утром найдут два трупа. Репертуар театра рухнет.

– Знать ничего не желаю, – отрезала дива. – Я прочла в интернете, что в клубе «Альгамбра» сегодня милонга. Хочу туда. А ты, – она схватила Бориса за ухо цепкими пальцами, – на сегодня лишен права голоса. Корова на выпасе больше на тангеро похожа, чем ты. Не возражать! – она угрожающе замахнулась на него палкой. – Поехали!

Борис от обиды словно язык проглотил и хлопал длинными и густыми ресницами, как та самая корова, с которой его только что оскорбительно сравнили. Но протестовать ему даже в голову не пришло.

– Хорошо, – покорно наклонила Анна голову, – поехали…

Их пропустили в клуб без очереди, хотя у входа змеился длинный хвост. Мордатый вышибала под надменным взглядом Жики молча отступил в сторону.

В клубе их появление не осталось незамеченным. Еще бы! Всемирно известная тангера и в сопровождении таких звезд! Анна пробиралась к стойке бара, стараясь не встречаться глазами с мужчинами. Прямой взгляд могли расценить как согласие на приглашение, которое будет сложно отклонить, а папарацци потом раздуют целую историю из единственного тура. Борис, словно приклеенный, держался рядом, как вдруг…

– ¡Hola, querida![39] – Анна подняла слипающиеся от усталости глаза и увидела перед собой Мигеля. Он стоял совсем близко. Более не сказав ни слова, он крепко взял ее за запястье и потянул на паркет…

– Каким ветром тебя сюда занесло? – спустя пару минут спросил он, прижимая Анну к себе.

– Жики развлекается, – кивнула она в сторону дивы, облепленную многочисленными поклонниками, словно пчелиная королева. Тем не менее, Жики, не отрываясь, наблюдала, как Анна танцует с Мигелем. Тот коротко взглянул в сторону аргентинки.

– Смотри-ка, следит за тобой…

– А как же, – насмешливо шепнула Анна, – завтра разнос мне устроит – колени не там, локти не сям…

– Пусть попробует! – усмехнулся Мигель. – Ты идеальная тангера, querida…

Анна и сама чувствовала, насколько легче стали ее шаги и отточеннее движения. Ее, словно перышко, нес мощный порыв ветра, а мужская рука обнимала ее талию властно и горячо, и это ощущение невозможно было ни с чем сравнить…

Они станцевали только один тур. Потом Мигель поцеловал ей руку и куда-то исчез, вопреки всем законам милонги. А они проторчали там до трех часов утра. Чего-чего, а веселиться Жики умела! Она много танцевала и щедро раздавала автографы.

– Вот так, – завершила Анна свой рассказ, – больше мне нечего вам сообщить… – Значит, вы говорите, что Кортес ушел – во сколько? – спросил Зубов.

– Точно не знаю. Мы приехали в «Альгамбру» около двенадцати. Почти сразу я пошла с ним танцевать, потом больше его не видела. Но это не значит, что он ушел из клуба. Он мог уйти и в час, и в два. После двух народа стало гораздо меньше и я, наверно, его заметила бы. Но к тому времени я была как сонная муха, не привыкла я к клубной жизни…

– Ой ли? – удивился Зубов. – Я всегда считал, что балетные танцовщики – люди светские. Вечеринки всякие там… клубы ночные…

Анна закрыла лицо руками.

– О боже, это все предубеждения. Моя жизнь – это аскеза. Любая прима, если она хочет таковой оставаться, ведет монашеский образ жизни: встает чуть свет и ложится рано, постоянно ограничивает себя в еде, почти не пьет алкоголя, работает, как вол, с утра до ночи, без выходных и отпусков. Я, между прочим, сейчас в отпуске… И что, спрашивается, я здесь делаю? Я на классном экзерсисе с 10 часов, сейчас придет Жики, и мы будем репетировать с трех часов до… до… ну короче, пока замертво не упадем. А завтра все по новой. Вот такая у меня светская жизнь.

– И вам это нравится? – спросил Зубов.

Анна подняла брови.

– Я другой жизни не знаю. Я помню себя лет с четырех, а в пять я уже была в балетном классе. Это моя жизнь. Отними ее у меня – умру, наверно.

Последние слова Анна произнесла без всякого позерства, но так, что Зубов, не колеблясь, поверил ей – умрет, вне всяких сомнений.

– Господи, что же теперь? – грустно спросила Анна. – Чья очередь?..

6 августа 2010 года, Москва, 37°C

– Алиби на прошлую ночь? – Олег Рыков с изумлением взирал на прибывшего капитана Глинского.

Тот застал его у родителей, и поэтому рядом с Олегом в полной растерянности стоял его отец. Услышав о причине, по которой ему вновь придется оправдываться перед милицией, Рыков побледнел.

– Вы отдаете себе отчет… – медленно начал он, но сразу же замолк, устремив остановившийся за стеклами очков взгляд куда-то в угол. Потом он тяжело поднялся с кресла. Капитану почудилось, что перед ним не молодой мужчина, а старик, на плечи которого давит непосильный груз прожитых лет.

– В чем я должен отдавать себе отчет? – поинтересовался Глинский, хотя мог бы этого и не делать. Но настолько ценным становилось даже случайно оброненное слово, что он цеплялся за любую мелочь.

– В вашем преступном бездействии! – рявкнул Рыков-старший так громко, что даже его сын вздрогнул.

– Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать ваши нравоучения, – с неприязнью откликнулся капитан. – Меня интересует, где ваш сын был прошлой ночью. Извольте отвечать, Олег Львович. Причем с максимальной точностью.

– Я всю ночь провел с женщиной, – процедил Рыков-младший. – Ее зовут Оксана, и она была вместе со мной на даче. Утром я отправил ее на такси на работу – она работает в ГУМе.

– Что? – Глинский недоверчиво покачал головой. – Вы встречаетесь с продавщицей?

– Откуда в вас этот дешевый снобизм, капитан? – хохотнул Лев Петрович. – Почему это мой сын не может встречаться с продавщицей?

– Теперь это называется «консультант», – Олег словно не заметил иронии капитана. – И работает она не в какой-нибудь лавке, а в фешенебельном бутике. Если уж быть точным – в «Etro».

– И как же мне с ней связаться? – Глинский взялся за ручку, чтобы записать данные.

Олег продиктовал мобильный телефон «консультанта».

– А фамилия у консультанта есть? – спросил Глинский.

– А как же. Ее фамилия, – Олег чуть наморщил лоб, вспоминая, – сейчас… Кияшко.

– Кияшко?.. – последовала пауза.

Спустя мгновение Виктор поинтересовался:

– Могу я узнать, каким образом вы познакомились?

Видимо, его голос слегка изменился, так как Рыков с недоумением взглянул на него:

– Какое это имеет значение? Впрочем, секрета никакого нет. На ее работе я с ней и познакомился.

– То есть, вы покупали там одежду?

– Нет, – Рыков покачал головой. – Я в одежде консерватор. Etro – слишком вычурный для меня. Единственное, что я там иногда покупаю – это галстуки.

– И ты можешь назвать это простым совпадением? – Зимин почти кричал от возбуждения, когда Виктор выложил ему алиби Рыкова. – Чтобы из всех продавщиц…

– Консультантов, – с улыбкой поправил его Глинский.

– Да плевать, как они там называются! Из всех них именно Кияшко обеспечивает алиби одному из подозреваемых!

– Переспать со свидетельницей – еще не преступление, – остановил распалившегося Женю Зубов. – Но, Виктор, если он провел с ней ночь – это лучшее подтверждение того, что жену твоего приятеля Булгакова он не убивал. Но совпадение, безусловно любопытное, – решительно сказал он. – Поезжай к ней. Хотя нет… Я сам поеду.

– А можно я с тобой? – почти жалобно попросил Глинский.

– Ну ладно, – смилостивился Зубов и взял со стола блокнот. – Поехали. Только поделикатнее. Если у них действительно отношения, следует отнестись к этому с уважением.

Зубов смотрел на Оксану и не узнавал ее. Она выглядела, мягко говоря, скверно. Синяки под глазами, какая-то болезненная худоба. Даже румяна, наложенные на скулы, не могли скрыть желтизну прозрачной кожи.

– Что с вами? – спросил Зубов, не в силах сдержать удивления. – Вы больны?

– Нет, – голос ее прозвучал как-то отрешенно. – Я не больна. Давление скачет. Я гипотоник, а тут такая жара. Жутко плохо ее переношу. В бутике еще ничего – кондиционеры работают, но дома – подыхаю. И в метро вчера в обморок упала. Мне начальство приказало на работу с завтрашнего дня не выходить – говорят, клиентов пугаю. Какие клиенты – зал пустой, не до шопинга народу в такую жару. Хотя цены снижают чуть ли не каждый день.

За окном, действительно, творилось светопреставление – смог, опустившийся ранним утром на задыхающийся город, не только не собирался рассеиваться, – но с каждым часом становился плотнее. Утром, заглянув на погодный сайт, Глинский увидел безнадежный прогноз на две недели, и даже ему, неутомимому и обладающему завидным здоровьем и железными нервами, захотелось грохнуть об монитор что-нибудь тяжелое…

Зубов спросил ее о Рыкове. Она с вымученной улыбкой кивнула.

– Да, я познакомилась с ним здесь. Нет, не помню какого числа… Хотя, подождите. В конце июня? Или уже в июле? Не помню. Он покупал галстуки.

– Вы помогали ему?

– Он сам обратился ко мне за помощью… Даже не за помощью, а за советом, спросил, как, по моему мнению, подходил галстук, который он выбрал, к его рубашке.

– А до этого вы видели его в вашем магазине? – спросил Зубов.

– Нет, – тихим голосом ответила она. – Вернее, я не помню… Может быть, я его не замечала…

– Ну, его трудно не заметить, – вступил в разговор Виктор. – Он парень видный.

Оксана смущенно улыбнулась.

– Но он мог прийти и не в мою смену, верно?

– Верно, – кивнул Зубов.

– Я одобрила его выбор. Вкус у него отменный. Потом Олег спросил, во сколько я заканчиваю и не откажусь ли поужинать с ним в китайском ресторане.

– Вы пошли в ресторан? Какой?

– «Золотой дракон» на Девичьем поле. Олег заказал там столик.

– Значит, вы сразу согласились с ним встретиться?

– Да, – она смущенно отвела глаза. – Он мне понравился.

– И о чем вы говорили в ресторане? – спросил Глинский.

– О многих вещах… – замялась Оксана.

– Самое главное, Оксана, вспомните поточнее… Вы рассказывали ему о смерти вашей подруги?

Оксана наморщила лоб.

– Я упомянула об этом. Он спросил, почему я невеселая. А как я могла веселиться? Я сказала, что недавно потеряла близкого человека. И все.

– И как он отреагировал?

– Он выразил соболезнование в мягкой форме.

Она с готовностью подтвердила алиби Олега и только после этого наконец задала вопрос, который они ждали от нее, как поинтересовались ее любовником.

– А почему вы интересуетесь Олегом? Он не имеет никакого отношения к тому, что произошло с Полиной. Или имеет?!

– Не имеет, – уверил ее Зубов, – но, честно говоря, Оксана, мы уперлись в стенку. А Олег Рыков – друг Андрея Орлова.

– Как? – удивилась Оксана. – Он его друг? Как такое может быть?

– И не такое бывает, – пожал плечами майор, – почему вас это удивляет?

– Не знаю, – тихо ответила Оксана, – какое странное совпадение. И Олег знал Полину?

– Это вряд ли, – покачал головой Зубов. – Орлов ни с кем из друзей ее не знакомил, вы же сами это говорили. Поэтому, когда Олег Львович сослался на вас, мы не могли этого упустить. Понимаете?

– Понимаю, – она кивнула с готовностью.

– И лучше всего не говорите вашему парню об этом разговоре. Неизвестно, как он отреагирует – вдруг не захочет больше видеться с вами. Не хочу, чтобы вы потом винили меня. Не нужно понапрасну людей дергать, согласны?

– Согласна, – она снова охотно кивнула.

– Оксана, – Зубов замялся, – мне надо задать вам личный вопрос. Не обижайтесь. Это важно. Когда вы стали близки с Олегом Рыковым? В тот же вечер?

Оксана залилась краской, но, помедлив пару секунд, кивнула.

– Он взял такси и отвез меня в Серебряный бор. Я не возражала. Мне было ужасно одиноко, я все время думала о Полине. Олег отвлек меня от грустных мыслей.

– И как часто с тех пор вы встречаетесь? – спросил Виктор.

Оксана растерялась:

– Я не считала… Раз – два в неделю…

– И как складываются ваши отношения?

– Что вас интересует? – смущенно улыбнулась Оксана. – Он мне нравится. Очень. Мне кажется, я тоже ему нравлюсь. Признаюсь, если б не Олег, не знаю, как пережила бы смерть Полины. Она же была моей единственной подругой. Он помогает мне справиться со всем этим.

Оксана мельком глянула на себя в одно из многочисленных, окружающих их зеркал. Наверно, то, что она там увидела, ей не понравилось, и она отвернулась.

– Мне следует Бога благодарить, – прошептала она, – он такой хороший…

– Я тоже так считаю, – искренне согласился Виктор.

Чуть позже Зубову удалось отловить Кортеса в холле крупной фирмы импортирующей вино. Испанец торопливо отхлебывал обжигающий кофе, сидя на высоком табурете у стойки бара. Народу было много, свободного места не нашлось, поэтому майору пришлось стоять, переминаясь с ноги на ногу, да еще и говорить на повышенных тонах, дабы перекричать гул, царивший в помещении. Он задал Мигелю интересующий его вопрос, и тот помрачнел еще больше.

– Только не говорите, что еще кого-то убили, – процедил он. – Этого не может быть.

– Я прошу вас ответить, где вы были ночью с 3 на 4 августа, – раздраженно повторил Зубов.

– Дома был, – устало ответил Мигель и сделал глоток. – И что дальше?

– У меня есть сведения, что вы не были дома, – сказал Зубов, – или были, но отнюдь не всю ночь.

– Интересно, кто снабжает вас сведениями, – сощурился Мигель. – А, понял! Вы говорили с Анной!

– Я не обязан перед вами отчитываться, – Зубов начал закипать, как каждый раз, когда ему приходится беседовать с этим человеком. Немыслимым образом испанец выводил его из себя. – Итак? – Зубов взял себя в руки.

– Что – итак? – поднял брови Мигель. – Вы же знаете – до половины первого я был на милонге в «Альгамбре».

– А потом? Опять квасили где-нибудь?

– У меня переговоры! – обозлился испанец. – Вы видите? Мне надо было выспаться! Я поехал домой и уснул как убитый!

– И очередная шлюха подтвердит ваше алиби?

– Разумеется, нет! – хмыкнул он. – На этот раз я спал один. Может, все-таки объясните, что случилось?

– А разве ваш друг Булгаков еще не сообщил вам? – ехидно поинтересовался майор. – Нечего сказать, близкие вы друзья.

Мигель остановил на нем сумрачный взгляд.

– Послушайте, майор, – резко произнес он, – прекратите говорить загадками! Я вам не маленький мальчик. Смените тон.

Зубов ухмыльнулся. Тон ему, видите ли, не нравится!

– Вы в курсе, что Сергей Булгаков не так давно женился?

– Нет, – удивился Мигель, – хотя теперь мы почти не общаемся… Действительно женился? На ком? И вы пришли мне сообщить об этом?

– Прошлой ночью убили Алену, его жену.

В ответ раздался трехэтажный мат и Зубов, не без тайного злорадства, увидел, как Кортес, ошпаренный опрокинутым кофе, стряхивает капли с безвозвратно испорченного светло-бежевого льняного костюма.

– Вы с ума сошли! – прохрипел Мигель.

– Давайте-ка поподробнее о той ночи, – Зубов пропустил возглас испанца мимо ушей. – Во сколько вы пришли домой?

– Около двух. Устал, как собака. Телефон отключил и бухнулся спать. Проснулся в шесть утра. В семь тридцать – уже в конторе. Вся эта бодяга, – он кивнул в сторону открытого зала заседаний, – тянется почти неделю. Каждый день по двенадцать часов переговоров – у меня глаза на лоб лезут. Слава Богу, сегодня последний день. Надеюсь, что так.

Зубов раздраженно вздохнул. У Кортеса нет алиби. Но это ничего, к сожалению, не доказывает. Это только факт – у него нет алиби.

– Господин Кортес! – появилась миловидная девушка офисной внешности. – Вас просят пройти в зал. Они начинают.

– Мне пора, – Мигель поднялся и с сожалением оглядел залитый кофе костюм.

– Проклятие! Как теперь партнерам показаться?..

Он ушел, а Зубов пару минут смотрел ему вслед. Его покоробили слова Кортеса – тот сожалел о загубленном костюме и испорченном реноме. И ни слова о несчастной жене друга. Ни слова.

– Короче, заблокировали этот Guardian! – сообщил Зимин. – Заблокировали через код доступа. Поэтому сигнал не дошел ни до телефона Булгакова, ни до пульта охраны.

– Как? – удивился Глинский. – Никто этого кода не знал, кроме Астаховой.

– Это ты так решил, непонятно с чего, – мрачно произнес Зимин, плюхаясь в кресло на колесиках и, оттолкнувшись ногами от стола, прокатился через весь кабинет. – Практически любой из них мог узнать код активации Guardian. А твой дружок Булгаков знал его с самого начала.

– Ты говори, да не заговаривайся, – рявкнул Глинский. – Он мне отца спас.

– Ничего личного, – поднял Зимин ладони, – но факт остается фактом. Код он знал и заблокировать устройство мог лег-ко!

– Чушь какая-то, – мрачно произнес Глинский, – просто чушь. На фиг он его тогда покупал?

– Ну уж не знаю… А что касается остальных – суди сам.

Он достал из кожаной папки блокнот и зашелестел страницами.

– Значит, так. Проще всего заблокировать код было бы Рыкову. Его компания «Просперити инкорпорейтед» тесно сотрудничает с фирмой «Анкор», которая обеспечивает спутниковую связь. Но лишь последний дурак признается в таком вопиющем нарушении конфиденциальности. А учитывая тот факт, что Рыков, по общему признанию, компьютерный гений, так ему и обращаться особо никуда не надо.

Далее. Мне удалось выяснить, что Андрей Орлов по молодости, скажем так, лет десять назад, баловался разными хакерскими штучками. Прищучить его тогда не удалось, но запашок остался. Ему базу данных этой фирмы взломать – раз плюнуть.

– А Ланской? – хмуро поинтересовался Виктор.

– С ним вовсе забавно. Он никогда не рекламировал своих способностей в работе с IT. Но я посетил его офис. Шикарный у него, надо сказать, кабинет. И комп крутой, сразу видно.

– Что, он тоже в прошлом – хакер?

– Нет, у него двоюродный брат в «Анкоре» работает, и не кем-нибудь, а коммерческим директором. Класс, а?

– Ты с ним говорил?

– Говорил, а что толку? Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. Что уж говорить о персонале «Анкора» – каждый за место трясется, никто не признался.

– Не нравится мне все это, – нахмурился Глинский, – совсем не нравится. Скорее всего, сама фирма здесь не при чем. Сведения убийца почерпнул из другого источника. Куда, например, делась бумажка, на которой Булгаков записал этот злополучный код? – он схватил мобильник. Номер Булгакова был занят.

Через пять минут Виктор все же дозвонился. А еще через пару минут узнал, что бумажка та осталась лежать на столике в пабе «Вильям Басс». В лучшем случае, в пепельнице, в худшем – прямо на столе.

Наконец, Антон собрался с духом. Откладывать разговор далее было нельзя – он ясно видел, что любимая находится на грани нервного срыва.

– Я хочу, чтобы мы вернулись на Олимпийский, – твердо произнес Антон, беря Анну за руку.

Он прервал затянувшееся молчание, которое повисло во время завтрака, после того, как Анна налила кофе. Стояло раннее утро, но уже было не продохнуть, а горелая вонь въедалась в одежду и волосы. За окном висело густое марево, за которым терялись очертания дома напротив.

Противомоскитные сетки на стеклопакетах немного задерживали смог, но через них не могло пробиться ни малейшего дуновения ветерка. Мощный вентилятор выбивался из сил, но, по сути, только гонял по кухне густой, словно спрессованный воздух. От необходимости ехать на работу становилось тошно как Антону, так и Анне. Спасала мысль о кондиционированных помещениях, но до них еще надо было добраться по безнадежным раскаленным московским пробкам.

– Не могу представить, что мы туда вернемся, – прошептала Анна. – Мне страшно туда возвращаться. Эта дыра на стене…

– Дыры больше нет, – он погладил Анну по голове, – я сделал ремонт.

– Когда ты успел?!

– Хм, надо было себя занять чем-то, пока ты пропадала со своей чокнутой примадонной. Я занялся ремонтом. Теперь в гостиной – полный порядок. Такую же ткань оказалось найти невозможно, и я сделал зеркальную стену. Она здорово расширила пространство. Тебе понравится – ты ведь любишь зеркала.

– Куда его еще расширять? – охнула Анна. – Гостиная и так размером с мою квартиру.

– Ну, а теперь выглядит, как две твоих квартиры, – улыбнулся Антон. – Еще я частично поменял паркет и купил новый диван – классный, обитый белой кожей.

– Ты молодец, – искренне похвалила его Анна, но потом светлые глаза ее померкли, подернутые вновь нахлынувшими тоской и страхом. Она тяжело вздохнула, представив, как вновь войдет в тот дом – в дом, где она была так счастлива несколько лет, и где поселились ужас, боль и ложь. Но может, все-таки ей удастся привыкнуть? Дальнейшие слова Антона еще больше заставили ее задуматься.

– Мы скоро задохнемся здесь, – сказал Антон, – а на Олимпийском – сплит-система. Сможем спать нормально. Ты – в первую очередь. Я хоть как-то сплю. А ты?

Анна понимала – Антон прав. Действительно, много ночей она не могла сомкнуть глаз, забываясь сном только под утро, когда раскаленная за день квартира успевала хоть немного остыть. Анна плелась в ванную, стояла под душем, из которого текла мерзко теплая, как парное молоко, вода, а потом, не вытираясь, возвращалась в постель. Но за те мгновения, что она доползала до нее, редкие капли влаги на теле успевали совершенно высохнуть. А кожа от частого контакта с водопроводной водой становилась стянутой и сухой. Антон пытался укрыть ее мокрой простыней, но Анна отказалась, опасаясь застудить суставы. Запоздалая попытка установить кондиционер в квартире на Чистых прудах потерпела фиаско – очередь растянулась до октября.

– Ты больше не можешь оставаться здесь. Посмотри, на кого ты похожа – под глазами синие круги, щеки запали. Сколько ты еще выдержишь без сна?

Анна представила, как уже в эту ночь спит в относительной прохладе, и подумала, что продаст душу за одну ночь спокойного комфортного сна.

– Хорошо, – кивнула она и вымученно улыбнулась. – Я сегодня съезжу туда и приберу квартиру. Ночью переедем.

– Любимая, – Антон обнял ее и прижал к себе, коснувшись губами светлой макушки. – Не нужно нигде убираться. Я пригласил службу уборки и вчера они вычистили все – вплоть до унитазов и стенных шкафов. Даже люстры помыли и потолки. Стены пропылесосили, ковры и шторы только что вернулись из чистки. Окна вымыты. Не осталось и следа от того ужаса. Мы переедем сегодня же вечером, когда ты вернешься из театра.

Анна благодарно взглянула на него снизу вверх.

– Я так люблю тебя, – прошептала она, – мне так спокойно с тобой…

Глинский приехал в Склиф, как только получил результаты экспертизы. Он заглянул в ординаторскую и увидел Булгакова, сидящего за столом и безучастно уставившегося в одну точку. Капитану пришлось окликнуть того несколько раз, прежде чем Сергей словно очнулся и осмысленно взглянул на Глинского, стоящего на пороге.

– Вам чего? – сухо спросил Булгаков, даже не поздоровавшись. Виктор, честно говоря, не рассчитывал на такой прием.

– Поговорить бы, – столь же сухо ответил он и, притворив за собой дверь, зашел в комнату. Булгаков даже сесть ему не предложил. Но Глинский не обратил на это внимания – он старательно подыскивал слова, чтобы донести до него новость, которую привез – а главное, определение для этой новости – как плохой или как очень плохой. Потому что назвать ее хорошей не повернулся бы язык даже у самого отъявленного циника – а таковым Виктор Глинский не являлся.

Булгаков был мрачнее тучи, и даже синие глаза его стали черными от горя и бессонных ночей.

– Зачем приехал? – буркнул он неприветливо. – Чего тебе?

– Послушай, – Глинский взял его за плечо, но Сергей руку стряхнул. – Есть одна вещь, которую тебе нужно знать.

– Неужели?.. – равнодушно посмотрел на него Сергей. – Что-то еще?

Лицо Виктора окаменело. Он видел, что Булгаков винит его в ужасной гибели жены. Не спрашивая разрешения, опустился в раздолбанное кресло в углу ординаторской. Булгаков досадливо поморщился:

– Тогда говори быстрее и уходи – мне работать надо.

– Мне не нужно много времени, – кивнул Виктор. – Я хочу сообщить тебе о результатах медэкспертизы.

Булгаков закрыл глаза.

– Говори, – глухо произнес он.

– Он не насиловал твою жену, – сказал Виктор, – он сразу ее убил.

Сергей потер лицо руками. Боль от тупой иглы, вонзившейся в сердце в ту минуту, когда он увидел искромсанное тело жены, чуть отпустила, и он глубоко вздохнул.

– След контакта с тобой, – добавил Виктор, – и все. Повреждений сексуального характера нет. Он не стал ее насиловать.

– Я ему, вероятно, спасибо должен сказать? – холодно проговорил Сергей.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянула медсестра.

– Сергей Ростиславович, – робко начала она, – вас в приемное зовут.

– Я занят! – рявкнул Булгаков, и испуганная девушка скрылась. Булгаков встал из-за стола и, подойдя к окну, закурил:

– Не насиловал, говоришь… Благородство, значит, проявил. Как бы мне его отблагодарить, а?

– При случае, – как можно мягче сказал Виктор. – Но факт остается фактом – он убил ее сразу – перерезал ей горло. Все остальные множественные ранения – посмертные. Скорее всего, он пришел, она его узнала и впустила в квартиру. Она даже испугаться не успела – в крови адреналина нет.

– Будь он проклят, – пробормотал Булгаков. – Кто же он?.. Если б узнал, я бы его прикончил, голыми руками удавил бы.

Как лицо процессуально-должностное, Глинский не имел права комментировать это заявление. По-человечески он понимал Сергея, но и сказать – да, убей – не мог.

– Мы его найдем, – отозвался он, – найдем и посадим.

– Посадите? – поднял Булгаков взгляд, налитый неистовой ненавистью. – Ты что, идиотом меня считаешь?

– Почему идиотом? – опешил Виктор.

– Да потому! – взорвался Сергей. – Даже если вы его найдете, что сомнительно, даже если вы его посадите пожизненно, это не вернет ни Алену, ни моего ребенка! А то еще он досрочно выйдет за примерное поведение! И какая, к черту, разница, посадите вы его или нет?

– По пожизненному УДО предусмотрено через 25 лет. Но прецедентов еще не было, – Виктор снова положил Булгакову руку на плечо. Булгаков стоял, словно оцепенев. – А, во-вторых, не наделай глупостей: сесть за этого урода и сломать себе жизнь – не лучший способ отомстить. И, если не ошибаюсь, тебе есть ради кого жить.

– Она меня не любит, – откликнулся Сергей сумрачным голосом, – и я ей не нужен.

– Это она тебе сказала? – спросил Глинский.

– Она сама. Кто же еще? – уронил Булгаков и замолчал, осознав, что говорит неправду – Катрин не говорила ему, что он ей не нужен. Как, опять-таки, не говорила и того, что не любит его. Сергею это было и без слов понятно, но она ему ничего подобного не говорила. Никогда.

Горькая усмешка изломила его потрескавшиеся губы.

– Ну, чего замолк-то? – спросил Глинский. – Как она там?

– Не знаю, – ответил Сергей, и перед его глазами встал облик Катрин – вожделенный и холодный. Может, Виктор прав, и ему действительно есть ради чего жить?

– Я не допущу, чтобы этот маньяк до нее добрался, – пробормотал он.

– Он не маньяк, – четко проговорил Глинский.

Булгаков нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

Виктор помялся – это то, что они обсуждали сегодня с утра на летучке. Конечно, он не имел никакого права разглашать внутреннюю информацию, но и утаить ее от человека, который вытащил его отца с того света, Виктор не мог.

– Он не маньяк, – повторил капитан. – Он очень хотел, чтобы мы так думали и первые два убийства оформил крайне аккуратно – в полном соответствии с легендой о маньяках: видимое садистское наслаждение от насилия, целеустремленность и сосредоточенность на деталях, причинение страдания через секс. Он хотел создать впечатление о себе, как о серийном маньяке-убийце. Но что-то изменилось.

– Что изменилось? – Булгаков слушал его внимательно, хотя и отвернулся в сторону, чтобы Виктор не видел выражения его лица.

– Точно не знаю. Но диск, подброшенный на место последнего преступления – уверен, он даже не включал его – говорит о том, что Алена для него – проходная жертва, неизбежная для достижения какой-то, только ему известной цели, о которой он каждый раз напоминает автографом «Помни Катрин».

– Кому напоминает? – спросил Сергей.

– Не знаю. Может, в данном случае – тебе? Ведь можно построить такую цепочку – ты женился на Алене, но Катрин тебе не забыть никогда – так помни о ней.

– Бред, – выдавил Булгаков, – ты хочешь сказать, женившись на Алене, я обрек ее на смерть? Ты что говоришь?

– Это всего-навсего один из многочисленных вариантов того, как может строиться логика убийцы. Не исключено, что сама Алена ему даже симпатична, в отличие от Ольги и Полины, но у него другого выхода не было. И он просто ее убил, не стал измываться над ней.

– Ты уверен, что он не сумасшедший?

– Более того, я уверен, что он умен и последователен. Но что-то страшное творится у него в душе – ведь не просто так он убивает и насилует. У него есть цель, и боюсь, что эта цель – Катрин.

7 августа 2010 года, Москва, 38°C

Лев Петрович Рыков уже несколько минут топтался на лестнице между девятым и восьмым этажом. В таких многоэтажках лестницами пользуются редко, и поэтому вероятность встретить кого-то из знакомых, например, Леру Орлову или ее сынка, была достаточно мала. Гляди ж ты! Вроде давно не пугливый мальчик, и времена совершенно изменились, а не оставляет противный липкий страх – вдруг его увидят и донесут, что он шляется там, где ему не положено. Кому донесут? А это – дело десятое. Неважно – кому. Главное – донесут.

А теперь главное – набраться смелости и позвонить в дверь. Он долго собирался с духом, потом пришел в этот дом, поднялся на нужный этаж и тут понял: он отчаянно боится, до такой степени, что под солнечным сплетением ощущает трепет, словно от крыльев стайки мотыльков и накатывают волны паники. Ну, будь мужчиной, сказал Лев Петрович сам себе и, быстро спустившись на один пролет, не давая себе больше времени на колебания, позвонил в дверь, обшитую черным старомодным дерматином. Втайне он надеялся, что ему никто не ответит. Зря надеялся. Он услышал легкие шаги, и дверь открылась.

– Прошу прощения? – женщина вопросительно смотрела на него, не узнавая – он стоял против света.

– Настя… – прошептал он, и она изменилась в лице. Через несколько мгновений Анастасия отступила в сторону, словно давая ему дорогу. Лев Петрович зашел в квартиру, и она захлопнула дверь.

– Настя, – повторил он, не в силах оторвать от нее глаз. Она стоически выдержала его взгляд, скрестив руки на груди.

– Ты зачем пришел? – нарушила она тяжелую паузу.

– Я пришел, чтобы увидеться с тобой.

– Зачем? – в ее голосе он услышал горькую печаль. – Все давно кончилось, между нами ничего нет.

– Можно мне войти? – спросил он.

– Ты уже вошел, – пожала она плечами, – если что-то хочешь сказать – говори здесь.

– Ты все еще ненавидишь меня, – констатировал Лев Петрович, но она покачала головой.

– Какая ненависть? Я жила счастливо эти годы.

– Счастливо? – переспросил он, и что-то в его голосе ее покоробило.

– Да, счастливо, – твердо сказала Анастасия. – А ты что, полагал – кроме тебя, мне не с кем быть счастливой? Тебе, наверно, было лестно думать, что я страдаю из-за тебя. Так вот – ты сильно ошибся.

– Я вовсе так не думал, – испугался Рыков. Менее всего он хотел ее разозлить.

– Может, напоишь меня чаем? – робко попросил он. – Смертельно жарко на улице, – он действительно был весь мокрый – то ли от жары, то ли от страха и смущения.

Анастасия, поджав губы, повела рукой:

– Ну проходи, Левушка Рыков. Напою тебя чаем – по старой памяти.

Она проводила его в комнату и, оставив там одного, ушла на кухню. Слава богу, чайник был горячий, и ей не пришлось ждать, пока он закипит. Она торопливо поставила на поднос сахарницу, чашки, ложки, вазочку с вареньем, но внезапно ее словно ударили в грудь – она физически ощутила сильный толчок и, прижав ладони к щекам, застыла. «Да что это я делаю! Какой чай! Надо гнать его поганой метлой!» И она ринулась обратно в комнату, где застала его, стоящим перед фотографией дочери. Он обернулся на ее шаги.

– Как ее зовут? – спросил он.

– Для тебя эта информация лишняя, – отрубила Анастасия. – Ты зачем пришел?

– Так я сказал – хотел увидеть тебя. Посмотреть, какая ты стала.

– Посмотрел? А теперь уходи. Нечего тебе здесь делать.

– Почему ты меня гонишь? – спросил он. – Поверь, я десять раз наказан за то, что оставил тебя тогда. Четверть века я живу с женщиной, которую не люблю и тоскую о тебе каждый день и каждый час. Думаешь, мне легко?

Анастасия саркастически усмехнулась.

– Предлагаешь пожалеть тебя? Что ж, представь, мне тебя жаль. Доволен? А теперь уходи.

– Ну нет, – он подошел к ней и взял за руку, – не для того я пришел, чтобы ты меня выгнала, как собачонку.

Анастасия растерялась, а он поймал ее взгляд и не отпускал его.

– Я ни на минуту не переставал любить тебя, заяц, – он осторожно перенес руку ей на талию – все столь же тонкую, как когда-то в юности – и попытался прижать Анастасию к себе. Она была настолько ошеломлена, что даже не помешала ему. Он счел это, может, и не за поощрение, но, по крайней мере, за колебание. И попытался поцеловать ее. Большая ошибка, потому что Анастасия очнулась и резко оттолкнула его.

– Ты что себе позволяешь? – возмутилась она. – Я тебе не заяц. Давно уже.

– Пускай так, – смущенно кивнул он, – но поговорить-то со мной ты можешь?

– О чем? – с острой болью простонала она. – О чем нам с тобой говорить спустя столько лет?

– Ну, хотя бы о дочери, которую ты у меня отобрала, – неожиданно сурово произнес он.

– Я у тебя отобрала?! – от негодования у Анастасии перехватило горло.

– Конечно, – кивнул он с нахальным видом, и что-то проскользнуло в его облике от того, молодого и самоуверенного Левушки Рыкова. Анастасии стало противно.

– Как у тебя язык поворачивается? Променял меня на заграничную командировку, а теперь заявляешь…

– Да, тебя променял, – кивнул он, – но я не желал отказываться от дочери. А ты меня отстранила.

– А ты забыл, как предложил мне деньги на аборт? – выдохнула Анастасия. Она совершенно не ожидала, что этот человек способен пробудить в ней ярость, которая, казалось, давно умерла в ее душе. Как она, однако, ошибалась!

Рыков выпустил ее руку, которую продолжал сжимать, и отступил на пару шагов. Потом, ощупав взглядом комнату, решил сесть на диван. Устроился поудобнее.

– Да, помню, – с вызовом ответил он, – наверно, я ошибся. А может, и не ошибся. Если б ты приняла те деньги – сейчас все было бы по-другому. Ты бы устроила жизнь иначе, и меня бы не грызло чувство вины все эти годы.

– Так вот что тебя беспокоит! – с горечью воскликнула Анастасия. – Чувство вины! Так забудь о нем! Я была счастливо замужем за человеком, которого любила, и Шурку воспитывал замечательный отец! Почему только умирают хорошие люди так рано…

– Ну да, а мерзавцы, вроде меня, коптят небо… – договорил Рыков. – Я тебя понимаю.

– Понимает он, – устало опустилась Анастасия в кресло. В ее позе было столько изящества, что Лев Петрович невольно залюбовался ею. «Держи себя в руках, – сказал он себе, – хоть одно неверное слово, и она выгонит тебя навсегда».

– Поверь мне, Настя, понимаю. Но я же хотел помогать тебе, и не только деньгами, но и девочку воспитывать. Ты сама отвергла меня и мою помощь.

– Что теперь говорить об этом? Ничего нельзя изменить.

– Можно, – с неожиданным жаром воскликнул Лев Петрович. Он, вскочив с дивана, оказался у ног Анастасии и сжал ее колени:

– Все еще можно если не изменить, то наладить.

Она изумилась:

– Это ты о чем?

– Неужели ты не видишь, Настя! – он схватил ее ладони и принялся целовать их. – Я все еще люблю тебя. И пришел сказать об этом. Я готов бросить все и быть рядом с тобой. Конечно, я уже старый, а ты все еще молода и хороша невероятно, но у нас могло бы быть будущее.

– Нет, Лева, – она не отняла руки, а только печально сказала, – нет у нас с тобой будущего.

– Почему? – взмолился он. – Перестань упрямиться и постарайся простить меня – ради Александры, ради самой себя, в конце концов!

– Ради самой себя? – она в недоумении наморщила лоб.

– Да, Настя! – с воодушевлением продолжал он. – Мы могли бы быть вместе! Разве мы это не заслужили?

– Не заслужили? – до нее в итоге дошел смысл того, о чем он говорит, и она рассмеялась. – О нет! Я этого точно не заслужила – чтобы после Максима снова оказаться в постели труса и подлеца.

– Что? – оторопел Рыков. – Как ты меня назвала?

Она медленно встала с кресла и сделала пару шагов к окну.

– А вот как слышал – или у тебя со слухом проблемы? Трус и подлец – это ты. Да я бы ни за что не унизилась до близости с тобой!

Лицо Рыкова пошло красными пятнами.

– Это твой окончательный ответ? – спросил он, поднимаясь с колен.

– Самый окончательный! – кивнула она и улыбнулась. – И, по-моему, тебе пора. И не приходи сюда больше – не пущу.

Она отвернулась от него. Ее прямая спина была настолько красноречива, что Лев Петрович попятился к выходу, поняв, что больше с ним говорить не будут – ни за что и никогда. За все надо платить.

– Ты сделала невозможное, chiсa[40], – в глазах Жики стояли слезы. – Ты умница и талант! И ты, мальчик мой, тоже…

Борис подал Анне руку, и она вспорхнула с паркета. Чего стоил ей этот четырехминутный танец – одному Богу известно: почти весь номер она танцевала на пуантах, sur les pointes[41], всего несколько раз опускаясь на всю стопу. Подобную нагрузку на ноги Анна испытала только в одном танце – «Лебедь» Сен-Санса требовал почти непрерывного рas de bourrée – мелкого чеканного шага на полных пальцах…

– Ну вот, мы и закончили, – констатировала Жики, обнимая сначала Анну, а потом Бориса. – Больше я вам не нужна, справитесь сами. А мне пора возвращаться домой.

Домом Жики называла Париж, где жила долгие годы. Хотя Буэнос-Айрес продолжал оставаться ее родиной – любимой родиной.

– Но ты будешь на концерте в театре Колон, Жики? – спросила Анна, целуя ее в пергаментную щеку и вдыхая волнующий аромат Герлена.

– Обязательно! – тангера улыбнулась. – Как же мне там не быть! Я получаю приглашение каждый год и никогда им не пренебрегаю.

– Я попрошу конферансье объявить, что ты хореограф и постановщик, – сообщила Анна. – Это твой танец.

– О нет, уволь! – хрипло рассмеялась Жики. – Чтоб обо мне говорили, что я репетирую балетных?! Мне такая слава ни к чему. На тебя посмотрят как на капризную знаменитость, ты сорвешь аплодисменты, а про меня скажут – старая дура совсем выжила из ума! Учитывай специфику нашей публики.

– Я прошу меня простить, – Борис подергал Анну за хвост, в который были собраны ее волосы. – Мне нужно бежать. Жики, мы еще увидимся? Надеюсь, ты не завтра уезжаешь?

– Через пару дней, – объявила дива. – Мастер-класс закончился. И у вас такая жара и духота, что кошмар…

– А завтра ты обедаешь у нас, помнишь? Я наконец тебя с любимым мужем познакомлю, – улыбнулась Анна. – Ты, мой золотой, тоже приходи! – кивнула она Борису. – Обещаю свининой не кормить!

– Да иди ты со своей свининой, – огрызнулся Борис, – можно подумать, ты ее когда готовила! Сельдерей и постная вареная говядина – вот и все твое меню! Не ходи к ней, Жики, пошли лучше в пиццерию, покушаем лазанью!

– Я тебе покажу – лазанью! – Анна шутливо погрозила Борису кулаком. – Будешь есть вареную говядину, хотя нет, я тебе филе индейки сварю, без соли…

Жики на нее посмотрела с жалостью.

– Ты это серьезно? Ты и вправду так питаешься?

Анна усмехнулась.

– Да, это моя жизнь. Балетный станок, сельдерей и филе индейки. Говядина – на праздник. Секс – тоже по праздникам, а еще по выходным.

– Как же ты живешь? – ужаснулась дива.

– Я не живу, Жики. Я танцую. Вся моя жизнь этому подчинена… Но мужу я готовлю борщ и пельмени, когда есть время.

– Боржч… пэлмэни, – с трудом выговорила Жики, – я не хочу сельдерея, я хочу пэлмэни.

– Все, что захочешь! – Анна обняла диву. – Тебе будут пельмени! И Антону! А этот, – она кивнула в сторону Бориса, – обойдется! Вон какую физиономию отъел!

Борис сделал вид, что обиделся, и, чмокнув Жики в щеку, исчез. А Анна снова обратилась к диве.

– Жики, ты не могла бы… Хочу тебя попросить…

– Что угодно, дитя мое…

– Я хочу показать Libertango друзьям. Ты не могла бы присутствовать? Заодно посмотришь, как это все будет на сцене, в костюмах, со светом…

– Я приду, дорогая, – Жики погладила ее по руке. – Я с удовольствием посмотрю на твоих друзей. Мне очень интересно. Вы близкие друзья?

– Мы были близкими друзьями, – с болью произнесла Анна, – но потом в нашей жизни стали происходить ужасные вещи…

В выцветших глазах Жики застыл вопрос. И в это мгновение Анну словно прорвало. Она начала рассказывать Жики про одну чудовищную смерть за другой, про то, как ей страшно, про то, что она осталась совершенно одна.

Она не рассказала диве только об одном – о звонках шантажиста. Ей казалось, что если она только заикнется о нем, то его призрачный образ обретет очертания, и она инициирует его физическое появление в своей жизни…

8 августа 2010 года, Москва, 38°C

Анна накрыла стол в гостиной, попросив Антона максимально отодвинуть его от того места, где еще недавно пол был залит кровью Стрельниковой. Тем не менее, Жики, войдя в просторную гостиную, сразу почувствовала что-то, долго озиралась вокруг, а затем безошибочно подошла к дивану, который хотя и был другим, но стоял там же, где и прежний. У зеркальной стены она поправила волосы, но когда Антон пригласил ее присесть, шарахнулась от дивана в сторону и скромно опустилась на один из стульев, окружавших большой обеденный стол…

– Создатель, это самое вкусное, что я когда-либо ела! – Жики умяла уже вторую порцию пельменей и с жадностью поглядывала в сторону большого блюда, где лежали, источая божественный, острый аромат еще десятка три. – Я раньше ела пэлмэни. Но твои – это что-то невероятное! Почему?

– Это особый рецепт, – ответила Анна. – Так готовят пельмени на Урале, откуда я родом.

– Урал? – спросила Жики удивленно. – Боже, где это?..

Борис захихикал.

– О, Жики, это у черта на рогах! C'est au diable vauvert!

– У черта на рогах?.. – в недоумении вскинулась дива. – Что это значит?

– Это там, где проходит граница Европы и Азии, – произнес Антон. – Не слушайте его, Жики, он вам наговорит.

– Я из Перми, – сказала Анна. – Это большой город на Урале. И у нас по-особому готовят пельмени. Мы добавляем в фарш водку.

– Водку? – удивилась Жики. – Потрясающе! Вроде как одновременно и выпил, и закусил!

Все рассмеялись.

– Жики, ты рассуждаешь, как русская, а не как аргентинка! – веселился Борис. Накормленный пельменями, он пребывал в замечательно благодушном настроении. Кошмарный призрак индейки с сельдереем не маячил перед ним, и Борис был готов любить весь мир. Он с воодушевлением повторил:

– Как настоящая русская! Выпил и закусил, это надо же!

– Изысканный еврейский комплимент, – фыркнула Анна, но Жики расцвела улыбкой.

– Merci chéri[42]. Меня всегда восхищали русские женщины. Они красивы и грациозны. Им, правда, не хватает… – она замялась, подбирая слово, – пожалуй, им не хватает страсти. Как мне кажется. Поэтому из них выходят лучшие балерины и не лучшие танцовщицы танго.

Она метнула взгляд на Анну.

– Я, признаться, не ожидала, что у нас получится то, что в результате получилось. Думала, ты не дотянешь. Как я ошиблась!

Анна благодарно улыбнулась. Похвала Жики звучала искренне – лукавить дива не умела совсем и всегда говорила, что думает. Если дело было дрянь, то она прямо так и выражалась, совершенно не выбирая эпитеты. А ее знаменитая палка завершала дело.

– Когда ты собираешься устроить просмотр? – спросила Жики, влив в себя очередную рюмочку водки.

– Во вторник вечером, – ответила Анна и взглянула на Антона, ожидая, что последует вопрос. Он и последовал.

– Просмотр? – поднял он брови. – Какой еще просмотр?

– Я хочу пригласить наших друзей, – коротко пояснила Анна, – Я договорилась с осветителями и звукоинженером.

– Я не расслышал, – медленно произнес Антон, переходя на русский язык, – ты хочешь пригласить – кого?..

– Наших друзей, – четко проговорила Анна, виновато улыбнувшись Жики, – не делай вид, что не понял.

Борис с недоумением слушал их разговор. Он тоже ничего не понимал.

– А в чем проблема? – спросил он по-французски. – Если хочет, пусть приглашает. Не целый же спектакль танцевать, а один танец – не вопрос!

Антон продолжал выжидающе смотреть на Анну. Он не знал, что она задумала, но инстинкт подсказывал ему, что все может кончиться большой бедой.

– Мы позже поговорим, и я тебе все объясню, – примирительно сказала Анна.

Жики внимательно следила за ними, переводя взгляд с Антона на Анну, с Анны на Антона. Потом, словно что-то решив для себя, опустила глаза на свои руки и стала вертеть на подагрическом пальце кольцо с трехкаратным бриллиантом. Почему-то Анне показалось, что будь у Жики в руках палка, то кто-нибудь этой палкой всенепременно бы огреб – либо она, либо Антон.

Неловкое молчание затянулось, становясь неприличным. Наконец, Жики нарушила его, потребовав:

– Хочу еще пельменей и водки! И курить! Надеюсь, у вас здесь можно курить?..

9 августа 2010 года, Москва, 38°C

– Анна, прости, – голос Булгакова в трубке был печален, – я не приду смотреть твой танец. Ты же знаешь – я не могу.

– Серж, я знаю, что ты чувствуешь, – после короткой паузы произнесла Анна, – но пожалуйста! Я буду танцевать и в память об Алене. И это не займет много времени. Сам танец длится всего четыре минуты. Пойми, мне чрезвычайно важно, чтобы именно ты его увидел.

– Почему именно я? – удивился Булгаков.

– Потому что твоя душа мечется, как тангера в моем танце, – чуть запнувшись, ответила Анна.

– Не понимаю…

– Тебе и не надо. Просто приди завтра и посмотри. Это отнимет у тебя полчаса.

– Да дело же не во времени, – попытался он объяснить. – Я не могу представить, что увижу этих людей. Ведь это кто-то из них ее убил. Ты сама это осознаешь?

– Разумеется, – откликнулась она.

– Кого еще ты позвала?

– Всех. Всех, кроме Катрин, я не могу ей дозвониться. Я попросила Орлова ее привести.

– И что он сказал?

– Сказал, что приведет, – Анна усмехнулась. – За косы притащит…

– Ну да, – уронил Булгаков. – За косы – это он умеет…

– Не ершись, – примирительно сказала Анна. – Я пригласила всю компанию.

– И этого урода Кортеса? – выдохнул он.

– Он не урод, – голос Анны стал твердым, – он наш друг. И я не хочу ни о ком слышать ничего плохого. Так ты придешь?

– Постараюсь, – через силу пообещал он. – Только ради твоего таланта.

– Спасибо, Серж, – грустно поблагодарила Анна. – Поверь, я знаю, чего тебе это стоит…

Последний звонок был завершен, и Анна вернулась к обычным домашним делам. Стирка, уборка, готовка… Балет балетом, а повседневную рутину никто не отменял. Антон давно предлагал ей нанять помощницу по хозяйству, но Анне претила мысль, что посторонний человек будет ходить по дому, влезая в его укромные уголки. Единственное, на что согласилась Анна, это на мытье окон специальной службой – она боялась высоты, и даже второй этаж внушал ей непреодолимый страх.

Итак, она загрузила в стиральную машину белье и начала резать овощи для салата – однообразные движения позволяли ей предаваться размышлениям. А конкретно – бесконечно удивляться, что ни один из тех, кому она позвонила, чтобы пригласить на прогон, не отказался прийти. Пожалуй, неохотней всех согласился Серж – но все-таки согласился! Значит, она сумела найти для него правильные слова. Анна была довольна собой.

Звонок городского телефона отвлек ее от салата и от мыслей о собственной тактичности. Вытерев руки полотенцем, она схватила трубку.

– Алло?

– Спасибо за приглашение, querida… – услышала она знакомый до обморока голос и присела от неожиданности.

– Ты…

– Я, – голос наслаждался ее растерянностью. – А кого ты ожидала? Полагаю, меня и ожидала, в глубине души. Когда ты нас приглашала – ты ведь осознавала, что один из нас – это я? Я с удовольствием приду на тебя посмотреть. Ты всех пригласила? И Катрин? Очень хочу, чтобы она пришла.

– Всех… – голос Анны сел, и она откашлялась.

– Как приятно, что ты меня боишься, – довольно ухмыльнулся голос. – Это возбуждает. Кстати, ты призналась Антону?

– Мне не в чем ему признаваться, – упрямо сказала она.

– Зачем ты продолжаешь лгать? – укоризненно проговорил голос. – Нехорошо. Тебе надо очистить совесть.

– Я тебя не боюсь, – отчеканила Анна. – Кто бы ты ни был – я тебя не боюсь.

– А ты думаешь, кто я? – голос явно заинтересовался.

– Я не думаю, я уверена, – сказала Анна.

– Ну, скажи, – попросил голос, – Произнеси это вслух…

– Андрей Орлов, – поддалась Анна на провокацию страшного собеседника.

– Интересно, – на том конце возникла пауза, словно голос не знал, как ему реагировать, а потом он спросил: – И как давно ты это поняла?..

До Анны дошло, что она совершила большую ошибку. Кто бы он ни был – нельзя называть его по имени! Ведь именно персонификации он и хочет. По-видимому, это щекочет ему нервы…

– Мне все равно, кто ты! – выкрикнула она.

– Нет, – с чувством откликнулся он, – тебе не все равно. Ты боишься, что я – Кортес, обливаешься холодным потом при мысли, что я – Антон, и всем сердцем надеешься, что я – Орлов. И ты, конечно, сильно бы удивилась, узнав, что я – Рыков.

– Я не хочу больше с тобой разговаривать! – крикнула она в отчаянии.

– Но ты же пригласила меня посмотреть твой божественный танец, – заявил голос с усмешкой. – Значит, ты хочешь меня видеть, и неважно, кто я. Даже если я – Орлов. Ну вот, считай, я тебе признался. Ты довольна?

– Будь ты проклят, – выдохнула она с ненавистью в трубку. – Не смей мне больше звонить. Ты не наш друг.

И грохнула радиотелефон об пол. Ударившись о мрамор, пластмассовая трубка разлетелась на куски.

10 августа 2010 года, Москва, 38°C

Мигель намеренно подъехал к театру со стороны двора, чтобы, огибая здание, иметь время настроиться на нужную волну и выкурить сигарету. Он вышел из машины, с силой захлопнув за собой дверцу, словно желая выместить на ней раздражение. Что за идиотская затея? Кому нужна эта встреча? Все равно, ни к чему хорошему она не приведет – только осложнит и без того накалившиеся отношения и, скорее всего, станет причиной окончательного разрыва.

Безусловно, он мог наотрез отказаться, но слишком много разговоров о нем и Катрин – ему это осточертело. Если б он сделал попытку уклониться – это стало бы причиной дополнительных подозрений, не говоря о том, что и Орлов, и Булгаков могли счесть его отказ за трусость, а в трусости Мигель не мог позволить себя подозревать. Кто угодно – подлец, насильник, убийца – но не трус. Они думают, что он не сможет смотреть им в глаза – и глубоко заблуждаются. А вот посмотреть в глаза Антону ему будет гораздо сложнее.

Эти невеселые мысли Мигель старательно отгонял от себя, шагая через небольшой дворик, когда-то зеленый и уютный, а сейчас – покрытый бурыми листьями с облетевших изнуренных зноем деревьев. Он шел, поддевая шуршащую листву кожаными сланцами, когда кто-то осторожно потянул его за руку. Обернувшись, он с изумлением увидел Анну, бледную и взволнованную. Они не встречались с милонги в «Альгамбре», и он поразился, насколько она изменилась. Светло-серые прозрачные глаза, прежде лучившиеся жизнью, потухли, в уголках рта залегли горькие морщинки, а жесты были робкими и несмелыми. Она отличалась от Анны, которую он знал, но такая – слабая и нерешительная, она ему нравилась еще больше.

– Мне надо поговорить с тобой, – сказала она, – и поговорить срочно.

– Почему именно сейчас? – удивился Мигель. – А впрочем, если хочешь… Вон там, у кустов, лавка, давай присядем.

Однако, когда она опустилась на деревянную скамейку, он продолжал стоять, глядя на нее сверху вниз. Анна глубоко вздохнула, но спорить не стала: так даже лучше – нет необходимости встречаться с ним взглядом. Это всегда было для нее нелегко, а сейчас – практически невыносимо.

– Послушай, – начала она, тщательно подбирая слова, – Антон подозревает тебя…

– В чем? – с видимым равнодушием пожал Мигель плечами. – Если только ты не дала повода?

Анна вспыхнула.

– Ты ничего не понял! – воскликнула она, но тут же понизила голос. – Он подозревает тебя во всех этих убийствах!

Мигель неспешно опустился перед ней на одно колено. И она решилась взглянуть ему прямо в глаза. Но под ее испытующим взором ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице.

– А ты? – спросил он после паузы. – Ты тоже подозреваешь меня?

Анна отчаянно застонала, опустив голову на сомкнутые на коленях руки.

– Я не знаю… – прошептала она. – Я ничего не знаю… Я еще не рассказала тебе…

– Не рассказала – о чем? – его голос был по-прежнему спокоен.

Анна подняла на него глаза, полные страдания и стыда.

– Меня шантажируют, – она еле заставила себя произнести это, – кто-то из них звонит мне и угрожает рассказать Антону о том, что я… – она запнулась.

– А иначе…

– А иначе – что? Что он хочет? – размеренным голосом спросил ее Мигель, поднимаясь с колен и усаживаясь рядом на скамейку. Он, не торопясь, достал из пачки сигарету и закурил.

– Я не знаю, – прошептала она, – он просто требует, чтобы я призналась Антону в том, что…

– Так, может, покончить с этим раз и навсегда? – Мигель осторожно взял ее за руку. – Ты бы выбила почву у него из-под ног, если б ушла ко мне.

– Это невозможно, – сухо ответила Анна, отнимая руку.

– Ну почему же – невозможно? – он удержал ее ладонь. – Ты не хочешь поразмыслить? По какой причине Антон не женился на тебе до сих пор? Если говорит, что любит тебя? Вы вместе столько лет, а он до сих пор не женился на тебе!

– Это я не хочу замуж! – Анне удалось вырвать у Кортеса руку. – Я не готова к семейной жизни. Какая из меня жена – я днюю и ночую в театре, и менять ничего в моей жизни не хочу. Но это не имеет никакого значения. Мы любим друг друга.

Мигель засмеялся, и Анна не услышала в этом смехе издевки – ему было всего лишь забавно.

– Ваша любовь – такой же балаган, как и так называемая любовь Катрин и Орлова, только наизнанку. Тот, кто тебе звонит, прекрасно это понимает.

– А может, это ты? – от страшной мысли Анне стало настолько дурно, что ей показалось: она сейчас сползет со скамейки прямо на почерневшую от жары траву.

– Ты с ума сошла, – его смуглое лицо вспыхнуло. – Зачем мне?

– Чтобы подтолкнуть меня к разрыву с Антоном! – воскликнула она, задыхаясь. – Тогда все сходится!

Мигель усмехнулся снова, но в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

– Не знаю, что там у тебя сходится. А мне не нужна женщина, завоеванная таким подлым образом, – покачал он головой. – Я повторю тебе только то, что говорил тогда. Если б ты любила его…

– А мне нечего добавить, кроме того, что я сказала, – тихо произнесла Анна, но тут он с силой схватил ее за локоть.

– Уходи от него, Анна, уходи, пока не поздно! – его черные глаза сверкали теперь так близко, что ей на мгновение показалось, что он сейчас поцелует ее. Однако через секунду он разжал пальцы и отпустил ее руку. Удивительно, но она почувствовала разочарование. Но Мигель внимательно смотрел в сторону кустов справа от них.

– Кажется, у нас зритель, – сухо произнес он. – Кто там? Ты больше ничего интересного не услышишь. Выходи!

– Выхожу, – услышали они голос, полный сарказма, и перед ними появился Орлов. – Прошу прощения, у меня и в мыслях не было подслушивать…

– Однако подслушивал, – мрачно констатировал Мигель, избегая смотреть на побледневшую Анну. – Ну, иди, можешь доложить Ланскому, что видел нас вместе.

– Ты ведь не сделаешь этого, Андрей? – умоляюще произнесла она.

– А что, по-твоему, я должен сделать? – презрительно ухмыльнулся Орлов. – Я всегда считал тебя идеалом женщины и втайне завидовал Антону. А ты оказалась ничем не лучше Катрин – такая же дрянь!

Мигель поднялся с лавки.

– Я затолкаю тебе эти слова обратно в глотку, подонок! – он схватил Орлова за ворот рубашки.

– А ты признался ей, что трахнул Катрин? – Андрей оттолкнул Мигеля прочь от себя. – Ты ей об этом рассказал?

– О чем он говорит? – повернулась Анна к Мигелю. – Он что, с ума сошел?

– Вовсе нет, – голос Орлова стал серьезным. – Ты сам расскажешь ей, или это сделаю я? А, может, показать ей разорванное тобой платье? Что ты предпочитаешь?

– Я предпочитаю набить тебе морду, и сделаю это прямо сейчас, – рванулся к нему испанец.

Орлов отступил на несколько шагов.

– Ну, ну! Какие мы неистовые! – он перевел взгляд на Анну. Ее бледное лицо исказилось отвращением. – А тебе это неприятно?

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – О чем он говорит, Мигель?

– Он говорит о своих идиотских подозрениях! Он совсем на ней свихнулся, и ему кажется, что все на свете только и мечтают о том, как бы переспать с его бабой, – грубо выпалил тот. – Да, я порвал ее платье – не более того. Мне хотелось ее проучить.

– Проучить? – в шоке спросила Анна. – За что?

– За тот отвратительный фарс, в который, по ее милости, мы все оказались втянутыми. За унижение, которое я испытал, оправдываясь перед милицией. За то подлое равнодушие, с которым она отнеслась ко всему, что заварилось по ее вине, – злобно проговорил Мигель. В его словах сквозила такая неприкрытая ненависть, что Анна испугалась.

– За что ты ее так ненавидишь? – спросила она в страхе. – Так быть может, Антон и прав насчет тебя?..

Орлов повернулся к ней, и в его глазах Анна прочла вопрос. Она бы и хотела заставить себя замолчать, но услышанное оказалось для нее слишком чувствительным ударом. И совершенно неожиданно чувствительным, надо заметить.

– Ты же сам предложил Катрин приударить за ней?! – она требовательно смотрела на Мигеля, и тот понял: ему надо что-то сказать и попытаться оправдаться сейчас. Потом будет слишком поздно.

– Одно дело проучить этого мерзавца, – он кивнул в сторону Орлова, с все возрастающим интересом слушающего его, – а другое дело – насиловать и убивать женщин. Это не по моей части. А вот у тебя есть опыт, не так ли? – ухмыльнулся он в лицо приятелю.

– Мигель, мне бы и в голову не пришло подозревать тебя, – растерянно произнесла Анна. – Боже мой… боже мой…

– Я бы с удовольствием вас еще послушал, – нагло заявил Орлов, – но нам пора. Вот сейчас ты нам станцуешь!

– Что ты решил? – Анна затравленно него посмотрела. – Ты скажешь Антону?

– Он и так узнает, – ответил Орлов брезгливо. – Ты сама ему все расскажешь. А ты, – полоснул он Мигеля испепеляющим взглядом, – больше не попадайся мне на дороге. И попробуй, сунься еще к Катрин – убью, слышал, Ми-гу-эль?

– отчеканил он, с издевкой коверкая его имя.

– Мое имя – Мигель, – с ненавистью прошипел испанец, а в уголках его рта появилась пена. – Мигель. Ты мне за все заплатишь, клянусь кровью Христовой!..

Орлов пожал плечами, повернулся и пошел к театру, оставив Мигеля и Анну стоять посреди двора. В другой ситуации Анна бы повернулась и ушла, отменив прогон – пошло оно все к чертям! Но там ее ждала Жики – и она не могла. Как равно не могла и сорвать эту встречу – неловкую и наивную попытку соединить руки тех, кто готов покончить с многолетней дружбой, и один из которых – кровавый монстр под маской интеллигентности и чести?

…Олег тоже не особо торопился. Ему о многом хотелось подумать. Исходя из фактов, под основное подозрение попадали двое – Мигель и Орлов. Оба они – необузданные в желаниях и абсолютно беспринципные – идеально подходили на роль маньяка-убийцы, а учитывая то, что оба неравнодушны к Катрин, выводы напрашивались сами собой.

Следовало решить – провоцировать ли их на какой-нибудь новый шаг или, не вороша осиное гнездо, подождать, пока один из них сам себя не выдаст. И в этом, он рассчитывал, ему должны помочь они – собственными руками…

В фойе Олег встретил Антона, спокойного и серьезного. Рядом с ним стояла высокая худая дама преклонных лет, благоухавшая немыслимым ароматом и державшая в руке, чуть на отлете, серебряный мундштук. После того, как Антон представил ей Олега, ему пришлось приложиться к ее ручке. Педагог– репетитор – ну надо же! Оказывается и у таких прим, как Анна Королева, бывают репетиторы. Дама говорила по-французски практически без акцента.

– Все собрались, – сказал Антон и взял даму под руку, – нам пора.

И они прошли в зал.

Действительно, все были в сборе. Булгаков, бледный, мрачный, небритый и какой-то взъерошенный, сидел в кресле с совершенно отсутствующим видом, ни с кем не общаясь. Мигель стоял в проходе, словно решая, где ему приземлиться, но явно выбирая место подальше от Орлова, который расположился в первом ряду и вытянул ноги в проход. Ланской и старая дама устроились ближе к амфитеатру. Так и получилось, что все они оказались словно отброшены друг от друга центробежной силой.

– А где Катрин? – громко спросил Олег. – Почему ее нет?

– Зачем она тебе? – повернулся к нему Орлов. – Давно не виделись?

Орлов нарывался на скандал, а Олегу скандалить не хотелось. Он пришел смотреть балет.

– Извини, что спросил. Не думал, что для тебя это проблема.

– Не для меня, – рявкнул Орлов. – Для нее. Всем интересно, где Катрин. Буквально всем. А ее нигде нет.

Булгаков поднял голову.

– Что значит – нигде нет? И куда она делась?

– Сбежала, – зло усмехнувшись, заявил Орлов, – уехала туда, где ни один из вас ее не достанет.

– Да ты в своем уме? – уставился на него Рыков. – Она куда-то уехала – одна?

– Правильно сделала, – подал голос Мигель. Он уселся в дальнем углу амфитеатра, и его совсем не было видно.

– Действительно, правильно сделала, – согласился Ланской, – подальше от всех нас – целее будет.

Он повернулся к Орлову:

– Это ты ее спрятал, Андрюха?

Орлов скривился и ничего не ответил. А Мигель помрачнел еще больше.

– Ты поступил разумно, – Антон говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Это, пожалуй, первый разумный поступок с твоей стороны за последнее время.

– Qu'est-ce qu'il y a? [43] – забеспокоилась Жики. – Pour quoi ils parlent hautement? [44]

– Notre copine a disparu[45], – ответил Ланской спокойно. – Ce n'est pas grave[46]…

– Ничего страшного? – вызверился Орлов. – Ничего страшного?

– Заткнись! – цыкнул на него Рыков. – Я б на ее месте давно бы от тебя сбежал. Лет десять назад.

– Puis-je vous aider? [47] – поинтересовалась Жики. – J'ai des liaisons dans l'Interpol. [48]

– Merci, – ответил Ланской, пожимая с благодарностью ей руку. – Je pense jusqu'à cela ne parviendra pas[49].

Тут свет в зале начал меркнуть, и вскоре стало совсем темно и тихо. Через пару мгновений на сцене появилось кровавое пятно света, вырвавшее из темноты застывшую пару. Он – в белой измятой сорочке и затянутый в черные брюки, она – в сером струящемся платье, покрытая алой шалью, готовой соскользнуть с узких плеч и – на пуантах.

Зазвучала музыка, и пара, пропустив несколько тактов, перестала быть парой, слившись в единое тело. Спустя несколько па шаль действительно стекла на сцену, словно вода, тангера, зацепив ее носком пуанта, подбросила в воздух, и та взметнулась, подобно языку пламени…

Скрипка, аккордеон, фортепьяно с немного дребезжащим звуком. Лоскутами черного бархата цеплялась рваная, с неустойчивым ритмом мелодия за нервы, рассказывая историю любви и противостояния друг другу, в конце которого – смерть для одного из любовников, а скорее – для обоих. В конце всего – смерть, а в любви она становится естественным итогом – особенно в такой любви, какую танцует эта пара с мятущейся душой – итогом стремительным, необратимым. У такой любви нет конца и после смерти. Это танго Пьяццоллы – проклятое танго. Говорят, тангере, станцевавшей его, больше нечего танцевать, и поэтому она неизбежно гибнет…

С последним аккордом тангера опустилась у ног партнера в фантастическом шпагате, изогнувшись вдоль его вытянутой почти параллельно паркету ноги, а руки ее упали и закрыли светловолосую голову, прижатую к его колену. И вновь воцарилась тьма.

12 августа 2010 года, Москва, 39°C

Прошло два дня. Ланской был склонен считать день прогона финалом отношений, когда-то казавшихся столь прочными. Когда его друзья расходились из театра, каждый едва слово сказал остальным на прощание, а как исчез Мигель – никто и не заметил.

Ланской был вынужден признать, что день прогона стал, видимо, последним, когда его друзья собирались вместе. Все, конец многолетней дружбе. Да и дружба ли это была? Если люди, которых он считал друзьями, на прощание лишь холодно пожали ему руку и удалились, не сказав ни слова? А Мигель и вовсе исчез по-английски.

Антон чувствовал себя опустошенным и оскорбленным – никто не остался, чтобы высказать восхищение Анне. После того, как померк свет в финале, многозначительная тишина оглушила всех. И когда в зале зажглись тусклые фонари под авансценой, все встали и по одному вышли, не дожидаясь возвращения Анны. В фойе Антон оказался единственным, которому пожал руку каждый, игнорируя остальных. Это выглядело настолько демонстративно, что от гнева он прощался со всеми сквозь зубы.

Когда Анна все же появилась в фойе вместе с Борей, ее ждали лишь Антон и озадаченная Жики. Анна ничего не сказала, а только печально вздохнула – ей все было ясно. И Антон осознал – это конец многолетней дружбы. Поэтому он крайне удивился, когда Рыков позвонил ему на работу. Олег предложил ему встретиться, и голос его звучал жестко.

– Приезжай, – устало согласился Антон. – Я буду рад тебя видеть, хотя и не представляю, что мы можем…

– Именно это мы с тобой и обсудим, – ответил Олег. – Без свидетелей. Мы должны что-то сделать. Это вопрос нашего достоинства.

– Что ты имеешь в виду? – проговорил Антон, закрывая глаза.

– Антон, проснись, – отчеканил Олег, – наша встреча во вторник весьма показательна. Из близких друзей мы превратились в людей, которые не доверяют никому вообще и друг другу в частности. Скажешь – нет?

Антон понимал, что Рыков прав, но признать это – означало признать собственное бессилие перед лицом смертельной опасности.

– Не забывай и о том, что убийца методично уничтожает женщин, которые когда-либо имели хоть какое-то отношение к нашей компании, – добавил Олег. – И, кроме Катрин, осталась еще и Анна. О ней ты подумал?

Антон похолодел. Такая мысль даже в голову ему не приходила. Анна? Да при чем тут Анна?

– При чем тут Анна? – хриплым голосом произнес он в телефонную трубку.

– Это только предположение, – смягчил тон Олег, – но мне кажется, что с ней не все в порядке. Ты понял, что она танцевала? Она танцевала смерть. Так не танцуют, когда на душе мир и покой.

Антон и сам это знал. Но одно дело знать самому, а совсем иное – когда тебе это озвучивает кто-то другой, пусть и близкий друг.

– С ней все в порядке, – каменным голосом ответил он. – Тебе померещилось.

– Возможно, – легко согласился Рыков. – Но все же мой тебе совет – нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока наши бестолковые менты оторвут задницы от стульев и предпримут хоть что-нибудь. Мы должны сами защитить наших женщин. И у меня есть девушка, которая мне дорога. Я за нее волнуюсь.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Антон. – Завтра я освобожусь рано, в пять. Приезжай к шести к нам. Анна будет рада.

Сергей делал записи в карты – он терпеть не мог этим заниматься, но переложить эту неприятную обязанность, к сожалению, не на кого – сезон отпусков, и ни одного интерна. Еще несколько недель назад Алена сидела бы напротив и, притворяясь, что дремлет, следила бы за ним из-под длинных рыжих ресниц. Так всегда происходило к концу дежурства. Он старался все делать тихо, будучи уверенным, что она спит, пока однажды не поймал на себе ее полный нежности взгляд. Булгаков ясно вспомнил, как девушка стала пунцовой от смущения. Картинка была такой четкой и – невыносимой. От нахлынувшей тоски ему резко захотелось спать, и он уронил голову на руки.

Во сне ему явилась Катрин на старой даче под Москвой, замерзшая, юная и веселая. Алена улыбалась ему, полная любви и нежности. Танцевала Анна – великолепная, как никогда, закутанная в алую шаль с длинными кистями, ступающая пуантами по чему-то страшному, черному, липкому, растекшемуся по сцене… В его сне звучало танго, забирающее души, и его, Булгакова, душу оно терзало тоже. Он ощутил в груди бездонную пустоту и понял, что его сердце не бьется, а может, это и не его сердце вовсе… Кто-то позвал его по имени, и он снова ощутил биение в груди. Он открыл глаза.

Над ним стояла завотделением и трясла его за плечо:

– Сергей, проснись!

– Галина Васильевна… – пробормотал он. – Что случилось?

– Что случилось? – возмущенно воскликнула она. – Это я от тебя хотела бы услышать. Где Катя? Куда ты дел мою дочь?..

– О чем вы, Галина Васильевна? – медленно произнес Булгаков.

– Не прикидывайся, – она толкнула его в грудь с такой силой, что он качнулся на стуле. – Уверена, твоих рук дело.

– Да с чего вы взяли? – помрачнел Сергей. – Мне не до Катрин, честно говоря… У меня жену убили.

Галина Васильевна заплакала, отчаянно и безнадежно.

– Сережа, я знаю, это ты. Она больше никому не верила. Только тебе. Никому больше… Пожалуйста, скажи мне, что с ней все в порядке.

Булгаков смутился. Он не переносил женских слез, а вид плачущей матери Катрин расстроил его до глубины души.

– Но я действительно… – начал он, но она угрожающе перебила его.

– Или ты мне сию секунду говоришь, что с моей девочкой, или… – она остановилась. Чем, собственно говоря, она может его напугать? Да ничем. Смешно, ей-богу. Но лицо Булгакова изменилось – он словно принял решение.

– С ней все в порядке, клянусь вам, – чуть слышно сказал он, не в силах терпеть более ее слез. – Катрин в безопасном месте, где ее никто не найдет.

– Я знала! – торжествующе воскликнула Астахова. – Я знала, это ты! Где она?

– Не скажу, – упрямо наклонил голову Булгаков. – Не настаивайте.

– Да ты что, Булгаков, белены объелся? – ее голос опять задрожал. – Я ее мать! Я должна знать!

– Нет. Что знает один – то знает один, что знают двое – знают все.

– Как я могу предать собственную дочь? Да чтобы я подвергла ее опасности?

– А если этот урод вкатит вам дозу тримеперидина[50]? Вы и тогда будете хранить ваши секреты? – Булгаков разозлился. Черт его дернул признаться – теперь начинается мелодрама. Но последний довод подействовал на Галину Васильевну отрезвляюще.

– Как все это страшно, – через мгновение прошептала она. – А на Петровке знают, где она?

– Да, – нехотя произнес Булгаков, – ее передали под наблюдение местной милиции. Там за ней присматривают.

– Ты хочешь сказать, что ее нет в Москве? – испугалась Галина Васильевна. – Твоя идея? – спросила она.

Булгаков снова кивнул, твердо решив не вдаваться в подробности. Зачем ей знать, чего стоило ему заставить Катрин уехать из Москвы, на следующий день после ужасной гибели Алены. Сергей купил Катрин билет на «Сапсан» и увез ее на Ленинградский вокзал почти силой, покидав в небольшой чемодан те вещи, которые попались ему под руку в ее бездонном шкафу. Она стояла на перроне, орала на Булгакова, вырывая этот чемодан у него из рук и не стесняясь проводника. Наконец ему это осточертело. Он схватил ее за плечи и встряхнул так, что у нее клацнули зубы. Потрясенная, Катрин замолчала – в первый раз с того момента, как Булгаков стал укладывать ее багаж. Он с силой прижал ее голову к себе.

– Вчера ночью он убил Алену, – негромко проговорил он, так, что услышала только она, – и твое имя опять написали кровью на стене.

– Боже мой… – ахнула Катрин. – Твою Алену? Не может быть…

– Это так, – с болью прошептал Сергей – Сначала выманил меня из дома, а потом ее зарезал.

Катрин оцепенела. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя.

– Сереженька, – она взяла его за руку, – прости меня. Я не знала. Почему Глинский нам не сказал? Он вчера приезжал ко мне.

– Он сообщил Орлову. А тебя они, наверно, пожалели…

Сергей видел – Катрин изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. Ей это плохо удавалось. Ее глаза постепенно наливались отчаянием, словно сосуд – водой. Вот – предательская слеза уже потекла по ее щеке. – И ты еще в состоянии думать обо мне, – она обняла Сергея и прижалась головой к его груди – Ты – мой дар Божий. Я сейчас это поняла.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я всегда тебя любил. Ты это знаешь.

– Знаю, – откликнулась Катрин. – А как же Алена? – спросила она тихо.

– И ее я тоже любил. По-другому. Она была хорошая. Очень добрая.

– А я всегда была такой стервой по отношению к тебе, – Катрин снова уткнулась лицом в его могучую грудь. Как же она близко к нему – и как досягаема! Но это гнусно по отношению к мертвой Алене. Не сейчас. Потом. Если Бог даст…

13 августа 2010 года, Москва, 40°C

– Ты напрасно это сделала… – гудел страшный голос в телефонной трубке. Звонивший уже говорил в полный голос, не таясь, и от страха у Анны подгибались колени. – Напрасно рассказала обо мне Мигелю. Надеялась, он поможет тебе? Тебе никто не поможет. Подружка твоя сбежала. Бросила тебя мне на съедение.

– Что ты… вы… ты… хочешь сказать? – прошептала Анна.

– Я хочу сказать, querida, – пояснил ее ужасный собеседник, – что единственная, кто мне нужен – это Катрин. А остальных я всего-навсего приношу в жертву.

– Так это… – до Анны медленно доходил смысл сказанного. – Так это ты – убил?..

– А ты только сейчас это поняла? – он неподдельно удивился. – Поразительно. Конечно, это я убил всех троих. Но прежде, чем убить, я их… Рассказать, что я с ними делал?

– Нет, – срывающимся голосом произнесла Анна, – не нужно… пожалуйста…

– Неужели не интересно? Напрасно… – Он явно наслаждался ее страхом. – Это тебя касается вплотную. Следующая – ты.

У Анны не хватало сил даже пошевелить языком.

– Не рада? У меня есть для тебя нечто особенное… Потому что ты сама – особенная.

– Кто ты? – наконец выдавила она. – Ты ведь один из нас. Зачем тебе все это? Мы ведь друзья. Были друзьями… Не понимаю.

Голос на том конце, казалось, взял паузу, раздумывая, зачем, действительно, ему все это нужно. Когда он снова зазвучал, в нем в первый раз проскользнуло что-то человеческое.

– Меня никто не понимает. Да это, в общем, и ни к чему. Прошло время, когда взаимопонимание что-то значило для меня.

– Неужели тебе не жалко тех девочек? – спросила Анна. В глубине души она надеялась, что голос выдаст себя чем-нибудь, и она сможет понять, кто это. В какие-то моменты ей казалось, что она явственно слышит язвительные и нервные интонации Орлова, потом она уловила короткий характерный смешок Мигеля, и вдруг – с ужасом различила настолько до боли знакомое покашливание, что пальцы, вцепившиеся в трубку, свело судорогой…

– Жалость? – холодно спросил ее собеседник. – Смешно. Чего ради мне их жалеть? Кому они нужны? Одна шлюха, другая – бездельница, а третья…

– А третья была женой твоего друга, – произнесла Анна, – и ребенка ждала.

– Да.

– Что – да? – несмотря на страх, пульсировавший в ее висках разрывающей болью, Анна удивилась.

– Этой жертвы можно было избежать, – несколько отстраненно ответил он, – если бы… – он замолк.

– Если бы – что?

– Если бы я мог его простить.

– Простить – кого? – с недоумением воскликнула она. – Сержа? Что он тебе сделал?

Ее собеседник сначала молчал, а потом словно очнулся:

– Ты все равно не поймешь.

– А ты попробуй объяснить, – неожиданно смело для себя предложила Анна и тот произнес с очевидной угрозой:

– Он оскорбил меня и заплатит за это…

– Оскорбил? Тебя оскорбил Серж? Каким образом?

Ее страшный собеседник хмыкнул:

– Да при чем тут Серж… Ничего ты не понимаешь. Когда я познакомился с тобой, я думал… Впрочем, неважно.

– Кто ты? – как завороженная, спросила она. И напрасно.

– Скоро узнаешь, – прозвучал глухой ответ, а потом он добавил: – Расскажи все Антону, а то будет поздно.

И Анна услышала гудки отбоя.

– Все, – Анна опустилась в кресло. – Я больше не могу. Наверно, действительно, лучше рассказать Антону и покончить со всем разом. Пусть будет так, чем жить в вечном страхе.

Может ей давно следовало поставить точку? Почему она медлит? Антон… Ей жаль… Жаль их отношений, казавшихся ей столь прочными. Если б не ее неосторожный поступок в ту трагическую ночь. Зачем она это сделала? Ведь сама загнала себя в угол. Ее душевный покой оказался нарушенным. Она не сумела изгнать того человека из памяти – он действительно оказался неистов в любви, она так и не смогла забыть его худое горячее тело. При одном воспоминании о нем Анна чувствовала такое сильное возбуждение, что у нее перехватывало дыхание, и сохли губы.

Она вспомнила, как Антон назвал ее своей половинкой. Нет… К сожалению, она не его половинка… и не четвертинка… Она предательница и неверная жена. Но что делать, если она разлюбила его. Разлюбила? Неужели разлюбила? Какое безнадежное слово. Оно похоже на разомкнутое звено цепи – или сломанный карабин страховочного троса. Сейчас этот трос готов оборваться, и она полетит в пропасть. Вся ее жизнь балансирует на краю этой пропасти – ради чего? И не только ее жизнь, но и жизнь человека, который ей дорог. Осталось только отпустить руки – и вперед, в неизвестность, во тьму, где затаилось, ожидая ее, безжалостное чудовище. Как страшно!.. Стоило ли оно того?

Ночь с 12 на 13 июня 2010 года, Москва 24°C

Антон давно спал, повернувшись на бок, а Анна маялась подле него, вспоминая слова, сказанные ей тем, другим: «Ты хочешь меня, я знаю, ты хочешь меня…». Что же он такое, если она теряет рассудок от одного его прикосновения? Почему так предательски подгибаются колени, когда тот, другой, дотрагивается до ее руки, говорит с ней – да просто смотрит на нее черными глазами? Ни один человек никогда не значил для нее так много, как Антон. Но что тогда не дает ей заснуть этой летней ночью?

«Я только гляну издалека, как он спит, – пришло ей в голову. – Приоткрою дверь, посмотрю и уйду…» С этой бредовой мыслью она спустила ноги на ковер и потянула на себя тяжелый бархатный халат. Она закуталась в него и, словно защищенная панцирем, относительно успокоилась.

Она ступала неслышно. Дверь в кабинет – сразу налево от их с Антоном спальни. Анна явственно услышала голоса, доносящиеся с кухни. Там горел свет, и двигались какие-то тени. Кому не спится? Может, стоит вернуться в спальню? Трусиха – чего она боится? Она же ничего плохого не делает?! И Анна решительно потянула на себя тяжелую дверь. В кабинете было светло от лунного света, проникающего между раздвинутыми портьерами. Она скользнула к разложенному посреди кабинета креслу. Белый луч как раз касался его смуглого лба, оттеняя черноту бровей. Хищное лицо, умиротворенное сном, казалось очень красивым. Анна с минуту разглядывала его, а потом попятилась обратно. Зачем она здесь? Что ей здесь делать? Сумасшедшая! Открываемая ею дверь слегка скрипнула, и она испуганно замерла. Не дай Бог, кто-нибудь увидит ее, выходящую из кабинета! Это будет катастрофа…

Внезапно крепкие руки обхватили ее талию и оттащили от двери. Она испуганно вскрикнула «Ах!», но горячая ладонь зажала ей рот. Потом ладонь сменили столь же обжигающие губы. Она попыталась отстраниться, но Мигель держал ее крепко, а его жадный рот не давал ей перевести дыхание.

«Ты с ума сошел» – удалось ей прошептать, но он не слушал. Ее изящное тело было освобождено от тяжелого халата, и вот она уже стоит обнаженная перед ним, и ее обливают предательские лунные волны, гонимые колеблющимися от ветра занавесями.

– Что ты делаешь? – прошептала она снова. – Этого нельзя делать…

– А зачем ты пришла сюда, querida? – от одного звука его голоса Анну бросило в жар, и она, потеряв остатки разума, обвила руками его шею. Ни одной мысли не осталось в голове – ее кружил ураган, и мир вокруг окрасился в багрово-красные тона – нечто, неизведанное ею до сих пор…

Когда наконец их объятия ослабли, она долго не могла прийти в себя. И только гнетущий страх, что Антон может проснуться и не найти ее рядом, заставил Анну подняться. Мигель попытался удержать ее, протянув нетерпеливую руку.

– Куда собралась? – спросил он.

– Как куда? – растерялась она. – К себе.

– И как ты представляешь нашу дальнейшую жизнь?

– Дальнейшую жизнь? – Анна старалась не смотреть на него. Ей казалось, что если она сейчас взглянет ему в глаза, то уже не сможет встать и уйти.

– Ты должна бросить Антона. Я хочу, чтоб ты была со мной. Слышишь? Иди ко мне…

– Я ничего тебе не должна, – надменно произнесла Анна. Она все же встала с постели и подошла к письменному столу. Нажала на выключатель зеленой лампы на мраморном постаменте. По кабинету разлился приглушенный свет, пожирая магию и колдовство… От неожиданности ослепленный Мигель прикрыл глаза ладонью. Тем временем она подняла с ковра халат и закуталась в него.

– Я ничего тебе не должна, – повторила Анна чуть мягче. Не стоило обострять ситуацию, чреватую непредсказуемыми последствиями.

Голос Мигеля наполнился сарказмом и горечью:

– Ну разумеется… разве ты уйдешь от благополучного Ланского с его деньгами!

– Ты говоришь ерунду, – Анна испугалась. – Во-первых, не прибедняйся, а во-вторых, я никогда не оставлю Антона по той простой причине, что люблю его. И я устала повторять тебе это.

– Ты лжешь! Если б ты любила его, то никогда бы не пришла ко мне.

– Я пришла к тебе, чтобы понять себя, – тихо ответила Анна. – Ты вызываешь во мне острое желание, и секс с тобой – это нечто совсем другое, нежели с Антоном.

Лицо Мигеля окаменело.

– Так, – на его высоких скулах перекатывались желваки. – Значит, я для тебя – контрольный экземпляр для тестовой случки? Тебе любопытно? Проверяешь теорию на практике?..

Боже, что он несет?! Она подошла и опустилась рядом с ним. Ей не нужен такой враг, как Мигель. Ни в коем случае!

– Что за глупости, – пожала плечами Анна. – Прошу – прекратим эту бесполезную ссору. Мне было хорошо с тобой. Но сейчас я должна идти…

Его молчание показалось ей равнодушным и тяжелым – серым булыжником, которым ее словно придавило к постели, на которую она присела.

– Попытайся успокоиться и понять, – Анна старалась смягчить слова и ласково погладила его по лицу. Ее ладонь уколола жесткая щетина.

– Скажи мне только одно, – его голос все же потеплел. – Ты еще придешь ко мне?

– Я не хочу тебя обманывать, – Анна поднялась и поплотнее закуталась в халат. – Я не знаю…

– А ты не боишься, что я обо всем расскажу Антону? – нехорошо усмехнулся Мигель.

Анна смерила его долгим взглядом и, не ответив, вышла. В доме царило безмолвие. Казалось, все спали…

Анна очнулась от воспоминаний. Лицо ее пылало, словно она вылезла из постели Мигеля только что. Неудивительно, что он так сухо разговаривал с ней тогда, в сквере – конечно, он обижен. Кто б не обиделся на его месте? Повинуясь мгновенному порыву, она набрала его номер – может быть, это принесет ей покой, избавление от томительного страха? Мигель сразу ответил, словно ждал ее звонка. По его ровному тону Анна не могла определить, рад ли он ее слышать, или ему безразлично.

– Он опять звонил, – прошептала она.

– И что? – ответил он вопросом. – Ты все еще думаешь, что это я?

– Н-нет, – чуть запнувшись, произнесла Анна, – я бы не стала тебе звонить, если б считала, что это ты.

– Но ты позвонила, – в его голосе проскользнуло хоть что-то, похожее на эмоцию, – значит ли это, что ты передумала?

– Я не знаю… – с мукой в голосе произнесла Анна. – Я не представляю, что сказать Антону…

– Не могу поверить… Ты решилась уйти от него?..

И вот сомнения, терзавшие ее, внезапно стали таять, а невозможное решение, облеченное Мигелем в слова, нежданно придало ей некое подобие уверенности. Анна вздохнула. Он услышал ее вздох.

– Я сейчас приеду, – не терпящим возражений тоном сказал он. – Помогу тебе собрать вещи и увезу их. А ты сможешь остаться, чтобы поговорить с ним. Или, если хочешь, давай вместе с ним поговорим. Так, наверно, будет честнее.

– Это слишком быстро, – растерялась она, – я не могу так. Мне нужно время. И потом – я не говорила, что ухожу именно к тебе…

– Главное то, что ты уходишь от него, а уйдешь ты только ко мне, – отрезал он. – Разве я не прав? Или есть еще кто-то, к кому ты хочешь уйти?

Прав ли он?.. Но Анна промолчала, и он не настаивал. Действительно – если она решила оставить Антона – такого положительного и надежного – значит, он, Мигель Кортес де Сильва, именно тот, кто ей нужен – уверенный в себе, принимающий решения – трудные решения. И даже если она сейчас уедет к себе на Чистые пруды – ее отношениям с Антоном конец. И он этот конец максимально приблизит. Не допускающим возражений голосом Мигель сказал:

– Не стоит тянуть. Этим ты только усугубляешь положение. Несправедливо продолжать обманывать Ланского, да и тому мерзавцу ты даешь лишнее время. Я скоро приеду…

Он отключился так быстро, что Анна не успела возразить. Она растерянно посмотрела на мобильник, в котором только что слышала его голос. Если так, то надо подготовиться к его приезду… Не хватало только, чтобы Мигель сам собирал ее вещи!

Тут она замерла, охваченная острой тревогой. Все это время ей и в голову не приходило, что страшный голос может принадлежать и Антону. Она даже присела на краешек кресла, так как от этой мысли у нее подкосились ноги. Она спала, когда была убита Полина, но если Антон с самого начала знал, что она ходила ночью к Мигелю? И все происходящее сейчас – это его жестокая месть за ее, Анны, измену? Она подтвердила его алиби на убийство Вешняковой. Но она спала мертвым сном после двух таблеток сомнола. Она развлекала Жики и пыталась отвлечься сама на милонге в ту ночь, когда погибла жена Сержа… Анна похолодела. Тогда тем более ей надо бежать из этого дома – пока не настал ее черед. А что он там плел про Катрин?!

Анна решительно отодвинула дверь гардеробной, с сожалением оглядывая ее содержимое. Кое-что ей придется оставить – подарки, купленные Антоном. Она с болью вспомнила, с каким воодушевлением он выбирал ей шубу – великолепный баргузинский соболь – на день ее рождения год назад. При своих гонорарах она и сама могла себе позволить такую дорогую вещь. Но Анна, женщина бережливая, никогда бы не ухнула астрономическую сумму на, строго говоря, одежду. Ее, девочку из небогатой семьи, приучили тратить деньги разумно – особенно, когда они достаются таким каторжным трудом. Но в этом было что-то невозможно романтичное – ее возлюбленный покупает ей соболью шубу! Как в сказке!

Погладила темный мех с сединой, мягкий и нежный. Длинное, до пят, манто с огромным капюшоном, легкое, как шелковый палантин – не единственная роскошная вещь, подаренная ей Антоном. Пару бриллиантовых серег она получила от него по случаю годовщины их знакомства, два кольца – одно с бриллиантами, другое с жемчугом и опалами были куплены им у Cartier во время их путешествий… И многое другое – костюм от Chanel, дорогая итальянская обувь… Но ничего ей не жаль оставлять так, как эту шубку. Она медленно закрутила волосы в узел и вдела в уши серьги – они сверкали невообразимо… Унизала пальцы кольцами… Застегнула на высокой шее жемчужное ожерелье – единственное из драгоценностей, что она могла забрать с собой. Накинула шубку на плечи… Повертелась перед зеркалом. Она же женщина, в конце концов…

От этого занятия, приятного и грустного одновременно, ее оторвал звонок домофона. Это Мигель, а она совершенно не готова! Ничего так и не собрала. Шубка соскользнула с ее плеч и мягко упала на пол…

Мигель позвонил в дверь один раз, другой, третий. Анна не открывала. Он нажал на кнопку и не отпускал ее почти минуту. Никакого ответа. Бесполезно. Она не откроет. Она передумала. Отойдя от двери, он сел на ступеньку лестницы. Не торопясь, достал пачку «Gauloises» и вытряс сигарету. Все так же неспешно закурил, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Зачем он здесь сидит? С минуты на минуту вернется Антон, и придется объяснять свое присутствие. Глупо так подставляться. Как он допустил, чтобы все стало настолько необратимым? Четыре года назад, когда он впервые ее увидел – ему нужно было отговорить Антона от связи с ней – и тогда и он сам не оказался бы в таком неприятном положении: сначала столь мучительно двусмысленном, а теперь просто оскорбительном? Как он все это допустил, он, который всегда был таким осторожным и осмотрительным?

Сентябрь 2006 года, Москва

– У тебя какие планы на вечер? – Антон позвонил во второй половине дня, когда Мигель, изнывая от безделья, слонялся по квартире, не зная куда себя деть. Он только что вернулся из Саламанки, где провел два изнурительных месяца, работая для компании по закупке вина.

– Никаких, – ответил Мигель, – может, приедешь, я тут элитного «Del Toro» привез, раздавим пару бутылок?

– Вино – потом, – хмыкнул Антон, – давай, подъезжай к шести часам в центр.

– Зачем? – поинтересовался Мигель, больше для порядка, но ответа вразумительного не получил, а только уклончивые отговорки и название улицы, куда ему надлежало приехать. И он явился туда. Но когда понял, какое развлечение ему предлагает Ланской, то скис.

– Балет? – заныл он. – Слушай, амиго, серьезно – не люблю я балет. Чего в нем хорошего? Брось! Поехали, винца выпьем!

Ланской отрицательно покачал головой. Тут только до Мигеля дошло, что в руках у друга – цветы, да не просто цветы, а целое состояние, выраженное в невероятном, неприличном количестве роз бледно-лилового цвета. Мигель и не видел никогда таких – вероятно, какая-то голландская редкость.

– Это что? – спросил он насмешливо, кивая на цветы. Антон смутился.

– Тут такое дело… Я познакомился с балериной. Ее зовут Анна Королева…

– С кем? – воскликнул Мигель. – Я не ослышался? С Анной Королевой?

Антон неприятно удивился.

– А ты что, ее знаешь?

Мигель хлопнул себя по коленям и расхохотался.

– Ну, амиго, ты даешь! Что значит – знаю – не знаю… О ней много пишут и говорят, она – звезда…

– Звезда?.. – Антон растерялся. – В каком смысле? Я знаю, что она солистка в этом театре – он кивнул в сторону входа, куда стекалась нарядная, изысканная публика. – Но звезда? Ты о чем?

– О том, амиго, о том, – Мигель подтолкнул Антона к афише на круглой тумбе. Афиша гласила:

Л. Минкус

Дон Кихот

Хореография М. Петипа

В партии Китри – з.а. России Анна Королева, лауреат международных конкурсов артистов балета, Гран При Бенуа де ла Данс[51]

В партии Базиля – з.а. России Борис Левицкий, лауреат международных конкурсов артистов балета, лауреат Бенуа де ла Данс

– Можно и не быть балетоманом, – произнес Мигель, – но кто такая Анна Королева, амиго, стыдно не знать…

Антон с досадой покосился на него. Мигель вздохнул.

– Правда не знал?

– Нет. Она пригласила меня, сказала, оставит билеты в директорскую ложу. В кассе на меня, действительно, посмотрели с подозрительным интересом. Теперь я понимаю…

– А ты и впрямь на нее запал? – усмехнулся Мигель. – Да-а, я тебе не завидую. Богема, знаешь ли, особая порода людей, к ним трудно привыкнуть…

– Она не похожа на богему, – покачал головой Антон, – она ни на кого не похожа…

– Да, амиго, гляжу я, дело плохо… – Мигель безнадежно вздохнул. – Ну что ж, пошли, посмотрим на твою приму. После спектакля ужинать ее поведешь?

– Ужинать? Не знаю, не думал, – Антон растерялся. – И правда, что потом? Куда бы ее пригласить, как ты думаешь?..

Она оказалась необычной Китри – гладко причесанные светлые волосы ослепляли экзотическим диссонансом с традиционным красным цветком и юбкой с оборками. Мигель, словно зачарованный, смотрел на ее искрометный танец, а когда Анна исполняла короткую вариацию в первом акте, он задержал дыхание и выдохнул, только когда она застыла на пальцах, вытянувшись вверх, как свечка. Он не мог оторвать от нее глаз, как невозможно оторвать взгляд от костра или от огня в камине…

Мигель искоса взглянул на Антона и увидел на его лице такое выражение умиления и нежности, что стало ясно – друг влюбился по уши в невероятную танцовщицу, и возврата из этой любви нет. Когда шквал аплодисментов и крики «бра-аво!» подвели итог спектаклю, и артисты вышли на поклон, Антон рванул к сцене, но к его разочарованию, дорогу ему преградила широченная оркестровая яма. Целый дождь из цветов летел в сторону авансцены, но большая часть не долетала и сыпалась на головы музыкантов. И сердобольные служительницы, увидев волшебные розы и отчаяние в глазах ошалевшего Антона, пропустили его по боковой лестнице на сцену…

Когда Антон вернулся к Мигелю, который терпеливо ждал в центральном проходе, не без интереса наблюдая за метаниями приятеля, выражение лица у него было растерянным. Взяв, ни слова ни говоря, Мигеля за рукав, Ланской повел его к выходу. Удивленный, Мигель не стал ни о чем спрашивать, и только когда они сели в машину, Ланской нарушил молчание.

– У тебя хватит твоего элитного вина, чтобы я нажрался в хлам?

– Не вопрос, амиго, поехали. А что, собственно, случилось?

– Не хочу ехать домой. Маман сразу допрет, что что-то не так, и станет донимать расспросами. Так что давай тупо нажремся…

– Нажремся, я же сказал – без проблем. Но что случилось?

Антон несколько мгновений вертел в руке ключ зажигания. Потом спросил:

– У тебя сигареты есть? Дай одну.

Мигель протянул ему пачку. Антон неумело шарил в ней, пытаясь достать сигарету, пока потерявший терпение Мигель не прикурил ему сам. Антон затянулся.

– Она посмотрела на меня, словно на пустое место. Взяла цветы, кивнула как-то очень театрально и ничего не сказала. Ни-че-го!

– И все? – в недоумении спросил Мигель.

– И все, – кивнул Антон.

– Нет. Ты меня не понял. Это все – почему ты в таком зависшем состоянии?

– Ну да. А что, тебе этого мало? – удивился Антон. – Она же меня не узнала…

– После такой нагрузки родную маму не узнаешь, а не только парня, которого видела пару раз. Вы сколько раз встречались?

– Какая разница, – буркнул Антон. – Сегодня, в общем-то, второй.

– Ну-у, – протянул Мигель.

– Чего – ну? – раздраженно передразнил его Антон. – Мы встретились на вернисаже. Потом я целый месяц искал ее телефон. Еле нашел. Но когда позвонил – мне показалось, она меня вспомнила, хоть я толком объяснить не мог, кто я.

Мигель живо представил себе этот телефонный разговор и ухмыльнулся.

– Она пригласила меня на спектакль. Вот и все. А сегодня не узнала. Поехали? – он докурил и выбросил окурок в окно машины.

– Угу, – промычал Мигель, и тут запиликал мобильник Антона. Он глянул на определитель и просиял.

– Это она, – и почти проорал в трубку: – Да! Я слушаю!

Мигелю не было слышно, что говорит его другу Анна, но он видел, как оживляется лицо Ланского. К концу разговора Антон светился.

– Нет, я еще не уехал. Я думал… Хотите, отвезу вас домой? Машина около центрального подъезда… Нет, давайте, я лучше к служебному входу подойду, вас встречу. Хорошо, через пять минут. Только не уходите никуда!

Он повернулся к Мигелю. Тот широко улыбался.

– Ты бы, амиго, свою физиономию сейчас видел!

– Ты извинишь меня? – смутился Антон. – Представляешь, она спросила, почему я не подождал ее после спектакля. Значит, узнала? Как ты думаешь? Она разрешила проводить ее…

– Что ты здесь делаешь? – услышал он резкий голос. Перед ним стояли Антон и Олег. Лицо Ланского выражало откровенную неприязнь, а на губах Рыкова замерла ироничная улыбка. Удивительно, Мигель не услышал их шагов, поглощенный воспоминаниями.

– В гости пришел, – дерзко ответил испанец, – но, как видно, гость я здесь нежеланный.

Антон усмехнулся.

– Ну, не скромничай, – он вставил ключ в замочную скважину. – Ну, заходи, раз пришел. Анна! – крикнул он, переступая порог. – Анна! У нас гости…

Тишина была ему ответом. Ланской заглянул на кухню.

– Ушла она, что ли?.. – в недоумении потер он подбородок. – Анна! Ты где?

– Уверен, что она должна быть дома? – на лбу Мигеля выступила испарина.

Антон, не отвечая ему, толкнул дверь в гостиную.

Анна лежала навзничь на собольем манто, словно перекинутая через низкую спинку белого кожаного дивана. Она отражалась в зеркальной стене, и поэтому в гостиной было два безжизненных нагих тела. Сквозь багровую пену страшным блеском сверкали бриллианты, тонкие запястья посинели, туго стянутые шелковым клетчатым шарфом. Тяжелый узел светлых волос был украшен высоким черным гребнем, покрытым позолотой. Сомкнутые веки, плотно сжатые губы. Рассыпанные вокруг жемчужины, – на манто, на диване… Несколько штук валялось на полу, они хрустели под ногами… А на зеркале оплывали страшные буквы…

Все трое на миг остолбенели, а затем кинулись к ней, отталкивая друг друга. Мигель первым делом схватил Анну за руку, нащупывая пульс, и крикнул:

– Она жива! Антон, скорую, быстрее!..

Антон подхватил ее на руки, и, теряя остатки самообладания, увидел, как из раны на ее высокой тонкой шее слабым фонтаном бьет кровь. – Зажмите чем-нибудь ей шею! – зарычал он, и Мигель рванул с себя футболку.

– Скорая не успеет, – безнадежно покачал Олег головой. – Она сейчас умрет.

– Это ты сейчас умрешь, – рявкнул Мигель, с силой прижимая футболку к шее Анны. – Где твоя машина? – толкнул он Антона.

– Внизу.

– Быстрее! – заорал Мигель и накинул манто на девушку, чтобы хоть как-то ее прикрыть. – Быстрее! Сообщи Булгакову, – приказал он Олегу, – надеюсь, он на работе… Здесь до Склифа пять минут езды.

– Почему она такая холодная?.. – прошептал оцепеневший Антон.

– Быстрее! Шевелись! А ты, – Мигель повернулся к Рыкову, – звони в милицию!

Ночь с 13 на 14 августа 2010 года, Париж, аэропорт CDG, 25°C

Со стороны могло показаться, что на высоком стуле у стойки одного из баров Руасси – женщина сорока лет. Прямая спина, тонкая талия, каре черных волос. Только видневшиеся из-под длинных рукавов дорогого жакета кисти рук, с узловатыми пальцами и пигментными пятнами, выдавали ее возраст. И только бармен видел лицо дамы, обтянутое пергаментной кожей, с алой помадой на губах. Жики ждала рейса на Буэнос-Айрес. Она будет рада снова там оказаться – так соскучилась по родному городу! Париж Жики считала домом, но порой ее неудержимо тянуло туда, где она родилась. Там жили ее дети и внуки. Иногда ее охватывала невыносимая усталость – вот как сейчас, да и стара она уже носиться по всему миру. На людях приходится держаться, ее идеальная осанка – легенда. А когда оказываешься наедине с собой в гостиничном номере – хочется сесть в кресло и не вставать с него. И чтобы горничная приносила покушать и выпить коньячку…

Старая тангера улыбнулась невесело – видела б Моник, как она расклеилась – посмеялась бы вдоволь. И так долгое отсутствие подруги вызвало ее недовольство – неотложные дела требовали присутствия мадам Перейра в Париже. Назначенную на начало августа встречу пришлось отложить – к неудовольствию Моник Гризар, давней подруги и коллеги по работе в благотворительном фонде. Но сегодня встреча состоялась – и как раз вовремя, так как еще немного – и мероприятие, в которое вложили много сил и денег, оказалось бы под угрозой срыва. А вот теперь можно лететь в Буэнос-Айрес. Через пару дней она вновь встретится с Анной. Какая, однако, славная девушка эта русская балерина. И какая потрясающая работоспособность. И талант грандиозный. Как хорошо, что их свела судьба, и как жаль, что в такой критический для Анны период жизни. Когда Анна везла Жики в аэропорт, та долго думала, начинать ли ей деликатный разговор и наконец решилась:

– Деточка, я все про тебя поняла, когда увидела на милонге вместе с тем парнем…

Анна, не отрываясь от дороги, подняла брови.

– Жики, я не понимаю…

– Все ты понимаешь. Впрочем, не хочешь говорить со мной об этом – не надо. Но послушай меня, старую женщину, прожившую жизнь. Любовь нужно лелеять и отдаваться ей целиком, не глуша в себе. Если любовь не… как бы это выразить – n'est pas de réaliser – не осуществить, и это я не о сексе… Эту неистовую энергию необходимо направить в правильное русло, а иначе она сметет все вокруг. Помнишь нашу первую репетицию, когда я приказала тебе представить любимого мужчину?

– Помню.

– Ты закрыла глаза, и у тебя разгладились черты. Губы приоткрылись, и вся ты вытянулась, словно веточка, согретая солнцем. Когда ты танцевала с тем парнем в «Альгамбре», у тебя было такое же выражение лица… Какого я не видела, когда ты стояла рядом с мужем. Он хороший человек, но его ты не любишь…

– Люблю, – упрямо произнесла Анна. – Я его люблю.

– Ну, как хочешь, – тангера решила не настаивать. – Время все расставит по местам…

…Жики подняла выцветшие глаза и натолкнулась на экран большой плазменной панели, висящей над стойкой бара – новостной канал TVF-5. Она с удивлением увидела прекрасное лицо Анны – на весь экран. Схватив со стойки пульт, она включила звук. Жики пыталась осознать то, что слышит, но смысл доходил до нее с трудом. «…Находится в критическом состоянии в одной из московских больниц. Звезда российского балета Анна Королева найдена у себя в квартире с множественными ножевыми ранениями несколько часов назад. Сейчас мадам Королева помещена в госпиталь неотложной помощи. Близкие балерины воздерживаются от комментариев, но из особых источников нам стало известно, что Анна Королева проходит свидетелем по делу о серийных убийствах, совершенных в российской столице за последние два месяца. Наш специальный корреспондент взял интервью у врачей больницы».

Жики увидела одного из молодых мужчин, которые были на прогоне. Серж Булгакоф – написано внизу – le médecin des hopitaux [52]. «Невозможно делать прогнозы, – его голос Жики едва разбирала за переводом диктора. – Операция еще не закончилась, Анна Королева в крайне тяжелом состоянии, потеряла много крови. Будем ждать и надеяться…»

«Можно с уверенностью сказать, – продолжал диктор бесстрастным голосом, – что участие Анны Королевой в гала-концерте 17 августа в театре Колон, посвященном национальному празднику Аргентины, становится невозможным. Партнер Анны Королевой Борис Левицкий отказался давать комментарии по этому поводу. Мы будем следить за состоянием мадам Королевой, и сообщать об изменениях в состоянии ее здоровья, – сказал диктор, – а сейчас о новостях из культурной столицы мира – Парижа. В Люксембургском музее открылась выставка…»

Жики резко встала, и у нее потемнело перед глазами. Если б не зонт-трость, на который она опиралась, то, наверно, она бы упала. С трудом устояв на ногах, она с недоумением огляделась вокруг – терминал продолжал жить обычной жизнью: люди спешили на рейсы, толкая перед собой тележки с багажом, довольные, выходили из магазинов с яркими пакетами, сидели в креслах, бегая пальцами по клавиатуре лэптопов, уткнувшись в книжку или газету. Словно ничего не произошло. Словно громкий голос диктора не сообщил на весь зал о трагедии в Москве, и милая, нежная, талантливая девушка не лежала сейчас при смерти, искромсанная безжалостным убийцей. Всем было все равно.

– Мне нужно в Москву! – закричала она. Удивленный бармен сделал неопределенный жест.

– Мадам, это не ко мне. Это в авиакомпанию…

– Идиот, – ругнулась Жики и метнулась к выходу из бара.

Ночь с 13 на 14 августа 2010 года, Москва, 33°C

Зубова вызвали на место преступления спустя четверть часа после того, как Анну Королеву увезли в больницу. Он ходил по хорошо знакомой квартире, заглядывая во все комнаты с жутким ощущением дежа вю. В гостиной работала бригада – снова Миша Шенберг и та же группа криминалистов, что и два месяца назад. Зубов застыл в дверях гостиной, опершись о косяк. Он знал: на кухне сидит Олег Рыков, и надо бы пойти и побеседовать с ним, но у майора было так тяжко на душе, что он не мог себя заставить.

Глинский помогал эксперту фотографировать жемчужины на полу, ползая вместе с ним по паркету и измеряя расстояние между бусинами. Залитый кровью белый кожаный диван, на паркете – страшные пятна, скальпель, брошенный убийцей, и снова «Rappelle-toi Cathrine». Как любой текст, написанный на зеркале, он кажется двойным, и оттого имеет еще более жуткий вид.

– Ты в больницу звонил? – спросил Зубов Глинского, но тот даже не повернулся.

– Я с диваном разговариваю? – ласково продолжил майор.

– В больнице Зимин. Если что, он позвонит.

– Если что – что? – обозлился Зубов. – Если она умрет?

Глинский поднялся с колен и подошел вплотную к Зубову.

– Ты чего от меня хочешь? – угрожающе спросил он. – Хочешь, чтобы я ехал в больницу – так и скажи! Какого лешего ты ко мне цепляешься?

Зубов потер глаза. Что-то действительно его заносит.

– Пойду на кухню, побеседую с Рыковым, – сказал он, примирительно похлопав Глинского по плечу, – если что найдете, докладывай сразу.

– Слушаюсь, – Виктор, в общем-то, прекрасно понимал состояние Зубова – самому хотелось набить кому-нибудь морду и желательно немедленно, пока переполнявшая его злоба на самого себя не задушила окончательно. Как они это допустили?

Олег сидел на высоком табурете у барной стойки в компании бутылки коньяка, которую он, видимо, позаимствовал в одном из многочисленных шкафов, и бокал. Зубов поморщился.

– Не надо было ничего трогать.

Но бутылку не отобрал: какой теперь смысл?

– Хотите? – кивнул Олег на коньяк.

– Я на работе, – отказался Зубов с явным сожалением: глоток коньяку – это как раз то, что ему было сейчас необходимо.

– Вы меня извините, – Олег одним глотком осушил бокал. – Я не мог удержаться. До сих пор поверить не могу. Анна… наша Анна. Вы бы видели… Она жива?

– Операция еще не закончилась, – ответил Зубов. – Расскажите, Олег Львович, что вы увидели, зайдя в квартиру.

– Ничего. Было такое ощущение, что никого нет. Тишина стояла мертвая. Мертвая… – его передернуло.

– А потом?

– А потом мы втроем зашли в гостиную… Анна лежала, как тряпичная кукла, которой поиграли, позабавились, а потом бросили. Да еще этот жемчуг хрустел под ногами.

– А что это за жемчуг? – спросил Зубов. – Как он там оказался?

– Откуда я знаю? Это у Ланского надо спросить.

– Спросим… Что дальше?

– Дальше Мигель и Ланской подхватили ее и понеслись вниз. А я вызвал милицию. Ах да, еще я звонил Сержу Булгакову. Слава Богу, сегодня его дежурство, и он не был на операции. Серж велел, чтобы Анну везли в Склиф, но Антон и Мигель уже и так направлялись к нему.

– Ну да, ну да… – кивнул Зубов. Его взгляд упал на руки Олега, на его пальцы в бурой запекшейся крови.

– У вас руки в крови… – произнес он машинально и содрогнулся от жуткого смысла своих слов.

Олега тоже проняло. Он посмотрел себе на ладони, а потом на Зубова.

– Господи, действительно… Только сейчас заметил. Могу я помыть руки?

– Эксперт должен соскоб взять, – пробормотал майор.

– А как вы, Олег Львович, сюда попали? – спросил он.

– Я позвонил вчера Антону и напросился в гости. Я всегда был к ним обоим очень привязан. У меня появилось острое желание их увидеть. И я рассчитывал рассказать им о моих подозрениях.

– Подозрениях? – вскинулся Зубов. – У вас есть подозрения? Поделитесь?

Олег замялся.

– Мне бы не хотелось. Зачем вам подозрения дилетанта? Они, честно говоря, ничем не подкреплены.

– И все же? О ком вы говорите?

– Это либо Кортес, либо Орлов. Причем Кортес вызывает у меня сейчас больше подозрений. Мне страшно говорить о моем друге такое, и я бы никогда не посмел подобное произнести, если б не Анна, вернее, то, что с ней случилось. Когда мы с Антоном подошли к квартире, Мигель ошивался под дверью в крайне возбужденном состоянии. Можно сказать, злой, как собака. Он нагло заявил, что пришел в гости. Но если ты явился без приглашения и тебе не открывают – логично уйти. А он еще возмущался, что ему не открывают.

– Интересно, с чего бы это… – протянул Зубов.

– Когда я шел к Ланскому, я на сто процентов был уверен, что это Орлов, – на лице Олега не дрогнул ни единый мускул. – Вы же знаете, что он сделал с Катрин.

– Я не знаю, – поднял голову Зубов. – А откуда вам известно?

– Как это – откуда? Я видел ее на следующий день после той нашей злосчастной вечеринки, будь она неладна. Следы избиения очевидны. А кроме того…

Олег сжал окровавленные кулаки.

– Когда я увидел ее ноги в черных синяках, убить его готов был. Скотина. Да Орлов и не отрицал в разговоре с нами, что с ней сделал. Да еще словно гордился этим – как он круто с бабой своей разобрался.

– Да, разобрался он с ней действительно круто. Но теперь вы не так уверены, что это Андрей Орлов?

– Мне почему-то кажется, – Олег снял очки и устало потер глаза, – у этого подонка кишка тонка убить кого-либо. Ударить беззащитную женщину – да, даже изнасиловать – как выяснилось, да… Но убить – не знаю.

– Однако вы должны знать его лучше других, – Зубов, покосился на вошедшего в комнату Глинского. Тот положил перед ним лист бумаги – «Беллини Норма». Зубов поднял на Олега измученный бессонной ночью взгляд и повторил: – Вы знаете Орлова лучше, чем кто-либо.

– Думал, что знал, – Олег покачал головой. – И он никогда не был зверем. Сволочью изрядной – да, не спорю, но не зверем. Правда, люди меняются. Хотя нет, не так… Люди на самом деле не меняются. Но при определенных обстоятельствах в них пробуждаются черты, которые до того момента спали.

– Вы хотите сказать, что в Орлове проснулся зверь, разбуженный Катрин и Кортесом?

Рыков не ответил. Он налил себе еще коньяку и махнул его одним глотком.

– Быть может, – прошептал он, – быть может…

«Быть может, – согласился про себя майор, – проснулся в нем зверюга о трех головах, не ведающий жалости».

– Вы во сколько встретились с Ланским и где?

– У подъезда без пяти шесть и вместе поднялись в квартиру.

– На чем приехали?

– На частнике.

В кармане майора завибрировал мобильник. Звонил Зимин.

– Операция только что закончилась. Она в коме. Хочешь с Булгаковым поговорить?

– Хочу, – ответил Зубов и, поднявшись, вышел из кухни. Из холла он видел, как Олег плеснул себе еще коньяку, влил его в себя и уронил голову на руки. Его плечи вздрагивали.

– Я слушаю, – в трубке раздался низкий голос Булгакова. – Порадовать ничем не могу.

– Это я понял, – мрачно ответил Зубов. – И все же поподробнее. Вы ее оперировали?

– Нет, разумеется, – ответил Булгаков, – ее оперировали травматологи и сосудистые хирурги – зашивали сонную артерию. Также повреждена печень. Это самые тяжелые ранения среди многих прочих. Операция длилась пять часов.

– И что теперь? – спросил Зубов.

– Ничего хорошего, – отрезал Булгаков, – состояние критическое. Подключена к ИВЛ[53]. Чудо, что она жива. Подобные ранения практически несовместимы с жизнью.

– К вам подъедет наш судмедэксперт, – произнес Зубов, – осмотрит ее на предмет травм сексуального характера.

На том конце воцарилось свинцовое молчание.

– Вы сошли с ума, – выдохнул Булгаков. – Он будет ее осматривать, когда она в таком состоянии? Совесть имейте.

– Совесть?! – заорал Зубов так, что Олег на кухне поднял голову, а из гостиной выглянул удивленный Миша.

– Ты чего орешь? – на пороге гостиной также появился Глинский в перчатках.

– У меня линейка из рук выпала.

– Не орите, – сухо произнес Булгаков, – присылайте вашего эксперта. Посмотрим, как он пробьется через Ланского и Кортеса… Эти двое его на части порвут, пусть только сунется. Не завидую я ему.

– Послушайте, Сергей, – примирительно начал Зубов, – это необходимо. Мы должны иметь полную картину преступления.

Булгаков некоторое время молчал, а потом, словно приняв какое-то решение, заговорил:

– Я встречал их внизу, когда они привезли Анну. Вы знаете, что Мигель снес шлагбаум на въезде? Хотя я им пропуск оставил. Неважно. Антон держал ее на руках, в приемном покое их ждала каталка, на которую ее положили. Она была совсем без одежды… Антон накрыл ее шубой этой дурацкой, но за секунду до этого я видел ее бедра в черных синяках. В общем…

– Я понял, – ответил Зубов. – Хорошо, придержу наших пока… Вот еще что. Анализ крови ей делали?

– Да, делали. Он накачал ее морфином. Наш анестезиолог наизнанку вывернулся, чтобы избежать передозировки. Мы же не знали точно, сколько ей вкатили… И как давно. А на детальный анализ времени не было.

– Понятно. Сообщайте мне о малейших изменениях в ее состоянии. Я сам подъеду часа через два.

– Хорошо, – Булгаков отключился.

Зубов вернулся на кухню. Олег все еще сидел за столом перед пустым бокалом, устремив неподвижный взгляд в окно.

– Как она? – спросил он.

– В коме, – коротко ответил Зубов. Его взгляд упал на бумажку, лежащую на кухонном столе. Беллини. Норма.

– Беллини. Норма, – прочитал он вслух.

– Да, – кивнул Олег.

– Вы знаете эту оперу? Это же опера?

– Да, – снова кивнул Олег, – знаю. Очень печальная.

– О чем она? – спросил майор.

– Как о чем? – Олег искренне удивился. – О любви, разумеется.

– Расскажите вкратце, если можете, самую суть.

Олег задумался.

– Суть… Ну хотя бы так… Верховная жрица друидов Норма вступила в преступную связь с римским полководцем, не помню, как его звали… Родила от него детей, он ее, естественно, бросил. В приступе ревности Норма пыталась инициировать войну между галлами и римлянами. Что ей, можно сказать, удалось.

– И все?

– Кончилось все жертвенным костром, на который она добровольно взошла.

– Преступная связь, – пробормотал Зубов. – Интересно…

– Ничего интересного, – отрезал Олег, – слезливая мелодрама. Музыка – да, удивительная. Одна Casta Diva чего стоит. Это каватина Нормы, послушайте при случае…

– При случае послушаю, – пообещал майор, подумав, что ежели позаимствовать вещдок, то можно послушать сегодня же утром или днем… или ночью… Как фишка ляжет до дома добраться. Ну, или погуглить, если силы останутся.

– Друиды… друиды… – наморщил он лоб, – что-то знакомое…

– Жрецы древних кельтов. Они совершали человеческие жертвоприношения, – коротко объяснил Олег. – А за подробностями – в Google пожалуйте.

Старинные часы в холле пробили полночь.

Медэксперт Миша Шенберг заполнял какие-то бумажки, когда майор вновь заглянул в гостиную.

– Я говорил с ее врачом, – не вдаваясь в подробности, сказал Зубов, – он сообщил, что ее накачали морфином.

– Так я и знал, – кивнул медэксперт, – мы нашли использованный шприц. Отпечатков, как всегда, нет. Послушай, Саша… – Шенберг поднял на лоб очки. – Трасологи[54] говорят, он вполне мог смыться через окно. Смотри – оно открыто и под ним – ветвистое дерево. Клен, по-моему… Ну, неважно…

К ним подошел эксперт-криминалист, держа в руке какую-то книжку. Он услышал последние слова Шенберга.

– Да, да. Точно, через окно ушел. Но следов на подоконнике нет. Словно он в носках был.

– Ты хочешь, чтобы я поверил, что он среди бела дня, при всем честном народе вылез из окна? Да еще в носках? А обувь в руках, что ли, держал? – недоверчиво нахмурился Зубов, но к окну подошел и выглянул из него. Дерево – действительно, клен – протягивало длинные ветви с разлапистыми листьями прямо в распахнутое окно. И ветка крепкая: скользнуть по ней вниз, улучив момент – плевое дело. А если его действительно спугнул этот сумасшедший испанец?

– Ну да, ну да… – пробубнил невнятно Зубов. – Возможно…

– Кстати, в квартире включен кондиционер, поэтому окно должно быть закрыто. А оно открыто, – сказал эксперт и добавил: – Вот еще книжечка такая, не для дураков, валялась рядом с диваном. Глянь-ка… – и протянул майору книгу в яркой обложке с психоделическим рисунком.

Зубов глянул. Английский он знал на бытовом уровне, немного юридических терминов – и все. Перед ним же была узкоспециализированная книга по компьютерному программированию – единственное, что можно понять по замысловатому названию.

– Отпечатки пальцев?

– Есть, и весьма четкие. Но если книга принадлежит убийце, то какого черта он ее сюда притащил, а тем более оставил?

– Затем же, зачем положил стакан с отпечатками пальцев Орлова рядом со смертным одром Стрельниковой, – резюмировал майор. – Держу пари, отпечатки на этой книге принадлежат Орлову. Еще что-нибудь?

– Подозрительные следы на журнальном столике напротив дивана. Вот, полюбуйся, – эксперт ткнул пальцем в полированную поверхность. – Похоже, здесь стояло что-то твердое – это даже не царапины, а легкие потертости.

Причем это что-то – небольшого размера, примерно, как пачка сигарет. Может быть, он еще и съемку вел?

– Не исключено, – в глубокой задумчивости кивнул майор.

– Посмотри, что я нашел, – к Зубову подошел Глинский с толстой тетрадью в руке.

– Что это? – без особого интереса спросил майор, но потом оживился: – Неужели дневник?

– Не совсем… – Глинский раскрыл тетрадь. Строго говоря, не тетрадь, а записную книжку-ежедневник с логотипом компании, в которой работал Антон Ланской. – Это стихи, – пояснил он, видя разочарование на лице Зубова. – Я нашел ее под кипой нижнего белья. Ее белья. Понятно, что Ланской навряд ли заглядывал в это отделение.

– Дай посмотреть, – протянул Зубов руку.

– Похоже, сама писала, – пояснил капитан, с сожалением выпуская из рук находку.

– Да ну? – удивился Зубов и стал читать первое попавшееся стихотворение…

«Дрожал, что капля – лунный свет-ртуть,

На черной ветке у твоих губ.

И был завещан нам во тьму путь,

В конце которого – лишь крест – дуб.

Но плахи смертной там – клянусь! – нет.

Когда-нибудь сгниет и наш крест,

И в этом видишь ты судьбы – перст,

И в этом вижу я судьбы – свет.

На тризне горькой суждено – пить,

Тому, кто брезгует, грозит плеть…

Тебе, мой милый, суждено жить.

А мне, мой милый, суждена – смерть.»

– И дата, между прочим, есть, – внезапно охрипшим голосом проговорил Зубов, – написано три дня назад. Что заставило молодую, здоровую женщину написать подобное?

– Может быть, она предчувствовала гибель? Она имела все основания для этого.

– Нет, – услышали они глухой голос и, повернувшись, увидели бледного, как мел Антона Ланского. Его белая офисная рубашка была залита кровью – кровью его жены.

– Анна никогда не думала о смерти. Она думала только о своем балете, больше ни о чем. Она даже обо мне не думала, как это ни печально. Но между нами было абсолютное доверие. Она бы поделилась со мной, если б ее что-то тревожило. Отдайте мне эту тетрадь! Никто, кроме меня, не имеет на нее права. Я не хочу, чтобы это читали посторонние.

– Мы не посторонние, – мягко заметил Зубов и жестом отклонил протянутую Ланским руку. – Это будет приобщено к делу, как вещественное доказательство и тщательно изучено. Когда-нибудь вы получите ее обратно. Но не сегодня и не завтра.

– И все же! – настаивал Антон. – Разрешите мне хотя бы взглянуть.

– Невозможно. Простите. Пока она жива – это ее собственность. Лучше помогите нашим людям. Ничего не пропало?

Ланской вздрогнул и посмотрел на майора пустыми глазами.

– У меня нет на это времени. Я приехал за ее зубной щеткой.

– Зачем?! – поразился Зубов, – Она что, пришла в себя?

– Нет, – покачал головой Антон, – но когда она очнется, ей понадобится зубная щетка. Она у Анны особая, электрическая. Ей другой не надо. Она эту любит.

– И вы за этим приехали? Ну, тогда все же помогите нашим сотрудникам. Это много времени не займет…

– Неужели вы полагаете, что это могло быть ограбление? – спросил Антон. В голосе его слышалась горькая ирония, но лицо застыло, словно восковая маска.

– Нет, не полагаю. Но все же, прошу вас помочь, – настойчиво повторил Зубов, а сам раздраженно подумал: «И перестань болтаться у нас под ногами».

Антон Ланской с ненавистью посмотрел на него.

– Я и так могу вам сказать, что ничего не пропало. Все ценности на ней. И даже более…

– Не понял?.. – вопросительно поднял брови майор.

– У нее в волосах старинный валенсианский гребень – пейнета. Этот гребень подарила ей королева Испании во время гастролей Анны в Мадриде три года назад. Анна танцевала партию Китри. С тех пор этот гребень стал частью ее костюма, ее талисманом. Но недавно гребень пропал. Его так и не нашли. А сегодня он оказался в ее волосах, когда мы ее… – Антон покачнулся.

– Антон Альбертович, вы себя нормально чувствуете? – подозрительно спросил Зубов.

– Нормально, – тихо ответил Ланской. Зубов положил руку ему на плечо и понял, что того бьет мелкая, но весьма ощутимая дрожь. «Э, нет, так не пойдет».

– Слышь, Мишань, – тихо обратился майор к Шенбергу, – у тебя успокоительного нет в заначке? Клиент неадекватный.

– Муж?

– Ну да, – кивнул майор. – Совсем что-то расклеился.

– Найду что-нибудь, – пообещал Шенберг и спустя несколько минут действительно сделал Ланскому укол.

Зубов схватил Антона за локоть и отвел на кухню, где посадил напротив Олега. Тот, ни слова не говоря, достал еще один бокал, налил ему коньяку и буквально силой заставил выпить. Да, нечего сказать, радикальное средство от боли…Так они сидели, старые друзья, и оплакивали Анну, каждый по-своему. Хотя она была еще жива. Все еще жива…

Спустя несколько часов, когда начало светать, Зубов снова зашел на кухню. Бутылка опустела, но Ланской и Рыков не выглядели пьяными. Смиренными – не более того.

– Я еду в больницу, – сообщил им Зубов. – Могу вас отвезти, если хотите. Не сказав ни слова, оба поднялись и, как зомби, направились к двери. Зубов остановил Ланского.

– Антон Альбертович, – негромко, но настойчиво сказал он, – вам надо переодеться. Когда ваша жена очнется, она испугается вашего вида.

– Вы сами не верите в то, что говорите, – безнадежно прохрипел Антон. – Когда я про щетку сказал, вы от меня шарахнулись, как от умалишенного.

– Мужайтесь, – произнес Зубов, – и пойдите, смените хотя бы рубашку.

Я иду вдоль стены, сложенной из золотых кирпичей. Стена нескончаема, я не вижу ей края. Она такая красивая, но я ощупываю ее, словно слепая. Меня восхищает гладкость золотых слитков, и это единственное, что примиряет с безнадежностью и печалью. Я хочу вырваться отсюда, но нужно что-то вспомнить – или кого-то?.. А я не могу. И пока не вспомню, мне суждено брести вдоль золотой стены. Что со мной?..

Почему я без одежды? На мне – только шаль, та самая, в которой я танцевала. И голове ужасно тяжело от пейнеты. Так тяжело, что сейчас сломается шея… Я кутаюсь в шаль, но она вот-вот соскользнет, я еле удерживаю ее… Холодно.

А золотая стена все не кончается… Мне надо выбираться отсюда, но как? Нет никакого выхода. Я не могу блуждать так до бесконечности. Хочется повернуться и пойти назад, но нельзя. Там, за мной – что-то очень страшное.

Или кто-то. Не помню. Как я устала… Последние силы покидают меня. Надо остановиться и отдохнуть. Так и делаю. Прислонившись спиной к стене, ощущаю холод металла. Почему он такой холодный? Золото не должно быть холодным. Золото должно быть теплым, как растопленное масло. Но холод идет от спины, проникая в каждую клеточку моего тела, и меня начинает бить непреодолимая дрожь, перетекающая в выматывающую боль… Боль раскручивается раскаленной спиралью внизу живота и постепенно поднимается вверх, захлестывает, перекрывая дыхание. Почему так больно? Море боли… Я тону в ней, тону, мне не хватает воздуха… Кто-то зовет меня по имени, если только это мое имя… Анна! Анна! Почему вокруг все багровое? Эта шаль закрывает мне лицо и душит. Я не могу вздохнуть. Снимите ее с меня! А чей голос я слышу? Кто зовет меня? Это женский голос – я слышу смерть?..

Красивый голос и чудесный запах. Так, значит, благоухает смерть? Но я была счастлива, когда вдыхала этот аромат – пряный и сладкий одновременно… Запах смерти и любви… Господи, как страшно!

Кто сжимает мою ладонь? Чья горячая рука держит и не дает уйти в темноту? Держи меня крепко. Не отпускай. Я не хочу туда, не хочу! Но темнота засасывает, и я с трудом различаю в ней золотые кирпичи стены. Может, просто позволить ей поглотить себя? Но сильная рука все еще держит. Отпусти, это конец… Я ухожу, и ты остаешься один…

07.00. 14 августа 2010 года, Москва, 28°C

– Она приходит в себя! – Мигель не удержался от громкого возгласа. – Булгаков, она приходит в себя!

– Не вопи, – мрачно произнес Булгаков, заходя в палату. Он подошел к Анне и взглянул на приборы и покачал головой – ему не понравилось то, что он на них увидел.

– У нее дрогнули ресницы, – в голосе Мигеля слышалась надежда.

– Нет… – произнес Сергей, но в это мгновение веки молодой женщины поднялись – тяжело, словно с невероятным усилием.

– Анна! – Мигель жадно схватил ее за руку. Она обвела глазами палату, ничего не видя, никого не узнавая, и мучительно застонала…

– Ей больно! – закричал Мигель и повернулся к Булгакову. – Сделай что-нибудь!

– Она и так под гигантской дозой, – произнес Сергей с сожалением, – больше нельзя.

– Я тебя убью, – зарычал Мигель. – Ей больно! Она стонет!

– Это хорошо, – Булгаков сжал его руку. – Ты понимаешь? Это хорошо! Значит, она выходит из комы.

– Querida! – позвал Мигель, и Булгаков вздрогнул – как-то по-новому прозвучало это слово здесь, в равнодушных больничных стенах, у постели умирающей женщины.

– Она не сможет говорить, – сказал он, – она интубирована[55].

Старая женщина, стоявшая в изножье кровати, подняла на него страдальческий взгляд и произнесла что-то по-испански.

– Она спрашивает, можно ли вытащить трубку, – машинально перевел Мигель.

– Не сейчас. Еще рано, – Булгаков покачал головой. – А где Антон? Почему его нет?

– Не знаю, – отрывисто ответил Мигель, – он резко двинул домой… Не доложил, зачем.

Булгаков вышел, а спустя пару минут вернулся с лечащим врачом. Тот посмотрел на приборы, приподнял безжизненное веко Анны и жестом отозвал Булгакова в сторону.

– Коллега, я не стал бы рисковать. Она крайне слаба.

– Необходимо спросить, кто на нее напал.

– Сейчас неподходящее время задавать ей вопросы, – задумчиво произнес врач, – Реакция может быть самая неблагоприятная. Я бы поостерегся. Ее нельзя волновать. По-моему, она еще ничего не слышит и не понимает.

Они разговаривали вполголоса, так, что погруженный в мысли Мигель не мог их слышать. Он упал на колени перед больничной койкой и держал Анну за руку, время от времени утыкаясь лицом в ее ладонь и что-то бормоча по-испански. Что – разобрать могла только Жики, сидевшая, сгорбившись, с другой стороны в ногах. Время от времени она успокаивающе гладила его по черным жестким волосам и повторяла:

– Silencio… silencio… Tranquilla[56]…

Стук в дверь в больничной тишине померещился оглушительным грохотом, и Булгаков повернул голову на звук. Выкрашенная тоскливой бело-серой краской, дверь медленно открылась, и на пороге возник человек. Его появление было встречено такой гробовой тишиной, что даже Мигель, казалось, совершенно поглощенный Анной, поднял голову. Он, прищурившись, всматривался в стоящего против света человека. Наконец, поняв, кто вошел, испанец одним прыжком оказался возле него и вцепился ему в горло обеими руками, сжав их сразу так, что тот засипел и стал оседать на пол.

– Ах ты, мать твою! – воскликнул Булгаков, бросаясь вперед. Он попытался разжать пальцы испанца, сведенные судорогой на шее Орлова. – Отпусти, идиот!

Ему на помощь подоспел лечащий врач Анны, и вдвоем они с трудом оторвали обезумевшего Мигеля от его хрипящей жертвы. Орлов упал на пол, отчаянно ловя ртом воздух.

– Отпустите меня! – рычал Мигель, пытаясь вырваться из железных рук хирургов. – Отпусти меня, Булгаков, я прикончу его! Это он ее убил, – и страшная испанская брань полилась из него потоком. Жики что-то произнесла, но никто не обратил на нее внимания.

– Ты, придурок, – прокашлял Орлов, – это не я. Иначе я бы сюда не пришел.

Мигель метнул в его сторону взгляд, полный такой ненависти, что Булгакову стало не по себе.

– Если ты еще позволишь себе что-то подобное, – отчеканил Сергей, – я вышвырну тебя вон не только отсюда, а вообще с территории больницы. Будешь шлагбаум чинить в качестве трудотерапии.

– Убери руки, – Мигель отвел глаза. – Я его не трону. Но пусть убирается.

Орлов с трудом поднялся с пола. Он держался за шею и тяжело, надрывно дышал.

– Вероятно, тебе действительно лучше уйти, – сухо произнес Булгаков. – Зачем ты пришел?

– Она мой друг, – сказал Орлов, – я не мог не прийти.

Булгаков почувствовал, как резко дернулся Мигель, которого он до сих пор не рискнул отпустить.

– Она мой друг, – повторил Орлов, – не смей меня обвинять. Я бы никогда не обидел ее.

– Пришел в себя? – обратился Булгаков к испанцу. – Будешь вести себя тихо?

– Да, – процедил тот, и Булгаков отпустил его. Мигель вернулся к Анне. Жики с осуждением смотрела на него: – Si te oye, la muy duele de tus palabras[57]. Мигель с отчаянием прошептал:

– No me oye. [58]

– Mira, ha abierto sus ojos una vez mas[59]… – прошептала Жики.

– Доктор, посмотрите! – воскликнул Мигель, но в ту же секунду что-то произошло. Звук аппарата, который контролирует сердечный ритм, сначала стал лихорадочно-быстрым, а потом монотонным и на дисплее появилась страшная прямая линия…

– Все – вон из палаты! – взревел врач. – Сюда! Реанимация!..

…За окном внезапно нахмурилось, небо заволокли низкие тучи. Стало темно, словно в сумерки, хотя было еще раннее утро. Прогремел гром – казалось, прямо над крышей больницы. Они стояли в коридоре, с отчаянием взирая на суету вокруг палаты, где билась в агонии Анна. Дверь постоянно открывалась и закрывалась, врачи и сестры бегали туда-сюда, не удостаивая их вниманием и не отвечая на вопросы. Это продолжалось не более пяти минут, но тем, кто в смертельном ужасе застыл в ожидании, казалось, что прошло несколько часов. Из ступора их вывела группа людей, появившаяся в дальнем конце коридора. Зубов, Глинский, Ланской и Рыков стремительно шагали – даже, скорее, бежали к ним.

– Что?! – Ланской, смертельно бледный, обратился к Мигелю, с лица которого исчезли последние краски и оно из смуглого сделалось пепельно-серым. – Что? Почему вы здесь стоите?

– Ей стало хуже, – выдавил Мигель.

– Что значит – хуже? – хрипло спросил Антон.

– Я не знаю! – заорал Мигель, схватившись за виски. – Я не знаю! Где тебя носит, будь ты проклят!

За окном снова громыхнуло, и тяжелые облака прорезала молния, вырывая из рассветных сумерек очертания зданий и купол Странноприимного дома. Казалось, в больничном коридоре совсем не осталось пригодного для дыхания воздуха, и вот-вот все они начнут задыхаться. Время тянулось невозможно, но каждый страшился того мгновения, когда их тягостное ожидание закончится. И оно закончилось. На пороге палаты вырос Булгаков. Его широкие плечи обмякли и опустились, а руки беспомощно висели вдоль могучего тела. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – все кончено.

– Мы ничего не смогли сделать, – сообщил он, отводя в сторону глаза… Все молчали, не в силах осмыслить услышанное. Булгаков перевел взгляд на оперов и выдавил:

– Я должен вам кое-что сказать. Зайдите в палату.

Мигель рванулся вперед:

– Пусти меня!

– Нет, – Булгаков преградил ему дорогу, – туда никому нельзя.

– Я зайду, – выступил вперед Ланской. – Она моя жена.

– Нет, – отстранил его Булгаков, – только вы.

Он пропустил оперов вперед, зашел за ними и плотно закрыл дверь.

– А-а! – услышали друзья и повернулись к окну. До последней минуты державшая себя в руках, Жики качалась из стороны в сторону и плакала так, словно у нее разрывалось сердце…

Ланской посмотрел на Мигеля:

– Ты слышал? Ее больше нет.

– Слышал, – эхом откликнулся испанец, закрывая лицо руками. Казалось, он плачет, но когда через несколько мгновений Мигель опустил руки, темные глаза его были угрожающе сухи. Кивнув в сторону Орлова, Кортес отрывисто произнес: – Это он.

– Откуда… ты знаешь? – Ланской говорил с трудом, словно выталкивая из себя каждое слово.

– Он шантажировал ее, – сказал Мигель, упершись в Орлова ненавидящим взглядом.

– Шантажировал ее – чем?! – в отчаянии крикнул Антон.

– Ну, гнида, скажи, что это не так! – в исступлении прошептал Мигель, сжимая кулаки.

Орлов не удостоил его ответом. Он, не отрываясь, смотрел Мигелю прямо в глаза, налитые кровью, но при этом крепко сомкнул губы, видимо, не собираясь отвечать на его вопросы.

– Невероятно, – Ланскому на секунду показалось, что он сейчас лишится рассудка. – Это правда?..

– Он убил ее! – Мигель сделал еще один шаг в сторону Орлова. Ланской удержал его.

– Подожди, – произнес он тихо, – не здесь.

Он повернул голову к двери, за которой лежала его любимая Анна. Она больше никогда не будет танцевать. Он так ревновал ее к балету, но втайне и гордился ею… Больше она ему не принадлежит. Да и принадлежала ли когда-нибудь?

– Не здесь, – повторил он и, повернувшись к Орлову, устремил на него равнодушный взор палача: – Пойдем.

– Куда? – не ожидая ответа, Орлов повернулся и, как приговоренный, направился по коридору, а по сторонам от него, словно ангелы смерти, шли Антон и Мигель. За окном гремело, не переставая, но спасительный дождь никак не мог начаться.

– Эй, вы что, спятили? – окликнул их Олег, но ни один из удалявшихся по коридору не оглянулся на него. Даже Орлов. Трое мужчин скрылись за поворотом.

Рыков растерянно посмотрел им вслед, а потом в панике оглянулся вокруг. Коридор опустел, как будто и не было предсмертной суеты возле палаты Анны несколько минут назад. Все словно куда-то испарились. Одна согбенная Жики безучастно сидела на кушетке. Слезы текли по ее пергаментным щекам, падая на колени…

Поколебавшись, Олег постучал в дверь палаты, но ему никто не ответил. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул туда. Булгаков стоял у окна вместе с операми и о чем-то вполголоса с ними разговаривал. Они даже не заметили, что Олег вошел.

– Ты должен будешь сказать ему сам, – услышал он слова Зубова.

– Я не смогу, – голос Булгакова звучал напряженно, – как я смогу сказать ему это? Как я буду ему в глаза смотреть?

– Ты же его друг! – Глинский словно убеждал Сергея в чем-то. – Такое лучше услышать от друга.

– Я не смогу, – непреклонно повторил Булгаков, – избавьте меня.

– Серж, – позвал Олег.

– Сюда нельзя, – резко произнес Булгаков. – Выйди немедленно.

– Это срочно. Они увели Орлова.

– Кто – они? – поднял брови Зубов.

– Антон и Мигель, – сказал Олег. – Боюсь, все плохо кончится. Они его убьют.

Все трое переглянулись и, вылетев из палаты, понеслись к выходу. Олег еле поспевал за ними.

– Куда они могли пойти? – крикнул Зубов.

– Быстрее! За мной! – армейское прошлое напомнило о себе, а навыки морской пехоты словно толкали Булгакова вперед, по одному ему ведомому маршруту. Они обогнули корпус и устремились в больничный парк. Мощные порывы ветра гнули ветви деревьев, с треском обламывая их и швыряя под ноги бегущим. Сорванные с насиженных мест стаи ворон оглушительно каркали, кружа прямо над их головами, не в силах подняться выше в небо. Пыль, тучи которой поднялись с раскаленного асфальта, забивала нос и мерзко скрипела на зубах.

– Они могли пойти только туда, – крикнул Булгаков. Он бежал впереди, за ним опера. Рыков несколько отстал, но все же не упускал их из виду.

Вскоре они заметили двух человек. Вернее, трех – потому что третий лежал на земле, прикрывая голову руками, а двое наносили ему безжалостные удары. Сцена казалась настолько дикой, что Булгаков сначала подумал: это не могут быть его друзья. Немыслимо представить, чтобы рафинированный интеллигент Антон Ланской избивал лежащего человека с такой яростью. Невозможно вообразить, чтобы интеллектуал Мигель, с длинной изысканной фамилией, бил человека по лицу ногами. Но это было именно то, что они увидели.

– Стоять! – заорал Глинский, подбегая к ним, но капитана никто не услышал. Виктор скрутил попавшегося ему первым Мигеля, а Зубов обхватил Ланского сзади за шею и оторвал от жертвы. Булгаков наклонился к лежащему Орлову, лицо которого превратилось в кровавое месиво, а когда Сергей хотел помочь ему встать, тот взвыл, схватившись за правую руку – сломанная, она повисла плетью.

– Пустите меня, – руки испанца были заломлены назад, но он продолжал яростно вырываться.

– Прекратить! – загремел Зубов. – Я вас всех посажу, уродов!

– Вы! – он сурово посмотрел на Орлова. – Гражданин Орлов! Вы арестованы по подозрению в убийстве Полины Стрельниковой, Ольги Вешняковой, Елены Булгаковой и Анны Королевой. Вы можете хранить молчание, или каждое ваше слово может быть использовано против вас. Вы имеете право на адвоката. Вы меня поняли?

Выплюнув это скомканное правило Миранды[60], майор требовательно уставился на Орлова, ожидая хоть какой-то реакции. Тот угрюмо кивнул, но когда попытался сделать шаг, пошатнулся и чуть не упал.

– Подождите, – Булгаков поддержал его под левую руку, – он не может идти. Я должен оказать ему помощь – у него рука сломана.

– Нет, – отрезал Зубов. – Я его забираю. Помощь ему окажет тюремный врач. Пройдемте. А вы, – он повернулся к Ланскому и Мигелю, – будьте готовы отвечать перед законом за нападение и побои. Не прощаюсь с вами, господа. Жду вас сегодня у себя, скажем, через три часа.

Он достал из кармана наручники и сомкнул их на запястьях Орлова, не обращая внимания на то, что тот скривился от боли. Мигель и Антон смотрели на происходящее и походили на голодных волков, у которых вырвали из пасти добычу. Они оба тяжело дышали, глаза горели лютой ненавистью, мышцы словно свело судорогой, ноздри раздувались. Казалось, они ни слова не услышали из угроз майора.

Тут Ланской словно очнулся и подался вперед.

– Когда я смогу забрать ее?

Зубов не удостоил его ответом.

– Нескоро, – Глинский оказался более милосердным. – Ее отвезут в судебный морг. До окончания следствия вы забрать ее не сможете.

– Закройте эту сволочь до конца его никчемной жизни, – прохрипел Мигель, – чтоб он сдох в тюрьме. Жаль, смертную казнь отменили.

– Жаль?.. – Олег в первый раз подал голос. И все повернулись к нему. – Тебе – жаль?.. – его лицо было неподвижно, но светло-голубой взгляд наполнялся гневом и болью.

– Друг, – он подошел к Орлову близко-близко, и с силой произнес, – я не верю, что это ты…

Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, словно прощаясь, а потом Орлов наклонил голову и ткнулся окровавленным лбом в плечо Олега. Тот осторожно обнял его. И Орлова увели…

И тут полил дождь, нет, не дождь, даже не ливень, а разверзлись хляби небесные, и обрушился на землю поток, смывающий ужас, смерть и грехи.

Тяжелые капли сливались в сплошную стену, заливая рот и нос, лишая возможности нормально дышать. Лужи превратились в бурлящий поток, который увлекал за собой рано опавшую августовскую листву, ветки, сломанные ураганным ветром, и даже мертвых птиц. Больничный парк опустел в одно мгновение и стал похож на кладбище – старое, заброшенное кладбище, куда давно никто не заходит. Только крестов и не хватало – для полноты картины.

Сергей возвращался в отделение с ощущением катастрофы. Все рухнуло в пропасть, все сгинуло – дружба, любовь, верность. То, что произошло сейчас в больничном парке, казалось ирреальным, невозможным, недоступным пониманию. Да, он давно не обманывался насчет отношений в их маленьком сообществе, но даже в самом кошмарном сне не мог представить себе подобного исхода. Ярость Мигеля, едва не вылившаяся в жестокое убийство, была неадекватной. Или все же адекватной, но чему?.. Чем объясняются его тяжкие обвинения в адрес Орлова? О чем Рыков собирался говорить с Анной и Антоном, и не явился ли этот разговор причиной сей страшной трагедии? А больше всего Сергея беспокоил Антон, а вернее – мертвый взгляд, который он заметил у того в больничном парке. Нехороший взгляд человека, для которого жизнь кончена. Слава Богу, что Орлова закрыли – особенно, если он все-таки невиновен.

«Что же со всеми нами случилось, – с тяжелым сердцем думал Булгаков, входя в больничный корпус, – и в какой момент стало необратимым? Не упустил ли я чего-нибудь, что могло спасти хотя бы Алену и Анну? И то, что может еще спасти Катрин?»

Поднявшись на второй этаж, он брел по коридору, мокрый до нитки, даже с волос капала дождевая вода. Он шел, мечтая о том, чтобы выпить грамм сто коньяку и завалиться спать. Его сутки давно подошли к концу и он мог ехать домой, только зачем? Там теперь нет Алены, и никто его не ждет. Так стоит ли туда спешить?

В былые времена он бы позвонил Антону и поехал бы к нему, чтобы выговориться и глотнуть живительного воздуха их с Анной общества. Но сейчас и речи об этом быть не могло. Сергей особенно остро ощутил образовавшуюся пустоту. Сможет ли он ее заполнить – хоть когда-нибудь? Боковым зрением Сергей зацепил скрючившуюся на кушетке фигурку старой женщины. Она сидела как-то неуклюже, боком, и напоминала кладбищенскую статую. От ее неподвижности веяло таким горем, такой скорбью, что Булгаков почувствовал: слезы вот-вот потекут по его щекам – впервые за долгие годы. Он подошел и опустился рядом с ней.

– Мадам, вам плохо? – спросил он по-английски, и она подняла на него выцветшие заплаканные глаза.

– No comprendo[61], – ответила она хрипло.

– Meine Frau, Ihnen ist schlecht[62]? – спросил он по-немецки, и она ответила ему на отличном дойче:

– Мне не плохо, милый юноша. Мне так плохо, что, по-моему, я сейчас умру.

Ну уж этого он не допустит!

– Пойдемте со мной, – Сергей взял ее за локоть, крепко, но аккуратно, чтобы не повредить хрупкие старческие кости, – я помогу вам.

– Ах, милый юноша, – проскрипела она еле-еле, – мне уже никто не поможет. Разве что эта, с косой…

Тем не менее, она пошла с ним, тяжело опираясь на его руку. Он завел ее в кабинет и усадил на кушетку. Сам зашел за ширму и стал стягивать с себя мокрый хирургический костюм. В шкафу висела его обычная одежда – льняные шорты и серая лакоста. Он переоделся и вышел из-за ширмы, вытирая влажные волосы полотенцем.

– Жики, – он помнил, как их знакомили, – я могу вас так называть?

– Конечно, милый, – кивнула она, – я помню тебя.

– Я сейчас принесу подушку, и вы отдохнете. А потом я вас отвезу, куда прикажете, – сказал Булгаков, осторожно беря ее за сухую, подагрическую руку с чуть искривленными пальцами.

– Подожди, – она остановила его, – не хочу я отдыхать. Ты мне лучше скажи – почему это произошло именно с ней? С такой красивой, молодой, талантливой? Она же – ангел! И у кого поднялась рука на ангела?

– Я не знаю, – с тоской отозвался Сергей. – Две недели назад тот же подонок убил мою жену. И я допустил это.

– Бедный мальчик, – Жики с состраданием погладила его по могучей руке. – Да, Анна мне рассказывала. Как же тебе, должно быть, тяжело…

Сергей не ответил. Значит, Анна делилась с этой загадочной дамой тем, что происходило в их жизни, и она в курсе всей трагедии?

– Она все вам рассказала? – спросил он.

– Я не думаю, – покачала головой Жики. – Я не знаю деталей. Но она не могла смириться с тем, что ее привычный мир, которым она так дорожила – рухнул. Ее терзала невысказанная, запретная любовь, запретная настолько, что она даже себе самой отказывалась в ней признаться. Все твердила, что любит мужа.

– Жики, о чем вы? Анна очень любила Антона.

– Вот-вот! И она настойчиво повторяла то же самое. Но я-то видела!

– Что вы видели? – спросил ее Сергей, нахмурив лоб.

– Наверно, я могу вам сказать. Вы вызываете доверие.

– Можете, – твердо произнес Сергей, – дальше меня не пойдет.

– Она любила испанца. Он же тоже ваш друг? Мигель – так его зовут. Она его любила.

– Жики, вы что-то путаете, – Сергей пришел в замешательство, – этого не может быть. С чего вы взяли? Она вам сказала?

– Создатель! – горестно воскликнула дива. – Да разве нужно об этом говорить! Об этом можно молчать, но смотреть так, как смотрела на него она! Так, как смотрел на нее он! Так, как они смотрели друг на друга! Дай бог, чтобы ее муж не заметил! Хотя – как можно было такое не заметить…

– Этого не может быть! – Булгаков нахмурился. – Анна и Антон самая благополучная и счастливая пара, которую я когда-либо знал!

– Ничего не бывает таким, как кажется, – прошептала Жики, – ничего. Как он переживет ее?

– Вы сейчас о ком? – печально спросил Булгаков. – Об Антоне или Мигеле?

– О Мигеле, о ком же еще? Вы разве не видели его у постели Анны, когда она умирала? А где был ее муж?

Булгаков не ответил. То, что он услышал от Жики, не укладывалось у него в голове, словно она говорила о каких-то посторонних людях, которых он никогда не знал. Но, скорее всего, старая дама ошибается, ведь она призналась, что это всего лишь – ее домыслы, и Анна сама ей ничего подобного не говорила. Он подошел к стеклянному шкафу, открыл его, достал две мензурки и прозрачную литровую бутыль.

– Хотите выпить, Жики? – спросил он и, не дожидаясь вопроса, объяснил: – Это медицинский спирт.

– Наливай, молодой человек. Серж, ведь так тебя зовут?

– Да, – Булгаков налил полные мензурки и поставил одну перед Жики. Она ни слова не говоря, опрокинула ее, не поморщившись.

– Ого! – с уважением произнес Булгаков. – К сожалению, закусить у меня ничего нет.

– Это лишнее, – отрезала Жики, – можно еще по одной.

Булгаков грустно улыбнулся:

– Я за вами не успел.

– Ну так поторопись, – скомандовала Жики, и Булгаков одним глотком осушил мензурку под ее одобрительным взглядом. И сразу же налил еще.

После второй порции спирта боль в груди слегка ослабла, словно ее придушили больничной подушкой. Но Жики стала еще печальнее. Она подперла голову рукой, словно ей было трудно держать ее прямо.

– Почему не я? Я старая, мне пора. Почему она? Да как этот мерзавец осмелился? Я до последней минуты не верила, что она умрет.

– Жики… – Булгаков внимательно на нее смотрел. – Вам лучше?

– Лучше? – с недоумением повернулась к нему аргентинка. – Да как мне может быть лучше?

Сергей сжал в руке мензурку. Стоит ли тревожить старую женщину? Ее душевные силы не безграничны. Но может, в его власти облегчить хотя бы ее страдания? Тангера смежила веки, как будто задремала. – Жики, – позвал Сергей, – хотите проститься с ней?..

Глаза старой женщины приоткрылись.

– Я правильно вас поняла, юноша? – нерешительно спросила она. – Я могу ее увидеть?

– Да, – кивнул он, – если хотите.

– Хочу ли я? – воскликнула Жики. – Конечно! Куда идти? В морг?

– Нет. Она здесь, за стенкой. Идите.

– Как, одна? – растерялась она.

– А что? – грустно усмехнулся Булгаков. – Вы боитесь?

– Чего мне бояться? – гордо выпрямилась Жики и поднялась. – Я повидала мертвых на моем веку – их нет причины бояться. Бояться надо живых. – Она тяжело поднялась и, по-стариковски шаркая, вышла.

Булгаков налил себе еще спирта и махнул его одним глотком. Наконец ему полегчало, и исчез сдавивший горло спазм, не отпускавший с того момента, как на Орлова надели наручники. Сергей бросил прицельный взгляд на бутылку, прикидывая, выпить ли еще прямо сейчас или подождать Жики. Он решил подождать.

Минут десять спустя старая женщина появилась на пороге. Несколько мгновений она пристально смотрела на Сергея, словно заново оценивая его, а потом проскрипела:

– Пойду я, милый. Устала что-то.

– Я отвезу вас, – Сергей поднялся, но Жики непреклонным жестом остановила его:

– Не нужно. Со мной все хорошо и я хочу побыть одна. Благослови тебя Бог, молодой человек.

Величественно кивнув ему, дива скрылась за дверью. Сергей налил себе еще спирта в мензурку и уже собрался опрокинуть его в себя, как вдруг услышал голос старой тангеры. Она явно говорила с кем-то по телефону, как будто отдавая приказ – сухой и категоричный. Когда-то он пытался учить французский, но ему удалось разобрать всего несколько слов: – immédiatement, les moyens, le plus vite[63] – а также имя – Éveline. Конечно, у старой дамы есть и другие дела. Кажется, у нее мастер-класс…

14.00. 14 августа 2010 года, Москва, 22°C

Сергееву пришлось отправиться в Бутырку, чтобы допросить Орлова, и теперь тот сидел в допросной на обшарпанном табурете, наскоро заштопанный не слишком старательным тюремным врачом, с загипсованной рукой, все в той же порванной рубашке и заляпанных собственной кровью джинсах. Орлов, хмурясь, курил одну за другой дешевые сигареты, которые ему принес следователь.

– Как здоровье? – спросил Сергеев.

– Вашими молитвами, – губы Орлова шевелились плохо, глаза тоже открывались не до конца – до такой степени они заплыли.

– Вы понимаете, в чем вас обвиняют?

– Чего уж тут не понимать, – криво усмехнулся Орлов, – только какие у вас основания?

– Основания? – удивился Сергеев. – Вот уж чего-чего, а оснований у меня более, чем достаточно. Накопившихся улик хватит, чтобы посадить вас пожизненно.

Орлов тяжело вздохнул и погасил окурок в консервной банке, заменявшей пепельницу. И немедленно закурил новую сигарету.

– Сажайте. Мне все равно.

– Неужели? Так-таки все равно?

Орлов не удостоил его ответом, и Сергеев спросил:

– Вы действительно шантажировали Анну Королеву?

– Что за бред, – Орлов глубоко затянулся. – Чем я мог ее шантажировать?

– Кортес утверждает, что могли.

– Хорошо бы он еще сказал, чем, – хмыкнул Орлов. – Видимо, у самого рыло в пуху – по самое не могу.

– Где вы были позавчера с трех до шести? Вспоминайте по минутам.

Ответа он не услышал.

– Повторю вопрос… – начал Сергеев.

– Не надо, – глухо отозвался Орлов, – это неважно. Все равно свидетелей у меня нет.

– И все же?..

– У Катрин, – ответил Орлов.

– Так, так, – следователь постучал пальцами по столу, – она подтвердит ваше алиби?

– Ее нигде нет. И позавчера я ее не видел.

– А как вы попали к ней в квартиру?

– У меня остались ключи с той ночи, когда убили жену Булгакова. Я по рассеянности положил их в карман, а позавчера решил ими воспользоваться.

– Зачем? Что вы у нее забыли?

– А вы как думаете? – поднял на него несчастный взгляд Орлов. – Моя женщина пропала. Она не отвечает на звонки. Я должен был что-то предпринять.

– И что же вы предприняли?

– Я пришел к ней домой, отпер дверь.

– Ее не оказалось дома?

– Более того… Вещи разбросаны, словно она куда-то собиралась в спешке. Похоже, она не сама собиралась. Теперь-то я понимаю – Катрин похитили.

– Ну да! – хохотнул Сергеев. – Непременно похитили. А кто?

– Вы полагаете, это смешно? – в ярости произнес Орлов. – Уверен, именно Кортес приложил руку к ее исчезновению.

– А помогал ему, несомненно, Антон Ланской, – ехидно хмыкнул Сергеев, – ладно, допустим. Но мать Астаховой не подала в розыск – значит, она в курсе, где ее дочь. Ближе к делу. Итак, вы забрались в квартиру Астаховой. И что вы там делали столько времени?

…Орлов не отвечал. Он вспомнил, как зайдя в квартиру Катрин и обнаружив дикий беспорядок – ее вещи, раскиданные повсюду – он долго бродил, словно потерянный, среди них, а потом, схватив какую-то ее тряпочку – блузку или майку, еще хранящую ее запах, бросился на кровать. Он прижимал этот лоскут ткани к лицу – чувство утраты жгло нестерпимо, и дело было даже не в исчезновении Катрин. Он вдруг понял, что потерял ее еще до того, как она пропала, перестала отвечать на его звонки и письма. Столько лет она прощала его и вдруг – Орлов почти услышал свистящий звук ножа гильотины, который обрушился на него и Катрин, положив их отношениям конец.

Когда это случилось? Когда он, озверев от ревности, жестоко надругался над ней? Или позже, когда вне себя от гнева, тряс Катрин за плечи, обвиняя ее в том, в чем был грешен сам? Что же он сотворил такое – страшное и непоправимое, раз она ушла навсегда?..

Сколько времени он провел, лежа на ее кровати, зарывшись в ее подушку, Орлов не мог сказать – час или два… Потом он начал рыться в ящиках письменного стола. Ничего не найдя там, он открыл ее лэптоп. Вход оказался незапароленным, и он легко просмотрел документы – ничего интересного: переводы и снова переводы. Затем в закладках браузера нашел адрес ее почты. О чудо! Логин и пароль почтового ящика Катрин оказались в памяти. Поразительная беспечность человека, которому нечего скрывать.

Он колебался всего несколько мгновений, а потом решительно кликнул на «вход». И оказался в ее почтовом ящике. Кроме пары неоткрытых рассылок, все письма были ею прочитаны. Десять последних, не удаленных, пришли с хорошо знакомого Орлову адреса как раз в последние три дня. Вот как! Этого следовало ожидать. Булгаков – как же он раньше не понял. Значит, у нее шашни с Сержем – Орлов чувствовал почти удовлетворение – не зря он подозревал Катрин в измене. Он быстро пробежал глазами письма Булгакова, а потом – ее ответы. Все выглядело вполне невинно, но все же – как Булгаков смеет писать ей? И какое отношение его друг имеет к исчезновению Катрин? Хотя – какой он теперь ему друг? Орлов курил сигарету за сигаретой перед открытым лэптопом, зверея от ярости и ревности…

Лицо сидящего перед Зубовым испанца было нездорового землистого оттенка. Поразительное спокойствие. Возмутительное спокойствие. Спокойствие палача. Как оно не похоже на дикое неистовство, охватившее Мигеля Кортеса в больничном парке…

– Мы договорились, что я зайду к ней… Сколько можно одно и то же…

– Можно, – майор поджал губы. – И поподробнее. Она сама позвонила вам?

– Точно так, – кивнул он с выражением лица каменного истукана. – Она сама мне позвонила. Можете проверить биллинг.

– Проверим… Дальше что?

– Пригласила приехать. Она скучала, – Мигель был непреклонен. Он ни за что не очернит Анну после ее смерти. Все кончено. Для нее. И для него. Уж если этот подонок Орлов промолчал, не придав огласке их с Анной отношения, то и он найдет в себе силы.

– На чем вы приехали?

– На такси. Водитель – Сергей Игнатьев. У него табличка висела в салоне. Компания «Москва Моторс». Да я уже рассказывал.

– Надо будет, еще двадцать раз расскажете, – не очень вежливо отозвался майор, а потом с подозрением спросил: – А почему вы не поехали на своей машине?

– Выпил грамм сто коньяку, – соврал Мигель, не моргнув глазом. Он прекрасно помнил, как сел за руль, но, ощутив, как бешено колотится сердце, и пальцы ходят ходуном, понял, что непременно попадет в аварию – и опоздает к Анне. Он взял такси.

– Во сколько вы приехали?

– Около пяти, – неопределенно махнул рукой Мигель. – Поднялся на второй этаж…

– А как вы попали в подъезд? Ведь Королева не могла открыть вам?

– Она и не открыла. Меня впустила девушка. Вероятно, она живет в этом же доме.

– Как она выглядела? – спросил Зубов.

Мигель сбивчиво описал девушку, открывшую ему дверь. Помнил, впрочем, он ее смутно.

– Что вы слышали?

– Иногда мне казалось, что я слышу музыку за дверью, а порой – ни звука, словно там никого нет. Потом пришел Ланской вместе с Рыковым. Нельзя сказать, что он мне обрадовался, но в квартиру мы зашли все вместе. И в гостиной мы ее нашли (и нашли ее в гостиной), – неожиданно для него самого, у Мигеля перехватило дыхание. Ему показалось – время остановилось, словно перестали идти часы – и сердце прекратило биться вместе с ними.

– Вы говорили, что слышали музыку… – Зубов заметил, как смертельно побледнело лицо испанца. – Спустя сколько времени вы заметили, что в квартире тихо?

– Не знаю… не могу сказать… – дышать по-прежнему было трудно. Мигель балансировал на грани обморока, его обступила чернота, сквозь которую голос майора еле пробивался – еще немного, и он потеряет сознание.

– Вам плохо?

Черты Кортеса исказила судорога.

– Мне хорошо. Мне замечательно. Мне отлично – этот урод Орлов насиловал и убивал ее, а я в это время просто стоял под дверью. И еще злобой исходил, что мне не открывают.

– Вы совсем плохо выглядите – можете продолжать?

– Могу, – почти простонал Мигель, – пожалуйста, покончим с этим поскорее… Por favor[64]…

Испанец действительно выглядел скверно. Зубов подумал – еще не хватало ему сердечного приступа на допросе! Затаскают потом с объяснительными…

– Пригласи врача, – сказал он Глинскому, вошедшему в кабинет. Тот кивнул и положил перед ним записку: «Нашел таксиста. Сейчас приедет».

– Пусть вас осмотрит врач, – хмуро уронил Зубов, – потом мы продолжим. А пока придите в себя.

– Мне не нужен врач, – чуть слышно прошептал Мигель. Но Зубов уже вышел из кабинета, и испанец остался один – то ли полумертвый, то ли полуживой. Как ему справиться с этой потерей? Как ему принять ее уход?

Зубов тем временем отправился к экспертам. Вся группа собралась вокруг стола, на котором были разложены украшения Анны Королевой – пара бриллиантовых серег, два кольца и длинная жемчужная нить белого цвета с бриллиантовым аграфом. Но наибольший интерес у них вызвал старинный гребень с тончайшей резьбой по черному дереву, покрытый золотом и инкрустированный перламутром. Эрнст Гровер, искусствовед и специалист по антиквариату, с нежностью держал его в руках, облаченных в перчатки.

– По самым скромным оценкам – конец семнадцатого века. Чтобы ты себе представил, – пояснил он Зубову, зная, что тот не силен в истории, – Петербурга еще нет…

– Ничего себе! – присвистнул Зубов.

– Драгоценности испанской короны, – пояснил Гровер, – такие подарки возвращают после кончины владельца. Как скрипку Страдивари, например.

– Значит, испанцы потребуют гребень обратно, – буркнул Зубов, – как только станет известно, что Королева скончалась. Но пока гребень – вещдок, и мы имеем право его не возвращать.

– Пока имеем право, – кивнул эксперт. – Кстати, посторонних отпечатков нет ни на драгоценностях, ни на гребне. Но мы нашли шелковое волокно, зацепившееся за лапку, которая держит один из бриллиантов в кольце. Это шелковая нить темно-синего цвета, очень высокого качества – есть смысл поискать зацепку либо на дорогом платье, либо на мужской сорочке.

– Интересно, почему Королева не заявила в милицию о пропаже гребня? – удивился Зубов. – Как она собиралась объяснить его пропажу?..

– Как это – не заявила? – удивился Гровер. – Еще как заявила! Возбудили уголовное дело, даже подозреваемый был – машинист сцены. Но, насколько я знаю, его пришлось отпустить за недостатком улик. Гребень объявлен в международный розыск – все как полагается. Попробовали бы не завести дело! Страховая компания на дыбы встала – скандал еле замяли. И дело это, кстати, до сих пор не раскрыто – вора не нашли.

– Надо запрашивать дело, – вздохнув, протянул Зубов, – придется все это поднимать заново…

– Запрашивай, – откликнулся Гровер, – но одна новость определенно хороша – не придется краснеть перед испанцами.

– Ну да, ну да, на фоне остального дерьма – новость, безусловно, что надо… Осталось найти, кто его спер. Так что ты там говорил про синее волокно?

– Это не я говорил, – хмыкнул эксперт, – я не по этому делу. Это во-он – наша Натали. Большая специалистка по тряпкам.

– Ничего себе тряпки! – откликнулась Наташа Миронова. – Это волокно ткани, которая производится в Италии, и которую закупают ведущие модные дома для коллекций prêt-o-porter[65]. Я пошлю запрос на фабрику – это в Тоскане. Узнаем, кто из Домов высокой моды закупал у них эту ткань.

Зубов позвонил Виктору и проинструктировал его по поводу уголовного дела о краже пейнеты. С утра тот должен был встретиться со следователем, который вел это дело полгода назад. Как знать – если б вора нашли тогда – сейчас бы не висело на нем, на майоре, столько женских трупов…

– Потом займешься ее тетрадью, – в заключение сказал Зубов. – И шевелись, генацвале, пока на нас следующий труп не свалился.

– А вот и еще одна пропажа! – увидел он лежащий среди других вещдоков клетчатый шелковый шарф. – Уверен, тот самый, который невесть куда испарился после первого убийства, а мы на понятых грешили. Надо сказать, ловко он этот шарфик спер…

Зубов вернулся в кабинет и застал Кортеса в еще более плачевном состоянии. Врач напичкал его таблетками и от них Мигель стал вялым, равнодушным и сонным.

– У вас есть синяя шелковая рубашка? – спросил Зубов.

– Какая еще рубашка, – поморщился испанец, – нету у меня никакой рубашки.

– Не никакой, а синей шелковой, – устало повторил Зубов.

– Нету, – повторил Мигель, – можно я поеду уже? Не спал почти двое суток.

– Я, между прочим, тоже, – пробормотал Зубов. – Ладно, езжайте… И помните – вы еще под подпиской.

Мигель исчез за дверью кабинета, ничего не ответив.

– Так я и знал! Так я и знал! – глаза молодого рыжего таксиста возбужденно блестели. – Мне этот тип сразу не понравился! Так я и знал!

– Что вы знали?

– Он вел себя подозрительно. Необычно. Ну, вы понимаете, о чем я говорю, – бледная веснушчатая кожа Сергея Игнатьева даже порозовела от волнения.

– Нет, не понимаю. Поясните, пожалуйста.

– Он заметно нервничал, это сразу стало очевидно. И все время, пока мы ехали, смотрел на часы и торопил меня.

– Он попросил вас подождать?

– Точно. Сказал, что вернется через десять минут.

– А вернулся через сколько?

– Так примерно и вернулся, отдал деньги и отпустил, – ответил Игнатьев, не задумываясь. – Но он половину этого времени проторчал у домофона, никак не мог внутрь попасть. В конце концов его какая-то девка впустила.

Зубов вспомнил, что домофон в подъезде дома Ланского находится в предбаннике:

– Откуда вы знаете?

– С того места, где я припарковался, его было видно через стекло.

– Нарисуйте мне, – подвинул майор чистый лист бумаги, – где вы припарковали машину.

– Да с рисованием у меня беда, – смутился таксист.

– Ну примерно, – настаивал майор.

Парень долго пыхтел, от напряжения даже прикусил кончик языка. Через несколько минут он протянул Зубову результат своего творчества. С рисованием у него действительно было плохо. Получалось, что такси наполовину въехало на газон.

– Что это такое? – покачал он головой. – Кто так паркуется? Больше встать некуда было?

– Э-эх! – с отчаянием махнул рукой таксист. – И я про то же! Расставилась на дороге – не пройти, не проехать!

– Это вы о ком, простите? – заинтересовался майор.

– Да о дуре этой рыжей! Всю жизнь говорю: дело бабы – детей рожать и белье стирать, а не баранку вертеть!

– О какой бабе, простите, речь?

– Там стояла «десятка», с бабой за рулем, – повторил Игнатьев медленно, словно для тупого.

– Ну и что?

– А то, что я толком к подъезду проехать не мог, – раздражаясь его непониманием, сказал таксист, – а потом еле развернулся, чтобы машину переставить.

Таксист замолк, ожидая новых вопросов, но Зубов явно что-то обдумывал.

– А вы ее не запомнили? – наконец спросил он. – Как она выглядела?

Игнатьев тупо уставился на собственные руки. Он растерялся. Зачем майору понадобилась какая-то баба, когда он, Сергей Игнатьев, важный свидетель, дает такие существенные показания.

– Ну, телка молодая, – промямлил он. – Блондинка… кажется…

– То есть как – блондинка? – удивился Зубов. – Вы же только что сказали – рыжая? Уж определитесь…

– Да какая мне разница! – обозлился таксист. – Рыжая, блондинка… Дура!

– А номер машины? – нетерпеливо выспрашивал Зубов.

– Регион московский. Кажется…

– Ценное наблюдение, – мрачно констатировал майор. – А цвет? – с надеждой вскинулся он и не удивился, услышав ответ.

– Серая. Мокрый асфальт…

– Пока ждали пассажира, больше никого не видели?

– Не, – покачал головой таксист, – я на телефоне игру гонял…

Отпустив Игнатьева, Зубов позвонил Зимину. Тот уже укатил на Олимпийский проспект и опрашивал соседей Ланского. Сейчас Женя как раз беседовал с Викой Головиной, девушкой, впустившей Мигеля в подъезд. Зубов дал ему инструкции.

– А вы не заметили около подъезда «десятку» цвета мокрый асфальт?

– Какая-то темная машина стояла, но на марку я внимания не обратила, – вспомнила Вика.

– А кто был за рулем?

– Девушка. Интересная. Ее я запомнила, – улыбнулась она. – У нее необычная внешность. Знаете, кого она мне напомнила? Лисичку-огневку. Копна золотистых волос, зачесанная назад. Глазки какие-то несчастные. Мне показалось, что она худенькая. Но это необязательно – она ведь сидела в машине, и я ее фигуру не видела. И выражение лица у нее было такое, – она на секунду задумалась, – такое настороженное, что ли… Словно она боится чего-то. Ну, как будто в эту лисичку сейчас стрелять начнут.

– Ну уж сразу и стрелять! – недоверчиво усмехнулся Зимин. – Если б я не был капитаном Зиминым, а просто приятным собеседником, тогда как бы вы описали выражение лица у этой… лисички?

– Тогда… – Вика растерялась, но думала недолго. – Тогда я бы сказала, что у нее горе какое-то случилось – словно мир вокруг нее рухнул…

Покинув квартиру Вики, Зимин сразу перезвонил Зубову. Им было о чем поговорить. Майора заинтересовала машина, которую видели Головина и Игнатьев.

– Ты помнишь, Орлов упоминал о темной «десятке» около дома Ольги Вешняковой?

– Ну помню, – отозвался капитан. – Он еще водителя не разглядел. Было дело… И че? Сколько в Москве «десяток»! И каждая десятая из них – мокрый асфальт. И что из того?

– А то, что отнюдь не все они оказываются около места преступления с завидной регулярностью. Делаем вывод – мы должны найти эту машину. Даже если нам предстоит поставить на уши всю московскую ГАИ, то есть ГИБДД, елки. Так что вперед! Действуй!

Не дождавшись визита Ланского, Зубов поехал к нему домой, в ту страшную квартиру. Гостиная была опечатана, да и невозможно себе представить, что хозяин сам, по доброй воле зайдет в комнату, где потерявший рассудок психопат измывался над его любимой. Они разговаривали на кухне. На столе все еще стояли два бокала и пустая бутылка из-под коньяка, оставшиеся с той ночи. А около раковины увядала багровая роза в высокой вазе – без капли воды.

– Почему вы ничего не рассказали нам о краже гребня? – спросил Зубов Антона. Тот словно окаменел от горя и сидел, сгорбившись, бессильно опустив руки.

– Послушайте, – Зубов дотронулся до рукава Ланского, – я понимаю вашу боль…

Антон словно очнулся.

– Понимаете?.. – с горькой иронией переспросил он. – Да, наверно, думаете, что понимаете. Но вы не можете понять до конца.

– Отчего же? – слегка обиделся майор. – Я тоже терял дорогих мне людей.

– И вы так же не делали ничего, чтобы их спасти? – спросил Ланской. – Вы, так же, как и я, сидели сложа руки и думали, что вас уж это не коснется и все происходит там, с кем-то далеко, пусть даже с вашим другом?

– Вам не следует себя винить. Вы ничего не могли сделать.

– Я себе это повторяю каждую минуту, – поднял на него глаза Антон. – Но потом начинаю думать, что приди я домой на полчаса раньше… Не уйди тогда из больницы…

– Это уже ерунда, – возразил Зубов, – в больнице вы ничем не могли ей помочь.

– Я должен был сидеть рядом и держать ее за руку, – прошептал Антон, – я бы не дал ей уйти. А вместо меня рядом с ней находился Мигель. И это не дает мне покоя.

«Да уж, – подумал Зубов, – от таких мыслей действительно можно сойти с ума».

– И все же – почему вы не рассказали нам о краже гребня еще тогда, после первого убийства?

– Разве я мог себе представить, что здесь есть какая-то связь? – закричал Антон. – Гребень королевы Софии и убийство московской проститутки? Вы бы смогли это как-то связать?

– Я бы смог, – может, чуть более резко, чем следовало, ответил Зубов, – рано или поздно.

Антон не ответил. Он вспомнил тот злополучный рождественский вечер. Анна танцевала в «Дон Кихоте». В пику Большому, отмечавшему Рождество неизменным «Щелкунчиком», в ее театре отдавали предпочтение Минкусу, и Анна радовалась. Ее любимая Китри. Антон всех провел в гримерку Анны – Мигеля, Орлова с Катрин, Олега. И Сержа Булгакова, с охапкой белых роз, словно вылепленных из снега, сверкавшего за окном в свете святочных огней. Анна уже была в гриме, но без костюма, причесана, как испанская маха, но гребень лежал на туалетном столике, в старинном бархатном футляре с полустершимся гербом на крышке. Она украшала им волосы только в четвертом акте. Охваченные праздничным возбуждением, подогретым французским брютом, они предвкушали великолепный спектакль. Все шутили и смеялись, а Антона вновь переполняла гордость от того, что его любит эта прекрасная, изящная женщина, закутанная в шелковое кимоно и принимающая восхищенные взгляды. Потом они покинули гримерку и прошли в зал, где им были оставлены лучшие места в директорской ложе.

Спектакль начался без задержек, и только в антракте они обратили внимание на необычную суету в фойе. За кулисы их больше не пустили – причем не работники театра, а служивые люди в форме. Анна, как всегда, танцевала блестяще, и только знавший ее до кончиков волос Антон почувствовал что-то неладное. Он пробовал ей дозвониться во втором антракте, но она не брала трубку. После спектакля к их компании подошел серьезный человек в штатском и попросил задержаться. Их всех обыскали, ничего не нашли, извинились и отпустили – тем более, что Анна клялась, что видела гребень после их ухода…

– Невероятно, – Антон напряженно вспоминал тот зимний вечер, – никто из нас никуда не отлучался до того, как нас обыскали. Курить выходили в антракте все вместе, хотя я не курю, но даже Катрин шубку накинула и вышла вместе с нами на улицу. Только в туалет разве что… Но там невозможно спрятать такой крупный предмет. Он только в высоту – сантиметров сорок.

– Тридцать, – машинально поправил его Зубов, – вместе с зубцами.

– Допустим, – равнодушно согласился Антон и продолжил: – Гребень исчез из футляра после нашего ухода, а Анна уверяла, что примеряла его. Зачем она так сказала? Может, перепутала?

– Перепутала? – Зубов развел руками – ну, знаете ли!

Антон в прострации кивнул.

– Она очень привязалась к моим друзьям. Правда, я всегда удивлялся, как безоговорочно она приняла всех, и как все безоговорочно приняли ее. Хотя почему нет? Анна была таким чистым и светлым человеком, с открытой душой и благородным сердцем, что даже в мыслях не могла допустить, что кто-то из любимых ею людей ее обокрал. При этом она ведь прекрасно осознавала, какой резонанс получит исчезновение пейнеты.

Зубов слушал его и молчал.

– Вы думаете, она все же покрывала кого-то? – спросил Антон.

– Если это так, то не кого-то, – заявил майор, – а того, кто ей особенно дорог.

– Вы с ума сошли, – отшатнулся Ланской. – Зачем мне было красть ее гребень?

– Я не говорил, что это вы, – Зубов невесело усмехнулся.

Ланской побледнел. Его зрачки сузились, а пальцы конвульсивно впились в стакан, стоявший перед ним.

– Что вы хотите сказать? – хрипло спросил он. – Что Анна… мне изменяла? Да еще с одним из моих друзей?

– Этого я тоже не говорил, – негромко ответил Зубов.

Ланской сглотнул, отчего его кадык дернулся.

– Тогда о чем, черт побери, вы говорите?..

– О том, что ваша жена дала ложные показания, потому что хотела уберечь кого-то из вас.

– Невозможно… – произнес Ланской.

– Хорошо, – кивнул майор, – невозможно – значит, невозможно. Расскажите мне, как вы пришли домой и нашли вашу жену. Во сколько это произошло?

– Мы встретились с Олегом без нескольких минут шесть. Я подъехал к дому, припарковался и сразу заметил его неподалеку. Он увидел мою машину и ждал, пока я выйду и закрою ее. Мы сразу вошли в подъезд, – Антон словно вылавливал события из омута памяти – одно за другим.

– Из подъезда никто не выходил?

– Нет. Мы поднялись по лестнице и увидели Мигеля. Он курил около нашей двери – вздрюченный и нервный. Я, честно, говоря, неприятно удивился.

– Почему? – поднял брови Зубов. – Вы же друзья?

– Да, друзья. – Ланской смутился. – Но я не люблю сюрпризов, а Мигеля я никак не ожидал увидеть. Последний раз мы расстались не лучшим образом.

– Последний раз – это когда?

– После прогона нового танца Анны, несколько дней назад. Она пригласила всех наших и, по-моему, совершила колоссальную ошибку. Все в очередной раз переругались, и я думал, что нашей дружбе – конец. Мигель ушел, даже не попрощавшись. А тут, извольте – торчит под дверью.

– Что он сказал?

– Что пришел в гости, но Анна его не впускает… – плечи Антона снова опустились, и он закрыл лицо руками.

– А как вы считаете, могло быть так, что он что только вышел из вашей квартиры? – спросил Зубов. – Вышел и захлопнул за собой дверь?

Ланской пытался представить себе те последние мгновения, когда на сердце еще не опустилась черная тоска, которая отпустит теперь только вместе с жизнью. Он вспоминал злое, напряженное лицо Мигеля, его худые пальцы, сжавшие сигарету с такой силой, что раскрошили ее в труху.

– Да, – убежденно произнес он, – думаю, да.

– Когда вы открыли вашим ключом, Антон Альбертович, вспомните, сколько раз вы повернули ключ? Дверь была заперта или захлопнута?

Антон попытался сосредоточиться.

– Кажется, захлопнута, но я не уверен…

Зубов задумался. Если дверь была захлопнута, значит, велика вероятность того, что именно Кортес ее и захлопнул, выйдя из квартиры, где зарезал Королеву. Ну да, и присел покурить на лестнице – как будто ничего не произошло.

– Теперь давайте поговорим об Андрее Орлове…

Лицо Ланского помрачнело еще больше.

– А что о нем говорить?

Зубов совершенно искренне изумился.

– Вот даже как? Вы с Кортесом сломали ему руку, отбили почки, он до сих пор кровью харкает – и все это не предмет для беседы?

– Жаль, не убили… – процедил сквозь зубы Ланской.

– Ну, если б вы его убили, то мы бы с вами сейчас не здесь разговаривали, – жестко произнес майор, – а сидели бы вы оба в Бутырке и баланду хлебали! Скажите спасибо, он не написал на вас заявление, что странно… За что вы его избили?

– Он шантажировал Анну, – сказал Антон, уставившись в пол.

– Да неужели? – удивился Зубов. – И чем, позвольте полюбопытствовать?

Ланской помялся:

– Не знаю.

– А с чего вы это взяли?

– Мигель сказал.

– А он с чего взял?

– Анна сказала, – тупо произнес Антон.

– Очень интересно, – хмыкнул Зубов, – с чего она с ним разоткровенничалась? Она называла ему имя Орлова? Или он сам так решил?

– Она называла его имя, – отчеканил Ланской.

– А почему она вам, своему мужу, не пожаловалась?

– Не знаю, – ответил Антон, – не знаю. Мне она только говорила, что подозревает Орлова в убийствах. Но я не воспринял ее подозрения всерьез. А напрасно, как теперь получается.

– Хорошо, оставим пока Орлова, – Зубов положил перед Антоном на стол прозрачный пластиковый пакет. В нем радужно переливались несколько жемчужин – штук десять – двенадцать. – Как насчет вот этого?

Антон в недоумении смотрел на перламутровые бусины.

– Я не знаю. Это не жемчуг Анны. Ее колье было на ней, когда… мы ее нашли. А этот… рассыпан повсюду… Он хрустел под ногами. Господи…

Он уронил голову на руки и застонал. Какое-то время Зубов молчал, давая Ланскому возможность справиться с собой, а потом, когда он наконец хотел что-то сказать, Ланской поднял голову и глухо произнес:

– Дежа вю… Полное дежа вю…

– Вы о чем?..

– В то страшное утро, после моего дня рождения, когда я пришел на кухню… жемчуг так же хрустел под ногами. Вся кухня была им усыпана. Жемчугом и битым стеклом. Кошмар какой-то.

– Вот как? – удивился Зубов. – Да, припоминаю, тогда на допросе Королева упоминала о чем-то таком. И куда же делся тот жемчуг?

– Анна собрала его в какую-то банку. И оставила на подоконнике. По-моему, она тогда Орлову сказала: «Жемчуг Катрин в банке на подоконнике». Значит, он ее и забрал. Это тот самый жемчуг?

– Я не знаю. Я надеялся, вы мне скажете. И где эта банка теперь?

– Понятия не имею. Я ее с тех пор не видел. Когда мы вернулись на Олимпийский, на подоконнике ее не было.

– А перед тем, как вы оттуда уехали?

– Мне не до жемчуга Катрин было, честно говоря… – раздраженно произнес Антон, – ничего не могу вам сказать…

– Понятно, – Зубов встал, почувствовав, что у него затекли ноги и прошелся по кухне, – припомните, пожалуйста, кто мог слышать слова вашей жены про эту банку.

– Да все!

– Нет, – отрезал Зубов. – Рыкова там быть не могло.

– Ну за его исключением, наверно… Хотя нет – Сержа не было с женой, ну тогда еще не женой, в смысле, с Аленой.

– Я понял, – кивнул Зубов, – еще?..

– Катрин, – припомнил Антон, – но это, наверно, неважно?

– Сейчас все важно, – сказал Зубов, – любой чих и вздох… Значит, подытожим: фразу о жемчуге слышали Кортес, Орлов и… вы…

– И я, – послушно согласился Антон.

– И вы… – повторил Зубов. – А скажите, Антон Альбертович, у вашей жены есть темно-синее шелковое платье? Или синяя шелковая блузка?

– Нет. Анна не любила синий цвет.

– А как насчет вас?

Вопрос поверг Антона в недоумение:

– Есть ли у меня синее платье?

Зубов прищурился. То ли действительно не понимает, то ли придуривается – не поймешь. Он решил не раздражаться по пустякам.

– У вас есть синяя шелковая рубашка? Может быть – шарф?

Антон снова задумался.

– Да, у меня есть темно-синее кашне из шелка.

– А кто производитель? – поинтересовался Зубов.

– Не знаю… – пожал плечами Ланской. – Мы с Анной гуляли по Венеции, и я его купил у какого-то уличного торговца. А что?

– Ну, если у уличного торговца – тогда, наверно, ничего… «Хотя, – подумал про себя майор, – кто его знает, куда идут обрезки тканей после модных домов. Наверно, кто-нибудь знает».

– Тащите сюда ваше кашне, – бросил он, – отнесу на экспертизу.

Перед тем, как упаковать шарф в пакет, майор бегло осмотрел его. Да, пара затяжек на шелке была, но тот ли это шелк?..

Зубов поднялся. Взгляд его упал на поникшую розу. – Вы бы выкинули ее, Антон Альбертович, – посоветовал он.

– Что? – Антон с недоумением посмотрел на цветок, – Вы… Вы имеете в виду, что это убийца принес? Он шел убивать Анну и нес ей вот это?..

Майор успокаивающе похлопал его по плечу. Антон остался на кухне один – он не мог отвести глаз от багровой, почти черной розы, свидетельницы – или соучастницы – убийства его возлюбленной. В бессильной ярости он схватил цветок – длинный стебель зацепился за высокую вазу, и она вдребезги разлетелась об мрамор. Антон швырнул розу на пол и раздавил ее каблуком – с такой ненавистью, словно наступил на шею убийце – только представлялся ему вовсе не тот человек, которого он в бешенстве избивал в больничном парке.

Мигель с остервенением дергал ключ в заедавшем, как всегда, замке. Неохотно поддавшись, замок щелкнул, и он зашел в квартиру. Волоча ноги, он еле дополз до дивана и рухнул на него, не раздеваясь, в чем был – в шортах, в больничной куртке, которую ему выдал Серж вместо футболки, обагренной кровью Анны, и в сандалиях, до сих пор вымазанных в крови Орлова. Ему казалось – как только он коснется головой подушки, провалится в сон. Но сон не приходил. Он действительно время от времени срывался в какие-то черные ямы, но мгновенно просыпался, с криком или стоном, покрытый испариной. В те короткие мгновения, когда действительность отпускала его в нечто подобное сну, перед ним вновь и вновь вставала Анна…

…Второй раз он увидел ее на дне рождения Катрин в конце ноября – у нее дома, где собралась вся компания, и где Антон впервые появился с Анной. Все уже были в курсе, что их друг встречается со знаменитостью.

Антон Ланской не имел обыкновения знакомить друзей со своими подружками. Еще во время учебы в университете он встречался с первой красавицей курса Лизой – высокой, длинноногой девушкой с зелеными глазами. Он встречался с ней еще некоторое время и после окончания, но постепенно их отношения сошли на нет. Мирно расставшись, без упреков и взаимных обвинений, они продолжали поздравлять друг друга с праздниками и днями рождения. Лиза вскоре вышла замуж и перестала появляться в их компании.

И вот, впервые за несколько лет, Антон привел девушку, и не обычную девушку, а настоящую звезду. Впрочем, слово «звезда» ей совершенно не подходило. Перед Мигелем стояла худенькая молодая женщина, в черных брючках и черной водолазке, со светлыми волосами, гладко зачесанными в тяжелый узел над высокой шеей. Ни косметики, ни украшений – только прозрачные глаза в пол-лица и гордая осанка.

Она протянула ему руку, и он ее пожал. Да, она была, безусловно, хороша, но на вкус Мигеля, несколько холодна и отстраненна. И только останавливаясь на Антоне, ее взгляд теплел, и источал неподдельную нежность. А Антон, ловя этот ее взгляд, не мог сдержать улыбки, полной любви и гордости.

Мигель хорошо помнил ту замечательную вечеринку – из тех, когда ведутся разговоры «на грани», но развязанные вином языки говорят только то, что приятно слышать, а не то, что нельзя говорить нигде, никому, и ни при каких обстоятельствах, а наутро протрезвевший болтун готов провалиться сквозь землю, смутно припоминая собственные излияния. Горели свечи, много свечей, что создавало особенную атмосферу близости и откровенности. В какой-то момент Мигель оказался на кухне с Анной и Катрин, которые разговаривали, обращая на него не больше внимания, чем на холодильник. Он развесил уши, ему было любопытно, как эти две женщины, такие разные, поладят. Время от времени на кухню ревниво заглядывали то Антон, то Андрей, но удалялись, поскольку места для них не находилось, а стоять никто не хотел.

Итак, Катрин и Анна сидели за столом друг против друга, рассказывали про свою жизнь, а Мигель, расположился немного поодаль, в их разговор не вмешивался, а только подливал им по чуть-чуть кьянти, когда беседа затихала…

– Я мечтала стать балериной, – говорила Катрин, – я всегда любила танцевать.

– А почему не стала? – спросила Анна. – У тебя есть данные… Ты хорошо двигаешься, у тебя есть чувство ритма, и осанка хорошая, спина прямая, что редкость. Я видела сегодня, как ты танцуешь.

– Спасибо, – застенчиво улыбнулась Катрин, – но в детстве меня пичкали манной кашей, и я была толстым неуклюжим ребенком…

– А ты говорила родителям о том, что хочешь танцевать?

– Не помню… Я постоянно танцевала перед зеркалом. Заматывалась в какие-то тряпки и выплясывала. Зачем говорить? Но папа нас бросил, и маме было не до меня.

– То есть? – Анна подперла рукой голову. В ее позе появилось что-то детское, и Мигель придвинулся поближе, чтобы рассмотреть ее получше. Теперь со своего места у стены он хорошо видел лицо Анны – в колеблющемся свете свечей оно казалось необыкновенно красивым, а светлые волосы блестели, как мех белой норки.

– То есть? – повторила Анна, заправляя за маленькое ухо выбившуюся из гладкой прически прядку волос.

– Она много работала, после развода все легло на нее, а в балетную школу пришлось бы возить на другой конец Москвы. А, – махнула она рукой, – что теперь об этом говорить… Ничего не вернуть.

– Не жалей… – улыбнулась Анна, – нет более жестокой профессии, чем балет. Он пожирает своих детей заживо. И пленных не берет.

– Странно от тебя это слышать…

– Ничего странного, – Анна сделала небольшой глоток кьянти, – в тридцать пять лет нас выкидывают за борт, а то и раньше, и только если ты прима, то будешь танцевать до тех пор, пока делаешь сборы. Но не дай бог, травма, а в балете это бывает слишком часто… И тебя все равно выкинут, невзирая на титулы и звания.

– Век балерины короток… – отозвалась Катрин, – как жаль…

– Да, жаль, – кивнула Анна, – для меня травма – ночной кошмар. Иногда мне снится, что я ломаю ногу. Просыпаюсь в холодном поту.

– Но ты занимаешься тем, что любишь.

– Да, пожалуй, – кивнула Анна, – но иногда я думаю – если б меня в пять лет не вырвали из обычной детской жизни, что бы я сейчас делала?

– Что значит – вырвали? – в первый раз подал голос Мигель.

– Я сама не помню, мне мама рассказывала. В мой детский садик пришла женщина, посмотрела деток… Сейчас я знаю, как это делается. Им выворачивают стопы, растягивают в шпагат, складывают пополам, причем не вперед, а назад. Наверно, я чертовски хорошо сложилась… – усмехнулась она, – но первые отчетливые воспоминания детства для меня – это не поход с мамой и папой в зоопарк или на новогоднюю елку, а балетный станок и лейка.

– Какая еще лейка? – спросил Мигель.

– Я знаю, – оживилась Катрин, – такая большая лейка, из которой балерины разбрызгивают воду в зале, где идут занятия.

– Зачем? – удивился Мигель.

– Для лучшего сцепления с полом, – пояснила Анна.

– Они это так грациозно делают, словно танцуют. Я такую лейку в каком-то старом фильме видела.

– Она самая, – кивнула Анна, – а позже меня отдали в интернат, потому что, как и тебя, меня некому было возить на другой конец города. Домой меня забирали только на воскресенье и каникулы. И так восемь лет.

– Ничего себе, – Катрин поежилась, – да, наверно, я бы не выдержала…

– Тяжело только первый год. Плачешь в подушку в дортуаре, под одеялом, чтоб никто не слышал. Хотя половина девочек в это время плачет… А потом привыкаешь. А кто не привыкает – те уходят. Если есть куда уйти. Я помню, у нас девочка училась из детдома. Ничего у нее не получалось. И ненавидела она все вокруг смертельно. А уйти она могла только назад, в детдом. Ее все жалели, так еле-еле и дотянули до выпуска. Она на выпускном самая счастливая была.

– А ты? – спросила Катрин.

– А я – самая несчастная, наверно. Я так любила школу! И не представляла, как буду жить дальше.

– И как же?

– А все произошло само собой. Меня взяли в местный театр, а потом послали на конкурс в Москву. Послали как солистку, а когда я приехала, оказалось, что на конкурсе для солистов мест нет, и меня поставили в пару с Борей. И мы получили Гран При и ангажемент в столичный театр. В Пермь я уже не вернулась…

– У вас был роман? – спросила Катрин.

– Нет, – твердо ответила Анна, – меня все об этом спрашивают. Мы только партнеры по танцу. Не знаю… Наверно, это могло бы случиться. Но когда мы оказались в паре, у Бори была девушка. Потом другая. И так до бесконечности – он очень любвеобильный. И я не в его вкусе – он любит высоких, полных, сильных женщин. И чтоб на руках их не носить, – рассмеялась она.

– А я слышал – он педик, – подал голос Мигель.

– Нет, и искренне обижается, когда его в этом подозревают, – хихикнула Анна, – хотя некоторые в нашем цеху этим грешат.

– Как мужчина, который находится в таком тесном контакте с тобой, смог остаться к тебе равнодушен? – недоверчиво произнесла Катрин.

– Иногда мне кажется, что Борис меня как женщину и не воспринимает. А твои друзья, – Анна, улыбнувшись, кивнула в сторону двери, – мне показалось, или они все в тебя влюблены? Кто больше, кто меньше – но все. И он, – она кивнула на Мигеля. Тот прикинулся глухим, уткнувшись в стакан с кьянти.

– Они все это себе придумали, – вздохнула Катрин, – но главное, не ляпни подобное при Орлове, иначе не миновать мне разборок на всю ночь. Надеюсь, мне станет полегче с твоим появлением в нашей компании. Теперь они вообразят, что влюблены в тебя. Готовься. Эй, амиго, – она слегка повернула голову в сторону Мигеля, – я права? Не притворяйся, что заснул.

– Поживем – увидим, – буркнул он и покосился на смущенную Анну. Она пригубила из бокала и сделала вид, что это говорилось не ей и не о ней…

…– Анна, – Мигель открыл глаза. Подушка стала влажной от его слез, и он швырнул ее на пол.

– Анна! – застонал он. – Зачем ты открыла?.. Как ты могла открыть?.. Ты же подозревала, кто это… Или нет? Как можно было быть такой наивной?!.

17 августа 2010 года, Москва, 26°C

…– Да, я была в отпуске, на Мертвом море, – перед Глинским сидела немолодая женщина с пышно уложенными серебристыми волосами, сдержанная, идеально вежливая и доброжелательная.

– Слава Богу, могу позволить себе отдохнуть как человек. Да и подлечиться заодно. Возраст, видите ли, дает о себе знать.

– Глядя на вас, слово «возраст» не приходит на ум, – вежливо ответил Виктор. Валентина Сергеевна, преподавательница английского, коллега Катрин, его галантность оценила и милостиво улыбнулась.

– Ну, полагаю, вы пришли не за тем, чтобы говорить комплименты, хотя – благодарю.

Виктор задал ей вопрос – без особой надежды на то, что получит хоть на что-то годную информацию. С некоторых пор ему стало казаться – конца серии этих жутких преступлений нет, и так же нет конца его безнадежному расследованию.

– Полина Стрельникова? – Валентина Сергеевна удивленно подняла брови. – Ну что вам сказать? Очень легкомысленная девушка. Зачем ей нужны эти курсы – ума не приложу. Она почти ничего не делает. Хотя не без способностей. Многое схватывает на лету.

Тут Самсонова чуть нахмурила идеально выщипанные брови:

– А в чем дело? Что случилось?

Виктор постарался как можно мягче рассказать ей о смерти Полины. Несмотря на то, что он был весьма сдержан в изложении обстоятельств ее гибели, Валентина Сергеевна пришла в ужас:

– Бедная девочка! Кошмар. Кому понадобилось ее убивать?

– Вот и нам хотелось бы знать, – пробормотал Виктор. – А с кем Полина общалась? Вы должны были заметить, с кем она проводит перемены… Или как это у вас называется…

Преподавательница покачала головой, горестно прикрыв ладонью губы.

– Почти ни с кем. Так, парой слов перебросится с девочками… Даже с мужчинами особо в разговоры не вступала – неинтересны они ей были. В основном, по телефону болтала. Этот телефон, между прочим, она никогда не выключала, даже во время занятий. Хотя я всегда об этом прошу. Это выглядело демонстративно. Но она каждый раз извинялась, сообщала, что ей звонят по работе и выходила в коридор разговаривать.

– И вы никогда не слышали, о чем? Даже во время перерыва?

– Я никогда не сижу во время перерывов в аудитории. Я всегда ухожу в нашу комнату отдыха. Однажды краем уха уловила, как она договаривается о свидании.

– Кто ее встречал после занятий?

– Не могу сказать. Я видела, как Полина уезжает после занятий на новенькой красной машине – и она сама была за рулем. Иногда за ней приезжали дорогие иномарки.

Виктор покачал головой. Худшие ожидания оправдывались – бесполезно спрашивать пожилую преподавательницу о номерах автомобилей, приезжавших за Стрельниковой. Валентина тем временем продолжала:

– Один раз я видела, как Полина садилась в машину более чем скромную, по-моему, в «десятку» или что-то похожее.

– Вы уверены? – Виктор вздрогнул.

– Нет, не уверена. Я не очень разбираюсь. По-моему, черная… Или темно-серая…

– Мокрый асфальт, – пробормотал Виктор. – Любопытно. А кто был за рулем, не обратили внимания?

– Понятия не имею. Я не всматривалась. Мне это неинтересно.

– Ну хотя бы – мужчина или женщина?..

И тут лицо Самсоновой оживилось:

– Женщина! Девушка молодая! Рыжая!!!

– Рыжая… – пробормотал Виктор. – Количество рыжих женщин в этом деле начинает раздражать… Могу ли я взглянуть на список вашей группы?

– О да, разумеется! – Валентина Сергеевна достала из сумки органайзер и сразу открыла нужную страницу. – Вот, извольте…

– А вы никогда не замечали – Полина Стрельникова общалась с Екатериной Астаховой? – закинул удочку капитан.

– Боже упаси, – замахала она руками. – Что может быть общего у нашей Катюши с девицей подобного сорта?

Проглядев список, Виктор не нашел ничего для себя нового. Опять ничего… Если не учитывать колымагу цвета «мокрый асфальт» и рыжую девицу за рулем, как теперь оказывается, знакомую Полины – вот уж кто бы мог предположить!

Виктор вновь пытался представить себе эту весьма двусмысленный ситуацию. Вот влюбленная девушка, вот мужчина ее мечты, который наконец куда-то ее пригласил, и не просто куда-то, а к друзьям. Потом он встает и уходит, невесть почему разъярившись. И ей никто не объясняет, что происходит. Все настроены к ней враждебно – это несомненно. Логично встать и уйти вслед за ним. А она почему-то остается, причем непостижимо быстро утешается в компании другого. Ложится с ним в постель, хотя, учитывая род ее занятий, это, наверно, неудивительно. Может, он ей денег дал? Но при ней нашли всего пару сотен рублей, и со стороны Рыкова, интеллигентного и воспитанного молодого мужчины, было бы откровенным хамством предлагать деньги за секс девушке, которую он видел в первый раз в жизни, даже если весь ее вид кричал о том, что она продается. «Черт, – раздраженно подумал Виктор, – кто разберет этих женщин». Размышляя подобным образом, Виктор брел в сторону Нового Арбата. Орлов, Рыков, Ланской, Кортес… Каждый из них оставался тайной за семью печатями и, по идее, мог сотворить что угодно. Но неопровержимо установлено, что Олег Рыков покинул квартиру Ланских до первого убийства – он никак не мог совершить его просто физически. Мигель Кортес – человек, теряющий контроль над собой так быстро, как вспыхивает сухая трава – что, черт побери, он делал под дверью квартиры Ланских в тот момент, когда Анна Королева истекала кровью? Антон Ланской – вот уж вещь в себе: замкнутый, издерганный и озлобленный. Какие демоны владеют этим человеком, если учесть, что стопроцентного алиби у него нет ни на одно убийство? А про Орлова и говорить нечего – каждое из преступлений словно кричало: меня совершил Орлов! Улик против него – завались, но только косвенные.

Виктор про себя уже решил, что кандидатуру Булгакова он даже сам с собой обсуждать не будет, но временами ему казалось, что еще немного – и он плюнет на благодарность и мужскую дружбу. А в том, что между ними рождалась дружба, пусть замешанная на горе и смерти – у него не было сомнений.

И что дальше?..

Он доплелся до Дома книги, что на Новом Арбате. Он любил этот магазин и с удовольствием приходил туда еще в студенческие годы, бродил по отделам, грустно подсчитывая, какую часть скромной стипендии он может здесь истратить. Как правило, дело кончалось тем, что он оставлял там все имевшиеся при нем деньги, а потом бродил по институту голодный и злой, как черт. Клянчить деньги у отца и бабушки он считал ниже своего достоинства.

С тех пор в магазине многое изменилось, но Виктор с прежним удовольствием прошелся по обширным залам. На двух этажах можно найти все – литературу на любой вкус, компьютерное оборудование и программное обеспечение, канцтовары и… диски. Молодой человек в безукоризненной тройке, вежливо улыбаясь, подошел к Виктору.

– Чем могу помочь?

Глинский не собирался пугать его тем, что он капитан милиции. Люди реагировали на это сообщение по-разному. Может быть, ему больше повезет, если его сочтут потенциальным покупателем.

– Меня интересует опера.

– Что именно? – снова с готовностью улыбнулся продавец. – У нас представлены записи лучших исполнителей мира.

Виктор взял со стойки первый попавшийся диск. Он присвистнул. Восемьсот рублей. Ни хрена себе!

– За качество стоит заплатить, как вы считаете? – смутился продавец. – Так что конкретно вас интересует?

– Верди, например, – выпалил Виктор.

– Ага, Верди, – кивнул продавец и стал перечислять сочинения и исполнителей. Очевидно, он прекрасно во всем этом разбирался. Он говорил долго, на третьей минуте его монолога терпение Глинского иссякло:

– Меня интересует «Аида» с Монсеррат Кабалье. Дирижер Рикардо Мути. Запись 1974 года.

– О, это редкость, – с сожалением в голосе ответил продавец, – сейчас нет, кончились.

Глинский почувствовал не то разочарование, не то злость.

– А когда в последний раз были? – безнадежно поинтересовался он. Продавец раздраженно поморщился. Какая разница, когда были? Сейчас нет.

– Ну пожалуйста, – взмолился Глинский, и, видимо, в его голосе прозвучало нечто, что проняло парня.

– Ну ладно, – он отправился за стойку с компьютером. Потыкав пару минут по клавиатуре, нашел наконец то, что нужно, и сказал:

– Единственный диск продан двадцать второго июня, точнее – в семнадцать ноль девять.

У Виктора перехватило дыхание. Спустя несколько часов после продажи этого диска убили Ольгу Вешнякову.

– Скажите, – он с трудом говорил, в горле першило, – а нельзя ли узнать, кто купил этот диск?

Продавец нахмурился.

– Вы из милиции?

– А что, так заметно? – невесело усмехнулся Виктор. – Капитан Глинский, уголовный розыск. Удостоверение показать?

– Не надо, – отказался продавец и понизил голос. – Слишком много народа. Можно попробовать посмотреть в Дисконтном Клубе. Это у нас такая база данных для привлечения постоянных покупателей. Там и имена есть, и телефоны, и все покупки с датами. Но мне нужно время. Через час сменяюсь, если придете, то вместе посмотрим. Идет?..

Еще бы не «идет»! Глинский пошел бродить по знакомым секциям. Вскоре он узнает, что все диски, найденные ими около убитых женщин, куплены на дисконтную карту Андрея Орлова – кроме «Травиаты». Даже номер мобильника имелся – для отправки СМС о новых поступлениях. Убийца очень любит музыку.

…Зубов прочел первый из документов, которые принесла ему Наташа Миронова – официальный ответ на ее запрос по поводу шелкового волокна, присланный с мануфактуры в Тоскане. Коряво переведенный то ли с английского, то ли с итальянского, документ подтверждал – из данного волокна изготовили шелковую ткань класса люкс цвета «navy» [66]. Всю партию отправили в Мантую, на фабрику компании Corneliani S.P.A., для производства весенне-летней коллекции prêt-a-porter 2010 года. Вторая бумага гласила, что кашне, предоставленное на экспертизу, является продуктом кустарного производства и не содержит искомое волокно. Итак, синий шарф Ланского не при чем.

«И дальше что? – с досадой думал Зубов. – Не устраивать же обыск у всех пятерых. Эта вещь вообще может принадлежать постороннему лицу… Мы даже не знаем – мужчине или женщине».

– Ищите мужчину! – произнесла Наташа. Зубов даже не заметил, что она все еще стоит рядом с ним, и что он разговаривает сам с собой.

– С чего ты взяла? – недоверчиво спросил он.

– Corneliani выпускает исключительно мужскую одежду – классические костюмы и отличные рубашки. Можно сделать запрос в их головной офис – в изготовлении какого изделия использовался данный артикул ткани, в каких бутиках продавалось это изделие, в каком количестве, по какой цене и так далее.

– Наташенька, лапушка, – устало посмотрел на нее Зубов, – займись, сердце мое!

– Ах-ах! – закатила Наташа глазки. – Какие, однако, нежности… Сейчас составлю запрос. Думаю, к завтрашнему дню ответят…

Выходя из кабинета, Наташа столкнулась с Виктором, и он галантно поклонился ей, придержав дверь. Когда Миронова скрылась, он подошел к столу Зубова.

– Послушай, я тут провел небольшое расследование, – Глинский подал Зубову служебную папку. – Не желаешь взглянуть?

– Не раздражай меня, – огрызнулся Зубов. – Если есть что сказать, говори так.

– Все диски, за исключением первого, приобретены на карту Орлова в Доме книги на Новом Арбате.

– Да ты что? – у Зубова перехватило дыхание. – Не может быть! Орлов?!

– Очередная подстава, – покачал головой Глинский. – Уж слишком явная улика! Продавец, конечно же, вспомнить внешность покупателя не смог.

– Чего тебе еще нужно, чтобы прижать Орлова? Карта-то его, – проворчал Зубов. – С чего ты сунулся в этот магазин… Не только потому, что Орлов живет рядом? Давай, колись!

Виктор смутился. Ну не распинаться же о ностальгии перед старшим по званию…

– На мой взгляд, музыка подобрана не случайная. В принципе – каждая соответствует жертве. Это говорит о том, что убийца подходит к делу серьезно.

– Что-то я не очень понял… Что ты имеешь в виду, говоря про соответствие?

– Ну смотри. Что такое «Травиата»? Это же «Дама с камелиями»! А кто такая дама с камелиями?

– Кто? – озадаченно посмотрел на него Зубов.

– Проститутка! Содержанка! – торжествующе воскликнул Виктор. – А это значит что?!

– Что ты имеешь в виду? Кортес, когда дарил Ланскому диск, намекал, что Королева у него на содержании?

Глинский опешил.

– Н-да, – пробормотал он, – ну твоя фантазия, напарник, тебя и завела. Мне такое и в голову не приходило. Королева – содержанка! Да еще неизвестно, кто из них больше зарабатывает!

– Тогда не понимаю, – повторил Зубов, раздражаясь.

– Кортесу был глубоко по фигу тот факт, что героиня оперы – куртизанка. Его больше волновало, что Королева танцевала в Ла Скала именно в этом спектакле.

– Ты хочешь сказать, – тут понял Зубов, – что убийца знал, что Стрельникова проститутка?

– Ну да! – обрадовался капитан. – Наконец-то дошло!

– Но тогда получается, что убийца – Орлов. Кроме него, никто не знал.

– Это мы так думаем, – отрезал Виктор. – А сначала мы считали, что вообще никто не знал. Потом нарисовался Орлов. Так может еще кто-нибудь нарисоваться. Но первый диск преступник не покупал. Первый диск подарил испанец. И если убийца не Кортес, то прошу обратить внимание на то, что пренебрегая богатой коллекцией дисков, стоявших рядом с музыкальным центром, он выбирает именно запечатанную «Травиату», лежащую в другом углу комнаты на китайском столике. И, если убийца – Кортес, то, смекнув, что из себя представляет девица, которую привел Орлов, он, вероятно, счел Травиата неплохо скрасит момент.

– Интересно, – усмехнулся Зубов, – ну а дальше что?

– А дальше мы находим «Аиду» на квартире у Ольги Вешняковой.

– А какая связь между «Аидой» и Ольгой Вешняковой? – недоверчиво спросил Зубов, хотя и не сомневался, что эту связь его дотошный помощник нашел. Так и оказалось.

– Любовный треугольник, в котором воин Радамес отвергает богатую, властную красотку Амнерис и предпочитает ей другую. С виду жалкую рабыню, а по сути – эфиопскую принцессу!

– Принцессу? – хмыкнул майор. – Ну да, ну да… Да ты, оказывается, знаток оперы…

– Да вовсе не знаток, – потупился Виктор, – погуглил вчера в ночи. Но исходная мысль была такова – не просто так этот урод музыку подбирает.

Зубов не мог с ним не согласиться – идея, в общем-то, лежала на поверхности. Если убийца позаботился о том, чтобы принести на место преступления свой собственный диск – значит, вкладывал в это свой собственный смысл. А капитан молодец.

– Но, генацвале, – тем не менее, сомнения майора не отпускали, – Астахова не похожа на рабыню.

– А на принцессу? – ухмыльнулся Виктор. – Какая разница – похожа, не похожа! Главное то, что Амнерис, египетская царевна, зная о том, что Радамес к ней равнодушен, пытается спасти ему жизнь. Правда, ничего у нее не выходит. Его приговаривают к погребению заживо… Суть подсказки – Вешнякова любила этого гада, несмотря на то, что он бросил ее ради другой.

– По моему мнению, все это притянуто за уши, – майор вздохнул. – Ну и что получается по твоей теории? Убийца возил с собой все собрание мировой оперы? Ведь если он на машине следил за Орловым, то…

– Все сходится. Орлов выходит из магазина с тремя бутылками шампанского. Убийца понимает, что предстоит интимная вечеринка. Он едет за ними, следит, куда они направляются… И уезжает за всем, что ему необходимо. А если остальных жертв он наметил заранее, то вполне мог озаботиться тем, чтобы подобрать и музыкальное сопровождение. И ездить никуда не надо. Но это верно только для эпизодов с Булгаковой и Королевой. Убийца не мог предположить, что Орлов встретит Вешнякову.

– Принимаю, как вариант, – кивнул Зубов. – Что дальше?

– Дальше он продолжает следить за Орловым. И тут Орлов приезжает к Астаховой. Убийца вполне мог позвонить матери Орлова и спросить, где его друг. Та прекрасно знала, что он остался ночевать у Астаховой. Она могла стать невольным информатором.

Майор кивнул. Это звучало убедительно. И непростительно с их стороны упустить во всей этой истории такого персонажа, как мадам Орлова. Черт, это же надо так проколоться.

Не медля, он позвонил Зимину, чтобы тот срочно навестил Валерию Орлову. Он знал, что дает капитану крайне неприятное задание, поэтому совершенно искренне пожелал ему удачи.

Виктор наблюдал за ним, а когда Зубов снова с тяжким вздохом опустился на стул, спросил:

– Можно продолжать?

– Продолжай, – буркнул майор, хотя сам не понимал причины недовольства – наверное, зависть разбирала.

– Далее следует Пуччини. «Мадам Баттерфляй». Здесь все ясно. Юная гейша беззаветно влюблена в британского офицера и готова пойти на все ради него. Он же бессовестно ее бросает. Трактовка убийцы следующая – Булгаков готов в любой момент оставить беременную жену ради другой женщины. Ради кого, думаю, уточнять не надо.

– Не надо, – кивнул Зубов. – А что дальше?

– «Норма» Беллини. Реквием по преступной любви друидской жрицы к римлянину. Развязанная ею война. Жертвенный костер, на который она добровольно взошла. Прогон в театре стал для Королевой чем-то вроде такого костра.

– Преступная любовь? – не понял Зубов. – Это ты о чем, генацвале? Господин Рыков тоже упоминал преступную связь, но при чем тут Королева? Все говорят о том, что она и Ланской были прекрасной парой, и есть ли здесь повод говорить о чем-то запретном?

– Как знать? – помрачнел Виктор. – Может быть, есть нечто, чего мы не знаем. Или же… – он запнулся.

– Что? – внимательно спросил майор. – Надумал еще что-нибудь?

– Я вот о чем… Убийца весьма демонстративно не стал насиловать жену Булгакова – она для него жертвенный агнец. Но он не пощадил Анну Королеву – а она тоже была женой, ну, практически женой одного из его друзей, которую все любили и уважали. И, тем не менее, жестокость, с которой обошелся с ней убийца, драматизм, с которым он обставил преступление, – говорят о его особом отношении. Стрельникова и Вешнякова замучены холодно, цинично – именно так, как он к ним и относился.

– Ага, а Королева тепло и душевно, – огрызнулся Зубов.

Глинский не обратил внимания на выпад напарника и продолжал облекать в слова то, что не давало покоя самому Зубову – и раздражало, словно заноза, загнанная под ноготь.

– И вот еще: тебя не удивило то, что в спальне вещи раскиданы? Сумка стояла раскрытая.

– Да, я спросил Ланского, не собиралась ли она уезжать куда-нибудь, – пробурчал Зубов. – Он ответил, что через три дня Королева собиралась лететь на концерт в Буэнос-Айрес.

– Ну это понятно, только зачем вещи собирать за три дня? – Глинский потряс головой.

– Ну-у… – протянул Зубов, сделав неопределенный жест.

– Она собиралась уезжать! – воскликнул Виктор. – Только не через три дня. И испанец не просто так сидел у нее под дверью! Вот тебе и преступная связь!

– Королева любовница Кортеса? – подхватил Зубов. – Но этого не может быть!

Глинский с разочарованием взглянул на майора. Тот схватился руками за голову – так, словно она сейчас лопнет от боли. – Этого не может быть, – повторил он.

– Еще как может! Она собиралась уйти к нему, – убежденно продолжал Глинский, – об этом говорят раскиданные вещи. Таксисту приказали подождать, помнишь? Кортес утверждает, что он приехал по приглашению Анны в гости. Ложь чистой воды! Иначе зачем заставлять ждать такси? Он собирался увезти ее оттуда. И потом, в тетради Королевой есть несколько стихотворений, которые могли быть посвящены только Мигелю Кортесу. Прочитать?

– Читай, – кивнул Зубов. Про тетрадь он забыл, поручив заняться этим Виктору. Тот, видимо, времени зря не терял.

– Вот, хотя бы это, послушай!

«Но память обо мне – она жива!

Жива в твоих глазах темнее ночи —

Жива в подтексте беспокойных строчек,

И не нужны, казалось бы, слова…

Слова – как дым – изящны и летучи,

И прочь несутся пухом тополей.

А память обо мне – жива и мучит,

И будет мучить до последних дней».

– Ни слова о том, что он ее любовник, – поморщился Зубов. – Ни слова. Подумаешь – темные глаза! Не доказательство.

– Хорошо, – согласился Глинский. – Тогда как тебе это?

«Ночь. Холодная постель.

Очень скоро рассветает…

И палящей льдинкой тает

Имя на губах – …».

Видишь – здесь нет имени. Она не могла его написать – вдруг Ланской нашел бы эту тетрадь?

– Но факт остается фактом – имени нет!

– А если поставить имя – любое из имен этой компании. Антон? Нет! Андрей? Нет! Олег? Нет? Сергей – тоже не рифмуется. А Мигель – в самый раз.

– Ерунда, – пробормотал Зубов, но прочитал стихотворение заново и мысленно добавил недостающее имя. Виктор торжествующе посмотрел на него.

– И этого тебе мало? Она была его любовницей!

– Похоже на правду, – ошарашенно произнес майор. – Бред полный, но до жути похоже на правду.

– Итак, если мы примем за истину, хотя бы временно, что кто-то подставляет Орлова, то у нас остаются Антон Ланской, Мигель Кортес и Олег Рыков.

– Не можем мы принять это за истину, никак не можем, – Зубов грохнул кулаком об стол. – Когда мы вырвали его из рук Ланского и Кортеса, мы не только его жалкую жизнь спасли. У него нет алиби ни на одно из убийств – стопроцентного алиби, я имею в виду. Везде мы находим его следы, отпечатки пальцев, а то и щедро оставленную ДНК. По совокупности косвенных улик в таком количестве более чем достаточно. Ему спокойно обвинение можно предъявлять. Пожизненное обеспечено, и суд присяжных не спасет.

Виктор задумался. Зубов прав, но слишком уж просто все выглядит, слишком очевидно. – Нет, – произнес он, – Ne quid nimis.

– Че-го? – скривился майор.

– Соблюдай меру, – пояснил Виктор, – А убийца эту меру не смог соблюсти.

– Ну а Булгакова ты исключил полностью? – спросил его Зубов. – Типа, друганы…

– У него стопроцентное алиби на убийство жены, – смутился Виктор, – и я подумал…

– Он подумал! – отмахнулся Зубов. – Ты же не исключаешь Рыкова потому, что у него алиби на убийство Стрельниковой?

– Раньше исключал, – пояснил Глинский, – но потом прикинул, что теоретически он вполне мог вернуться…

– Что?.. – резко повернулся к нему Зубов. – Как ты сказал?

– Я проверил, – признался Виктор. – В прошлое воскресенье не поленился – к шести часам утра приехал к дому Ланского, потом поймал тачку, доехал до дома Рыкова, через двадцать минут тронулся обратно таким же способом. По времени он вполне мог вернуться, изнасиловать и убить Стрельникову. При условии, что он на колесах. По утренней Москве, да в воскресенье, минут пять-семь езды.

– Но зачем?! – в недоумении воскликнул Зубов. – Какой у него может быть мотив для убийства? Он ее знать не знал. Да и как он попал в квартиру? Ведь дверь он захлопнул.

– То, что мы не знаем мотива, вовсе не означает, что такого мотива нет, – ответил Виктор. – Тем более, если он не маньяк, а просто под маньяка косит. А алгоритм действий прост. Пришел, увидел и убил. Или так – ушел, вернулся и убил. А относительно того, что он захлопнул дверь – это он так говорит. Рыков мог знать, где лежат ключи. Это не было тайной за семью печатями. Взял ключи, потом положил их на место.

– Но зачем? Что ему сделали эти несчастные женщины? И потом – снова все упирается в отсутствие надежного средства передвижения. Его машина стояла в сервисе. Это неоспоримый факт. Он забрал ее в тот вечер, когда была убита Ольга Вешнякова. К сожалению, камера слежения на заправке накрылась, но чек оттуда – в деле, и время там – 21.38. Это не дает ему алиби, но исключает его предполагаемую слежку за Орловым.

– А у отца? Он мог бы воспользоваться его машиной. У Рыкова-старшего есть BMW.

– Проверяли, – отмахнулся Зубов, – древняя «бэха» двухтысячного года, тоже была в ремонте. А такси брать – лишний свидетель. Даже частника – все равно докопались бы.

– Сто пудов докопались бы, – согласился Виктор, – ну и каков план? Что делать-то будем?

Катрин приходила в этот сад каждый день. Ее привлекала тишина заросших травой аллей, нарушаемая только щебетом птиц и изредка – детскими голосами. Летний сад Кронштадта мало напоминал петербургского тезку. Вместо псевдогреческих статуй здесь стояли всего два памятника – трагических в своем одиночестве.

Ей нравился мостик, перекинутый через заросший ряской отводной канал. Она подолгу стояла на нем, глядя вниз и вспоминая события последних двух месяцев. Отсюда многое виделось по-другому, и страхи, не дававшие ей покоя в Москве, начали рассеиваться. Измучивший Катрин призрак не преследовал более ее ни во сне, ни наяву. И под бушующей зеленью старых деревьев, сквозь ветви которых чуть проглядывал величественный купол Морского собора, гнетущее отчаяние и сердечная боль стали притупляться.

Сергей отправил ее к старому другу, Ивану Кривошееву, с которым служил в армии, а затем учился в мединституте. После окончания их дороги разошлись – Иван поступил в ординатуру Военно-медицинской академии в Питере, а потом оказался на одном из авианосцев Балтийского флота, и вместе с семьей, которой обзавелся еще в институте, уехал в Кронштадт. Его жена Ирина, озверевшая от гарнизонной жизни, а главным образом, от бесконечных гарнизонных сплетен, обрадовалась Катрин. Когда Сергей, потерявший от тревоги голову, позвонил ей, она согласилась приютить свалившуюся как снег на голову булгаковскую подружку на неопределенное время. Иван должен был скоро вернуться из плавания, что он и сделал спустя пару дней после приезда Катрин. Выдержанная от природы, закаленная боевая подруга морвоенврача, Ирина ошарашенно взирала на странную растрепанную женщину с набитым кое-как чемоданом и с размазанной по щекам тушью. В таком виде Катрин предстала перед ней и ее тремя детьми на Московском вокзале. Ирина посадила ее в видавший виды «мерс», прекрасно вмещавший ее многочисленное семейство, и увезла в Кронштадт. В просторной квартире гостье отвели отдельную комнату. Когда она робко попыталась предложить Ирине деньги за еду, та только расхохоталась.

– Не смеши меня, Катюша! При моей ораве один лишний рот абсолютно необременителен. И потом – Ванька зарабатывает вполне достаточно, чтобы мы могли позволить себе не брать деньги с друзей. Тебя прислал Булгаков – это все равно что он сам приехал. А ему мы всегда рады. Вы давно вместе?

Катрин поперхнулась чаем. Что ей ответить? Что она не имеет к Сергею никакого отношения? Откуда ей знать, что он сказал этой милой женщине? Она его жена? Она его любовница? Или он сказал правду – она любовница человека, которого подозревают в убийстве трех человек?

– Ира, – грустно сказала она, – наши с Сержем отношения не совсем таковы, какими бы он хотел их видеть… А вернее – совсем не таковы.

– А ты? – прямо спросила Ирина. – Какими бы ты хотела видеть ваши отношения?

– Теперь уже неважно, – Катрин отвела взгляд.

– Ну почему же? – Ирина оказалась настойчива, – очень важно, чего ты хочешь сама. Это самое важное.

Сдавленным голосом, теребя косу, Катрин начала рассказывать Ирине о том, что происходило с ней за последние несколько месяцев. Включая отвратительную сцену на кухне Антона и безобразный эпизод на Ленинградском вокзале, когда Сергей провожал ее. Ирина слушала внимательно, не перебивая. В ее теплых светло-карих глазах Катрин ловила понимание и симпатию.

– Сергей сообщил, что нужно спрятать женщину, которая ему дорога и не давать никому никакой информации о ней, – произнесла Ирина после того, как Катрин смолкла. – Он не сказал, что женился, и его жена убита.

Катрин набрала побольше воздуха и выдохнула: – Алена ждала ребенка.

– Потому он на ней женился? – прямо спросила Ирина.

Что могла Катрин ей ответить? Это был повод, а не причина. Основная причина этой женитьбы – ее слепая привязанность к Орлову и то небрежение, которое она выказывала по отношению к Булгакову. Но этого ей лучше не говорить.

– Теперь понятно, – добавила Ирина. – Когда мы с Ванькой спрашивали его о личной жизни, он обычно отшучивался, но глаза становились грустными, а иногда – просто больными. Н-да… Значит, это ты.

– Значит, это я, – грустно подтвердила Катрин. – Он печален и страдает, а я – причина всех бед. Из-за меня происходят все эти убийства. Из-за меня погибла Алена. Из-за меня страдает уйма людей. Даже этот маньяк – и тот страдает. Я приношу одни страдания. Лучше бы Серж полюбил кого-нибудь другого – и тогда он мог бы стать счастливым.

Ирина некоторое время молчала, перетирая полотенцем мокрую посуду. Наконец, поставив последнюю тарелку в шкаф, она заговорила.

– Любовь не может приносить одни страдания, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче. – Жизнь – синоним любви, и как в жизни, в любви есть место и радостям, и печалям.

– Любовь приносит только беды и боль, – эхом откликнулась Катрин, – и неизменно кончается изменой и предательством. Любовь – это тюрьма и она несовместима со свободой. Хватит с меня любви… Сыта по горло.

– Ты не права, – Ирина погладила ее по плечу. – Уверена, ты все сама понимаешь, только тебя мучает вина. Сережа правильно сделал, что вырвал тебя из этого ада. Ты здесь успокоишься, приведешь в порядок мысли и чувства. И поймешь, что для тебя главное. Забудь, что ты в гостях. Отдыхай. Но на всякий случай, уходя, предупреждай, куда идешь и когда вернешься – чтобы я знала, когда начинать за тебя волноваться.

И Катрин отдыхала. Все в доме – и Ирина, и дети, и вернувшийся из плавания Иван – оберегали ее покой и развлекали, как могли. Часто, когда младшие дети ложились спать, они собирались в уютной гостиной, Иван доставал из бара бутылочку шартреза, и они засиживались за разговорами до поздней ночи. Около полуночи обиженного Димку тоже отправляли спать, а Иван забавлял жену и Катрин историями из флотской и медицинской жизни. Его рассказы больше походили на анекдоты, и вскоре изнемогающая от хохота Катрин уже не могла различить, где заканчивалась правда, и начинались профессиональные байки.

…И теперь она со жгучим трепетом вспоминала мгновение, когда руки Сергея коснулись ее, измученной и избитой, в тот злосчастный день. Никогда Орлов не касался ее с такой нежностью и так бережно. Никогда Катрин не ощущала себя надежно защищенной – Булгаков впервые дал ей почувствовать себя, словно за каменной стеной – тайная или явная мечта каждой женщины, даже самой независимой. А с Орловым она всегда была словно в утлой лодочке – потерпевшая кораблекрушение средь бурного моря – и никакой надежды достигнуть берега. Она начала скучать по Булгакову совершенно нежданно для себя… Он писал ей по электронке, она отвечала ему с Ирининого компьютера. В его письмах не было ни слова о любви, он просто спрашивал, как дела, чем она занимается, передавал привет от мамы… Но ей остро захотелось услышать его голос, хоть на минуту прильнуть к его плечу. Катрин надо было поговорить с кем-нибудь о своих переживаниях. Ирина ее опередила.

– Может, тебе позвонить ему?

– Он запретил, – грустно ответила Катрин. – Он сказал, Иван будет связываться с ним по каким-то особым каналам. Еще он сказал, что мобильник легко засечь и определить, где я нахожусь. Велел выключить и отобрал прямо на вокзале. Взамен велел купить здесь, с местной сим-картой. Я и купила – а толку? Все равно никому звонить не могу. Только тебе.

В тот же вечер Ирина насела на мужа. Тот досадливо отмахивался от нее, но когда в разгар спора на кухне появилась Катрин, бледная и нервно кусающая губы, он окончательно вышел из себя.

– Тебе что сказано?! Сиди и не рыпайся!

– Почему ты так раздражен? – подозрительно спросила его жена. – Ты связывался с ним? Там что-то случилось?

– Отстаньте от меня обе! – Иван схватил ключи и выскочил из квартиры. Именно в тот день он разговаривал с Булгаковым, и тот сообщил ему о несчастье с Анной, настрого наказав ничего не говорить Катрин. И сейчас Иван с досадой думал о том, что его семья оказалась втянутой в подозрительную историю, и чем эта история кончится, не может предсказать никто…

Зубов вышел от следователя взбешенный – тот если и не высмеял его логические выкладки, то отнесся к ним скептически. В принципе, его можно понять – ни одной улики, мало-мальски пригодной для суда, у них нет – только умозаключения, не подкрепленные свидетельскими показаниями. И теперь он ехал к Мигелю Кортесу – тот единственный мог подтвердить, что Анна Королева собиралась покинуть дом Ланского, и убийца знал, что у нее есть причины собирать вещи.

– Оставьте меня в покое! – заорал Мигель, едва увидев Зубова на пороге своей квартиры. – Я не скажу вам более ни слова.

– Посмотрим, – миролюбиво ответил майор. – Можно мне войти? Я хочу поговорить.

Мигель опомнился.

– Заходите, – буркнул он. Майор зашел в квартиру и окинул взглядом ее хозяина. Мигель похудел и осунулся, горе застыло в его темных глазах. Смуглое лицо заросло иссиня-черной щетиной.

– Я прошу вас, – тихо произнес Зубов, – скажите правду о ваших отношениях с Анной Королевой. Помогите нам. Есть и ваша вина в том, что с ней произошло… Но вы ее не убивали? Вы ее… любили? Это ведь правда?

Мигель смотрел на него пару секунд, а затем из его глаз полились слезы. Они текли по безучастному лицу испанца, и он не пытался их удержать…

– Она собиралась уйти от Ланского к вам? – спросил Зубов, но Мигель молчал.

– Как долго продолжались ваши отношения? – задал следующий вопрос Зубов, особо не надеясь получить ответ.

Но тут услышал глухой голос.

– Я долго пытался ее соблазнить – так как то, что я делал, это именно соблазнение. Иногда Анна мне напоминала мраморную статую – прекрасную и холодную. Мне было интересно, что она такое, если сорвать с нее эту маску. И я давно не верил, что она любит Антона. И Анна пришла ко мне. Сама. Это произошло у Ланского, в ту самую ночь… Если б я знал, чем все это кончится, я бы не стал играть с ней в такую опасную игру. Я сам не понимал, как она дорога мне. Только когда Анна стала моей, я осознал, что уже не смогу без нее… Я просил ее остаться, но она ушла… опять ушла к Антону… Остался только аромат меда и цветов. Я ворочался часа два, не мог уснуть – этот запах преследовал меня. Я представил, что будет, когда я утром встречусь с Антоном, и от меня будет пахнуть ею… Думаете, я просто так пошел принимать ванну в шесть утра? Но если б я мог избавиться от мыслей о ней так же легко, как я избавился от этого запаха меда! Она стала моей навязчивой идеей. Я звал ее, она не соглашалась… Я настаивал. И она согласилась, вернее, решилась… Но я не успел ее увезти из этого проклятого дома. Этот мерзавец опередил меня. Да, я любил Анну.

Звонок мобильного отвлек Зубова от разговора. Он вздрогнул, а Кортес снова опустил тяжелую голову на руки и застыл, недвижим, пока майор говорил по телефону. Разговор, впрочем, оказался короток.

– Нашел? – услышав ответ, Зубов вздрогнул. – Ты уверен? Бред. Как такое могло случиться? Встретимся около ее дома, говори адрес.

Отключившись, он некоторое время пытался осознать и переварить полученную от напарника информацию. Потом вспомнил об испанце.

– Мне казалось, вам нравится Астахова, – произнес майор.

Мигель, подняв голову, горько усмехнулся.

– Катрин… – пробормотал он. – Да, она мне когда-то нравилась. Но она из породы стерв – равнодушных и безжалостных. Сохрани бог влюбиться в такую. Нет, сие удовольствие не для меня. Анна – нежная, как цветок… и что же он сделал с этим цветком? Раздавил… растоптал…

– Кто – он? – спросил Зубов. – У вас есть подозрения?

Мигель в отчаянии сцепил руки:

– Это Орлов. Я уверен. Орлов все знал обо мне и Анне.

Зубов опешил.

– С чего вы это взяли?

– Орлов мог видеть, как Анна заходит ко мне. Именно в тот момент он с Катрин… развлекался на кухне. Да, он вполне мог видеть. А несколько дней назад он подслушал наш с Анной разговор, когда она призналась в том, что он ее шантажирует!

– Так вот чем ее шантажировали? Любовной связью с вами…

– Этот подонок звонил ей и угрожал рассказать о нас Антону. Смешно, – Мигель вдруг засмеялся, и от этого смеха Зубову стало жутко. – Какая там связь? Мы и близки были только однажды – тогда, у Антона. И все. Она избегала меня, стыдилась того, что сделала. А я влюбился, как мальчишка… Я закрывал глаза и видел ее, не мог думать больше ни о чем и ни о ком. Я виню во всем себя… Если б я не стал настаивать на продолжении, то Орлов бы никогда…

– Я бы не стал утверждать категорично, что это Орлов, – примирительно заметил майор. – Это далеко не факт.

– Факт – он единственный знал о том, что Анна приходила ко мне той ночью, – с болью ответил Мигель.

– И это не факт, – возразил майор. – Скажите, господин Кортес, вы не выходили ночью на кухню? Вы не видели Орлова и Астахову?

Мигель возмутился.

– Да вы что? Я, по-вашему, похож на человека, способного наблюдать за тем, как насилуют женщину?

– А такой человек был! – воскликнул Зубов. – Следовательно, он мог видеть, что Королева вышла из спальни и направилась к вам. Да еще и подслушать под дверью, чем вы там занимаетесь. Так что Орлову как раз было не до вас – ему бы со своими проблемами справиться. «А вот кто оказался свидетелем того, что он сделал с Астаховой – тот, возможно, и убил всех этих женщин. В этот список можно смело включить и Веронику Муфтяк – несомненно, его это рук дело».

– Еще хотел спросить, – сказал Зубов уже на пороге, – когда эти двое появились, что вы делали?

– Кого вы имеете в виду?

– Рыков и Ланской. Когда они пришли, чем вы занимались?

– Я сидел под дверью, точнее, на лестнице.

– Сидели? Тихо сидели? Не буянили?

– Сидел и курил. Думал, что мне делать дальше. Я знал – вот-вот должен прийти Антон, правда, не подозревал, что он явится вместе с Олегом. Я думал, что мне делать… Я не мог повернуться и уйти. Но я не шумел. По крайней мере, в тот момент.

«Кто же из них врет?» – подумал Зубов, выходя их квартиры Кортеса, оставив его одного в четырех стенах. А тот упал без сил в кресло, безнадежно опустив отяжелевшие руки, мучимый одной-единственной мыслью, свинцовой кувалдой бившей в висках: «Кто-то должен ответить за это. Кто-то должен ответить за это».

И всего-то делов – залезть в ее почтовый ящик! Даже взламывать ничего не пришлось – принцесса не потрудилась удалить пароль. Как он и предполагал, там оказались письма от Булгакова, сдержанно сухие, и в отправленных – ее ответы, краткие и информативные. Он с удовольствием прочитал их переписку, но так и не понял, где прячется Катрин. Оставалось только одно – определить IP-адрес компьютера, с которого Катрин отправляла послания. Piece of cake[67]. Остальное – дело техники. С современными базами данных он смог сделать это настолько быстро, что лопухи из милиции даже не сообразили, что произошло…

Он отправится к ней и попробует объяснить, какую ошибку она совершает, продолжая покрывать Орлова. Он убедит ее в том, что ее любовник – кровавый убийца. Он расскажет ей, как зверски Орлов убил Анну, и этого Катрин не сможет ни простить, ни оправдать, как оправдывала каждый его шаг, каждое его действие. Он попытается внушить ей, что именно она и никто другой явилась косвенной причиной гибели всех этих молодых женщин. После такого ей будет трудно не сойти с ума от вины и невыносимого раскаяния. И тогда уж он спляшет на этом пепелище!

А отделяет его от этого звездного момента всего-то семьсот километров – часов десять пути.

09.00. 18 августа 2010 года, Санкт-Петербург, 30°C

Добравшись до Кронштадта, он остановился у ближайшего торгового центра. Купив телефонную карту (не светить же в сети свою симку, ее он оставил в Москве), позвонил по номеру булгаковского приятеля. Пока он слушал длинные гудки, то, закрыв глаза, представил себе Катрин – вот она, с длинными распущенными волосами, неторопливо встает с дивана и, откусывая от сочного красного яблока, босиком шлепает к телефону. Он так ясно увидел яблочный сок, стекающий по ее губам, что у него заныло сердце. В трубке щелкнуло, и он услышал звонкий детский голос.

– Але! А мамы нет!

Он плотоядно усмехнулся. Ребенок – как раз то, что нужно!

– А ты кто? Я думал, ты – мама, – он старался говорить ласковым голосом – «Козлятушки, ребятушки…». Да, он чувствовал себя волком – голодным волком на охоте. И голод этот становился нестерпимее с каждым часом…

– Нет, я не мама, я ее дочка! – весело ответил детский голосок.

– Спорим, ты на маму похожа. Так ты одна дома?

– Нет, – с готовностью ответила девочка, – я с сестрой. Ее Лиля зовут. А меня – Катя.

– Катя… – бархатно промурлыкал он. – Катюша… А Катрин тебя кто-нибудь называет?

– Нет, – серьезно ответила девочка. – Катрин только тетю Катю называют. Она красивая! Правда, грустная.

– А где сейчас тетя Катя? – спросил он.

– Гуляет в Летнем саду, – сообщила малышка.

– Как в Летнем саду? – он удивился. – Это же в Питере! А мы – в Кронштадте.

– Не, Летний сад в Кронштадте! И тетя Катя туда ходит гулять. А ты кто?

– Я ее друг, детка, – произнес он, и это была чистая правда – детям врать нехорошо. – Я ее друг, но я хочу устроить ей сюрприз. Она не знает, что я приехал. Давай мы с тобой договоримся: ты никому не говоришь о том, что я звонил, а я тебе за это покупаю… Чего ты больше всего хочешь?

Ответ он получил мгновенно, словно ребенок обдумывал желание давно и всерьез:

– Барби-русалку. А когда ты мне ее купишь?

– Завтра принесу, – пообещал он, – только смотри, молчок. А то маме скажешь – а она сразу тете Кате передаст. Знаешь, какие эти взрослые – не умеют хранить секреты. Не то что мы с тобой, правда?..

09.00. 18 августа 2010 года, Москва, 24°C

В комнату зашел Зимин, крутя в руке флэшку на цепочке.

– Вот, – торжествующе заявил он, – от друзей из ГИБДД только что получили. Все зарегистрированные в Москве и Московской области «десятки» цвета «мокрый асфальт». При условии, что машину не перекрашивали после последнего техосмотра. Да, и привет вам от мадам Орловой. Долго я ее прессовал, но под конец удалось вытащить из этой дамы, приятной во всех отношениях, что в вечер убийства Алены Булгаковой сын позвонил поздно и сообщил, что остается ночевать у Астаховой, а еще – что они собираются жениться. Это известие подкосило ее окончательно. Также она вспомнила, что по городскому звонил некто с работы Орлова, часов в двенадцать ночи, и спросил, где можно найти Орлова, потому как он срочно нужен, а по мобильному недоступен. Орлова дала звонившему домашний номер Астаховой. Телефон-то ему без надобности, кто бы он ни был, наверняка он его знает, но сведения о местопребывания Орлова убийца получил. Я пробил этот звонок. Звонили из телефона-автомата на Новом Арбате. Спустя час Булгакову позвонили из автомата близ его дома. Вот вам и ответ на вопрос, откуда убийца знал, где Орлов. Если опять-таки сам Орлов не при делах, что сомнительно. Ну, кому гостинцы?

– Дай сюда! – Глинский отобрал у него флэшку и воткнул в компьютер. – Они здесь по номерам или по фамилиям?

– По фамилиям владельцев. Сам займешься?

Спустя пару минут Глинский жадно проглядывал бесконечные списки, потянувшиеся на экране.

– Ни хрена себе – сколько этих мокрых «десяток», – присвистнул он. – Здесь работы на сутки!

– Вот это рвение, – похвалил его Зубов и поднялся с места. – Вы, значит, выясняйте с «десяткой», а я – к Сергееву, обговорить наши дальнейшие действия. Мой вам совет – пусть один просматривает все списки подряд – может, наткнется на что-нибудь подозрительное, а другой – методично проверяет все проходящие по делу фамилии. Так толку будет больше. Удачи!

– Она нам понадобится, – пробормотал Виктор, не отрывая глаз от монитора. Через час Виктор наткнулся в списках на знакомую фамилию.

– И что это нам дает? – Зимин с сомнением покрутил головой. – Может, чистое совпадение.

– А я думаю, – разозлился Глинский, – что с совпадениями в этом деле покончено. Если мы больше ничего не найдем, значит, именно это – то, что нам нужно.

Еще через пару часов они наконец поднялись, расправляя затекшие плечи, и Глинский, все еще борясь с не оставлявшим его недоумением, набрал номер, значившийся как принадлежавший хозяину «десятки» цвета «мокрый асфальт».

10.00. 18 августа 2010 года, Кронштадт, 32°C

Катрин вновь пришла в Летний сад и, найдя лавочку в тихом уголке, не оккупированном мамашами с детьми, раскрыла сентиментальный английский роман. Джейн Остин действовала на нее умиротворяюще, ее бескомпромиссные и серьезные барышни вселяли в Катрин подобие уверенности в будущем благополучии. Когда-нибудь кончится весь этот кошмар, она вернется в Москву, ее встретят Андрей и Серж… или один из них…

– Слава Богу, я наконец тебя нашел! – она вздрогнула, подняла голову и не смогла удержать недоуменного возгласа. Перед ней стоял тот, кого она менее всего ожидала увидеть в этом тенистом парке. Странно, но она почти обрадовалась.

– Ты? – произнесла Катрин и улыбнулась. – Как ты меня отыскал? Ведь никто не знает, где я.

– Прям таки никто? – улыбнулся он. – Знаю я. И боюсь, что теперь еще кое-кто, – добавил он.

– О ком ты говоришь? – растерялась она.

Он сел рядом и достал навороченный iPhone. Потыкав в него пальцем с минуту, он отправил послание, но телефон не убрал, а стал ждать подтверждения. Через минуту аппарат пискнул, и он, удовлетворенный, убрал его в карман.

– Я сообщил Сержу, что нашел тебя, – ответил он на ее вопросительный взгляд, – он очень переживает.

Катрин молчала, удивленная его появлением, словами и действиями.

– Здесь все еще жарко, – сказал он, устремив взор куда-то в листву, – а в Москве грозы каждый день. Того и гляди, деревню Гадюкино смоет.

Чуть отклонившись, смерил одобрительным взглядом ее стройную фигуру в длинной черной юбке и серенькой маечке.

– Великолепно выглядишь, – похвалил он. – Балтийский воздух тебе на пользу.

Катрин знала, что он не льстит. Она действительно выглядела отдохнувшей, умиротворенной и, чего душой кривить, не такой худой, а вернее сказать – тощей, как две недели назад. Ирина могла гордиться результатом своих трудов.

– Что это? – спросила она, увидев яркую коробку, лежащую рядом на скамейке.

– Барби-русалка, – усмехнулся он, – подарок.

– Кому?! – поразилась она.

– Малышке по имени Катя. Хотел передать лично в руки, но теперь вряд ли удастся. Нет времени.

– Я не понимаю, – прошептала она.

– Тебе и не нужно, – он покачал головой, – просто слушайся меня, и все будет хорошо. Он до тебя не доберется.

– Кто – он? – трепеща, спросила она, страшась услышать ответ.

– Твой поклонник, Катрин, – глаза его были грустны.

– Что ты несешь? – отшатнулась она. – Какой еще поклонник?

– Как какой? – он слегка пожал плечами. – Влюбленный в тебя без памяти. Что тебя удивляет? Ты давно знаешь, кто он.

– С чего ты взял! – она в страхе отодвинулась. – О ком ты говоришь?

Ее собеседник склонился к ней и прошептал на ухо, приподняв прядь волос:

– Его имя знают все. Следствие закончилось, и его вина доказана неопровержимо. И он взял твой след, как легавая собака…

– Не темни. Говори прямо. – Катрин стало дурно, и он обнял ее за плечи.

– Катрин, милая… Это Орлов. Он действительно свихнулся на тебе. Поверь, мне так жаль… мне бы так хотелось, чтоб это был не он. Катрин… – он едва успел подхватить ее, когда она стала сползать со скамейки.

Вот и все. Остальное – ерунда. Он поднял ее на руки и нырнул в густые заросли. Его машина стояла на соседней аллее. Въезд на территорию запрещен, но какие только проблемы не решает купюра в пятьсот рублей в провинциальном городе!.. Он уложил Катрин в багажник, заранее застеленный чистым одеялом, головой на заботливо приготовленную подушку и прикрыл ее легким покрывалом. Полминуты заняло, чтобы сделать ей инъекцию морфина. Теперь Катрин долго не проснется. Спи, милая.

Спустя несколько часов, 18 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга

Катрин пришла в себя в незнакомой комнате, в которой царил полумрак, и очертания мебели были неясны. Она ощущала на себе нежную прохладу шелка, но запах от него – теплого сандала и коньяка – исходил чужой, не незнакомый, но чужой. И, видимо, именно обладатель этого запаха укрыл ее простыней, а перед этим раздел – кроме шелковой рубашки на ней ничего не было. Катрин чувствовала себя скверно – невыносимая тяжесть сдавливала виски, стены то и дело начинали вращаться вокруг нее. В комнате Катрин находилась одна, но из-за неплотно прикрытой двери доносились звуки – кто-то ходил там, стучал деревянными дверцами шкафов, доставая посуду, размешивал ложечкой сахар.

Дверь распахнулась, и на пороге возник мужской силуэт.

– Катрин, – негромко позвал он. – Ну, как ты?

Он подошел и сел на кровать. Катрин инстинктивно отодвинулась. Теперь она смогла разглядеть на его лице мягкую обезоруживающую улыбку.

– Где я? – спросила она и еле сдержалась, чтобы не застонать – каждое слово отдавалось в висках ударами молота.

– У меня, – он взял ее за ладонь. Она была настолько слаба, что не смогла отнять руку.

– Не бойся, – он погладил ее пальцы. – Ты в полной безопасности. Он не найдет тебя здесь.

– Он… арестован? – Катрин пришлось собрать остатки сил, чтобы задать этот вопрос.

– Даже не знаю, как тебе об этом сказать… К сожалению, ему удалось скрыться. Его ищут, но пока безрезультатно. Поэтому тебе лучше всего оставаться здесь.

– А Серж? Он в курсе?

– Он-то меня и послал. Откуда, ты думаешь, я узнал, где тебя искать?

– Ах да, – тихо откликнулась она. – А почему он сам не приехал?

– Он боится, что Орлов следит за каждым его шагом, – он снова погладил ее пальцы.

– Сколько сейчас времени? – спросила она.

– Два, – он бросил беглый взгляд на часы.

– Боже мой! – Катрин бросило в жар, – я так долго спала! Там Ира с ума сходит. Мне надо позвонить.

– Увы! – Он развел руками. – Мобильники наши сдохли – и твой, и мой. Я зарядку в Москве забыл – в такой спешке собирался. А здесь стационарным телефоном еще не обзавелся.

– Значит, мне надо ехать! – Катрин сделала попытку приподняться, но перед глазами все снова поплыло. Она откинулась на подушку в изнеможении, покрывшись испариной.

– Ты не можешь никуда ехать, – он бережно вытер платком пот с ее лба. – У меня есть телефон твоих друзей, я выйду и позвоню им из автомата. А ты спи. Вот, выпей таблетку. Она снимет приступы дурноты. Не бойся – это всего лишь витаминка.

Катрин осознала, что послушно глотает таблетку. «Почему он послал именно тебя?» – прошептала она, но, проваливаясь в забытье, ответ услышать не успела. Когда он понял, что она не слышит его, то уверенным движением перехватил ее руку резиновым жгутом и, нащупав вену, ввел еще одну дозу морфина. Пусть спит – пока. Пока он еще не решил, что ему делать дальше. Прошло уже больше шести часов, как Катрин упала в обморок в Летнем саду.

Он не сводил глаз со спящей Катрин. Пора на что-то решаться. Он может взять ее в любую минуту, и она будет бессильна сопротивляться. Но потом – все, что ему останется – убить. Тот ли это итог, к которому он стремился, которого добивался долгие годы? Катрин – живая, любящая, теплая – вот о чем он мечтал, скрученный выматывающей тоской по ней. Теперь узнав, что ее любовник – маньяк, она инстинктивно потянется за защитой к тому, за кем сможет спрятаться, и кто оградит ее от смертельной опасности. Но он ли тот человек, к кому Катрин качнет не знающий милосердия случай?

Он не замечал, как текло время… Без аппетита что-то пожевал и вскоре стал посматривать на часы – действие наркотика должно кончиться. И что потом? Больше морфин вводить нельзя – иначе она станет наркоманкой. Ему придется проявить твердость и не оставить Катрин ни малейшего шанса оказать ему сопротивление. Да какое, к черту, сопротивление? Она еле дышит! Не стоило травить ее морфином – ведь совершенно очевидно – Катрин обрадовалась, увидев его. Означало ли это шанс для него? Если она откликнется на его любовь – следующей инъекции не понадобится… А если нет? Сколько она протянет под такими дозами? Выдержит ли ее сердце, истерзанное Орловым и свехдозами морфина? Он почувствовал – ему не хватает музыки… Что подойдет к случаю?.. Он протянул руку и постучал по клавишам лэптопа.

«Дидона и Эней» Генри Пёрселла. Самое оно. Он погрузился в трагичные барочные переливы, касавшиеся его души, словно пальцы музыканта тугих струн арфы, заставляя сердце трепетать и плакать. Он налил себе коньяку и пил его маленькими глотками, не сводя жаркого взора с женщины, распростертой перед ним. Надо что-то решать…

– Я ничего дурного не сделала, – худенькая девушка с копной золотисто-рыжих волос в растерянности смотрела на Зубова. – Каким образом моя скромная персона могла заинтересовать уголовный розыск?

– Что вы делали пять дней назад около дома номер два по Олимпийскому проспекту? – спросил майор. Он сразу понял, что они попали в десятку. По приметам она на сто процентов подходила под описание, полученное ими от Вики Головиной – соседки Ланского. Рыжая лисичка.

Реакция на вопрос последовала сразу. Девушка вспыхнула, ее глаза засверкали от волнения.

– Мне бы не хотелось говорить на эту тему, – прошептала она, отводя взгляд, – уверяю вас, я не делала ничего плохого.

– Вы могли стать свидетельницей преступления, – мягко произнес майор. Виктор Глинский стоял поодаль, предпочитая помалкивать до поры до времени. Вот оно, начальство. Пусть поработает.

– Я ничего не видела, – быстро сказала девушка.

– Александра, – начал Зубов, но девушка его перебила.

– Пожалуйста, не называйте меня так!

– Почему? – опешил Зубов.

– Терпеть не могу этого имени! – заявила девушка.

– Тогда как же вас называть? – с иронией поинтересовался майор. Имя свое, видите ли, она терпеть не может! Ее в уголовку потянули – а ее имя беспокоит. Н-да, молодежь…

– Аликс, – гордо сообщила лисичка, – папа меня называл Аликс. И все меня так зовут.

– Пусть будет Аликс, – согласился майор, – Итак, Аликс, вы не отрицаете, что четыре дня назад находились в указанном месте?

– Не отрицаю, – девушка пыталась оставаться спокойной. – Зачем мне отрицать?

– А не могли бы вспомнить, где вы были в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня?

– Да что случилось? – встревоженно спросила девушка.

– Отвечайте на вопрос, – отрезал Зубов.

– Это просто, – Аликс тряхнула хорошенькой головкой. – Могу сказать точно. Я улетела двенадцатого июня в отпуск в Латвию. На двадцать седьмое июня у меня был обратный билет. Могу показать, хотите?

– Немного позже. А где во время вашего отсутствия находилась ваша машина?

– Я обычно поручаю моему парню присмотреть за ней. Отгоняю под окна его дома.

– И ключи отдаете?

– Да, а как же, – удивленно ответила она. – Мало ли что?

– Мали ли что, – повторил за ней Зубов. – И все же я возвращаюсь к своему вопросу. Что вы делали на Олимпийском проспекте?

– Это так важно? Ну, предположим, ждала подругу, – вызов в ее голосе был настолько явственен, что Зубов разозлился.

– Подругу? – переспросил он резко. – Имя, фамилия, адрес подруги, ее телефон.

– Я, правда, ничего не видела, – промямлила Аликс.

– А такси, подъехавшее к дому около пяти часов, вы тоже не видели? – спросил Глинский, решив, что пришел его черед.

Аликс усмехнулась:

– Отчего же? Видела. Из машины вышел – вернее, выскочил – молодой мужчина, смуглый, темноволосый, и побежал к подъезду. Вас он интересует?

– Не только, – Виктор вопросительно взглянул на Зубова, и тот кивнул.

– Вам придется признаться, Аликс, кого вы ждали. Говорите правду, иначе нам придется продолжить этот разговор на Петровке. Вы же не хотите этого?

На глазах девушки заблестели слезы.

– Я следила за моим парнем, – она опустила голову, и на ее щеках появились предательские влажные следы. – Я подозреваю, что он обманывает меня. После того, как я вернулась из отпуска, он стал чужим и замкнутым. Мы уже не встречаемся так часто, как раньше. Он теперь такой холодный и отстраненный…

– Как зовут вашего парня? – дело принимало непредвиденный оборот. Еще одна романтическая история?

– Как его зовут? – повторил Зубов настойчиво.

…Катрин возвращалась из пустоты, куда ее отправил морфин. Реальный мир постепенно наваливался страшной действительностью, обволакивая самой печальной музыкой, которую она когда-либо слышала. Чистейшая сопрано пела что-то по-английски, но она не могла разобрать слов. Катрин не помнила, что с ней произошло, и где она находится. Перед ней, во мраке комнаты сидел мужчина, и лица его она различить не могла, как ни старалась. Он встал с кресла, снимая с себя футболку, и опустился на край кровати.

– Как ты себя чувствуешь? – голос был ей знаком. – Голова не болит?

– Кто ты? – язык плохо ее слушался.

– Это я, – мужчина склонился к ней совсем близко.

– Это ты, – прошептала она, прерывисто дыша. – Где я?

– Какая тебе разница – где? Ты у меня, – он откинул с нее простыню, и она даже не смогла сделать протестующее движение. – Тебе нравится Плач Дидоны?

– Плач Дидоны? Господи, где я? – сознание медленно, но все же прояснялось, но говорить было по-прежнему трудно, а двигаться – невозможно. Она попробовала поднять руку, и это лишило ее последних сил.

С трудом удерживая глаза открытыми, Катрин наблюдала, словно со стороны, как его длинные пальцы неторопливо расстегивают на ней рубашку, а потом, осторожно приподняв и обнимая за плечи, стягивают с нее синий шелк. Потом он гладил ее шею, грудь, живот. А печальная песнь продолжала проникать ей в самое сердце…

– Это Плач Дидоны, Катрин… Самая красивая и самая печальная песня о самой бессмысленной смерти, которую только можно себе представить…

Она хотела произнести «Нет», но с губ слетел невнятный шепот. Осознание правды охватывало ее, змеиными кольцами сдавливая грудь и перекрывая воздух. Как она могла так легко поверить его подлой лжи? Она закрыла глаза, желая только одного – провалиться обратно во мрак – только бы ничего не чувствовать и не понимать. Но спасительная темнота не приходила, и ужас перед тем что ей предстояло, нарастал, затапливая с головой.

– Катрин, – услышала она, – открой глаза. Я хочу, чтобы ты видела меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым? И не смей отворачиваться…

Она увидела его лицо совсем близко – беспощадное и дьявольски страшное. Она чувствовала тяжелое дыхание и дерзкие прикосновения чужих рук.

– Я все пытался себе представить, какая ты на вкус – и вот, наконец, узнал. Пряная, как степная трава… Катрин…

– Пощади… – взмолилась она, – что ты делаешь… ты же мой друг…

– Вспомнила, – усмехнулся он, – вспомнила, что я твой друг… А теперь забудь. Я твой любовник. Твой хозяин.

– Пощади… – повторила она прерывающимся голосом, – умоляю тебя…

– Пощадить тебя? – он обхватил ее лицо руками и всматривался в него. – Пощадить тебя, говоришь? Что ж, я готов. Обними меня! Я умею быть нежным. Не такой уж я гадкий…

– Ты не гадкий, – Катрин еле шевелила языком, и ему пришлось склониться к ней совсем близко. Она ощутила его горячие губы на свои губах. – Ты не гадкий. Ты – сумасшедший садист, – и она судорожно вцепилась пальцами в простыни, – нет… никогда…

Тьма опускалась на нее, и Катрин послушно позволила увлечь себя в омут небытия. Последнее, что она услышала – его хриплый от желания голос:

– Мечта моя, – и рванулась от него в смертельном страхе. – Куда ты, глупая… Я так хочу тебя. С первого дня, как увидел…

Тьма накрыла Катрин, милосердная тьма, которая спасла ее от осознания того, что с ней происходит. Сколько времени прошло и сколько продолжалось насилие, Катрин, погруженная в черное болото беспамятства, не могла знать. Но когда рассудок стал возвращаться к ней, словно нехотя листая тонкие шелестящие страницы, реальность выплеснулась на нее волной жгучей боли, сдавившей горло стальными тисками. Не в силах пошевелиться, Катрин вдохнула приторный запах собственной крови – и ощутила ее липкую влагу на коже. Этот страшный человек все еще лежал рядом, и сжимал коленями ее ноги, словно боялся, что она сбежит, пока он спит.

А он действительно спал, зарывшись лицом в ее волосы, и дышал размеренно и тихо. «Как он может так спокойно спать, – в ее замутненное сознание прорвалась горькая мысль, – да как он может спать, уничтожив меня и мою жизнь?» Ее жизнь действительно раскололась надвое – на то, что было до того, как она провалилась в бездонную пропасть, и после. И жить с этим будет невозможно.

– Итак, я жду, – в голосе Зубова лязгнул металл. Девушка опустила голову, спрятала лицо, закрывшись руками, и что-то пробормотала.

– Я не расслышал, – рявкнул Зубов, – говорите внятно!

– Олег, – прошептала она. – Его зовут Олег Рыков.

Зубов и Глинский переглянулись.

– Зачем вы нам врете? – сердито произнес майор. Его слова прозвучали резко, и Аликс испуганно съежилась.

– Но это так! – воскликнула она. – Почему вы сердитесь? Почему вы мне не верите?

– Он не может быть вашим парнем! – гневно воскликнул Глинский. – Это невозможно!

– Но почему? – прошептала девушка. – Что вам не нравится? Мы вместе больше двух лет.

– Черт побери… – Виктор опустился на стул.

Зубов тщательно взвешивал каждое слово из тех, что собирался сказать. Ему стало нехорошо. Все что угодно, только не эта мерзость…

Но Глинский уже не мог остановиться.

– Вы не можете быть любовницей собственного брата! – выпалил он и осекся, увидев, как побледнела Аликс. Но поздно.

– О чем вы говорите? – прошептала она.

– Олег Рыков – ваш единокровный брат, Александра, – негромко проговорил Зубов. – Давным-давно у его отца был роман с вашей матерью. Довольно некрасивая история, надо сказать. Жаль, что вам приходится узнавать об этом от нас.

– Неправда… – глаза Александры Васнецовой наливались ужасом.

– Как вы с ним познакомились, Аликс? – спросил ее Виктор.

Девушка обхватила себя за шею, словно это могло помочь ей выдавить из себя хоть слово, но из горла вырывались только несвязные хрипы.

– Прошу вас, – Глинский дотронулся до ее руки.

– Я познакомилась с ним… около моего дома… – прошептала она.

…Опять эта проклятая машина не заводилась. Аликс шарахнула кулаком по рулю, и в который раз подумала, что неплохо бы заменить аккумулятор. Взглянув на часы – время шло, а ее ждали в театре – Аликс вылезла из машины и открыла капот. Но что толку стоять над ним, если ни черта не понимаешь, и вся машина состоит для тебя из «штуковин» и «хреновин»?..

– Какой смысл стоять и смотреть на нее? – услышала она и подняла голову. На нее из-за стекол дорогих очков щурились светло-голубые глаза. Перед Аликс стоял высокий парень с роскошной волнистой шевелюрой. Но длинные волосы не убавляли ему мужественности – он был хорош и элегантен в плаще цвета слоновой кости и столь же светлом костюме.

Аликс усмехнулась про себя. Однако, как он кстати… Ну что же, на репетицию она в любом случае опоздала. И если нашелся доброволец, готовый копаться в ее непрезентабельной «десятке» – отлично!

– А что, вы можете помочь? – она выпрямилась и мило ему улыбнулась. И он улыбнулся ей в ответ.

– Почему нет? – зубы у него тоже были на диво.

– Прямо в этом белом великолепии? – смутилась она. – Вы же испачкаетесь.

– Будем считать, что вы мне обязаны, – улыбнулся он снова. – И пригласите спасителя почиститься.

– Да, – вздохнула Аликс. – Видимо, мне это дорого обойдется… Но, похоже, выбора у меня нет…

Он справился с ее проблемой за считанные минуты – всего лишь довернул свечи, но его руки, идеально ухоженные, покрылись черной смазкой. Аликс осторожно сняла с его плеча портфель из мягкой кожи, закрыла машину и повела его к себе домой мыть руки. За мытьем рук последовала чашка кофе и приглашение в Большой театр на премьеру.

Олег был деликатен – в меру, чтобы не казаться наглым и навязчивым, и поцеловал ее в первый раз именно тогда, когда ей этого остро захотелось. Он все делал вовремя – какая-то уникальная черта. Он называл ее Лисик – чуть подкорректировав анаграмму[68] ее имени. Аликс даже сообразить не успела, как он стал неотделимой частью ее жизни – через два месяца она и не помнила, как жила без него двадцать с лишним лет…

– Теперь я понимаю… – прошептала она. – Теперь понимаю…

– Понимаете – что? – спросил Зубов. – Но она словно не слышала его.

– Зигмунд и Зиглинда… Зигмунд и Зиглинда… – повторяла она, держась за голову и обводя комнату невидящими глазами. – Он говорил – Зигмунд и Зиглинда… Простите, – она схватилась рукой за рот и выбежала из комнаты. Она не успела прикрыть за собой дверь в туалет, и мужчины услышали, как ее вырвало. И только после этого щелкнул замок.

– Надо было как-то полегче… – покачал головой Зубов. Напарник стоял, словно пришибленный, глядя вслед Александре Васнецовой…

– Кто такие Зигмунд и Зиглинда? – произнес он, словно про себя.

– Интересно, знал ли Рыков, что она его сестра, – прошептал Зубов, а Глинский уже вводил эти два странных имени в поисковик смартфона. Через пару минут он поднял голову.

– Знал, – твердо произнес он. – Зигмунд и Зиглинда – герои оперы Вагнера «Валькирия». Брат и сестра, совершившие инцест и проклятые за это богами. Он большой знаток оперы, этот Рыков.

Прошло минут двадцать. Виктор успел выкурить пару сигарет, когда Зубов встал и вышел в коридор. Помявшись пару секунд перед дверью в ванную, он все же постучал. Ему никто не ответил, слышался только звук льющейся воды.

– Виктор, – позвал он, – помоги мне.

Вдвоем они высадили дверь. Александра лежала в ванне, полной темно-красной воды. Лезвие, которым она искромсала себе левое запястье, валялось на полу. Еще пара минут – и она бы захлебнулась, уйдя под воду с головой.

– Скорую! – крикнул Зубов Виктору. – Вызывай скорую! И достань мне эту сволочь из-под земли!

09.00. 19 августа 2010 года, Москва, 22°C

Виктор расплатился за цветы – пять белых, словно фарфоровых, роз. У ворот Боткинской больницы, куда отвезли Аликс Васнецову, продавали все, что душе угодно – начиная от туалетной бумаги и заканчивая цветами. Виктор долго разглядывал желтую орхидею в коробке, она чем-то напоминала ему Аликс – такая же изысканная, Но ему хотелось, чтобы ее хрупкие пальцы прикоснулись не к коробке, а к принесенным им цветам. Но ее взгляд, устремленный в потолок, никак не отреагировал на его появление. Золотисто-рыжие волосы, разметавшиеся по плоской больничной подушке, сомкнутые губы и поверх одеяла – худенькие руки, запястье одной из которых было забинтовано, являли собой удручающую картину. В палате находилась ее мать, бледная и подавленная.

– Она все время молчит, – удрученно сказала Анастасия, принимая у Виктора розы. – Совсем не хочет со мной разговаривать. Господи, какая катастрофа…

– Что говорят врачи?

– О боже, врачи… Ничего хорошего они не говорят. Настаивают на работе с психологом. Может, они и правы. Попытка суицида, инцест. Да еще и…

– Что еще? – встревоженно спросил Виктор.

Анастасия горестно качала головой, не в силах произнести страшные слова.

– Настя, что?! – он безотчетно схватил ее за руку, и она подняла на него полные отчаяния глаза:

– Она беременна…

– Черт! – Виктора словно ударили по лицу, – Вот сволочь…

Повезло Олегу Рыкову, что рядом не оказался. Иначе не досчитался бы половину своих отличных зубов.

– Разрешите мне с ней поговорить, – наконец попросил капитан.

– Сомневаюсь, что она захочет… – ответила Анастасия, – мне Шурка еще не сказала ни слова. Будто я виновата в том, что Левин сынок с ней сделал. И потом, – она с надеждой посмотрела на Виктора, – ведь это может быть стечением обстоятельств?..

Виктор кивнул, хотя в подобные совпадения он не верил. Он подошел к постели Александры.

– Аликс, поговорите со мной.

Глаза девушки затянула пелена белесой тоски – казалось, она даже не видела Глинского и не слышала его отчаянной мольбы.

– Прошу вас, Аликс, – повторил настойчиво капитан. – Поговорите со мной. Я не уйду от вас, пока вы не ответите мне. Я не могу уйти.

– Как он мог… – прошептала девушка. – Как он мог так поступить со мной…

– Ну, не факт, что он сделал это осознанно, – Виктор успокаивающе погладил ее по руке, – это действительно могло оказаться роковой случайностью, – он старался, чтобы его голос звучал как можно искреннее, так как сам не верил в то, что говорил. – Расскажите, как вы попали к тому дому на Олимпийском.

…По телефону он сказал ей, что не сможет с ней встретиться, так как будет крайне занят, и она, раздираемая отчаянной ревностью, приехала к его дому на своей «десятке» к половине четвертого. Как оказалось – очень вовремя. Без двадцати минут четыре он вышел из дома и сел в машину – черный хищный кроссовер. Аликс следила за Олегом до самого подъезда дома в начале Олимпийского проспекта. Он припарковался за квартал от него и дальше пошел пешком. Она медленно ехала за ним, наивно пытаясь по его виду определить, к кому он направляется. Хотя – что там гадать! Одетый в красивую шелковую рубашку глубокого синего цвета, в руке он держал прекрасную темно-багровую розу на длинном стебле. Сомнений нет, его ждала женщина… Ей показалось, он открыл подъездную дверь ключом – значит, у него и ключ есть! После того, как он зашел в подъезд, она долго сидела в машине. Итак, ее подозрения не были пустыми. Олег ей изменяет. Изменяет. Изменяет. Аликс потеряла счет времени, повторяя горькое слово, а когда очнулась, обнаружила, что опаздывает на репетицию. Ей пришлось уехать без двадцати шесть, не дождавшись, пока он выйдет из этого шикарного дома…

– Аликс, а при чем тут «Валькирия»? – спросил Виктор и пожалел об этом вопросе – ее лицо исказилось от боли.

– Простите, – поспешил сказать он, – я спросил, не подумав.

Аликс отозвалась спустя пару мгновений:

– Нет, все правильно, вы должны знать. Древние германцы, их эпос – это его идея фикс. «Сага о Нибелунгах» и Вагнер. Этот кулон, – она дотронулась до груди, – Олег подарил мне на Новый год.

Действительно, Виктор еще накануне заметил его в вырезе ее рубашки, но ему показалось тогда, что на цепочке – крест необычной формы. Теперь Аликс сорвала его с шеи и протянула Виктору. Он, поколебавшись, взял золотую безделушку из ее руки.

– Это Нотунг [69]. Олег называл его символом нашей любви. В Питере он повел меня в Мариинку, на «Валькирию». Вернее, мы специально ездили в Питер, чтоб туда попасть. Олег заказывал билеты по Интернету. Спектакль был чудесный. А когда мы возвращались из театра, он спросил меня, хотела б я испытать чувство, подобное любви Зигмунда и Зиглинды. Я ответила, что это красивая и романтическая сказка, и в жизни так не бывает. И тогда он сказал что-то дикое…

– Что именно? – осторожно спросил Виктор.

– Сейчас вспомню – кажется, что из преступной любви, коей является инцест… – ее губы вновь задрожали, – может родиться великое деяние, совершить которое дано немногим, только избранным. Я спросила, кто они, эти избранные, он не ответил мне. Он засмеялся. Ему было смешно…

– Великое деяние, – пробормотал капитан, – о чем он говорил?

Но она лишь качала головой.

А еще спустя некоторое время Виктор узнал, что именно Александра Васнецова по просьбе своего возлюбленного по чужому паспорту отнесла передачу в СИЗО для Юрия Смолина. Способная актриса, умело наложенный грим – и «Вероника Муфтяк» отправляет на тот свет родного брата. Он цинично сыграл на ее профессиональном самолюбии. И хотя по-прежнему у Глинского не укладывалось в голове, как достойный восхищения молодой мужчина, баловень богов, блестяще одаренный и прекрасно воспитанный, мог сознательно пойти на инцест, теперь не оставалось сомнений, что именно ему, Олегу Львовичу Рыкову, Юрий Смолин передал – или продал – наркотики, похищенные в Склифе. Но это вовсе не доказывало того, что именно он кровавый поклонник Катрин Астаховой.

Оксана Кияшко. Зубов резко открыл глаза, его словно вырвали из сна. Он посмотрел на часы – почти три. Остаток ночи он провел, таращась в потолок, стараясь не беспокоить жену. Что же все-таки произошло с жизнерадостной симпатичной девушкой за эти несколько недель – за исключением того, что она влюбилась? Глаза влюбленной женщины сияют, особенно, если ее чувство взаимно. А Олег Рыков, судя по тому, что рассказала Оксана, не давал ей повода расстраиваться. Александра Васнецова – не в счет, Кияшко о ней ничего не знала, и знать не могла. И вот на следующее утро после того, как Аликс оказалась в больнице, он проснулся с твердым намерением еще раз поговорить с Оксаной. Виктору он накануне поручил заняться Аликс – от майора не укрылось выражение лица капитана, с которым тот перетягивал израненную кисть девушки. «Итак, – решил Зубов, – Оксана за мной».

Наконец наступило утро, можно собираться на работу и начинать что-то делать – бездействие Александра угнетало хуже самой тяжкой работы.

– Кому ты звонишь? – спросила жена, выкладывая на тарелку неизменную яичницу с колбасой.

– Одной девушке, – рассеянно ответил он, слушая длинные гудки.

Жена с грохотом кинула сковородку в раковину. Это совсем не означало, что она разозлилась, она все делала громко, отчего в их небольшой квартире все время стоял дикий шум.

В конце концов Зубов услышал слабый женский голос.

– Оксана, – спросил он, – это вы?

Раздалось неясное бормотание, и спустя мгновение Оксана ответила сонно и невнятно:

– Да? Олег, где ты?

– Нет, Оксана, это майор Зубов из МУРа. Вы меня помните? Вы одна дома? Это важно!

– Почему? – все так же сонно пробормотала девушка.

– Потому! – рявкнул Зубов. – Оксана, да проснитесь же, наконец! И не задавайте глупых вопросов! Мне нужно поговорить с вами. Отвечайте только «да» или «нет». Вы сегодня работаете?

– Нет.

– Когда вы договорились встретиться с Олегом? Скоро?

– Я не знаю. Я не помню, – растерянно прошептала девушка.

– Понятно, – ему ничего не было понятно, но тревога нарастала. Он замолк, обдумывая каким образом им лучше встретиться. – Я могу вас увидеть в ближайшее время? Скажем, через час?

– Да, – прошелестела девушка чуть слышно.

– Приезжайте ко мне на работу, – сказал Зубов, но она перебила его кратким «Нет».

– Почему? – удивился Зубов.

– Нет, – повторила она, – я не доеду.

– Вам так плохо? – спросил он.

– Да, – ее голос дрогнул.

– Так, – Зубову стало страшно, – тогда ждите меня дома. Никуда не уходите. Я скоро приеду.

Далее он позвонил Зимину.

– Приезжай ко мне и захвати с собой постановление о проведении медицинской экспертизы. Сергееву я сообщу… Кажется, мы влипли.

…Они уже полчаса сидели в машине под окнами ее дома в узеньком Мерзляковском переулке, пытаясь ей дозвониться. Но она не брала трубку. Не отвечал ни городской телефон, ни мобильный. Но и из дома она не выходила. Она могла уйти, пока они ехали, но уж больно слаб и несчастен был голос Оксаны, когда Зубов с ней договаривался о встрече. Пока они маялись в душной машине, позвонила Наташа из экспертного отдела.

– Привет, – прочирикала она, – синий шелк еще актуален?

– Еще как актуален, ангел мой, – как можно нежнее проворковал Зубов в трубку, – есть новости?

– Есть. Пришел ответ от Corneliani. Они использовали эту ткань для производства мужских рубашек. В Москве продавались в ГУМе с мая, по 300 евро за штуку. Причем поставляют они по одной единице каждого размера, – сообщила Наташа. – Что касается обрезков, о которых ты спрашивал, то везде с ними строго – все остатки ткани уничтожаются. Не знаю, как у них там, в Италии, с воровством, но официальные данные таковы.

– Спасибо, ангел мой, – поблагодарил ее Зубов, – с меня шоколад.

– Лучше коньяк, – хмыкнула Наташа, – я люблю коньяк… Забегай, короче, ежели что…

Майор нажал на кнопку отбоя.

– Вода есть? – спросил он Зимина.

Тот протянул ему бутылку воды – почти горячей. Тем не менее, Зубов сделал глоток. Он и Зимин продолжали сидеть в нагретой, словно духовка, машине под окнами Оксаны Кияшко, постепенно зверея от вынужденного бездействия – и это сейчас, когда счет идет на часы.

– Может, еще раз позвонить ей? – предложил Зимин.

– Позвони, – безнадежно кивнул Зубов, – не торчать же нам здесь до вечера. А если не ответит, будем квартиру вскрывать.

– Пойду я еще раз попробую в домофон позвонить, – сказал Зимин и вылез из машины.

Вскоре капитан вернулся, но в машину садиться не стал, а крикнул в открытое окно: «Пойдем. Я ее разбудил. Рыкова там нет. А она – спит».

Зубов разозлился. Они сидят здесь, как два идиота, а она, видите ли, спит! Но когда он увидел Оксану, еле державшуюся на ногах, его гнев моментально улетучился. Она выглядела еще хуже, чем в прошлый раз. Бледная до синюшности, а круги под глазами стали черными. И худая, словно узница Освенцима. Ее трясло от наркотической ломки.

– Вы что-нибудь едите? – спросил он, даже не пытаясь скрыть своего удручающего впечатления.

– Нет, – вяло пробормотала она, – не хочется.

– И сегодня вы не завтракали? – поинтересовался он, а Зимин бесцеремонно открыл дверцу холодильника. Холодильник был почти пуст – только несколько стаканчиков с йогуртом.

– Нет, – тихо выдавила из себя Оксана, – тошнит меня, даже йогурт есть не могу, – и она опустилась на стул, как если бы у нее отнялись ноги.

– Этот? – Зимин кивнул на швейцарский йогурт без фруктовых добавок. – Когда вы последний раз ели? – спросил Зубов.

– Не помню, – услышал он тихий ответ, – вчера… или позавчера…

Оксана чуть кивнула в сторону мойки. Там валялись несколько стаканчиков из-под йогурта в компании двух чашек с остатками кофе. Кофейный осадок засох – видно, чашки стояли немытые давно.

– Здесь две чашки? – спросил ее Зубов.

– Моя и Олега, – выдохнула Оксана, – кажется…

– И когда вы этот кофе пили? – спросил Виктор. – Когда вы видели Олега в последний раз?

– Мы провели вместе ночь, – ответила она, закрывая глаза, – но я не помню, когда…

– Оксана, – решительно сказал ей майор. – Вот постановление следователя о вашем медицинском освидетельствовании. Также сейчас в присутствии понятых мы произведем изъятие продуктов питания… Да что с вами?..

Оксана не отвечала. Она спала, откинувшись на спинку стула и свесив руки вдоль тела…

– Ты думаешь, наркотик?..

– Не сомневаюсь, – кивнул Зубов и приказал: – Приглашай понятых и вызывай «скорую».

…Результаты медицинской экспертизы их не удивили. Оксана Кияшко была напичкана сильнодействующим наркотиком. Было установлено, что этот наркотик, а именно – тримеперидин, был принят вместе с пищей – швейцарским обезжиренным йогуртом. А в холодильнике дожидалось еще несколько доз – идеальный завтрак наркомана.

12.00. 19 августа 2010 года, Москва, 22°C

– Мне необходим ордер на обыск квартиры Олега Рыкова и дачи Рыковых в Серебряном Бору, – решительно заявил Зубов, усаживаясь перед Сергеевым. Отправив Оксану Кияшко в больницу и, убедившись, что ее жизни ничего не угрожает, он, захватив по дороге Глинского, помчался в следственный комитет, твердо решив без ордера от Сергеева не уходить.

– Чем вам, скажите, Рыков не угодил? – сварливо спросил следователь. Настроение у него было неважное, а тут еще опера притащились. – У него алиби на первое убийство. Почему Рыков? Я уже обратился с ходатайством о возобновлении дела о хищении наркотиков и ему придется отвечать перед законом. Его участие в деле Смолина несомненно, но какие у вас основания утверждать, что именно он совершил все эти убийства? С чем мне идти к прокурору?

– Он спал с единокровной сестрой, – выпалил Глинский. Сергеев поморщился.

– Ну и что?

Зубов удивился. Чем-чем, а тупостью следователь Сергеев не отличался. Тем более было странно слышать от него это «ну и что?».

– Инцест не является уголовно наказуемым деянием, – пояснил следователь, – я не смогу просить ордер, на основании кровосмешения. Любой адвокат из меня котлету сделает. А мне выговоры не нужны.

– Но налицо преступный умысел! – воскликнул Зубов. – Что можно сказать о человеке, который трахается со своей сестрой?

– Выбирайте выражения, майор, – поморщился Сергеев.

– Вот именно, – буркнул Глинский. – Думай, что говоришь.

– Он знал, что Васнецова – его сестра? – следователь разозлился. – Да с чего вы взяли? «Песнь о Нибелунгах» напела? Это могло быть фатальным совпадением.

– Не слишком ли много совпадений? – зло спросил майор.

– Много? Перечислите мне еще три, и вы получите ордер, – усмехнулся следователь.

– У него роман с Оксаной Кияшко, свидетельницей по делу, – произнес Зубов.

– Мне не нравится, как этот роман начался – уж слишком быстро после первого убийства. И мне не нравится, как этот роман развивается. Он травит ее наркотиками. А она, между прочим, обеспечивала ему алиби на убийство Булгаковой.

– Ты еще докажи, что это делает именно он. Насколько я знаю, отпечатков на стаканчиках нет. А также докажи, что она была под дозой в ночь третьего убийства. Но допустим. Что еще?

– Он зашел в дом Ланского в то время, когда напали на Анну Королеву. Александра Васнецова подтвердила это, – добавил Глинский.

– Но там же оказались еще двое – непосредственно на месте преступления, – ответил Сергеев, – и ни у одного из них нет алиби. Ланской точно так же мог спуститься из окна, сесть в машину, въехать во двор, где встретился с Рыковым. Согласитесь – вот уж у кого мотив для убийства! С работы он ушел в четыре часа. Говорит, что стоял в пробке. Может, и стоял! А может, объехал эту пробку, явился домой и убил жену. В таком случае Ланской мог знать, что Кортес – под дверью и есть хороший шанс навлечь на него подозрение. Что конкретно видела Васнецова?

– Она видела, как Рыков нес розу. И мы нашли потом эту розу в вазе на кухне. Как Рыков вышел она не видела, как и то, как Рыков снова заходил в дом вместе с Ланским. – растерялся Глинский. – Она говорила, что видела Кортеса…

– Вот именно, – согласился Сергеев, – и как раз он мог зарезать Королеву. Да, и не забудьте о книге с отпечатками пальцев Андрея Орлова, которую нашли в гостиной Ланского. Кстати, он и не отрицает, что это его книга. Вот кто наследил по полной программе – по идее, можно обвинение предъявлять и дело в суд передавать. На основании этих улик ему пожизненное обеспечено. Что вам не нравится?

– Ну а то, что Рыкова нигде нет – это как? – Зубов разозлился. Это последняя карта, с которой он мог пойти. Все остальное – труха.

– То есть? – нахмурился следователь.

– Его сейчас везде ищут, – сказал Зубов и внутренне замер – кажется, на этот раз ему удалось зацепить Сергеева.

– И давно его ищут? – спросил тот.

– С утра, – смутился майор, – с утра объявили в розыск. По Москве пока что.

– Супер, – хмыкнул следователь и начал собирать в портфель бумаги со стола.

Внезапно он остановился, задумавшись, а потом повернулся к Глинскому.

– А как там ваша подопечная в Кронштадте? – спросил он.

– Разрешите, я свяжусь с Сергеем Булгаковым, – попросил капитан.

– Валяй, – Сергеев кивнул, и Глинский набрал номер. Через некоторое время он с разочарованием повесил трубку.

– Булгаков на операции, – и вздрогнул от телефонного звонка – так резко он прозвучал. Сергеев снял трубку с недовольным видом.

– А? Что? Да, у меня. Совершенно случайно, – с иронией протянул он и сунул телефон Зубову, а сам продолжил собирать вещи. Зубов услышал бешеную скороговорку капитана Зимина. Минуту он слушал, затем швырнул трубку на рычаг и повернулся к Сергееву с каменным выражением лица.

– Астахова пропала. Ушла из дома вчера утром и не вернулась. Сейчас звонил Иван Кривошеев. Ее ищут в Питере и окрестностях. Похоже, он таки до нее добрался. В квартиру Кривошеевых звонили с местного таксофона. Одна из младших девочек с готовностью доложила, куда Астахова обычно ходит на прогулку.

– А почему нам сразу не сообщили? – возмутился Сергеев.

– Да там ерунда какая-то получилась. Все одно к одному. Глава семейства уехал на корабль, а жена его как раз в тот день потеряла телефон со всеми нашими телефонами, и булгаковским, в том числе. Она позвонила в тамошнее отделение, ну а с этого момента начинается наше внутриведомственное «всем все по фигу». Пока пришел на смену человек, который конкретно занимается Астаховой, пока сводку происшествий посмотрел – ну и…

Сергеев чертыхнулся.

– Но вы же говорили: вся семья предупреждена о том, что никаких сведений об этой женщине не давать никому! – возмущенно воскликнул он.

– Девочке пять лет. Что можно ожидать от ребенка ее возраста? Что она будет хранить военную тайну? Этот тип сказал, что он друг Астаховой. Пообещал девочке куклу. И, надо сказать, слово сдержал.

– То есть?

– На том месте в саду, откуда исчезла Астахова, нашли коробку с новой куклой и запиской «Для маленькой Катрин». Вот так. Он еще и чадолюбив – охренеть.

– Понятно, – Сергеев швырнул кожаный портфель под стол. – Я пошел к судье. Ты, майор, получишь два ордера. Но учти, обыск нужно проводить одновременно в обоих местах, а то, не дай бог, он где объявится, или родители чего начудят. Поэтому я сначала поеду с капитаном – в квартире мы быстрее управимся, а потом приедем к тебе в Серебряный Бор – начинай там без меня. Также звоните в линейный отдел Шереметьево и будьте готовы вылететь в Питер сразу после обыска. Быстро.

13.00. Москва

Они долго звонили в квартиру Олега, но безрезультатно. Но зато приоткрылась дверь его родителей, и оттуда осторожно выглянул Лев Петрович. По тому, как Виктор сухо поздоровался, Рыков-старший понял, что тот явился не просто с визитом.

– Что? – резко спросил он, а увидев маячивших за спиной капитана участкового и понятых – соседей из квартиры этажом выше – изменился в лице. – Что случилось?

– Где ваш сын? – спросил следователь. – У меня ордер на обыск его квартиры.

– Я не знаю, где Олег, – холодно ответил Рыков-старший, – он мне не докладывает.

– У вас есть ключи от его квартиры? – спросил Глинский. – В противном случае, нам придется вскрывать дверь.

– Не стоит, – все тем же ледяным тоном произнес Лев Петрович, – у меня, разумеется, есть комплект. Я могу присутствовать?

– Безусловно, – кивнул Сергеев, – пройдемте.

Рыков-старший взял с полки в коридоре связку ключей, и, как был, в домашних тапках, прошаркал к двери напротив. Отперев три замка на отличной английской бронированной двери, он пропустил Глинского и остальных вперед.

– Что вы рассчитываете найти? – спросил Лев Петрович. – Скажите, может, я вам помогу.

Глинский задумался. А почему бы и нет?

– У вашего сына есть синяя шелковая рубашка? – спросил он. – Вероятнее всего, с короткими рукавами.

– Да, есть, – каменным голосом ответил отец Олега. Он прошел в одну из комнат, как оказалось, спальню, и раздвинул дверцы внушительного гардероба. Покопавшись в нем, он повернулся к Виктору.

– Ее нет, – пробормотал он, – куда она делась? Может быть, в ванной, в корзине лежит?

– Присядьте где-нибудь, – распорядился Сергеев, – мы начинаем обыск. Вы вправе следить за тем, чтобы каждая выемка производилась при понятых.

Обыск длился два часа. Они ничего не нашли, к своему глубокому разочарованию, в том числе, и шелковую рубашку. Виктор позвонил Зубову и доложил о результатах обыска. На его удивление, майор не расстроился, а, пожалуй, даже обрадовался.

– Ничего удивительного, – сказал он Виктору, – давай там сворачивайся и мухой сюда. Ты мне здесь нужен. Дача, блин, в два этажа, а еще подвал и чердак. Врубайте мигалку, и чтоб через двадцать минут были здесь.

– Вот видите! – торжествующе заявил Рыков, когда понял, что обыск закончен. – Мой сын ни в чем не виноват! Вам придется извиниться.

– Не хотите со мной проехаться в Серебряный бор? – спросил Виктор.

– Нет, увольте, – отказался Лев Петрович, – я не хочу терять время. Уверен, что там вы тоже ничего не найдете. И имейте в виду – мне пора уходить. А посему – честь имею! – с этими словами он направился к выходу из квартиры. В дверях он остановился:

– Мне квартиру надо закрыть. Можно побыстрее?

Виктор удивился, как изменился его тон. Словно с ним говорил другой человек. Он обратился к участковому:

– Федоров, заканчивай побыстрее, а мы поехали! – И вышел из квартиры, не попрощавшись с отцом Олега Рыкова.

06.00. 19 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга, 28°C

– Почему так больно? – прошептала Катрин. – Мне больно… И кровь – откуда?.. Он приподнял голову и встретился с ее мутным, невидящим взглядом.

– Это твоя кровь, – ответил он спокойно и добавил: – Не следовало так сопротивляться. Мне пришлось закрепить право собственности на тебя.

– Право собственности? – задрожала она. – О чем ты?

– Сейчас покажу, – он сдернул с нее покрывало. Катрин сделала попытку прикрыть дрожащей рукой наготу, но он пресек жалкое движение, заключив ее запястья в кандалы своих ладоней.

– Ты же хочешь взглянуть? – прищурился он и потянул Катрин за руки вперед. – Давай, приподнимись!

В болезненном дурмане она увидела окровавленную простыню под собой, и ей почудилось, что у нее началось кровотечение. Катрин вскрикнула в ужасе, но потом поняла, что кровоточит рана на внутренней стороне ее левого бедра – багровый росчерк-монограмма.

– Я вырезал свои инициалы, – произнес он холодно, – не волнуйся, все обработал антисептиком. Скоро порез заживет, но шрам останется навсегда. Как и я.

На мгновение она ощутила такую невыносимую дурноту, что, казалось, вот-вот снова провалится в беспамятство – искусно переплетенные буквы О и R – значит, это они жгли ей сейчас кожу до такой степени, что она с трудом сдерживала стон. Значит, это они истекали ее кровью, ржавый запах которой разрывал ей ноздри. Без сил она откинулась обратно на подушку. «Господи, как больно».

– Что теперь со мной будет? – упавшим голосом спросила она, а из уголков ее глаз по вискам протянулись две прозрачные дорожки. – Ты меня убьешь?

Он не ответил. Поднявшись с постели, где лежал рядом с нею, он, не стесняясь наготы, прошелся по комнате, приблизился к окну и чуть отдернул плотную штору. В спальню проник холодный утренний свет. Он стоял у окна, и его душили слезы обиды и разочарования. Жестокой ошибкой было привозить ее сюда и делать то, что сделал он. А теперь? Что он, Олег Рыков, для нее? Убийца, насильник – по сути, она права, и как ему теперь с ней поступить? Той, которая стала болью и мукой его жизни, действительно лучше умереть и перестать терзать его. И всем сразу станет проще жить. Орлов – сам повесится, когда узнает, что ее не стало. «А со мной что будет? – промелькнуло у него в голове. – Да какая, к черту, разница… Если ее нет рядом – это не имеет никакого значения».

– Пить, – простонала она.

– Что? – почти беззвучно откликнулся он.

– Я хочу пить. Дай мне воды.

Не сказав ни слова, он вышел из комнаты. В холодильнике нашел бутылку перье. Пока наливал воду в стакан, нервно соображал – ведь надо как-то с ней общаться. Смотреть ей в глаза, наконец. Для этого необходимо собрать волю в кулак – чем более уверенным он будет себя чувствовать, тем скорее Катрин поймет, что никуда ей от него не деться. Он вернулся в комнату и, сев рядом с ней на кровать, протянул стакан с холодной водой. Катрин не смогла его взять дрожащими руками.

– Я помогу, – он напоил ее, придерживая темноволосую голову. Катрин закашлялась – вода попала ей в дыхательное горло. Сквозь кашель он еле разобрал:

– Зачем?

Он поставил стакан на прикроватную тумбочку.

– Что – зачем?

– Зачем? – повторила она. – Кто угодно мог вот так… подло… жестоко… но не ты…

– Интересно, – уронил он, – почему не я?

– Ты всегда был так добр, – ее голос угасал, и она сама угасала с каждой минутой. – Что я сделала? Чем я обидела тебя? За что ты со мной так?

– Ты не понимаешь?! – заорал он, устав сдерживаться. – Я люблю тебя!

Несколько мгновений Катрин вглядывалась в его лицо, словно пытаясь найти в нем то, что поможет ей примириться с болью, раздирающей ее тело и сердце. Но не нашла.

– Любишь? Вот, значит, как ты любишь. Как же ты тогда ненавидишь?..

– Не дай бог тебе узнать, – сцепив зубы, пробормотал он. – Мне было невыносимо видеть, как ты страдаешь с этой скотиной.

– А теперь я страдаю меньше, – уголки ее губ дрогнули. – Я чувствую себя…

– Оскверненной? – закончил он за нее. – Именно так ты себя чувствуешь?

Катрин молчала. Да, она чувствовала себя оскверненной и изуродованной. Но инстинкт самосохранения еще удерживал ее от того, чтобы высказать это вслух.

– Молчишь?.. – с горечью констатировал он. – Значит, правда? И моя любовь не имеет для тебя ни малейшего значения?

– Любовь… – с тоской прошептала она. – Любовь – это предательство, презрение и подлость. Рано или поздно любовь кончается этим. Вот и твоя любовь этим кончилась.

– Любовь, – отозвался он эхом. – Ты поэтому прощаешь все вонючему подонку?

– О ком ты, я не понимаю, – Катрин с трудом шевелила сведенными болью губами.

– Как это – о ком? – опять завелся он. – Об Орлове твоем драгоценном – о ком же еще? Об этой мрази, которая вытирает о тебя ноги, а ты – ты готова проглотить любое оскорбление, любую подлость…

– Какое тебе дело? – простонала она.

– Какое мне дело? – в бешенстве выдохнул он. – Ты плохо меня слышала – я же сказал, что люблю тебя!

– И поэтому решил убить?

– Я еще ничего не решил, – промолвил он хмуро, – убить тебя не так-то просто. Если ты уйдешь, как мне жить? – Рыков произнес эти слова автоматически, но для него они были правдой – от начала до конца. И он решительно добавил: – Что мне здесь делать без тебя?

– Неправда, – у Катрин достало сил качнуть головой, но слова она из себя выталкивала с трудом. – Ты думаешь, что отобрал меня у Андрея. Даже клеймо поставил. Да, считай, что отобрал. Гордись этим.

– Ты все неправильно поняла, – ему стало обидно, – все не так.

– Не имеет значения, – проговорила Катрин через силу, – так, не так… все равно, я обречена.

– Ты говоришь о собственной смерти слишком спокойно и рассудительно, – в его голосе и правда звучало больше отчаяния, нежели в голосе Катрин.

– Я обречена, – повторила она тихо. – Ты не выпустишь меня отсюда живой. Я знаю, – последние силы покидали ее, – но теперь, наверно, это и к лучшему.

Олег ощутил, как судорогой свело горло. Ну вот, все точки и расставлены. Не осталось ни малейшей надежды на то, что она будет с ним. Никогда. Самое страшное слово обретало реальный смысл. Ну что же, все было ясно с самого начала – если она не смирится, то выбора у него нет: Катрин найдет последнее пристанище в подвале этого коттеджа… А потом – останется только найти способ для себя – чтобы наверняка…

18.00. Москва

Сказать, что Сергеева разочаровали результаты обыска – значит, не сказать ничего. А Зубов просто пришел в ярость. Он точно знал – они должны были что-то найти! Но их единственным трофеем оказался сверток с женской одеждой. Коротенькие джинсовые шорты, джинсовая же рубашка, измятая до такой степени, словно ее только что вынули из стиральной машины, белые хлопчатобумажные трусики без всяких наворотов и пара пробковых шлепанцев. В кармане шортиков обнаружились полпачки окаменевшей антиникотиновой жевательной резинки и неработающая одноразовая зажигалка голубого цвета.

– Черт! Черт! Черт! – Сергеев стукнул кулаком по столу, пока Глинский, от усердия высунув кончик языка, писал протокол. – Ну ничего! Кроме этого барахла – ничего! Вот вам и Рыков – он или хитер, как лис, или вообще ни при чем! Я же говорил.

– Интересно, чьи это шмотки, – оторвался Глинский от своего занятия.

– Придется выяснять, – следователь продолжал скептически рассматривать вещи. Он распотрошил фольгу со жвачкой, но кроме потрескавшихся подушечек ничего там не нашел.

– Надо бы предъявить одежду на опознание, – рассудил Сергеев, – например, родителям и близким погибших девушек. Вызывай, Виктор, их на завтра. Давай, поехали.

– Угу, – пробормотал капитан, внимательно осматривая газету, в которую были завернуты вещи.

– Ну что ты застрял? – раздраженно буркнул Зубов.

– А газетка-то прелюбопытнейшая, – Глинский не мог оторваться от пожелтевших от времени страниц, – ей лет пятнадцать… Нет, больше… 1991 год, июнь, нет, июль. Американская… «Pocono observer» – хм, что это за Поконо? Кстати, в девяносто первом Рыковы и Орловы жили в Штатах.

– Ну-ка, дай взглянуть… Слушай, заскочи к Рыковым и предъяви эти шмотки родителям, не вдаваясь в детали… Может, что-нибудь и нарисуется? Хотя подожди, – он посмотрел на часы, – поехали вместе.

Вскоре Зубов и Глинский звонили в квартиру Рыковых. Дверь им открыла немолодая женщина, с выкрашенными в цвет воронова крыла волосами. Это была Марина, мать Олега. Они еще ни разу не сталкивались с ней. Трудно представить, что эта хорошо владеющая собой дама способна на ту всеразрушающую ревность, о которой рассказывала Виктору Анастасия Васнецова. Рыкова приветливо улыбалась, впуская их в квартиру, и сразу пригласила выпить кофе. Они проследовали за нею на кухню, поняв, что дома она одна, ни мужа, ни тем более, сына в квартире нет. Более того, опера поняли, что она даже не знает об обыске в квартире Олега. Значит, муж ее не стал посвящать – видимо, оберегал, зная о неустойчивой психике супруги. Сейчас она была приветлива и относительно спокойна.

– А где Олег? – спросил майор на всякий случай, понимая, что мать, скорее всего, и не в курсе дел сына.

Так и оказалось. Марина рассмеялась, откинув со лба длинную густую челку.

– Неужели вы думаете, что мое великовозрастное чадо отчитывается передо мной, куда и когда уезжает? «Мать, я уехал!» – слышу я, и вот его уже нет. И это в лучшем случае. Зачем он вам понадобился?

– Открылись новые обстоятельства, – ответил Зубов, решив без нужды не тревожить ее, дабы не спровоцировать истерики. – Мы хотели с ним переговорить. И когда он уехал?

– Да несколько дней как, – сказала Рыкова, снимая с плиты поднявшийся кофе, – Я его видела в последний раз дня четыре назад. Он приехал в ужасном состоянии, рассказал о том, что случилось с Анной. Какая трагедия… И все, после этого словно испарился. И машины его нет.

– Неужели он так и не появлялся? И не звонил? – спросил Виктор без всякой надежды.

– Он звонил, говорил с отцом, – Марина жестом пригласила их к столу. – Предупредил, что некоторое время его не будет.

– Некоторое время? – переспросил Глинский.

– Это понятие растяжимое… – заметила Марина. – Может быть, его послали в командировку? Вы звонили ему на работу?

Они звонили ему на работу и отлично знали, что никто ни в какую командировку Олега Рыкова не посылал. Он взял отпуск, объяснив, что ему нужно уехать по семейным обстоятельствам. После этого он словно испарился вместе с машиной. Его выключенный мобильник они нашли на даче – аппарат лежал в гостиной на обеденном столе. Но они не стали говорить об этом его матери. Пришла пора переходить к самой неприятной части беседы.

– Марина, вы знали, что у вашего мужа есть дочь? – спросил Зубов. – Извините.

Ее лицо осталось спокойным.

– Конечно, – ответила она, – добрые люди донесли.

– А ваш сын в курсе, что у него есть сестра? – настойчиво продолжал он.

– Да, – нехотя откликнулась она, – он узнал совершенно случайно. Услышал, как я обсуждала это с одной моей приятельницей.

– Когда это случилось?

Марина задумалась.

– Год – полтора… А может, больше. Скорее всего – года два назад. Да, думаю, так.

– И что? Как он отнесся?

– Да никак… совсем не проявил интереса, – усмехнулась она, – почему-то спросил, где она живет… и все. Больше эта тема не поднималась.

– И что вы ответили? Вы дали ему ее адрес?

– Откуда я могу его знать? – пожала она плечами. – Я никогда не пыталась его выяснить. Почему вас это интересует?

– Потому, что он нашел свою сестру, – четко произнес Зубов.

Марина недоверчиво улыбнулась, но было в ее улыбке что-то жалкое.

– Зачем? – спросила она.

– Он жил с ней, – ответил майор, – жил как с любовницей.

Марина ахнула и побледнела. Ее осунувшееся лицо стало еще старее.

– Я не верю вам, – прошелестела она, – это клевета.

– Александра Васнецова сейчас в больнице, – Глинский решил более не церемониться с матерью Рыкова, при воспоминании о бледном до синевы лице Аликс и ее перевязанных запястьях сердце в его груди от злобы пропускало один удар. – Она вскрыла себе вены, узнав о том, что жила с единокровным братом.

– Я прошу вас уйти, – тон Марины стал ледяным. – Я подам на вас в суд.

Зубов достал из сумки пакет и, вытряхнув из него одежду, протянул ее матери Олега.

– Взгляните, – попросил он, – может быть, вы знаете, кому это принадлежит?

Марина чуть приблизилась, чтобы рассмотреть, что показывает ей майор и, когда ей это удалось, отпрянула, словно увидела перед собой клубок ядовитых змей. Ее лицо исказила судорожная гримаса, она затряслась, словно в приступе эпилепсии, и из ее горла вырвался то ли всхлип, то ли хрип. Марина вскочила, опрокинув стул, и забилась в угол кухни, прикрывая лицо руками, словно защищаясь.

– Что с вами? – такая реакция поразила майора до глубины души. Он попытался подойти к ней, но его остановил ее вопль, похожий на крик раненой птицы. Тут хлопнула входная дверь.

– Лева! – истошно заорала Марина, оседая на пол.

– Что здесь происходит? – на пороге появился Лев Рыков. – Что здесь, черт возьми, происходит? Вы решили совсем доконать мою семью?

Он подошел к жене, и она вцепилась в его руку, словно муж мог вытянуть ее из той бездонной пропасти, над которой повисла она и вся ее жизнь. Он обнял ее и помог подняться с пола. Марина прижалась к его груди, конвульсивно вздыхая, и уткнулась лицом в рубашку.

– Мы, извините, сами ничего не понимаем, – ответил Глинский. – Мы только показали вашей супруге вот это… – он протянул ему сложенные вещи. Рыков мельком взглянул на них, и ничего не отразилось на его лице. Он только крепче обнял жену и бережно повел ее из кухни.

– Подождите, – окликнул его Зубов. – Мы еще ничего не выяснили.

– Убирайтесь вон, – злобно проговорил Рыков-старший. – Я не позволю вам глумиться над моей семьей.

Зубов чувствовал, как безнадежно утекает время. Самолет на Питер улетал через четыре часа. Если они сейчас не выяснят, куда делся Рыков-младший, то, может статься, Екатерину Астахову уже не спасти.

– Послушайте, – он схватил Рыкова за рукав, – вы, по-моему, не совсем отдаете себе отчет в том, что происходит. Я расследую тягчайшие преступления, и, возможно, эти вещи – ключ ко всему. В конечном итоге, сейчас главное – не допустить еще одного убийства. И я не уйду, пока ваша жена не объяснит нам…

– Оставь меня, Лева, – отстранилась вдруг Марина, – он прав. Пора положить этому конец. Я больше не стану прятать голову в песок, делая вид, что ничего не происходит. Я поговорю с ними… Я больше не могу… Я знаю, чьи это вещи.

– Марина, я не знаю, о чем речь, – поморщился Лев Рыков, – но настоятельно рекомендую не говорить ничего. Подумай о том, в каком ты состоянии.

Она подняла голову и посмотрела на мужа с нежностью. Потом она погладила его по голове, как маленького мальчика, высвободилась из его объятий и, вернувшись к столу, без сил опустилась на диванчик.

– Налей мне выпить, – попросила она Рыкова, но он с сомнением покачал головой.

– Тебе надо лечь, а господам милиционерам – прийти в другой раз.

– Мы не уйдем, – твердо сказал Зубов, – мы не можем уйти.

– Мой муж ничего не знает, – они еле слышали ее. – Только я. Только я виновата во всем.

– Марина… чего я не знаю?

– Я думала, это случайный проступок, – прошептала она, – я надеялась, такое больше никогда не повторится.

– Да что не повторится? – закричал Рыков. – О чем ты говоришь?

Она подняла на него усталый взгляд.

– О том, что наш мальчик давно и тяжко болен, – выдавила она, и голос ее был исполнен невыразимой печали. – О, бедный мой мальчик!..

Июнь 1991 года, США, Пенсильвания

…Итак, все решили за них – двух подростков никто и не спрашивал. А могли бы спросить. Оба они смертельно ненавидели этот невозможно скучный поселок, затерянный в лесах Пенсильвании. От одного воспоминания о его утках и оленях сводило скулы. И тем не менее, уже несколько лет подряд их матери снимали два коттеджа по соседству, чтобы увезти детей из душного, влажного Вашингтона, где воздух с середины июня становился таким плотным и жарким, что казалось, вдыхаешь только-только снятый с огня кисель. Престижное озеро Тахо им не по карману, да и не по рангу – ведь там собирались сливки общества. Местечко Поконо Лейк в глухой пенсильванской тиши – это все, что им доступно.

Положительно, это идеальное место отдыха для домохозяек – но не для двух подростков, обреченных на общество друг друга, коего им хватало и в Вашингтоне. Поселок представлял собой разбросанные вокруг мелкого озера добротные коттеджи. Строго говоря, единственными развлечениями были семейные походы на все то же озеро, неизменные вечерние чаепития, иногда – теннис. Изредка матери выбирались в лес, но это было удовольствие не для слабонервных, так как лес представлял собой дремучую, непроходимую чащу, выстеленную сухим валежником. Возвращались они всегда затемно, обозленные на лес, друг на друга, исцарапанные и вымотанные – но каждый раз нагруженные неимоверным количеством ягод: черники и малины.

Итак, они отправились в это богом забытое местечко рано утром, на трех машинах. Мужья сопровождали их только в качестве грубой рабочей силы – им предстояло вернуться в Вашингтон утром следующего дня. Дорога неблизкая – около четырех часов, машины, битком набитые вещами, шли тяжело, но настроение родителей, в отличие от их сыновей, было приподнятым. Жены радовались, что вырвались из столичного пекла и каждодневной рутины, а мужья предвкушали скорую, хотя и временную свободу. Два месяца – это потрясающе.

– Я договорился с нашей landlady[70], она обещала прислать девочку для помощи по дому, – сообщил Рыков, не отрывая взгляда от хайвэя. – Это будет стоить какую-то ерунду.

– Какую ерунду? – тревожно спросила Марина. – У нас нет лишних денег. А готовить я и сама могу.

– Ну, от помощи по уборке ты не откажешься, верно? – усмехнулся Рыков, отлично зная, что жене делается тошно от одного вида швабры, а к пылесосу она относится, как к личному врагу.

– Ладно, – кивнула она – Кстати, Лере такая помощь тоже не помешает.

Олег, сидевший на заднем сидении, зевнул. Вот проклятие, они еще до места не доехали, а он уже дохнет от скуки.

Точно так же зевал в родительской машине и Андрей Орлов. Но он был избавлен от нудных разговоров предков – мать вела третью машину. Отец же думал о чем-то своем, обращаясь к уткнувшемуся в книжку сыну лишь для того, чтобы поинтересоваться, не нужно ли тому в туалет. Андрей же, погрузившись в ужастик Стивена Кинга, даже не подозревал, что это лето станет самым потрясающим за его пятнадцатилетнюю жизнь.

…Жизнь в Поконо Лейк течет размеренно и неторопливо. Целыми днями Марина предоставлена сама себе. Быстро покончив с делами, она наслаждается покоем окружающего их хвойного леса, кормит оленей, которые подходят совсем близко к коттеджам. Эти благородные животные осторожны, но настойчивы, считая долгом обитателей поселка накормить их чем-нибудь вкусненьким. Голодная смерть им явно не угрожает. Олени – особенно оленихи с детенышами – упитаны и нахальны.

Валерия почти каждый день приходит к ней поболтать и выпить стаканчик калифорнийского шабли. Мальчишки редко сидят дома, и стоит большого труда отловить их и заставить поесть.

Домовладелица сдержала слово и прислала прислугу – высокую длинноволосую девицу по имени Кэти. Хотя – слово «прислуга» ей совсем не подходит. Студентка факультета славистики престижного университета, она умна, и неплохо, хотя и с чудовищным акцентом, говорит по-русски, пользуясь малейшей возможностью. Валерия невзлюбила ее с первого взгляда. И женская ревность, и материнское чутье подсказывают ей, что девчонка опасна. Она не без удовольствия перемывает ей косточки с Мариной. Та более терпима: в конце концов, Кэти не самый худший вариант, даже если Олег и увлечется ею, по здравому размышлению решает она. Когда-нибудь ее мальчик должен стать мужчиной, так почему бы и не с этой аккуратной девушкой? От нее всегда так трогательно пахнет детским мылом…

Но Олег с удовольствием болтает с Кэти, пока та работает, и Марина никак не может определить, есть между ними что-нибудь или нет. И все же она который раз убеждается в том, что Валерия женщина непрактичная. Их коттеджи слишком велики, чтобы самим обслуживать такую площадь, да еще эти лужайки! Хозяйка развела на них невесть что – деревянные фигурки гномов, лошадки, какие-то карликовые ветряные мельницы, декоративные колодцы – все это требует тщательного ухода. Уму непостижимо, как эта девица знает, что со всем этим следует делать. Видимо, для подобного надо быть чистокровной американкой. Ей удается не только вылизать и вычистить оба дома до сверкающего состояния, но и вовремя высадить цветочки, подстричь травку, поправить покосившегося гномика и покрасить облупившийся колодец. Ровно в восемь она садится в облезлый форд и уезжает, получив порцию распоряжений на следующий день. С полудня до четырех она работает у Орловых, а с четырех до восьми – у Рыковых. Причем на зависть обеим хозяйкам все делает со скоростью, близкой к скорости света. Уборка, стирка и многое другое… Так проходит месяца полтора…

…Марина выгружает из машины многочисленные пакеты с продуктами. Супермаркет далеко – полчаса езды, и поэтому приходится закупать все сразу на неделю – бензин дорогой, не наездишься. Одна из сумок вырывается из рук, и по траве рассыпаются яблоки, апельсины и груши. Чертыхнувшись, она пытается собрать фрукты обратно в пакет, но несколько штук закатились под машину. Она с сожалением смотрит на свои белые брюки – если самой встать на колени, брюки отправятся на помойку.

– Олег! – зовет она. – Иди, помоги мне.

Но никто не откликается на ее зов. Она ставит пакеты обратно в багажник и проходит к коттеджу Орловых – пару десятков метров.

– Олег! – зовет она снова и на веранде появляется Валерия.

– Лера, – спрашивает Марина, – мой у вас?

– Нет, – отвечает та, – и не заходил сегодня.

– А Андрей дома?

– Дома, – роняет Валерия и скрывается в комнате.

Решив все же дождаться сына и не портить брюки, Марина начинает перетаскивать пакеты в дом и распихивать продукты в холодильнике. Из глубины дома она слышит Вивальди и улыбается – у ее мальчика прекрасный музыкальный вкус. Скорее всего, он заснул под скрипичный концерт – такое с ним случается не в первый раз. Значит, он все же дома. Пускай спит – груши подождут. Но, заполняя морозильную камеру мясными полуфабрикатами, Марина вздрагивает от подозрительного звука. Что-то громыхнуло со стороны ванной. Ах да, это же Кэти! Надо ее позвать, пусть поможет.

– Кэти! Иди сюда, помоги мне!

Ей никто не отвечает. И Марину накрывает истерический ужас. Ее взгляд падает на стойку с кухонными ножами – в ней зияет пустота: отсутствует нож среднего размера. Ей становится совсем нехорошо. Первая мысль – набрать 911, но если тот, кто взял нож, услышит, как она звонит? И где Олег? Может, забравшийся в их дом грабитель уже разделался с ним? Марина чувствует подступающую дурноту. Мятежное пение струнных уже не вызывает умиления, а лишь мистическую дрожь. Выхватив из стойки внушительный разделочный тесак, похожий на небольшой топорик, она осторожно двигается в том направлении, откуда доносится звук. Музыка тоже звучит громче. Вот… Ванная… Свет включен, дверь приоткрыта, и там явно кто-то есть.

– Я вооружена, – четко говорит она по-английски, – я приказываю, выходи!

Марина слышит только всплески воды, сквозь которые мерещатся то ли стоны, то ли всхлипы…

Она медленно толкает дверь и цепенеет… Ее сын сидит в ванне, совсем голый. Багровая вода выплескивается через край, а он, ее милый, светлый мальчик, с самым сосредоточенным видом полосует острым кухонным ножом кого-то… Вернее, то, что было кем-то, а стало грудой бесформенной плоти…

Олег поднимает голову и встречает остановившийся мертвый взор матери.

– Она поверила ему, – извиняющимся тоном произносит он. – Как она могла поверить ему, мам? Она поэтому меня не хотела? Его – хотела. А меня нет.

Марина молчит. Топорик выскальзывает из ее рук и со стуком падает на кафельный пол. В светло-голубых глазах сына – такой нестерпимый холод и мрак, что ей кажется, что она заглянула в глубины преисподней. А Вивальди продолжает звучать гимном этого ада.

– Почему, мам? Она говорила, что я красивый и умный – и поверила этой мерзости. Что со мной не так?

– Что ты наделал? – тихо спрашивает она. – Что ты наделал, Олег?

Его плечи начинают содрогаться в рыданиях. Ее мальчик сидит в ванне, наполненной кровью, и плачет, словно маленький ребенок. Ее разум, несколько секунд назад парализованный, начинает работать с дьявольской скоростью.

– Вылезай, – велит она ему, как малышу, засидевшемуся в воде. – Вылезай сейчас же и прими душ.

Он слушается беспрекословно и вылезает из ванны, оставляя на кафельном полу алые следы. В душевой кабинке он стоит, сгорбившись, упершись лбом в кафельную стену. Не в силах смотреть на его ссутулившиеся плечи, Марина отворачивается и выключает воду, все еще текущую из крана тонкой струйкой, и багровая жидкость начинает быстро спускаться, обнажая то, что осталось от Кэтрин Маккларен. Ей должно стать дурно от одного вида истерзанного девичьего тела, но она думает только об одном – надо делать что-то и делать немедленно.

Вытащив сына из душа, Марина отводит его в спальню и кидает ему чистую одежду.

– Одевайся, – приказывает она, нервно поглядывая на часы – шесть вечера. Кэти должна покинуть их дом вовремя. Если она задержится – им конец. Пока Олег одевается, Марина не без облегчения выключает магнитофон и почти наслаждается наступившей тишиной. Она дает сыну таблетку транквилизатора – через два часа он должен быть в форме, одной ей не справиться.

– Ты устал, – она гладит его по голове. – Поспи немного. Потом ты мне будешь нужен.

– Ты поможешь мне, мам? – он похож на затравленного, потерявшего всякую надежду на спасение, щенка.

– Да, мой мальчик, – кивает она и вновь проводит рукой по его мокрым волосам. – Конечно, я сделаю все.

Он засыпает, успокоенный. Марина спускается в подвал и ищет там хоть что-нибудь полезное… Так – прозрачный дождевик, резиновые перчатки… Она находит широкий кусок полиэтилена, длинную веревку… Лом, лопата – все это может пригодиться.

В своей комнате она полностью снимает с себя одежду, включая белье, и надевает дождевик и перчатки. Захватив рулон полиэтилена, она заходит в ванную и начинает страшную уборку. Спустя полтора часа все кончено. Останки Кэти плотно упакованы, ванна и пол вокруг нее вымыты с самым едким чистящим средством, одежда сына и девушки выстирана и высушена. Теперь – самое главное.

– Олег! – она заходит в комнату сына. – Нам пора!

Он с трудом разлепляет веки. Его глаза, обычно светлые и ясные, заволокла мутная сонная пелена.

– Куда? – языком он тоже ворочает с трудом. Господи, но без его помощи ей не справиться ни за что! Сварив крепчайший кофе, Марина почти насильно вливает в сына две большие чашки, после чего взгляд Олега принимает более или менее осмысленное выражение.

– Ты помнишь, что натворил? – спрашивает она резко, с силой похлопав его по щекам.

Прищурившись, он смотрит на нее, а затем кивает.

– Если не хочешь всю жизнь провести в тюрьме, а то и закончить на виселице, – она старается, чтобы голос ее звучал твердо, – ты должен делать то, что я тебе скажу – все в точности. Малейшая ошибка – и можешь ставить на себе крест. Ты понял?

Олег кивает. Теперь ей ясно, что ее мальчик смертельно испуган – до него дошло, что он совершил.

– Ты сейчас пойдешь к Орловым и сделаешь так, чтобы они видели, как Кэти выходит из нашего дома – живая и здоровая, садится в машину и уезжает.

– Как это? – недоумевает он.

– Я надену одежду Кэти, волосы у меня такие же темные и длинные, добавим ее солнечные очки, к тому же начинает смеркаться… Я сяду в форд и уеду – и они должны это видеть, ты меня понял?!

– Да, мам, – послушно отвечает Олег.

– После этого, спустя минут двадцать, ты скажешь им, что я легла спать, так как неважно себя чувствую. Сядешь в нашу машину и приедешь к кафе, которое рядом с прокатом автомобилей на Плазе, знаешь это место?

– Да, мам, – снова кивает он.

– Отлично, – вздыхает Марина, переводя дыхание. Кажется, он еще способен соображать. – Там ты заберешь меня и привезешь домой. Если потом спросят, куда ездил, скажешь, за мороженым в супермаркет. Он закрывается в восемь, объяснишь, что забыл об этом и съездил впустую.

– А если они увидят, что мы вернулись вместе?

– Ты высадишь меня метров за сто. В случае чего, я скажу, что у меня разболелась голова, и я вышла пройтись… Не думай об этом. Главное сейчас – избавиться от машины и создать видимость того, что эта несчастная покинула наш дом живая и здоровая. Понятно?

– Да, мам, – снова кивает он.

Все разыгрывается, как по нотам. Он заходит к Орловым, якобы за видеокассетой, а услышав, как хлопает дверь его коттеджа, оказывается у окна.

– Кэти уезжает, – произносит Олег, и Андрей сразу же пристраивается рядом. Темноволосая девушка в вызывающих шортах кидает в багажник сумку и, сев за руль, выезжает на дорогу. Андрей шумно сопит, и Олег тоже переводит дыхание.

– Классная телка, – в голосе Орлова слышится гордость за себя самого.

– Да, действительно, классная, – отвечает Рыков и хлопает друга по плечу, – тебе повезло…

… Через сорок минут он около назначенного места. У кафе толпится народ. На стоянку то и дело подкатывают автомобили, из них выгружаются веселые стайки молодежи, которые, немного пошумев у входа, исчезают за крутящимися дверями. Там его ждет Марина, уже в своей одежде, с небольшим свертком в руках.

Она садится рядом с ним на переднее сидение.

– Что это? – спрашивает он, кивнув на сверток.

– Ее шмотки, – коротко отвечает мать и добавляет, – я бросила форд около проката машин вместе с ключами. Надеюсь, не оставила отпечатков. Вроде все протерла…

– Ты была так на нее похожа, – хрипло отмечает он.

– Сейчас мы приедем домой, – продолжает Марина спокойно, – и ночью закопаем Кэти…

– Где?

– Под гномиками, – она все решила и все просчитала. – Там недавно вскопали землю. Не забудь кинуть туда ее одежду… – добавляет она…

21.00. Москва

– Я видела совершенно точно, как сын что-то кинул в… – Марина запнулась, – в могилу. Значит, он меня обманул.

– Оставил на память и хранил как сувенир почти двадцать лет… – констатировал Зубов. – Он сам вам рассказал о романе Орлова с той несчастной девушкой?

– Да, в тот же вечер, – ответила она, – и мы больше никогда об этом не говорили. Словно ничего не было. Он нормально рос и отлично учился. Я тешила себя надеждой, что с ним снова все в порядке. Но два месяца назад все началось снова. Он же не мог скрыть гибель этих девушек. Рассказывал нам обо всех ужасах и прятал от меня глаза. Лева ничего не подозревал. А я сразу все поняла. Я никогда не забывала о Кэти.

– А полиция не искала ее? – спросил Глинский.

– Хватились Кэти, когда мы вернулись в Вашингтон. Помнишь, Лева, – печально обратилась она к мужу, – к нам приходили детективы и интересовались нашей служанкой?

– Нет, – покачал он головой, – не помню. Лев Рыков был бледен и правой рукой держался за левую сторону груди. Его мир рухнул – в одночасье. По идее, следовало спросить, как он себя чувствует, но у Зубова не было времени.

– Послушайте, – обратился Зубов к нему, – у вашего сына есть знакомые в Петербурге? Друзья? Приятели? Родственники?

– Никого, – выдавил Рыков и уронил голову на руки. – Боже мой, оставьте меня!

Зубов с досадой сжал зубы. Долго ему еще толочь воду в ступе? Счет идет на часы, а возможно – минуты, а он еще не сдвинулся с места. Он был уже готов подняться и уйти – что взять с этих раздавленных горем пожилых людей – но тут его мобильник завибрировал, и он бросил взгляд на экран. Пришло сообщение с незнакомого номера. Зубов бегло просмотрел его. Потом еще раз. И еще раз. Когда до майора наконец дошел смысл, ему стало не по себе: «Проверьте владельцев недвижимости в поселке Репино Ленинградской области».

– У нас есть сведения, что он купил дачу под Питером, – произнес Зубов, – что вы знаете об этом?

Глаза Марины были угрожающе сухи, и сама она походила на привидение – бледная до прозрачности. Она быстро отвела взгляд, и Зубов понял – она знает! Точно знает! Он пристально посмотрел на Рыкова-старшего. Тот сидел, словно истукан – ничего не слыша и не видя.

– А вы, Лев Петрович? – спросил Зубов вкрадчиво. – А вам что об этом известно?

Рыков продолжал молчать. И тут Зубов не выдержал.

– У вас совесть есть? – рявкнул он. – Ваш сын похитил женщину и, вероятно, сейчас мучает и убивает ее! А вы сидите и глухого из себя изображаете!

– Кого? – с отчаянием спросил Рыков.

– Катрин, – уронил майор. – Ну?!

– Катю… – прошептал Рыков. – Послушайте, зачем она ему?..

– Зачем?! – задохнулся Зубов. – Да какого черта! Есть разница – зачем?! Ваша дочь, – он мельком взглянул на Марину, но та словно его не слышала, – ваша дочь хотела покончить с собой из-за него!

– Что?! – отшатнулся Рыков. – Что вы говорите?

– А вы еще не знаете? – не без злорадства заявил Зубов. – Ваша дочь Александра пыталась покончить с собой, так как Олег, прекрасно зная о том, что она его сестра, два года спал с ней!

Лев Петрович закричал:

– Я вам не верю! Это ложь! Этого не может быть!

Зубов ничего не ответил, а продолжал, не отрываясь, смотреть ему в глаза, в светло-голубые глаза, из которых вытекала жизнь.

– Он хотел купить дом… В Репино…

Услышав слова мужа, Марина опустила голову на руки и застонала, словно ее ранили в самое сердце:

– Замолчи!!!

– Адрес? – потребовал Глинский.

– У меня его нет. Я и узнал об этом совершенно случайно, – промямлил Рыков, но поймав гневный взгляд майора, воскликнул умоляюще: – Клянусь, это правда! Я даже не уверен, купил он дом или нет. Знаю, что собирался.

– Поверю на слово, – Зубов поднялся. – Виктор, позвони Сергееву, объясни ситуацию и передай, что нам надо встретиться с Орловым.

Сергеев выслушал Виктора, не задавая вопросов, и пообещал, что Орлов будет в его кабинете к их приезду. С оформленными документами на освобождение.

19 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга

…С того первого дня, как он увидел Катрин на выстуженной мартовскими холодами даче, она ни на мгновение не покидала его мыслей. Даже занимаясь любовью с другими девушками, Олег представлял ее рядом с собой. А она была с Орловым – и эта невыносимая мысль терзала его невыносимо. Он понимал, что Катрин безоглядно влюблена в человека, которого он смертельно ненавидел. Ненавидел с того самого дня, когда понял, что его друг – подлый предатель. И при этом – любим самой прекрасной девушкой в мире. И у него, Олега, нет никакой надежды.

Он был пропитан ненавистью. Она сочилась из пор его кожи. Олег явственно чувствовал ее запах – запах горькой травы и пепла, и этот запах с каждым днем, с каждым часом становился все острее и нестерпимее. Ждать пришлось долго, а жизнь с охотой и удовольствием поддерживала сжиравший его ненасытный огонь, подбрасывая в порой затухающее пламя то жестокое слово, то красноречиво подлый факт.

Весть о единокровной сестре потрясла Олега до глубины души. Найти ее – ему, профессиональному хакеру – не составило труда. Ему в голову не приходило спать с ней, но когда он познакомился с Аликс – такой милой и непохожей на Катрин, то понял – эту женщину Орлов никогда не сможет отнять. Аликс будет прикована к нему узами, о которых вовек не узнает. Так и произошло. Олег искренне привязался к ней, можно сказать, полюбил, не так отчаянно и страшно, как любил Катрин. Но рядом с Аликс он обрел подобие покоя – его жизнь стала если не счастливой, то хотя бы сносной. И неизвестно, сколько бы все это тянулось, если б однажды у нее дома он не встретился с Полиной Стрельниковой. «Мы дружили в детстве, – пробормотала Аликс, словно извиняясь, – не могу же я ее выгнать. А она почему-то любит у меня бывать».

Он не выносил женщин подобного пошиба, а когда Аликс призналась ему, чем занимается ее подруга, Олег без обиняков высказал неодобрение. Аликс пообещала видеться с Полиной как можно реже. Но однажды он снова застал Полину в ее доме. Телефон, случайно оставленный той на столе, зазвонил, и он с изумлением увидел на экране знакомую до тошноты физиономию и имя «Андрюша». Этот гаденыш изменял Катрин со шлюхой!

Через некоторое время Олег услышал, что Полина хочет учить английский язык. Языка ей, видите ли, не хватало для общения с клиентами. Он сам привел ее на курсы, где преподавала Катрин. Почему именно туда – он не мог объяснить даже сам себе. Скорее, его забавляла пикантность ситуации – вот она, ее соперница, в двух шагах, а глупая Катрин проходит мимо, по обыкновению задрав идеальный нос!

Он остолбенел, увидев заплаканную Полину на дне рождении Ланского. Мигель описал ему скандал в красках и с видимым удовольствием, и Олега заколотило от ненависти. А девушка немного оживилась, когда он появился – с сочувствием в светлых глазах, доброжелательный, в отличие от враждебно настроенных к ней друзей Орлова. Окружающие даже не заметили, что они знакомы. Полина уже изрядно всем надоела, и никто не обращал на них внимания – Серж охмурял Алену, Мигель – Анну, Катрин дулась, а расстроенному испорченной вечеринкой Антону, казалось, вообще все равно. Олег потянул Полину танцевать. И тут она начала сбивчиво рассказывать, что Орлов – ее любовник, именно возлюбленный, а не клиент, и встречаются они около полугода. Полина не была дурой – события того вечера не оставили у нее сомнений в том, кто такая Катрин и как мало она сама значит для Орлова – и это еще мягко сказано. Он бросил ее в этой квартире – словно забыл ненужную вещь.

Сначала Полина, всхлипывая, шепотом изложила Олегу историю ее отношений с Орловым. Олег терпеливо выслушал ее, нелицеприятно высказался о своем приятеле и посоветовал: «Забей на этого придурка, не стоит он того», а потом заявил, зло усмехнувшись: «Лучший способ забыть о личных неприятностях – секс» и предложил ей деньги. Ее обычную таксу – пятьсот евро. «Может, ты и прав», – произнесла Полина, а потом заикнулась было о том, чтобы поехать к ней.

Он отказался наотрез. Ему жгуче захотелось, чтобы Орлов непременно узнал о том, что он, Рыков, переспал с его девкой. Олег настоял, чтобы они остались в квартире Антона – где все еще находилась Катрин. Полина спорить не стала, вероятно, решив по глупости, что это неплохой шанс заставить Орлова ревновать. Оставалось уломать Анну, чтобы она позволила им переночевать в гостиной, и она, деликатная и нерешительная, не посмела ему отказать. Похоже, он уладил все проблемы. А потом Олег разложил диван, и орловская шлюха отработала каждый евро из ярко-фиолетовой купюры, вложенной им, пока они танцевали, в глубокий вырез ее топа.

Полина спала, а он все маялся подле нее, не в силах уснуть. На улице поднялся страшный ветер – от ветра у него всегда начинала болеть голова. Он встал и подошел к окну. Прежде чем закрыть распахнутую раму, он несколько раз глубоко вздохнул, глядя на тонкий, серп луны, то появлявшийся, то исчезавший за быстро плывущими по ночному небу облаками.

И тут до него донеслись голоса – сначала он даже не понял, откуда. А когда понял, то, явственно различив страдающий голос Катрин и издевательскую брань Орлова, метнулся из гостиной на кухню. Он замер под дверью – из-за витражного стекла ему было прекрасно видно, что там происходит. Олег словно окаменел. Он наблюдал, как Орлов измывается над его любимой, а она даже не осмеливается крикнуть, чтобы позвать на помощь. Или не хочет?

Он прекрасно понимал – его приятель, нетерпимый и болезненно гордый, не спустит Катрин унижения, испытанного по ее милости перед друзьями.

Краем глаза он уловил движение позади себя. Он еле успел отступить в темный угол, чтобы не быть замеченным. Анна проскользнула в кабинет, словно воровка. Что она там забыла? Прошла минута, другая. Чуть скрипнула дверь кабинета, потом тонким слухом музыканта он уловил сдавленное «А-ах!» и все стихло. Вот, значит, как! Мерзость, мерзость. Все спят со всеми. Он вспомнил, как Анна сидела на диване вместе с Кортесом, как тот держал ее ладонь у лица, как она, улыбаясь, шепталась с этим мерзавцем, договариваясь о ночном свидании у него, Олега Рыкова, на глазах! Похотливая дрянь. А еще смела с презрением смотреть на Полину – сама оказалась ничуть не лучше проститутки! Обман и грязь, окружавшие его, превысили критическую массу. Олег зажмурился и на мгновение представил себе: вот он врывается на кухню и смыкает пальцы на шее ненавистного друга. Сильнее, сильнее! Черт! Он сжимал и разжимал затекшие пальцы, словно готовясь опустить их на клавиатуру рояля.

Но Катрин, сгорая от стыда, возненавидит его, Олега, до конца дней. Она будет оплакивать Орлова, придумывать ему оправдания, и в конце концов, создаст в неуемной своей фантазии страдающий образ безвинно погибшего возлюбленного. Нет, он не допустит ореола мученика для этой скотины. Она должна проклинать даже память о нем.

В какой-то момент Орлов заметил тень за дверью и в обычной своей хамской манере что-то прогавкал. Олег даже не разобрал, что, лишь немного отпрянул от витражного стекла, но продолжал смотреть, сознательно раздувая в себе нестерпимо обжигающее пламя ненависти: «Я покончу с ним. Раз и навсегда». Они больше не могут ходить по одной земле.

Наконец возня на кухне прекратилась, а еще спустя несколько минут дверь распахнулась, чуть не ударив Олега по лбу. На пороге появилась Катрин. Она еле удерживалась на ногах и жалобно стонала, держась за живот. Сделав несколько шагов, пошатнулась. Орлов обхватил ее за талию и поволок в спальню, бормоча проклятия. Даже свет на кухне не выключил.

Олег вышел из-за двери, в оцепенении осматривая «поле битвы». Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что здесь происходило. Кровь, размазанная по полу – без сомнения, кровь Катрин. Этот подонок осмелился поднять на нее руку! Битое стекло, рассыпанные жемчужины. Олег помнил массивный жемчужный браслет на узком запястье – весь вечер ему так хотелось прижать эту тонкую руку к губам, но случай не представился, а потом эту руку выламывал Орлов!

Взгляд Олега зацепил небольшой предмет на полу. Мобильник Орлова! Должно быть, выпал из кармана, когда тот насиловал Катрин. А ведь это шанс. Отличный шанс. Первый гвоздь в гроб урода. Олег поднял мобильник с пола и потыкал в него – как же Орлов предсказуем! Какой еще мог быть пароль, кроме как собственный день рождения! Но странно – номера Полины в записной книжке не оказалось. Неважно. Может, это и к лучшему. Олег выключил свет и покинул кухню. Он не стал ждать, когда Анна выйдет из кабинета. Пусть наслаждаются моментом – этого он тоже так не оставит.

В ожидании утра Олег не сомкнул глаз. Полина спала, раскинувшись на диване, а он сидел в кресле, думал и ждал. Он порылся в сумочке Полины. Нашел ее телефон – безвкусный Vertu, усыпанный розовыми стразами. Несколько несложных манипуляций – и он выяснил ее номер. Перед тем, как попрощаться с Анной, Олег сунулся было в ванну – хотелось ополоснуть лицо холодной водой, чтобы немного привести себя в чувство. Как назло, кому-то понадобилось мыться. Значит, спят не все. Хотя, скорее всего, этот кто-то, приняв ванну, либо пойдет дальше дрыхнуть, либо смотается по делам. Ясно одно – это не Орлов и не Антон, так как в их комнатах есть душевые кабины. Олег покинул квартиру, хлопнув погромче дверью. Поймал частника, дома переоделся и собрал все, что ему нужно. Он взял ключи от машины Аликс, оставленной ею у него под окнами. Все это заняло меньше часа.

И вот наступил момент истины. Без десяти семь он вновь стоял перед квартирой Антона. Набрал номер Полины с орловского мобильника. Ответит или нет? Или оскорбленное самолюбие все же возьмет верх? Тупая блондинка! Она ответила через мгновение: «Любимый? Ты где?». Хриплым шепотом он произнес: «Я знаю, ты еще у Антона, радость моя. Очень тихо подойди к двери и отопри. Хочу с тобой поговорить». Замок щелкнул, как ему показалось, через мгновение. Полина, в одних трусиках, соблазнительно улыбаясь, открыла ему дверь. «Вот ведь шлюха!» – с омерзением подумал он. Лицо ее, однако, вытянулось. «Что?..» – воскликнула она, но Олег мягко закрыл ей рот ладонью:

– Тихо, милая, тихо! Я тебе сейчас все объясню. Я ездил к нему и говорил с ним. У меня для тебя хорошие новости.

Она с надеждой вскинула на него наивные глаза:

– Правда? Он жалеет, что бросил меня?

– Пойдем в комнату, – Олег теснил ее в гостиную. – Я заслужил благодарность?

Полина потерлась обнаженной грудью о его футболку:

– А где твой смокинг?

– Превратился в тыкву, – откликнулся он, обнимая ее за плечи и увлекая за собой. Он толкнул девушку к дивану. Полина с легким вскриком упала на смятые простыни и уселась, по-турецки скрестив длинные стройные ноги. Олег же подошел к китайскому столику. Интересно, что из всего – подарок Катрин? Галстук? Да, скорее всего. Действительно, отличный галстук. Жаль, Ланскому его не носить. А это? Он углядел на том же столике упаковку с дисками. Ого, кто, интересно, так постарался? И для кого? Что ж, «Травиата» – прекрасный реквием по проститутке…

– Ну, что он сказал? – с нетерпением спросила Полина.

– Так не годится, – Олег с улыбкой разглядывал ее. Интересно все же, что привлекло Орлова в этой безмозглой белобрысой дуре, готовой раздвигать ноги перед любым, кто предложит адекватную цену? Деньги. Бриллианты. Услуги по реанимации дохлой лошади – ее отношений с Орловым. – Итак, сначала – благодарность.

– Ну хорошо, – Полина, однако, чуть наморщила носик. – Надеюсь, все останется между нами? Если Андрей хочет вернуться… А Аликс я не скажу, не волнуйся.

– Конечно, не скажешь, – Олег вставил диск в музыкальный центр.

Первые такты трагичной прелюдии зазвучали в гостиной, и удивленная Полина на мгновение прислушалась.

– Музыка? – спросила она. – Ты любишь заниматься сексом под музыку? Вот под такую тощищу? Ничего повеселей нет?

– Сейчас тебе будет весело, – холодно усмехнулся он, подходя к дивану, – не хочешь примерить? – он помахал галстуком у нее перед носом.

– Ты хочешь меня связать? – Полина выглядела озадаченно. – Что ж, я не возражаю. Но ты же понимаешь… за отдельную плату.

– Разумеется, – Олег уже не улыбался. Он сделал резкий выпад вперед, словно кобра, и Полина не успела понять, каким образом ее руки оказались связаны за спиной тем самым галстуком.

– Ты что делаешь? – взвизгнула она.

– Молчи, – приказал он, – твои услуги будут оплачены.

– Я не хочу, – резко отодвинулась она, – отпусти меня сейчас же!

– Нет, – отрубил он, – а будешь орать, я тебя задушу.

Полина обомлела.

– Ты меня – что?..

– Задушу.

– Ты, наверно, шутишь? – ей стало страшно.

– Нет, – он наступил коленом ей на грудь. Что-то хрустнуло под его ногой – как в заводной игрушке. Она вскрикнула от боли, и он поморщился.

– Ты меня достала, шлюха, – он потянулся к сумке, вынул из нее рулон скотча, оторвал кусок и заклеил ей рот.

– Недурно, – снова улыбнулся он, – так гораздо лучше.

Когда он насиловал ее, не чувствовал ровным счетом ничего – ни гнева, ни желания, только отвращение к ней, к Орлову, к Анне, к Катрин, да и к себе тоже. Ночью он использовал презерватив, но на сей раз решил обойтись без него. Он рисковал здоровьем – но как иначе он потом смог бы доказать, что не имел понятия, чем она занимается? И как он смог бы подтвердить алиби?

Когда Полина осмелилась ему сопротивляться, он ударил ее наотмашь. И больше она не трепыхалась, только хлопала серыми глазами, хлюпала носом и гнусаво мычала что-то невнятное…

Потом он сломал ампулу и стал набирать в шприц фентанил.

– Не был я у Андрея, – ее глаза мгновенно наполнились нечеловеческой болью, а он продолжил: – Он сейчас через стенку от тебя – с Катрин. На хрен ты ему сдалась, пустоголовая шлюха! – Он перехватил ее руку резиновым жгутом и точным движением всадил иглу в вену. Боль от его жестоких слов угасла в ней навсегда.

Олег неторопливо собрал сумку. Долго шарил под диваном в поисках использованного кондома и упаковки от него. Слава богу, вспомнил про пятьсот евро – на купюре остались его следы. Потом взялся за роскошный мобильник Полины. Вынул сим-карту и микросхему, а потом раздавил его каблуком.

Можно было приступать к делу. Он разделся и аккуратно сложил одежду у противоположной стены бескрайней гостиной. На нем остались только перчатки и носки – чтобы не оставлять следов на полу. Любой недочет стоил бы ему свободы, а, возможно, и жизни – на ошибку он не имел права.

Он бросил ее еще живую, трепещущую, испускающую дух. Но ему так захотелось напомнить Орлову о Кэтрин Маккларен, что он, обмакнув палец в еще теплую кровь, написал на стене: «Rappelle-toi Cathrine…» Пусть Орлов попрактикует свой безнадежный французский… Смыл с себя кровь, вытерся привезенным с собой полотенцем, зашел на кухню. Оставил орловский мобильник на краю стола. Растоптал ампулу среди осколков венецианского стекла и прихватил с собой в гостиную стакан. Кто из него пил – Орлов или Катрин – неважно. Обоим теперь мало не покажется. Ах да! Отпечатки Полины на внутренней ручке и на замке входной двери!

«Я не убийца, – думал он, сбегая вниз по лестнице, – я каратель. Я очищу мир от этой лживой и грязной скотины. И Катрин будет моей. Куда она денется!» Он гнал по пустым утренним улицам, упиваясь тем, что сделал, гордый собой, предвкушая последствия… Скотч, содранный с губ Полины, сим-карту, презерватив и перчатки он выкинул в окно машины на каком-то светофоре. Поливальная машина смоет все к обочине, а местный дворник-гастарбайтер уничтожит улики.

Через несколько дней, обдумывая дальнейшую месть ненавистному другу, он следил за Катрин. Она разговаривала с девушкой лет двадцати – двадцати двух в сквере Гоголевской библиотеки. Похоже, Катрин жаловалась на этого подонка Орлова, так как под конец даже сняла с себя платок и продемонстрировала той синяки и ссадины на лице. Ему показалось забавным использовать подругу Катрин как прикрытие. Он последовал за ней, узнал, где она работает и спустя несколько дней заказал столик в дорогом китайском ресторане.

В тот день он купил отличную рубашку в Corneliani, элегантном итальянском бутике на первой линии ГУМа. А потом, еще не очень представляя, что он ей скажет, отправился в бутик, где работала Оксана. Встал около столика с красиво разложенными галстуками и начал наблюдать за ней, изнывающей от жары и безделья в наглухо застегнутом темном жакетике. Что ж, весьма недурна – молодая, стройная, только какая-то излишне строгая. Или это иллюзия униформы? Сейчас проверим, подумал он…

21 июня 2010 года, Москва, 32°C

…Один из кондиционеров накрылся еще накануне, а второй выбивался из сил на последнем издыхании. Оксана грустно стояла посреди роскошного бутика, и струйки пота текли по ее спине под униформой. Истинный садист придумал эти нелепые костюмчики, а другой садист заказал пошить их из ткани, совершенно не пропускавшей воздух. Гадкий костюм был совсем мокрый, равно как и лицо, и волосы – особенно густая русая челка.

Оксана украдкой вытерла лицо платком. Она не нанесла утром макияж – какой смысл, пока доедешь до работы, от него останется одно воспоминание – только чуть тронула помадой губы. Сейчас прибежит старшая и начнет ей выговаривать за ненадлежащий внешний вид, за то, что она похожа на мокрую курицу, а спрашивается, на какую курицу можно быть похожей, если в помещении жарче, чем на улице?

Еще немного, и она грохнется в обморок. В практически пустом магазине только чей-то долговязый силуэт маячил около столика с галстуками, в центре зала с мужской одеждой. Оксане было плохо видно, и она решила подойти и предложить помощь. Во всяком случае, если появится старшая, то пусть видит – Оксана при деле.

– Я могу вам помочь? – спросила Оксана, подойдя к столику. Стоявший подле него мужчина повернулся к ней. Оксана замерла.

У него были ясные голубые глаза за дорогими круглыми очками в золотой оправе, великолепные длинные волосы, забранные в хвост, высокий чистый лоб, который, казалось, невозможно омрачить ничем… В отличие от многих покупателей, откровенно раздражавшихся от этого дежурного вопроса, молодой человек явно обрадовался.

– Разумеется, – он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. В руке он держал два галстука: один – голубой, с вытканным шелком восточным узором пейсли, другой – темно-синий, в рельефную полоску. Стоимость каждого зашкаливала за 200 евро.

– Я тут у ваших соседей рубашку купил, – в другой его руке действительно был пакет от Corneliani. – Хотелось бы галстук подобрать. Какой из этих, вы считаете, лучше?

Оксана как завороженная глядела в его светлые глаза.

– Девушка, – позвал он ее, – вы меня слышите?

– Да, да! – опомнилась Оксана. – А можно на рубашку взглянуть?

– Без проблем, – с готовностью откликнулся он и достал из черного элегантного пакета изумительной красоты темно-синюю рубашку. Шелк мягко струился в его руках, длинные пальцы ласково перебирали ткань.

– Какая красивая! – восхитилась Оксана от всей души. – Мне кажется, ее вполне и без галстука можно носить, с расстегнутым воротом – она же с коротким рукавом.

– С коротким, да, – кивнул он. А потом предложил:

– Давайте я ее надену с галстуком. А вы посмотрите и оцените, – и снова улыбнулся.

«Потрясающие зубы! – Оксана восторженно затаила дыхание. – Чудо!» А вслух сказала:

– Конечно, конечно! Примерочная вон там. Пойдемте, я вас провожу.

– Проводите, – он слегка дотронулся до ее плеча, ровно настолько, чтобы это выглядело знаком внимания, а не заигрыванием. – Только не уходите, хорошо? Вы мне нужны.

– Не уйду, не волнуйтесь, – прошептала Оксана. – Буду рядом, если что – я здесь.

Он скрылся за плотной шторкой. Оксана стояла рядом с примерочной кабинкой, скрестив руки на груди. «Ах, какой парень, – стучало у нее в голове, – и ведь достался какой-то счастливице…»

Тут шторка отдернулась, и она увидела его, обнаженного по пояс. Оксана отчаянно покраснела. Рубашку он все еще держал в руках и протянул ей синий шелк со словами:

– Вы не поможете? Пуговицы такие мелкие, и все застегнуты. Расстегните, пожалуйста.

Как во сне, Оксана взяла у него из рук рубашку и принялась, путаясь в петлях, расстегивать ее. Пуговицы действительно были мелкими, петли тесными, и дело продвигалось туго. Она все время отвлекалась на торс стоявшего перед ней мужчины. Это затягивало процесс еще больше, так как девушка смутилась настолько, что пальцы отказывались ей повиноваться, а в горле совершенно пересохло, и ей ужасно хотелось пить.

Когда последняя пуговица была расстегнута, она протянула рубашку ему обратно. Он задержал ее руку в своей, как бы ненароком, но от этого Оксана стала пунцовой, и он это заметил, так как улыбнулся.

– У вас совершенно невероятные глаза, – вкрадчиво произнес он.

– Почему? – шепотом откликнулась она.

– Что – почему? – он удивился.

– Почему – невероятные?

– Была такая актриса – Роми Шнайдер, слышали? – Оксана покачала головой.

– Поверьте мне, очень красивая. У вас глаза – как у нее.

Девушка наконец отняла руку и нерешительно задернула шторку. Не прошло полминуты, и шторка опять отодвинулась. Он надел рубашку, но не застегнул ее.

– Обратный процесс, – его голос звучал почти умоляюще, – пожалуйста, один я не справлюсь.

Из-за его высокого роста Оксане пришлось поднять руки. Она застегивала льющийся шелк непослушными пальцами, изредка касаясь ими его груди – гладкой, теплой, совершенно не потной, несмотря на жару. От него исходил потрясающий запах – сухой, смолистый запах нагретого солнцем дерева и сигарного дыма. Она с наслаждением вдыхала его, а он, усмехаясь про себя, наблюдал, как подрагивают ее ноздри…

– Ну вот, – она чуть отступила от него, но он уже протягивал ей один из галстуков.

– Вы умеете завязывать? – спросил он.

– Умею, – обрадовалась Оксана, – нас этому учат. Вам какой узел?

– Гранчестер, – улыбнулся он, – справитесь?

– Справлюсь, – и действительно, галстук она укротила гораздо быстрее, чем пуговицы. Голубой галстук подошел идеально.

– Отлично, – пискнула она, – великолепно. Вам так идет.

– Я подумал и решил взять оба, – сказал он, рассматривая себя в зеркало.

– Мудрое решение, – кивнула Оксана, с замиранием сердца представляя, как сейчас она начнет снова расстегивать ему рубашку и чего это будет ей стоить. Но он зашел в кабинку и задернул штору. Оксану, однако, охватило разочарование, почти обида. Она с грустью думала о том, что сейчас он расплатится и уйдет, и она больше никогда его не увидит. Перебирала висящие на дубовой стойке кашемировые костюмы, она ощущала обиду, сравнимую разве что с горем ребенка, которому пообещали игрушку, но не купили, и не просто не купили, а дав поиграть, потом отобрали и поставили обратно на магазинную полку.

– Я хотел бы встретиться с вами, – словно через ватное одеяло раздался его голос, и Оксана не поверила тому, что слышит: – Если не возражаете.

Как сквозь сон она услышала и свой голос:

– Не возражаю.

– Меня зовут Олег, – сказал он, пока она упаковывала галстуки.

– Меня – Оксана, – она боялась поднять на него глаза.

– Вы сегодня вечером свободны? – спросил он. – До которого часа вы работаете?

– До четырех, – не веря своему счастью, почти прошептала она, – потом свободна.

– Вы любите китайскую кухню?

Оксана терпеть не могла экзотическую кухню вообще, а китайскую особенно. Ее восточноевропейский организм не переваривал никакой экзотики, но она с готовностью закивала:

– Люблю.

– Тогда я зайду за вами ровно в четыре, – подвел он итог и, словно нехотя, покинул магазин.

…Американцы это называют – Piece of cake – проще не бывает. Даже неинтересно. Но эта глупая девушка обеспечит идеальное алиби – красивое алиби…

Он скорее почувствовал, чем услышал вздох отчаяния и безысходности. Или это жизнь вытекала из нее по капле вместе с кровью? Олег взял Катрин за безвольно лежащую вдоль тела руку и нащупал на тонком запястье пульс – частый и прерывистый. Да, с морфином он явно переборщил. Необходимо вывести ее из этого состояния – но как она примет всю чудовищность того, что он с ней сделал? Но, похоже, если он оставит все как есть, жить ей недолго. Если он не поможет ей сейчас – ее ничто не спасет. Она слабела с каждым часом.

Олег знал о наркотиках если не все, то очень многое. При этом сам никогда не кололся. Баловство с марихуаной не в счет – курение травки так и не стало для него пагубной привычкой. Несколько раз он вдыхал кокаиновые дорожки – но едва почувствовал, что засасывает – отказался от белого порошка раз и навсегда. Только она, Катрин, стала его вожделенным наркотиком – тут он прозевал момент.

Итак, он знал о наркотиках много – они давали ему возможность манипулировать людьми – слабыми и уязвимыми. Торговать наркотой он счел ниже своего достоинства. Случай с Юркой Смолиным оказался единичным, и когда того посадили, он с презрительным спокойствием обрубил все концы, оставив себе десяток ампул – немного, на крайний случай.

Но он прекрасно уяснил, что наркота – лучший способ манипулирования людьми. Как-то у Олега промелькнула страшная мысль – подсадить Катрин. Всего-то надо было бы подкатить к ней с дозой в один из дней, когда она металась в отчаянии, оскорбленная и обиженная Орловым. Однажды, он уверен, она б не выдержала, и он, несомненно, ее бы получил – искушение было велико, и понадобилась вся его сила воли, дабы ему не поддаться. И сейчас она лежит перед ним совсем беспомощная, и жизнь вот-вот оставит ее – если он ей не поможет.

Олег закрыл глаза. Если она умрет – как ему жить? А может, и не стоит ему жить? Если он ей не нужен, лучше им обоим уйти. Но не сейчас. Позже. Несколько кубиков адреналина внутривенно приведут Катрин в чувство, и он получит последнюю возможность объяснить свои поступки, оправдаться хоть как-то… Он сделал ей инъекцию и вновь сел рядом, ожидая, когда препарат подействует. Эффект проявился через несколько мгновений – ее губы порозовели, и дыхание стало более ровным. Склонившись над нею, Олег позвал ее: «Катрин… Катрин». Он был уверен, что она его слышит, но не хочет ни говорить с ним, ни даже смотреть на него, и поэтому продолжает лежать с сомкнутыми веками и упрямо сжатым ртом. «Катрин», – повторил он…

…Стук в дверь обжег его, словно удар хлыста. Олег вздрогнул. Никто не знает, где он – и он никого не ждет. И поэтому не откроет.

– Хозяева, есть кто? – раздался немолодой мужской голос с улицы, и стук повторился. Олег замер в напряженном ожидании. Но тут Катрин приоткрыла глаза. Сознание медленно прояснялось, по капле возвращая женщине память. Еще, еще немного – и вот она с ужасом всматривалась в его лицо, словно не узнавая.

Третий раз постучали в дверь – тут уже и Катрин услышала этот звук. Олег почувствовал, что она дернулась под ним, и увидел, как шевельнулись ее губы. Грубым движением он зажал ей рот ладонью, а потом резко перевернул на живот, вдавив голову в подушку.

– Ты же не станешь делать глупости? – прошептал он прямо в ухо Катрин, раздвинув пальцами ее густые волосы, и добавил: – Если не хочешь умереть в адских муках.

Катрин послушно затихла. Какие глупости? У нее не было сил даже шевельнуться…

Больше стук не повторялся. Олегу почудились шаги, удалявшиеся от дома. Мало ли кто это – заблудившийся турист – здесь их полно, может быть, сосед… Он отпустил Катрин и, встряхнув головой, словно отгоняя дурман, сел на кровати. Надо все же проверить, кто бродит вокруг коттеджа – если этот кто-то окажется слишком настойчивым, придется и его… Олег обошел второй этаж по периметру, осторожно отодвигая плотно задернутые шторы и напряженно вглядываясь в темноту сада, окутанного белесым туманом. Нет, никого. Значит, случайный прохожий – повезло ему, что быстро ушел.

Олег вернулся в спальню, и застыл на пороге в изумлении – постель была пуста. Он не испугался, а лишь усмехнулся про себя – сбежала? Обколотая? Голая? Забавно… Неужели он настолько невыносим для Катрин, что она готова обнаженной появиться на улице, словно леди Годива? Скорее всего, она и не соображает, что делает…

– Проклятие! – он наступил босой ногой во влажное и липкое и, проведя ладонью по ступне, понял, что это ее кровь.

Тут услышал сдавленный всхлип и сделал несколько шагов к крутой лестнице, ведущей вниз, на первый этаж.

Катрин сползала по ступенькам, словно раненый зверек, оставляя за собой багровый след – рана на бедре открылась и начала кровоточить. Он стал, не торопясь, спускаться вслед за ней, и она, почувствовав его шаги, замерла на ступени, прислонившись головой к перилам и вцепившись слабыми пальцами в дубовые балясины. Она вжалась в них из последних сил, и он, представив, как сейчас начнет отдирать ее руки, ощутил, как защипало в глазах. Олег сел рядом и с иронией спросил: «Куда собралась?» Она не ответила, только продолжала вздрагивать, скрученная пароксизмом рыданий.

– Не представляешь себе, сколько всякой швали шляется по округе, – продолжил он, – ты действительно предпочтешь групповое изнасилование моему неприятному обществу?

– Отпусти меня, – услышал он ее дрожащий голос, – пожалуйста… Олег…

– Я не могу тебя отпустить, – произнес он.

– Я никому не скажу, – пролепетала она, – клянусь тебе – чем хочешь.

– Она тоже так говорила, – собственный голос казался ему вздохом адской бездны, – она тоже обещала никому не говорить.

– Кто она? – Катрин не понимала, о чем он. – Отпусти, – снова взмолилась она, но Олег отрицательно покачал головой.

– Я не боюсь ответственности. Но если я тебя отпущу – жизнь потеряет смысл. Орлову я тебя больше не отдам.

– При чем тут Орлов? – Катрин сглотнула горькие слезы ужаса. Но он не ответил, а обняв ее за плечи, сказал: – Пойдем наверх. Пора.

– Пора?.. – безнадежно спросила она и попыталась подняться, но не смогла. Тогда он встал и, подхватив ее на руки, понес обратно, в спальню. Длинные волосы Катрин падали до самого пола, а она сама не сделала даже попытки вырваться – короткое путешествие лишило ее последних сил.

И вновь эта страшная комната, где она провела нескончаемые часы, откуда выбиралась, словно лиса, отгрызающая себе лапу. Но она вновь оказалась в том же капкане – Катрин застонала и уткнулась лицом в грязные, заляпанные простыни.

– Не хочешь меня видеть? – ему не нужен был ответ. Все понятно без слов. Что же… Плевать.

Все окружающее перестало существовать для него. Осталась только женщина рядом, и она – в сознании. Она поймет, что с ней происходит и, наконец, покорится ему.

На сей раз не было дано спасительного забытья, и она тонула в боли и отвращении. Первые несколько минут она кричала, позже ее жалкие крики перешли в глухой вой, а затем в хрип, а потом она молчала, не в силах даже открыть глаза, а когда приоткрывала тяжелые веки, то не могла ни на чем остановить блуждающий взгляд. В мгновения просветления пробивалась горестная мысль о том, что даже если она выберется от этого страшного человека, которого столько лет считала другом – она не станет жить, испоганенная и обесчещенная, она не позволит себе предстать перед Булгаковым, который считал ее идеалом чистоты.

Из затуманенного сознания наплывали образы, один за другим – вот она на старой подмосковной даче, и чьи-то светло-голубые глаза преследуют ее неотступно. Вот буйная вечеринка в ночном клубе, где кто-то, она и не помнила кто, посадил ее, пьяную, к себе на плечи. Она очень боится высоты, но этот страх надо победить, адреналин в крови зашкаливает, и она совершает рискованный прыжок. Кухня в доме лучшего друга, и она, распластанная на мраморном полу, избитая и опозоренная человеком, которого считала судьбой. И чей-то голос, говорящий о любви, прорывался сквозь страшные воспоминания и – через еще более страшную действительность. Чей это голос? Такой знакомый… такой близкий… такой родной… Слушай его, слушай его, Катрин. Он – единственная реальность, а не то, что происходит с тобой на этом чудовищном ложе…

Катрин потеряла счет времени, и кошмару, казалось, не будет конца. Она покорно ждала: он вот-вот убьет ее, потеряв рассудок от вожделения и отчаяния. Но балансируя на острие смерти, Катрин ощутила, как начинает отпускать раздирающая тело боль, а ее мучитель тяжело переводит дыхание. «Неужели я еще жива? – билась в виске невыносимая мысль. – Зачем, господи, не хочу».

Катрин постепенно приходила в себя – мутная пелена становилась прозрачнее. Осознав, что он все еще рядом, она прошептала: «Убей меня… Не могу больше». И в это мгновение он словно очнулся – и увидел, что сотворил. На ее теле – пятна засохшей крови, так же черны ее запекшиеся губы, каштановые волосы спутались и сбились в колтун. Он развернул ее лицом к себе и увидел, что длинные ресницы слиплись от слез.

– Молчи! Ты моя. Теперь ты моя. Смирись. Боль пройдет. – Он прижался губами к ее лбу.

Катрин не ответила, борясь с искушением плюнуть ему в лицо. Но ей не хотелось умирать в мучениях. Она жаждала смерти легкой и быстрой – и чтобы все прекратилось прямо сейчас. Поэтому она зажмурилась, чтобы не видеть выражения нежности на его лице.

– Не бойся меня, – тихо проговорил он, гладя ее по щеке, – все будет хорошо, если будешь послушна. Со мной ты обретешь покой.

«Вечный покой», – зловещие слова ударом свинцовой кувалды обрушились на Катрин, и она провалилась в беспамятство, более похожее на преддверье смерти. Ее палач был избавлен от необходимости смотреть в ее глаза, полные ненависти и страха. Он залпом выпил целый стакан Courvoisier, и через некоторое время горькая обида, пожиравшая его, словно изголодавшаяся по живой плоти зверюга, стала потихоньку отпускать. Глупец! Чего он, собственно, ждал, когда вез ее сюда, в этот дом? Что оклеветав возлюбленного Катрин, он получит ее – ту, которую не мог завоевать долгие годы? Как бы не так! Он жестоко ошибся. Ничего, кроме горя и ужаса не отразилось на ее лице, когда он солгал ей в глаза. Катрин… Кэтрин… его любовь… Если б он тогда не застал Кэти с Орловым, если б не услышал тот ужасный разговор, вдребезги разнесший, словно бейсбольной битой, всю его безмятежную юную жизнь, погребая под ее обломками первую любовь пятнадцатилетнего подростка!

…Он договорился с Андреем, что они поедут в Поконо Лейк, в тот же бар. В два часа дня Олег заглянул в вечно незапертую дверь орловского коттеджа. Он позвал приятеля, но Орлов не ответил. Не торопясь и оглядываясь по сторонам, прошел в гостиную, оттуда – в холл. Дверь в комнату Андрея была приоткрыта, и из-за нее доносились голоса. Он заглянул в щель и чуть отпрянул.

Они лежали в объятиях друг друга, обнаженные, ничем не прикрытые. Олег хорошо видел идеальные очертания тела Кэти, ее длинные темные волосы, рассыпавшиеся по груди Орлова. Тот, казалось, дремал.

– А ты заметил, что я нравлюсь твоему другу? – вдруг спросила девушка, водя пальцем по его ладони.

– Что? – тот мгновенно проснулся и приподнял голову, чтобы лучше видеть лицо Кэти. Она безмятежно улыбалась.

Олег ощутил, как мгновенно запылало все тело, словно его ошпарили кипятком – неужели так очевидно, что она ему нравится? Пожалуй, больше, чем нравится – у него перехватывало дыхание, когда он наблюдал, как Кэти вытирает пыль или чистит унитаз. Значит, она поняла!

– С чего ты взяла? – нахмурился Андрей. – Он тебе сказал?

– Нет, – хихикнула она, – просто он глаз с меня не сводит.

– Тебе показалось, – Орлов отстранил ее и рывком сел на постели, – этого просто не может быть.

– Почему это? – девушка чуть обиделась.

– Потому!..

– А он красивый, – Кэти сделала глубокий вздох, и Олег замер. Она считает его красивым?!

– Чего в нем красивого, – скривился Орлов, – длинный, тощий.

– Что ты понимаешь! – усмехнулась она. – У него красивые глаза. И он очень умный. Стихи мне читал.

– Что?!

– Да. Когда мы с ним дождь пережидали. Правда, я ничего не поняла. Он по-французски их читал. Про какую-то Барбару…

Орлов безмолвствовал, и Олегу на мгновение показалось, что его приятель решил прекратить этот щекотливый разговор, но тут Андрей словно очнулся.

– Там тебе ничего не светит, – злорадно произнес он.

– Ты уверен? – в ее голосе отчетливо слышалась провокация.

– Уверен, – и Орлов выпалил: – он девушками не интересуется. Он голубой.

– Что?! – она прыснула и зажала ладошкой рот, – ты врешь!

– Голубой, – с видимым удовольствием повторил Орлов, – педераст. Он и ко мне клеился.

– Как тебе не стыдно! – возмутилась Кэти. – Так нельзя говорить!

– Нельзя, – удивился Орлов, – это почему?

Олег отшатнулся от двери. Окружающие его предметы стали терять очертания – резким спазмом сдавило голову. Он ухватился рукой за стену – это позволило ему удержаться на ногах. К горлу подступила такая тошнота, что Олегу показалось, что его вот-вот вывернет наизнанку прямо под дверью. Но сейчас она скажет этому гаду, что он не прав, и она ему не верит.

– Надо говорить – гей, – услышал он ее голос, – нет, ну кто бы мог подумать! Жаль! – Орлов что-то ей ответил, но Олег уже не разобрал его слов. Он старался ступать осторожно, так, чтобы его шаги не услышали эти двое – тот, кого он считал единственным другом, и та, которая занимала его грешные мысли и царила в ночных мечтах.

Олег покинул коттедж Орловых, шатаясь. Его по-прежнему мутило, и было тяжело дышать. Он еще не знал, что этот ком в горле называется ненависть. Он начал ее старательно лелеять, взращивать и всячески подпитывать…

Прошел месяц.

…Он слышал с балкона, как Кэти уходила от Орловых. Сейчас она придет к ним, и он попытается объяснить ей, какую непоправимую ошибку она совершила.

– Да, мэм, я все поняла, – Кэти стояла в дверях, выслушивая указания Валерии. Та, с трудом скрывая неприязнь, старалась держаться в рамках вежливости. Надо сказать, девушка не понравилась ей с первого взгляда. Ни Гарвардский университет, ни кафедра славистики не произвели на Орлову никакого впечатления. Наглая, развязная, вызывающе одетая девица – словом, шлюха. Валерия с тревогой ловила взгляды сына, которыми тот провожал юную горничную, и понимала – ни в коем случае их нельзя оставлять наедине. Но разве возможно уследить за гормональной бурей, бушующей в организме пятнадцатилетнего подростка? Свои возможности она явно переоценила – парочка внаглую занималась любовью, даже когда Валерия была дома, находя в этом особую остроту ощущений – словно на американских горках…

– Да, мэм, я все поняла, – Кэти вышла, осторожно прикрыв за собой дверь и тихо ругнувшись сквозь зубы: «Старая корова!» С Мариной она ладила гораздо лучше – та, спокойная, улыбчивая и непривередливая, не ходила за ней, пальцем проверяя, хорошо ли вытерта пыль с камина. Кэти с удовольствием представила, как поболтает с Олегом… Все же жаль, что такому интересному парню, насмешливому и умному не по годам, нравятся мальчики. Вот ведь недоразумение!

Кэти открыла дверь коттеджа Рыковых.

– Эй, есть кто-нибудь? – крикнула она, но в доме стояла тишина. Никого нет – ну что же, вот шанс остаться наедине со своими мыслями. Видимо, пришло время возвращаться в Бостон, надо готовиться к новому семестру. Дрю[71]такой славный, им хорошо вместе, но сколько это может сходить им с рук? Не дай бог, его мать-грымза что-нибудь пронюхает – скандала не оберешься. И не видать рекомендательных писем от миссис Энтуани…

«Пожалуй, это единственно верное решение», – бормотала она себе под нос, согнувшись в три погибели, натирая порошком ванну. Она скребла ее с таким остервенением, словно та виновата в том, что ей, Кэтрин Жаклин Маккларен, приходилось принимать решение, которое она не хотела принимать. Ну вот, теперь можно ополоснуть ванну теплой водой и – готово.

Она почувствовала чье-то присутствие у себя за спиной. Не выпуская из рук душевого шланга и не разгибаясь, повернула голову в сторону двери. Там, облокотившись о косяк, стоял Олег и, улыбаясь, наблюдал за ней. Кэти почувствовала себя неловко. В высоко обрезанных шортах, да еще в такой позе – зрелище явно не для пятнадцатилетнего мальчика.

– Не смущайся, – улыбнулся Олег. – Ты красива, даже когда чистишь ванну.

– В отличие от твоего друга, умеешь сказать приятное, – она выпрямилась и повернулась к нему.

– Он мне не друг, – отрезал парень.

– Нет? – удивилась Кэти. – Разве? А я думала…

– Ты ошибалась. Он мне не друг, – повторил Олег и добавил, – я действительно сильно отличаюсь от него, но есть кое-что, в чем я на него похож.

В ее глазах мелькнул вопрос.

– Мне ты тоже нравишься, – произнес он, не отводя пристального взора.

Кэти покачала головой и фыркнула:

– Да ладно! Ты, наверно, шутишь!

– Это не повод для шуток, – сухо отозвался он, – ты мне действительно нравишься.

– Я не понимаю, – она сделала движение к выходу. Но он ловко перехватил ее и слегка придержал за талию:

– Не понимаешь? Или не хочешь понимать? Тебе, наверно, удобно делать вид, что ты не понимаешь?

– Это еще что такое? – Кэти стукнула его по руке, но когда она встретилась с ним взглядом, улыбка сползла с ее лица. В голубых глазах Олега мерцал такой обжигающий холод, что ей стало не по себе.

– Что ты? – отшатнулась она, но юноша словно не слышал. Кольцо его рук сжималось все крепче и крепче, и ей уже не хватало воздуха.

– Отпусти меня! – хрипло потребовала она.

– Почему? – Кэти не узнала его голоса – словно из потустороннего мира. – Почему? Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, очень нравишься, – торопливо заговорила она, поглаживая его по плечу, – но мы могли бы обсудить это…

– О нет, – тем же мертвенным голосом ответил он, – обсуждать это мы не будем.

Кэти попыталась вырваться. Тщетно. Пятнадцатилетний мальчишка держал ее крепко. Она вцепилась ногтями в его плечо, он вскрикнул и неожиданной силы удар обрушился на нее. Она упала и стукнулась затылком о край ванны, на несколько минут потеряв сознание…

…Очнулась она полностью раздетой и лежащей в ванне, только что так тщательно вычищенной ею самой. Ванна постепенно наполнялась теплой водой, а запястья Кэти были туго привязаны резиновыми жгутами к блестящим металлическим ручкам. Он стоял рядом, наблюдая, как девушка дергается, пытаясь освободиться от пут.

– Ответь мне, – сказал он, присаживаясь на край ванны. – Почему ты не хочешь меня? Чем он лучше?

– Я люблю его, – с вызовом глядя на него, ответила она, – а ты мне отвратителен!

– Я тебе отвратителен? – спросил он тихо. – Чем же я так плох?

– Тем, что ты гей! – выпалила она.

– Я не гей, – ответил он каменным тоном, – с чего ты взяла?

– Отпусти меня! – завизжала Кэти. – Мне плевать, кто ты!

– Это тебе твой любовничек сказал? – ему не нужен был ее ответ – он и так знал. Она и не ответила, только с отчаянием вырывала из пут руки, кисти которых посинели.

– И ты поверила? – он ощутил, как неудержимый гнев вновь захлестывает его. – Как ты могла ему поверить?..

– Отпусти! – ее голос сорвался от крика и стал сиплым.

Он, казалось, размышлял, что делать дальше. Его молчание испугало Кэти так, что она начала сожалеть о неосторожно вырвавшихся словах. Вода почти полностью скрыла ее тело, и из-под воды были видны только ее округлые груди. Он пристально смотрел на нее, словно хотел запомнить навсегда хорошенькое лицо, искаженное ужасом, темные глаза, полные паники, закушенную до крови нижнюю губу. Кэти с надеждой произнесла:

– Послушай, ты наверно действительно влюблен в Дрю? А мне мстишь? Давай поговорим об этом. Уверена, все можно уладить. Я скоро уеду и перестану вам мешать…

– Да ты охренела! Я никогда не был влюблен в этого подонка! Я не гей. Я тебе докажу. Но лучше бы ты ему тогда не поверила. Осталась бы цела.

– Да что тут такого, – жалобно пробормотала Кэти.

– Зря ты выбрала его, – он сжал зубы. – Он просто щенок. Я-то знаю.

– А у тебя богатый опыт? – еле выдавила она.

– Нет, – произнес он, чуть запнувшись, – опыт у меня небогатый. Честно говоря, ты будешь первой. Можешь гордиться.

Кэти в отчаянии прошептала:

– Я горжусь, правда… Отпусти меня… Я сама сделаю все, что ты захочешь…

– А я и так делаю сейчас то, что хочу. Это именно то, чего я хочу. Вы оба ответите за оскорбление.

– Прошу тебя… – хрипела она, дергаясь из последних сил, когда он обрушился на нее. Вода, уже достигшая критической высоты, волнами выплескивалась через край ванны. Кэти приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы не уйти с головой под воду и не захлебнуться. Ни слезы, ни мольбы его не трогали. Стоило ей закричать, как жестокий кулак разбил ее лицо. Потом Олег лежал рядом в чуть теплой, почти остывшей, порозовевшей воде и гладил содрогающуюся от рыданий девушку.

– Не стоит плакать, – пробормотал он, – видишь, я не гей. Тебе ведь было хорошо? Скажи, Кэти… Кэтрин…

Она торопливо кивала, даже не пытаясь сопротивляться, только об одном лишь моля бога – остаться в живых. Некоторое время он улыбался, шлепая ладонью по остывающей воде. Потом произнес, ласково проведя по ее щеке:

– Ну и что мне теперь с тобой делать?

– Отпусти меня, – умоляюще прошептала она, – я никому не скажу, клянусь тебе…

– Неужели? – хмыкнул он. – Это почему же? Если тебе было хорошо со мной, то почему б тебе не рассказать об этом нашему приятелю? Расскажи ему!

Она сжалась:

– Зачем? Зачем тебе это?

– Что значит – зачем? Хочу увидеть его самодовольную рожу, когда он узнает, как мы с тобой развлекались… Чтоб он подавился своей ложью.

Вода колыхнулась, когда она инстинктивно отодвинулась от него.

– Развлекались?.. – прошептала она разбитыми губами.

Он дернул углом рта.

– А что, нет? А как бы ты назвала то, чем мы занимались?

Слезы потекли по ее лицу, и она отчаянно зарыдала. Это привело его в ярость.

– Понятно, – сказал он злым голосом, – ты все врешь. Тебе вовсе не понравилось. И, скорее всего, ты сразу побежишь в полицию. Жаль.

Он одним прыжком выскочил из воды и исчез за дверью. Его не было меньше минуты, но за эти мгновения перед Кэти пронеслась вся ее недолгая жизнь. Ее захлестнул поток жуткого страха, сметающий саму способность что-либо соображать. Когда Олег появился на пороге ванной комнаты, в руке он держал большой кухонный нож, и Кэти знала, что он особенно острый – она сама наточила его накануне.

– Пожалуйста, – прошептала она, – пожалей меня.

– Кэти… – он поцеловал ее бескровные губы, – не бойся…

Она даже не успела понять, что он сделал, а пронзительная боль разорвала ее тело. Боль становилась все нестерпимее, но потом стала ослабевать, и скоро пришло блаженство – темное и безмолвное…

22.00. Москва

…Когда Зубов наконец добрался до следственного комитета, Орлов сидел в кабинете Сергеева. Выглядел он немногим лучше, чем в день ареста. Орлов поднял на майора больной взгляд:

– Вы нашли ее?

– К сожалению, нет, – ответил Зубов. – Но у нас очень мало времени до самолета – поэтому я попрошу вас проехаться с нами до Шереметьева, потом вас отвезут обратно домой. По дороге я задам вам несколько вопросов.

– До аэропорта? – прохрипел Орлов. – Что это значит? Ее увезли из Москвы? Это правда?

– Возможно, – уклончиво ответил Виктор, – мы ее ищем.

– Вы хотя бы узнали, где она? – спросил Орлов, надевая куртку, вернее, накидывая ее на плечи, так как не мог вдеть сломанную руку в рукав.

– Нет, – коротко ответил Глинский, и они вышли из кабинета.

Уже в машине, мчавшейся по дороге в аэропорт, они показали Орлову найденные на даче Рыковых вещи. Тот изменился в лице.

– Откуда это у вас? – севшим голосом спросил он. Ему объяснили.

– Этого не может быть, – проговорил он. – Кэти действительно тогда исчезла. Без объяснений и прощаний. Мать была в бешенстве. Я тоже. Несмотря на то, что я был совсем зеленый пацан, я прекрасно знал, что она Олегу нравится. И надо сказать, испытывал жестокую радость от того, что она предпочла меня. Не подумайте, я не садист. Нам исполнилось всего по пятнадцать, и я просто лопался от гордости! И мне в голову не приходило, чем все это может кончиться. Неужели это правда? Он ее убил? Не может быть…

– Может, – отрезал Зубов, – нам в деталях рассказала его мать.

– Значит, он убил Полину?.. И Олечку?.. И Серегину жену?.. – у Орлова выступил пот на лбу. – Этого не может быть, я не верю.

– Интересно, господин Орлов, – мрачно сказал Глинский, – чем это вы ему насолили, что он решил именно на вас свалить все свои преступления? Ни на Кортеса, ни на Булгакова, ни на Ланского – а именно на вас, которого столько лет называл другом? Неужели только из-за того, что та юная американка выбрала вас, а не его? Странно как-то.

– Может есть что-то, чего мы не знаем? – продолжил майор. – Вы ничего не хотите нам рассказать?

– И Анну? – Орлов словно не слышал, что ему говорили. – Получается, что Анну – тоже он?

Он тупо смотрел вперед себя, на дорогу, убегающую под колеса машины, и пытался представить себе друга детства как насильника и безжалостного убийцу – и ничего не получалось… Но когда страшная правда начала доходить до него, он похолодел.

– Катрин… Господи, Катрин… Она сейчас с ним? – Орлов со стоном схватился за голову.

– Мы не знаем, – как можно более убедительно ответил Зубов, – мы это выясняем. Не волнуйтесь.

– Не волнуйтесь? Она черт знает где, и черт знает с кем, уже три недели и вы говорите – не волнуйтесь?

– Мы совершенно точно знали до недавнего времени, где она, – произнес Глинский, – мы потеряли с ней связь только сутки назад.

– Сутки? – ужаснулся Орлов. – И вы ничего мне не говорили! Он ее убил?..

– Вряд ли, – ответил Зубов, – судя по всему, он влюблен в нее.

– Он влюблен в Катрин? – лицо Орлова стало серым. – Да как он посмел!

Зубов крайне удивился:

– Как он посмел – что?

– Да как он посмел даже мечтать о ней! Вы хотите сказать, все эти годы он ее любил?

– Именно – и посмел, и любил. Так же, как любил ту американскую девушку. Как ее звали?

Орлов посмотрел на ворох одежды, до сих пор лежащий у него на коленях.

– Кэтрин Маккларен. Она была старше меня лет на пять и стала моей первой женщиной… – он закрыл глаза, вызывая в памяти то удивительное лето.

Июнь 1991 года, Пенсильвания, США

– Ну и чем займемся? – Андрей опять зевнул, рискуя вывихнуть челюсти. Матери разбирали вещи, а оба подростка били баклуши на открытой веранде дома Рыковых.

– Можно на озеро смотаться, – вяло произнес Олег, но не пошевелился, развалившись в плетеном кресле.

– А можно взять машину, сгонять в центр и выпить пива в баре, – пробормотал Андрей, лениво опуская длинные ресницы и искоса следя за реакцией приятеля. Которая оказалась вполне ожидаемой – но с нюансами.

– Возникает два вопроса. Первый – на чьей машине мы поедем. Второй – что будет, если нас заметут копы. Употребление алкоголя несовершеннолетними, вождение в нетрезвом состоянии и без прав. Если и не выдворят из страны, то предкам вставят по самое не могу.

Орлов расхохотался.

– Buddy[72], мы таскаемся сюда пятый год – ты хоть одного копа в округе видел?

– Представь себе, видел!

– Когда это?

– В день Независимости, в городе. Он разводил парад.

Орлов чуть с кресла не упал.

– Да ладно! Он давно на пенсии. Ну что, поедем?

– А твоя мать машину даст?

– А кто ее спрашивать будет?..

…Этот городок существовал полностью за счет туристов. В нем жил персонал, обслуживающий дачный поселок, и на каждом шагу взгляд натыкался на сувенирные лавки, битком набитые традиционными индейскими штучками, и на дешевые забегаловки. Единственный приличный супермаркет «К-март» располагался чуть поодаль, в торговом комплексе. Там же – неизменные Макдональдс, Баскин Роббинс и Бостон чикен. Лето в Поконо Лейк – не высокий сезон. Настоящая жизнь закипала в этом убогом городишке только с наступлением холодов, когда на ближайшие холмы выпадал снег, и начинали съезжаться лыжники. А летом, напротив, все замирало, и населению приходилось кормиться за счет редких дачников – таких, как семьи Орловых и Рыковых.

Убедившись, что Валерия занята, они нырнули в синюю орловскую мазду и помчались в город. Пошатались по торговому комплексу, слопали по стаканчику мороженого, и решили, что готовы к «светской жизни». Они давно облюбовали небольшую пивную с бильярдом неподалеку от автобусной станции. Только раньше там на них посматривали косо и ничего, кроме кока-колы, не наливали. Но за этот год они оба вытянулись, даже возмужали, и редко кто давал им пятнадцать лет. Надеялись, прокатит и здесь. Ан нет. Чернокожая барменша потребовала у них удостоверения личности, а когда мальчишки замялись, не моргнув глазом, налила им безалкогольного пива. Разочарованно вздохнув, они взяли свои стаканы и уселись в углу, ощупывая глазами девчонок, которых в баре было немало.

Их особое внимание привлекла одна из них – темноволосая, высокая, в шортах, настолько высоко обрезанных, что открывались идеальной формы ягодицы. На ее длинных ногах красовались узорчатые ковбойские сапожки со скошенными каблуками и широким голенищем, придававшие ей бесшабашный вид. Она приплясывала посередине зала, красивая и лихая, держа в руке стакан с пивом. Она танцевала не для зрителей, а только для себя, но когда заметила двух мальчиков, не отрывавших от нее голодных глаз, вконец разошлась. Ее движения стали напоминать танец стриптизерши у шеста – шест этой красотке заменяли то стул, то стойка бара.

– Эй, Кэти, полегче, – крикнула ей барменша, – у меня приличное заведение!!

Девушка усмехнулась, отчего выражение ее красивого личика стало чуть загадочным, перестала танцевать и подошла к стойке, жестом попросив себе налить.

– Спорим, я ее склею! – выпалил вдруг Орлов, стараясь избегать полного иронии взгляда приятеля. Тот лишь ухмыльнулся, всем видом демонстрируя собственное превосходство.

Андрей вскочил со стула, чуть не опрокинув на Олега недопитое пиво, и рванулся к девушке. Кэти, похоже, ждала его, прислонившись спиной к барной стойке.

– Тебя можно угостить пивом? – спросил он, чувствуя, как покрывается холодным потом. Ни одна девчонка за всю его жизнь не производила на него такого впечатления. Даже Деми Мур в «Привидении». Он смотрел этот фильм пять раз. А сцена с гончарным кругом снилась ему ночами – с эротическим продолжением.

– Почему нет? – прищурилась красотка и чуть нагнулась вперед. Орлов понял, что джинсовая рубашка, завязанная узлом на гладком животе, надета прямо на голое тело. На ней не было лифчика! Круто! Перед ним была ее грудь – круглая, влажная после танца.

– Тебя зовут Кэти? – спросил он, моля Бога, чтобы голос не сорвался от напряжения. С ним что-то происходило – и то ли это, что он столько раз с нарочитым цинизмом обсуждал с приятелями? Если с этого восторженного трепета все начинается, как пережить то, чем все заканчивается?!

… Минут через пять они обо всем договорились. Андрей, смущенный и красный, вернулся к столику и открыл было рот, но Рыков его опередил:

– А как ты доберешься обратно?

– Она на машине. Обещала меня подбросить.

– Ну смотри, – Олег поднялся с расшатанного стула, доставая ключи от машины, – удачи тебе, Казанова. Потом расскажешь…

…«Форд Фалькон» шестьдесят восьмого года, громоздкий и обшарпанный, явно взятый напрокат, Кэти остановила неподалеку от озера, в месте, где обычно не бывало народа. Несколько секунд она рассматривала юношу.

– Ну? – наконец с нетерпением произнесла она. – Чего ты ждешь?

Андрей сглотнул слюну и нерешительно протянул руку к ее рубашке, так же робко дотронулся до ее груди. Кэти улыбнулась. Она сама развязала довольно тугой узел, и рубашка упала с ее плеч. Это было шоком. Он впервые видел так близко обнаженную женскую грудь, и она показалась ему верхом совершенства. Как же стучало – нет, грохотало – его сердце! Словно молот по наковальне. Она, видя растерянность юноши, сама взяла его руку и, приложив к одной из грудей, правильной полусферической формы, слегка сжала ее. И тут Орлова словно прорвало. Он опрокинул ее на сиденье и стал жадно, словно насильник, срывать с нее остатки одежды.

– Эй, эй, – Кэти тихо засмеялась. – Подожди. Не так быстро.

Обескураженный, мальчик замер: – Что-то не так?

– Может, поцелуешь меня для начала? – снова улыбнулась она.

– Да… прости, – Он неловко ткнулся ртом в ее губы.

– Уже лучше, – промурлыкала Кэти, – Гораздо лучше…

Когда все закончилось, она стала быстро одеваться. Его это удивило и несколько покоробило.

– Мне пора, – извиняющимся тоном сказала она, – мне надо на работу.

– Но как же так, – искренне, по-детски огорчился он, – мы же…

– Мы встретимся еще, – погладила она его по щеке, – в другой раз.

– Когда? – спросил он нетерпеливо. – Дай мне свой номер телефона!

– Посмотрим, – лукаво улыбнулась Кэти. – Давай я тебя подвезу. Я же обещала. Ты живешь в поселке? Мне как раз в ту сторону.

Они ехали четверть часа, а когда миновали въезд в поселок, Андрей стал показывать ей дорогу, не замечая, что она поглядывает на него все с большей и большей тревогой. Когда же Кэти остановила машину напротив коттеджа, который снимали Орловы, то растерянно захлопала ресницами, полуоткрыв рот.

– Ты хочешь сказать, что здесь живешь?

– Ну да, – кивнул Андрей. – Что, не нравится? Не Кэмп Дэвид[73], конечно, но ничего, жить можно…

– Значит, именно у вас я работаю с сегодняшнего дня, – констатировала Кэти и вылезла из машины. Она вытащила из багажника объемную сумку.

– Вот это да! – Андрей последовал за ней, не скрывая растерянности. – Ты что, наша… как это… служанка?

Кэти, казалось, его не услышала:

– А мне обещали, что я буду работать у русских…

– А я и есть самый настоящий русский, – излишне резко произнес Андрей и добавил на родном языке, – поди, первый русский в твоей постели!

Она обернулась и смерила его ехидным взглядом.

– Между прочим, я изучаю славистику в Гарвардском университете. Слышал про такой?

Андрей опешил.

– Ты знаешь русский?

– Ну, это громко сказано, – рассмеялась она. – Я больше специалист по старославянской письменности.

Он потрясенно молчал, машинально взяв у нее тяжелую сумку.

– Ни хрена себе, – потом выдавил он, – почему ты не сказала?..

– Не сказала – что? – она удивилась его наивному вопросу. – Ты один здесь живешь?

– С мамой, – смутился он.

– С мамой? – Кэти всплеснула руками. – Да сколько ж тебе лет?

– Шестнадцать, – Орлов неудержимо краснел от своего наглого вранья, а уши, всегда выдававшие его, начинали пылать.

– О Боже! – Кэти схватилась за голову. – Меня же теперь могут привлечь за совращение малолетних!

– А мы никому не скажем, не правда ли? – услышали они голос, и оба повернули головы.

В нескольких шагах от них Олег с интересом наблюдал за неуверенно озиравшейся Кэти, и за Андреем, в смущении топтавшимся рядом.

– Твой приятель? – кивнула в его сторону Кэти и приветливо улыбнулась: – Тоже русский?

– Да, у нас тут небольшой десант, – Олег тоже улыбнулся ей в ответ. Орлова укололо мучительное чувство. А Рыков продолжал смотреть на Кэти, не отводя голубых глаз.

– Что читаешь? – кивнула она на книжку в мягкой обложке. Олег держал ее, заложив пальцем страницу, на которой, видимо, остановился перед триумфальным появлением Андрея.

– «The Catcher in the Rye[74]», – ответил тот. – Читала?

– Это входит в обязательную программу средней школы, – сообщила она.

– Я читаю для себя, а не для программы.

– И как? – поинтересовалась Кэти. – Что ты думаешь о Колфилде?

– Думаю, он придурок, – презрительно дернул углом рта голубоглазый, но, чуть подумав, добавил: – несчастный придурок.

– Почему?

– Потому что он мыслит, как придурок и поступает, как придурок.

– А как бы поступил ты?

– В каком случае?

– Например, когда его достает Экли?

– Я б его убил. Мир бы только выиграл, если б такой кусок дерьма исчез с лица земли, – он говорил совершенно серьезно, без тени улыбки, но, увидев, как вытянулось ее милое личико, быстро добавил: – Я пошутил. Я бы его игнорировал – на что он мне сдался?

– Я бы точно убил этого идиота, – Орлов решил, что ему пора вмешаться. Да по какому праву Рыков так долго разговаривает с его, Орлова, девушкой?

– Ну, ясное дело, ты бы его прикончил. You’re a prince, Ackley kid[75], -снисходительно посмотрел на него Олег. – Ты – герой! – присовокупил он по-русски.

– Отлично! – Кэти пришла в восторг. – У меня будет великолепная практика!

– Говорят, языки лучше всего учить в постели, – криво усмехнулся Орлов.

– Так говорят дураки и неучи, – покачала головой Кэти. – Иностранные языки лучше всего учить в университете… или в стране языка. И тебе не идет быть циничным, мой мальчик!

– Я не твой мальчик, – с издевкой произнес Орлов, с внезапной неприязнью глядя на нее, – и не лучше ли тебе приступить к работе?.. Если не хочешь иметь дела с моей маман.

– Хам, – отчеканила Кэти и прошла в дом.

– Полностью согласен, – кивнул Рыков и повернулся к нему спиной…

…Но еще не успел спуститься вечер, как Андрей, не сумев с собой совладать, остановил Кэти в коридоре и под шум пылесоса обхватил ее за плечи – властно, словно был ее хозяином. И она, удивительное дело, оттаяла. Но как же он смог забыть ее, Кэтрин Макларен, длинноволосую красавицу с высокой грудью и тонкой талией? Она же – почти точная копия Катрин…

Они подъехали к зданию аэропорта.

– До свидания, – Зубов вышел из машины. – Вас отвезут домой.

– А можно мне с вами? – умоляюще произнес Орлов. – Я не могу так сидеть и ждать. Я с ума схожу от неизвестности…

Зубов от изумления открыл было рот, но его опередил Виктор.

– Простите, Андрей Юрьевич, – сказал он вежливо, но твердо, – это исключено. Тем более, вы не в лучшей форме. Не волнуйтесь. Уверен, с Катрин все будет в порядке.

И прежде, чем Орлов успел что-либо ответить, он захлопнул дверь машины, и та, отъехав от бордюра, повезла Орлова обратно в Москву.

– Эк ты с ним, – фыркнул Зубов.

– Только его нам там не хватало, – буркнул Глинский и торопливо направился в здание аэропорта. Зубов, не ожидавший от напарника такой прыти, еле за ним поспевал.

– Нам нужно к стойке регистрации, – заявил Виктор.

– Зачем? – удивился Зубов. – Мы пройдем через VIP-зал. Там нас ждут из линейного отдела.

Но Виктор не успел ему ответить. Навстречу от стойки регистрации к ним направлялся Сергей Булгаков. Так вот оно в чем дело, оказывается!

– Это еще что? – спросил Зубов, искоса взглянув на Глинского. – Твоих рук дело?

– Да, – прямо ответил тот. – Именно так.

– Ты совсем спятил, генацвале, – констатировал Зубов. – Сейчас же скажи ему, чтоб уматывал отсюда!

– Он все равно не умотает, – отрезал Глинский, – и потом, он имеет полное право лететь, куда считает нужным. У нас свобода передвижения, ты забыл? Если мы его не возьмем, он самостоятельно отправится, и каких дров при этом наломает – неизвестно. А так хоть под контролем.

– Мать твою, – в сердцах бросил Зубов, – ты соображаешь, что делаешь? Ты втягиваешь гражданское лицо в кровавую кашу. Еще неизвестно, чем там все закончится.

– Скажи ему об этом сам, – злорадно посоветовал Глинский, – если у тебя язык повернется.

– Повернется, – твердо ответил майор. Булгаков стоял рядом и спокойно ждал, когда закончится их перепалка.

Но, встретившись с ним взглядом, Зубов понял, что не может найти слов. И как убедить остаться человека, у которого садист убил беременную жену, а теперь захватил возлюбленную и неизвестно что с ней делает? Хотя – почему же неизвестно? Очень даже известно. Зубов сжал челюсти:

– Черт с вами. Поехали. Но, во-первых, в Питере командовать буду не я, а местные опера, а, во-вторых, вам все равно не разрешат участвовать в операции.

– Это уже другой вопрос, – каменным голосом ответил Сергей и добавил: – Главное – найти Катрин, остальное – неважно.

00.30. 20 августа 2010 года, Пулково, 25°C

В отличие от Москвы, где установилась относительная прохлада, Питер еще задыхался от жары, и, несмотря на ночное время, было душно. В Пулково у трапа их встречала группа из трех человек в форме. Старший из них, с майорскими погонами, представился:

– Алексеев, отдел убийств.

Зубов и Глинский, в свою очередь, представились. Глаза Алексеева натолкнулись на внушительную фигуру Булгакова:

– А вы?

– Добровольный помощник. Волонтер, – сквозь зубы процедил Сергей.

Лицо майора Алексеева окаменело от гнева. Он повернулся к Зубову.

– Шутить изволите? – холодно спросил он.

– Я не уйду, – произнес Сергей, глядя поверх его головы.

– Запрещаю, – отрубил питерец.

Тогда Глинский достал из папки несколько фотографий и протянул их Алексееву.

– Вот это, – он ткнул пальцем в одну из них, – его жена. Когда тот сукин сын убивал ее, она была беременна.

Алексеев посмотрел. Зрелище было ужасным даже для него, повидавшего на своем веку.

– Нет, – повторил он сурово.

– Он захватил дорогую мне женщину, – размеренным голосом произнес Булгаков.

Алексеев поднял брови.

– Не улавливаю связи между убийством вашей жены и заложницей.

– Она не заложница, – вмешался Зубов, – она пленница.

– В данном случае это не принципиально. Если ваш волонтер потерял жену, какое отношение он…

– Это не предмет для иронии, поверьте мне, товарищ майор, – перебил его Глинский, – Я прошу вашего разрешения. Под мою ответственность. Кроме того, господин Булгаков – врач отделения реанимации Склифа и сможет оказать ей медицинскую помощь, если, не дай Бог, таковая понадобится.

Алексеев вернул ему фотографии и брезгливо вытер руки о платок, который незаметно достал из кармана кителя.

– Хорошо. Поезжайте. Но я запрещаю вам вмешиваться. Ясно? – у Алексеева мелькнула мысль, что он совершает должностное преступление, но майор решил, что обдумает вероятные последствия позже. – Вам ясно? – угрюмо повторил он.

– Так точно, – по-военному ответил Булгаков, и они наконец расселись по двум милицейским фордам, поджидавшим их у трапа.

– Мы нашли эту дачу, – сообщил Алексеев, когда они выезжали с территории Пулковского аэропорта.

– Год назад, в Репино, был приобретен коттедж на имя Марины Ивановны Рыковой.

– Это его мать.

– Участковый некоторое время назад произвел обход территории по нашей просьбе. Коттедж выглядит так, словно там – никого, – рассказывал Алексеев.

Ночной лес проносился за окнами машины, и Глинский злобно думал: «Слава Богу, хоть сподобились проверку провести. Если б еще по вашей милости не потеряли столько времени – больше суток. Неужели опоздали…»

– Мы едем прямо туда, если не возражаете, – сказал Алексеев.

Они не возражали.

Спустя два часа они прибыли на место.

…Это был прекрасный каменный дом о двух этажах, окруженный корабельными соснами, верхушки которых терялись в ночном небе. Густая сирень плотно облепила стены. Со стороны казалось, что дом пуст – на двери висел новенький американский замок, ставни на первом этаже были закрыты, и оттуда не доносилось ни звука. Окна второго этажа плотно занавешены, и только на одном из них штора была немного отодвинута. С виду – никаких признаков жизни.

– Неужели мы ошиблись? – прошептал Виктор и осекся, встретившись с отчаянно-тоскливым взглядом Булгакова.

– Еще посмотрим, – Зубов повернулся к группе захвата, в растерянности топтавшейся рядом. Пять здоровенных молодых бойцов в камуфляже, в бронежилетах, в трикотажных масках, скрывавших их лица, с автоматами наперевес ждали приказа. Одно слово – и они сотрут этот дом с лица земли. Но Зубов не мог им отдать такого приказа. Хозяином здесь был Алексеев.

Алексеев же курил и задумчиво разглядывал дом. С виду – там действительно никого нет. А на самом деле?

– Чего мы ждем? – нетерпеливо спросил Зубов, и Алексеев, вздрогнув, словно очнулся: – Вы уверены, что у него нет оружия?

– До сих пор не засветился, – ответил Зубов, – но никаких гарантий.

– Даже если ствола у него нет, – заявил Алексеев, – то всегда под рукой может найтись то, что с успехом этот ствол заменит.

– Сколько можно здесь стоять и вести пустые разговоры?! – взорвался Сергей.

– Делайте же что-нибудь! Иначе я сам туда пойду!

Майор Алексеев холодно смотрел на него. Невысокий, коренастый, он доставал Булгакову до плеча.

– Значит, так, – угрожающе сказал он. – Если не хочешь, чтобы твоя подруга получила скальпелем по сонной артерии – заткнись. Еще раз услышу с твоей стороны хоть один лишний звук или замечу лишнее телодвижение, то задержу на трое суток за… ну хотя бы за сопротивление властям. Вот так.

Сергей опешил, но пока он подыскивал слова, чтобы достойно ответить оперу, тот повернулся к Булгакову спиной.

– Посадите его в машину, – распорядился он, обратившись к двум спецназовцам, и те, в полном молчании, оттеснили Булгакова к одному из фордов. Морпех в прошлом, Булгаков понимал, что бессилен помочь – он только все испортит, наделав много бесполезного и, возможно, убийственного для Катрин шума. С обреченным видом он сел в машину. Ему ничего не оставалось, как ждать.

– Дом окружить, только тихо, – приказал Алексеев, и тут же спецназовцы словно растворились в лунном свете.

Могучие фигуры действовали совершенно бесшумно, как будто были бестелесными призраками – вот они видны на фоне кирпичных стен, а вот они уже исчезли, словно и не было их никогда, вместе с автоматами, бронежилетами и масками с прорезями для глаз и рта. Не издав ни единого звука, они проникли в дом. Булгаков напряженно смотрел им вслед. Минуты тянулись мучительно, а тишина стояла такая, что он слышал тиканье наручных часов.

Ему показалось, что прошло не менее получаса, хотя дверь выбили изнутри через несколько секунд, и на пороге появились спецназовцы. Старший из них подошел к Алексееву.

– Пусто, – отрапортовал он, – никого нет. И не похоже, что там кто-то был в последнее время.

– Как? – поразился Зубов. – Не может быть.

– Посмотрите сами, – спецназовец отступил в сторону, давая дорогу. Опера рванулись в дом.

Там пахло пыльным помещением, в котором долго были наглухо закрыты дверями и окнами. Мягкая мебель в гостиной на первом этаже была накрыта белыми чехлами, а хрустальная люстра укутана марлей. Небольшая спальня на втором этаже выглядела совсем нежилой – даже постельного белья не было на широкой кровати – только аккуратно сложенное одеяло в изножье.

– Экспертов сюда, – приказал Алексеев, стараясь не смотреть на Зубова и Глинского, стоявших рядом, словно окаменев. Тут послышались тяжелые шаги, и на пороге появился Булгаков.

– Где они? – гневно спросил он. – Где они?! – заорал он, глядя на их растерянные лица.

– Их нет, – произнес Глинский через силу. – Держи себя в руках.

Лицо Булгакова стало серым.

– Да с чего вы в принципе взяли, что он здесь? Он же не идиот – прекрасно сознает, что вы его в первую очередь будете искать здесь.

В комнате материализовался, словно ночной дух, один из спецназовцев и протянул майору лист бумаги. Тот быстро пробежал его взглядом:

– Любопытно.

– Что вам любопытно? – презрительно поинтересовался Булгаков.

– Сергей, держи себя в руках, – повторил Виктор, принимая переданную ему Алексеевым бумагу. – Infiniti Elite Navi, московский регион, въехал на территорию поселка Репино 18 августа в 14.46. И территорию, судя по данным видеокамер, не покидал.

– Сколько домов в поселке? – Булгаков повернулся в Алексееву. Тот проигнорировал его вопрос, скомандовав что-то вполголоса спецназовцу. Тот коротко кивнул и словно испарился. Зубов хлопнул напарника по плечу:

– Пошли отсюда, – опера спустились по узкой лестнице. Булгаков последовал за ними, пытаясь унять ярость, раскаленным острием выжигавшую в его голове отчаянное решение. Мысли мелькали с бешеной скоростью, стремительней, чем во время нештатных ситуаций в операционной.

– Итак, он отправился сюда на своей машине, – констатировал Зубов. – Ну конечно! Из Москвы до Питера можно за десять часов доехать при желании…

– Но здесь он словно сквозь землю провалился! – заорал Глинский. – А времени совсем нет. Если мы не найдем его в ближайшее время, он ее убьет… Если она еще жива, – добавил он, понизив голос и покосившись в сторону Булгакова, напряженного и мрачного.

– Надеюсь, еще жива, – холодно ответил Алексеев, – хотя, судя по тому, что вы о нем рассказали – шансов мало.

…Когда Орлова арестовали в больничном саду, Олега обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, последний раз встретившись с ним взглядом, он не мог не проститься с детством, юностью и, как ни печально – молодостью. С другой стороны, обнимая своего врага, даже и не подозревавшего, что он его враг, Рыков думал о том, что подведен итог целого периода жизни – теперь его поруганная честь отомщена, и место подле Катрин свободно.

По расчетам Олега выходило, что в это самое время Орлову должны предъявить обвинение. Количество улик, которыми он обложил ненавистного друга, выносило вердикт «виновен». Каждое убийство, щедро сдобренное ими, словно в полный голос взывало «Это сделал Андрей Орлов». Удивительно, что менты ждали так долго. Они действительно тупые, не зря о них травят анекдоты и снимают идиотские сериалы.

Что до Катрин, Олегу предстояло решить, что с ней делать. Для этого необходимо было объясниться с нею. Его вдруг пронзила лютая тревога. Он бросил взгляд на подсвеченный циферблат наручных часов – около четырех утра.

– Катрин, – позвал он негромко. В комнате было темно, лампу он не включал из осторожности – его слух и зрение обострились, и он великолепно ориентировался – как летучая мышь.

– Катрин! Ты слышишь меня? Нам надо поговорить.

Она медленно открыла глаза и стала напряженно вглядываться в сумрак спальни.

– О чем? – с трудом проговорила она. – О чем нам говорить?

– Я должен решить, что делать дальше, – Олег опустился на кровать и дотронулся до ее щеки. Он ощутил, как Катрин всю передернуло. Он с досадой зажмурился и замер, чтобы не ударить ее. Немного уняв гнев, разрывавший ему сердце, он повторил: – Что мне теперь с тобой делать?

– Мне все равно, – услышал он, и нервная усмешка подернула его губы:

– Так-таки все равно? Выбор-то у тебя невелик.

– Выбор? – всхлипнула она. – У меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, – он старался говорить как можно более холодно – пусть не воображает, что ему есть дело до ее чувств! – Ты можешь смириться с судьбой и остаться со мной. А можешь выбрать смерть – но легкой смерти я тебе не обещаю.

Струи холодного пота – от боли и страха – текли с ее лба и висков, и смысл его слов почти не доходил до нее. От единственной фразы, воспринятой ее пошатнувшимся разумом – «останешься со мной» – у Катрин перехватило дыхание. Олег же счел ее молчание за сомнение.

– Итак, я даю тебе возможность выбора. Ну… что?

– Тогда убей, – с трудом произнесла Катрин, – близости с тобой я более не выдержу.

Олег сжал зубы, и желваки заходили на его скулах – он был оскорблен. Схватив ее за предплечье, он с силой сжал пальцы и начал его выворачивать.

– Господи, – застонала она, – что ж ты делаешь… Зачем же так…

– Я тоже не хочу – так, – тихо ответил он.

– Тогда – убей. Не мучай меня. Я больше не могу, – Катрин старалась сдерживаться, но боль, которую он причинял, становилась все нестерпимее – еще немного, и он сломает ей руку. Она не выдержала, и из ее глаз полились слезы.

– Отпусти! – взвыла она. – Что ты еще хочешь от меня?!

– Я объясню, – он все же ослабил хватку. Ее рука упала, словно плеть, и Катрин со стоном схватилась за плечо. – Ты должна обещать, что не сбежишь к этой скотине – да и зачем он тебе? Будь благоразумной, Катрин. Всего лишь – пообещай. Скажи мне «да». Это легко. И мы уедем отсюда – сегодня же.

– Я могу обмануть тебя, – прошептала она, с трудом шевеля онемевшими губами. – Ты не думаешь об этом?

– Обмануть? – он вновь схватил ее за руку. – Ты думаешь, меня так легко обмануть? Нет, Катрин. Ты сто раз подумаешь, прежде чем попытаться солгать мне. У тебя ведь есть дорогие тебе люди? Мама, например. Ты ее очень любишь, я знаю. И всегда остается Орлов. Отличная гарантия! Если он когда-нибудь выйдет на свободу – с удовольствием сверну ему шею. Нет, не то… Хочу, чтобы он умирал долго и в муках. Если уж не получится, чтобы он сдох за решеткой…

– Ты чудовище… – не выдержала Катрин, в ужасе отодвигаясь от него. Олег обнажил в улыбке все тридцать два белоснежных зуба – ярких даже в темноте.

– Твой возлюбленный Орлов – гораздо большее чудовище, нежели я. Я по сравнению с ним – тихий отрок. Он насиловал тебя морально пятнадцать лет, а ты даже не замечала. Все думала, в игрушки с ним играете. Нет? Я не прав? Конечно, прав. Ты поняла это, только когда он размазал тебя по полу у Тохи на кухне.

Катрин закрыла глаза:

– Значит, это был ты. Там, за дверью? И ты стоял и смотрел, – неожиданно для себя она заплакала – уже не от боли, а от горькой обиды. – Ты! Стоял и смотрел, как он меня…

– Смотрел. И именно тогда я принял решение покончить с ним. Раздавить его как червя.

– Да ты и меня как червя раздавил, – прорыдала она в подушку. – Да как тебе в голову пришло, что я соглашусь остаться с тобой. Зная, кто ты… что ты есть…

– И что же я есть? – чуть презрительно сощурился Рыков.

– Ты – садист и убийца, – пробормотала она, – я никогда не смогу жить с тобой.

– Сможешь, – сухо ответил Рыков. – Захочешь жить – сможешь. Вернее, не так. Захочешь жить – будешь жить со мной.

– Никогда, – выдохнула Катрин, внутренне содрогнувшись, – это невозможно.

– Еще как возможно. Мы не вернемся в Москву. Мы просто исчезнем – никто нас не найдет. Можешь выбрать любую страну мира – все будет, как пожелаешь. Ты выйдешь за меня замуж. Родишь мне детей.

Катрин ощутила дурноту. Дети от него, Боже праведный!

– Нет, – она зажмурилась, – никогда. Лучше смерть.

Олег побледнел и закусил губу. Теперь главное – не показать ей, как ему больно.

– Лучше смерть, говоришь? Ты хорошо подумала? На мой взгляд – легкомысленный выбор.

Она подняла голову и из последних сил постаралась принять гордый вид. Ее безнадежная попытка, как ни странно, удалась.

– Я никогда не смогу жить с мужчиной, которого презираю, – отчеканила она, – даже не ненавижу – ненависти моей ты не достоин. Я презираю тебя – ты просто жалок.

Если бы она ударила его – и тогда б он не был так оскорблен. Олег внимательно смотрел на Катрин, а она, придавленная его молчанием, словно каменной глыбой, пыталась сдержать панический страх, рвущийся на свободу – даже боль, терзавшая ее тело, притупилась. Остался лишь тошнотворный ужас перед этим человеком, который смотрел на нее, не отрываясь, а гнев, полыхавший в светлых глазах, казалось, выжигал его изнутри.

– Возможно ли? – наконец Олег нарушил страшную тишину. – Возможно ли так бояться человека, которого презираешь?

Катрин почувствовала, как судорогой скрутило желудок – и ее вырвало желчью прямо на постель. Он даже бровью не повел, только кинул ей на грудь платок:

– Вытрись.

Она послушно вытерла губы, подбородок и грудь, но от резкого запаха рвоты ее снова начинало мутить. Олег взял стакан с прикроватного столика и резким движением выплеснул остатки воды ей в лицо.

– Вытрись! – повторил он тем же бесстрастным тоном и процедил: – Трусливая тварь. Ты знаешь какие-нибудь молитвы? Тогда я дам тебе пару минут…

Катрин сжалась. Пару минут – значит, ей осталось жить пару минут? Так быстро… Легко произнести – «убей меня», но как трудно, оказывается, безропотно принять смерть.

– Ну? – брезгливо скривившись, спросил он. – My arrogant princess. Barfed a bit [76]. Испугалась? Прежде чем бросаться подобными словами, следует думать. Ты безрассудна и самонадеянна. Полагаешь, я не смогу убить тебя? Будучи уверенной в моей любви к тебе, ты осмеливаешься говорить подобное – мне?

– Я не верю ни одному твоему слову. Одно высокопарное вранье. А в действительности – подлость и ложь, – Катрин в изнеможении откинулась на подушку.

– Вот как? Что ж, твое право. Богатый опыт позволяет тебе делать подобные выводы. Годами я наблюдал, как эта подлая скотина издевается над тобой, а ты ему все прощаешь – измены, хамство, жестокое обращение.

– Ты совсем сошел с ума, – простонала она, – какое тебе дело!

– Какое мне дело? – он приблизился к ней, и на его лице Катрин явственно прочитала угрозу. – Какое мне дело?

Она стала отползать от него, но он поймал ее руку.

– Мне всегда было дело до тебя! – заорал он. – Я внимательно следил за тобой долгие годы! Но тебе плевать на это! Ты никого кругом не видела, кроме этой скотины! Никого и ничего.

– Я все поняла! – взорвалась Катрин. – Я поняла – дело-то вовсе не во мне! Дело в Орлове, ведь так? Будь на моем месте другая – ничего б не изменилось! Ты б говорил, что любишь ее, а сам исходил бы злобой и ненавистью к Орлову!

Рыков зарычал в бешенстве:

– Неправда!

– Думаешь, убив меня, сведешь счеты с ним? – мстительно произнесла Катрин, с трудом превозмогая дурноту. Еще чуть-чуть, и ее снова стошнит. – Так позволь тебе сказать – ты просчитался. Я больше не люблю его.

– Что ты сказала? Что ты сказала? – теперь его голос походил на шипение змеи.

– Что слышал…

– Я тебе не верю!

– Дело твое, – без сил прошептала она, – но факт останется фактом – я его больше не люблю. Разлюбила. По крайней мере, мне так кажется.

– И когда же ты это поняла? – с иронией спросил Рыков.

– Какая тебе разница! – отвернулась Катрин.

– Пожалуй, никакой, – согласился он, – но если ты не врешь, что мешает тебе полюбить меня?

И тут он услышал ее смех – который и смехом было трудно назвать – картонные бесцветные звуки, похожие на клокотание в чахоточной груди.

– Катрин! – он схватил ее за плечи и встряхнул. Она продолжала смеяться, и тогда он хлестнул ее по щеке. Она мгновенно смолкла и повисла в его руках. Он ждал.

– Ты, – услышал он ее тихий голос, – мерзкий убийца! Да одно твое прикосновение вызывает во мне содрогание. Ты убил трех несчастных женщин, втоптал в грязь меня и смеешь просить моей любви?..

Ну что же, видимо, решающий момент настал. Если это последний с ней разговор – то можно рассказать все в подробностях. На нее это произведет впечатление. Он нащупал в темноте ладонь Катрин и переплел свои пальцы с ее, вялыми и ледяными. Так ему проще будет следить за ее реакцией. Она попыталась вырвать руку.

– Шесть, – произнес он, – ты не все знаешь.

Катрин отшатнулась, но ее рука была в крепких тисках. Она продолжала вырываться, но безрезультатно. Он продолжал:

– Первую – давно, в пятнадцать лет…

– Боже мой! – ужаснулась Катрин. – Я тебе не верю…

– Это правда. Она работала горничной у нас, и у Орловых тоже. Это было в Пенсильвании… Она стала первой бабой и для твоего драгоценного Орлова, и для меня. Только у него с ней случился бурный роман, а я ее трахнул и убил. Ее звали Кэтрин, как и тебя. Интересное совпадение, правда?..

– Ты влюбился в нее? – спросила Катрин. Олег почувствовал, как у него свело губы. Зачем он вспомнил о ней?..

Август 1991 года, Поконо Лейк, штат Пенсильвания, США

Дождь застал их внезапно, когда они выбрались из ее старенького «Фалькона» и шагали по стоянке Плазы в сторону пивного бара. Словно на них вылили тонну воды одним махом – и он, и Кэти промокли мгновенно. Олег инстинктивно потянул ее к ближайшему укрытию – и это оказался небольшой грузовичок, крытый брезентом. Он, взобравшись в кузов, протянул к ней руки. «Может, нам быстро добежать до бара?» – крикнула девушка с сомнением, но за ладони его ухватилась и мгновенно взлетела наверх.

В баре их ждал Орлов – но даже здесь, в автомобиле, становилось не по себе от той силы, с которой потоки дождя лупили по прочному брезенту. Олег стащил с себя футболку и стал ее выжимать, а Кэти, осмотрев себя и поняв, что тоненькая маечка на ней стала мокрой и совершенно прозрачной, смущенно сложила руки на груди, словно прикрываясь ими. Олег тоже чувствовал себя неловко. Его взгляд упал на кипу плетеных изо льна ковриков, сложенных в углу кузова и, взяв один из них, он укутал в него Кэти.

– Спасибо, – прошептала она и улыбнулась.

– Тебе холодно? – спросил он, и она покачала головой. – Нет… мокро, – она поплотнее запахнула на себе коврик и села на ту же самую кипу в углу.

– Дождь скоро закончится, – произнес он, – не волнуйся.

– А почему ты считаешь, что я волнуюсь? – удивилась Кэти.

– Ну как же, – Олег подошел к краю кузова и выглянул наружу, – он тебя ждет.

– Он ждет нас обоих, – произнесла она и поежилась, – все-таки холодно, ты прав.

– Я всегда прав, – Олег потянул за веревку, удерживавшую полог брезента. Тяжелая ткань словно нехотя, опустилась, скрыв их от всего остального мира и обволакивая полумраком. – Сейчас будет теплее, – сказал он, поднимая на нее глаза, полные ослепительной нежности, и эта нежность привела Кэти в полное замешательство – она никак не ожидала встретить в юном мальчике такого чувства.

– Не смотри на меня так, – прошептала она.

– Не буду, – так же тихо откликнулся он, но взгляда не отвел, а только притушил жар, лившийся из глаз, длинными светлыми ресницами. Они молчали несколько мгновений, а потом он спросил:

– Хочешь, я тебе стихи почитаю?

– Почитай, – ответила она, – а какие?

– Ты знаешь французский? – поинтересовался он, и она, грустно улыбнувшись, отозвалась:

– Совсем не знаю, к сожалению.

– Это ничего, – чуть улыбнулся он, – ты поймешь, о чем они, не сможешь не понять…

Под шум ливня, с бешеным отчаянием барабанившего по брезентовой крыше кузова, полилось:

Rappelle-toi Barbara

Il pleuvait sans cesse sur Brest ce jour-là

Et tu marchais souriante

Epanouie ravie ruisselante

Sous la pluie

Rappelle-toi Barbara

Il pleuvait sans cesse sur Brest

Et je t'ai croisée rue de Siam

Tu souriais

Et moi je souriais de même

Rappelle-toi Barbara

Toi que je ne connaissais pas

Toi qui ne me connaissais pas

Rappelle-toi

Rappelle toi quand même ce jour-là

N'oublie pas

Un homme sous un porche s'abritait

Et il a crié ton nom

Barbara

Словно ему отказали ноги, Олег опустился подле Кэти, безмолвно продолжавшей сидеть на ковриках, сомкнув руки в замок на коленях. Он продолжил, не отрываясь, глядя на нее, на ее зарумянившиеся от смущения щеки, на губы, приоткрывшиеся, словно в немом ответе:

Et tu as couru vers lui sous la pluie

Ruisselante ravie épanouie

Et tu t'es jetée dans ses bras

Rappelle-toi cela Barbara

Et ne m'en veux pas si je te tutoie

Je dis tu à tous ceux que j'aime

Même si je ne les ai vus qu'une seule fois

Je dis tu à tous ceux qui s'aiment

Même si je ne les connais pas

Rappelle-toi Barbara

N'oublie pas

Cette pluie sage et heureuse

Sur ton visage heureux

Sur cette ville heureuse

Cette pluie sur la mer

Sur l'arsenal

Sur le bateau d'Ouessant…

Oh Barbara…[77]

Его голос затих, как затих и дождь – словно тот тоже слушал мальчика, рассказывающего о своей тоске. Она глядела куда-то, сквозь него. Олег понял, что она думает не о нем, а об Орлове, который ждал ее в баре, раздраженный тем, что она опаздывает.

– Ты поняла, о чем стихи?

– Конечно, – отозвалась она, – как не понять? Они о любви…

Он еле заметно улыбнулся:

– Дождь кончился…

– Пойдем? – спросила она, скидывая с плеч коврик.

– Лучше тебе взять его с собой, – посоветовал он, отводя глаза от ее груди, обтянутой влажной майкой. Кэти послушно подняла коврик с пола и снова закуталась в него:

– Получается, что я его украла.

– Ерунда, – он поднял полог брезента, выпрыгнул из грузовика и протянул к ней руки: – Иди сюда…

…– Ты влюбился в нее? – как сквозь сон, он услышал голос Катрин и тряхнул головой, отгоняя воспоминания, от которых замирало сердце.

– Не знаю. Не помню. Да и какое это теперь имеет значение? Меня тянуло к ней, это правда. Кстати, забавно, как с первой минуты все принялись трактовать мой автограф, как «Помни о Катрин»… Я обращался к Орлову, да, действительно, но речь шла совершенно не о тебе. Вспомни Кэтрин – вот что я написал! Ему в голову даже не пришло! Идиот!

Катрин произнесла:

– А я знала. Я знала, что это не обо мне.

– Не сомневался, – надменно уронил он, – безусловно, ты знала! Ведь так удобно – сказать себе «Это не про меня», и жить безмятежно дальше.

– В чем еще я виновата? – Он услышал ее голос, полный горечи и тоски. – В том, что меня зовут так же, как ту бедную девушку? Ты еще скажи, что мы похожи…

– Твоя ирония неуместна, – несмотря на то, что его голос звучал холодно, Катрин уловила еле сдерживаемую злость. – Вы не просто похожи. Вы похожи, словно сестры – не близнецы, конечно, но сходство поразительное. И не только внешнее.

– Бред, – прошептала она.

– Бред, – согласился Олег, – но жизнь иногда до жути похожа на бред. Или хуже бреда, – он кашлянул – в горле першило, он волновался, несмотря на то, что старался сохранять невозмутимость. Водой он облил Катрин, а теперь идти на кухню никак невозможно, он не может выпустить ее руки – этот контакт сейчас, словно электрический провод, по которому течет его жизнь… Или жизнь Катрин?

– Короче, я убил Кэти. Не буду вдаваться в подробности… Они неинтересны. А спустя несколько лет встретил тебя. Я потерял покой, а ты досталась Орлову. Я долго ждал, когда он тебе надоест. Или ты ему осточертеешь. Не дождался. Иногда мне казалось – проще убить его, но я страстно хотел, чтобы он страдал так же, как страдал я. Оболгать его так же, как он когда-то оболгал меня.

– Он тебя оболгал? – равнодушно спросила Катрин. – Ты о чем говоришь?

– Неважно! Какая разница! Я хотел, чтоб его посадили за то, что делал я, а ты бы отреклась от него… И ты отреклась!

– Я разлюбила его. Рано или поздно это должно было произойти. Я никогда не верила, что Андрей – убийца, потому что слишком хорошо его знаю – как себя. Я устала от него. И я действительно люблю другого.

– И опять – не меня, – сжал он зубы, – почему не меня?

– Нелепый вопрос, – равнодушно ответила она, – просто – не тебя.

– А я знаю кого, – внезапно Рыков схватил ее второй рукой за подбородок и повернул к лунному свету, лившемуся из окна, вернее – из одной-единственной щели от чуть отодвинутой шторы. – Это Булгаков, так?

Катрин резко отвернулась, и он рассмеялся.

– Наш неустрашимый рыцарь! Обалдеть! Неужто он таки дождался?! Ты действительно в него влюбилась?

Что придет в голову этому монстру, скажи она правду? Как может она подставить под удар еще и Сержа?

– Да, славный ему будет подарочек! Ты уже спала с ним – или нет? Думаю, еще нет. Я опередил его – как раз вовремя, чтобы оставить нашего блистательного Сержа ни с чем!

Она закрыла лицо рукой. Теперь никогда ей не суждено узнать, что такое любовь Булгакова. Наступало утро – последнее утро ее жизни. Но это не главное. Главное – не навлечь на Сержа еще большую беду. Она заставила себя заговорить, желая сменить тему, чтобы Рыков забыл о Серже и продолжил страшный рассказ:

– Ты сказал – шесть. Кто же еще?

Рыков отпустил ее голову и чуть оттолкнул, но руки, тем не менее, не оставил: – А, ты еще помнишь? Ну что ж, продолжим! Одна дура решила шантажировать меня, – хмыкнул он, – но ей я всего-навсего свернул шею, – он с удовольствием ощутил, как ее пальцы сначала вздрогнули, а потом их словно судорога свела – так сильно они сжали его руку. – А вот шестая… – он осекся, подбирая слова. Вот сейчас – сейчас свет померкнет для нее!

– Кто? – севшим голосом спросила Катрин, и сердце ее замерло от страшного предчувствия. – Кто? – повторила она.

– Взгляни, – свободной рукой он нащупал на постели и сунул Катрин под нос шелковую рубашку, снятую с нее больше суток назад, и до сих пор валявшуюся среди смятых простыней. – Посмотри на это! Здесь темно, но рассмотреть можно. Видишь темные пятна? Это кровь. Знаешь, чья? Думаешь – твоя? Правильно, твоя, но не только. Я вытер ей лицо моей рубашкой. Хотел, чтоб она была красива. Ты не представляешь, как она была красива, когда мы ее нашли – я, Антон и Мигель!

– Нет! – шепотом прокричала Катрин. Она метнулась от него с такой силой, что вырвала руку из его сцепленных пальцев.

– Анна, – произнес он и вздрогнул от ее крика, более похожего на вой:

– Не-ет!.. – она вцепилась ногтями ему в лицо. – Нет!

Он прижал к себе бившуюся в истерике Катрин и попытался вытереть со своего лица кровь. Было больно, но Олег испытывал неизъяснимое удовлетворение – ему удалось пробить брешь в ее презрительном спокойствии, задевавшем его самолюбие. Откуда только силы взялись в истерзанном теле!

– Нет! – Катрин захлебывалась слезами. – Я не верю тебе…

– Не веришь? – со злорадной усмешкой ответил он. – Я могу тебе это доказать.

– Ничем не докажешь, – рычала она, – я никогда не поверю, что ты убил Анну! Мы все ее любили!

– Да. И поверь, мне было нелегко на это решиться. Но она сама виновата.

– В чем? – застонала Катрин. – В чем она провинилась перед тобой?

– Не передо мной, – размеренно произнес Олег, – перед Антоном. Она изменила ему с Мигелем.

– Этого не может быть! Ты лжешь!

– Послушай меня, – наклонившись так близко к ее лицу, что она чувствовала каждое слово, выдыхаемое им, он сказал: – В ту ночь, когда Орлов так драматично самоутверждался перед тобой на Тохиной кухне, не только вам не спалось. Как ты догадалась, я не спал и видел это зрелище, достойное Тинто Брасса[78]! Испорченному итальяшке взглянуть бы еще и на то, чем занималась Анна в кабинете, куда она прокралась, как воровка, как проститутка. Если б ты крикнула и позвала на помощь, то ничего бы не произошло. Все остались бы живы. Анна не оказалась бы в постели Мигеля и не поддалась бы искушению. За это я наказал ее.

– Я не верю, – Катрин заливалась слезами, – не верю. Я не верю, что ты убил ее… Я не знаю, зачем ты меня обманываешь…

– Хорошо, – согласился Олег и поднялся с кровати, – не веришь мне, поверишь вот этому.

На будуарном столике стоял его лэптоп. Олег раскрыл его и вставил в разъем флэшку. На экране появилась гостиная Антона – зеркальная стена, отражающая белый кожаный диван, на котором корчилось женское тело со связанными за спиной руками.

– Аня… – прошептала Катрин помертвевшими губами.

– Мне продолжать? – спросил Олег, подходя к кровати и заслоняя собой экран. Мгновение он смотрел Катрин в глаза, полные отчаяния и остатков скудной надежды. Может, не отнимать у нее надежду? Нет, это последнее, что держит Катрин на поверхности. Сейчас она посмотрит запись – не зря ж он ее сделал! – сейчас она посмотрит и последние силы оставят ее – и возможно, он получит Катрин с потрохами – никто не захочет себе такой же участи. Мучения и страшная смерть единственной подруги – такое зрелище не оставит ее равнодушной и сотрет с прелестного лица презрительное выражение.

Итак, Катрин, наслаждайся…

Бесстрастная видеокамера запечатлела все – от начала до конца. В какой-то момент Катрин отвернулась, но Рыков схватил ее за подбородок, с силой сжав пальцы, со словами:

– Смотри внимательно! Запоминай!

– Выключи, пожалуйста, – взмолилась она, – я не могу на это смотреть…

– Смотри, – упорствовал он, – ты должна. В тот день она собиралась уйти от Антона. Смотри! Если ты не покоришься, тебя ждет та же участь.

И Катрин смотрела, как он измывается над ее подругой, а потом отключилась с открытыми глазами, словно сознание ее улетело прочь… Немного подумав, Олег достал из сумки нашатырный спирт, чуть смочил ватный диск – целая упаковка нашлась в изголовье кровати – и поднес его к ноздрям Катрин. Он должен говорить с ней, должен объяснить ей, чего ему стоило подвергнуть Анну таким нечеловеческим мукам в тот знаменательный день, когда он сыграл последний аккорд в финале своего кровавого дивертисмента…

16.30. 14 августа 2010 года, Москва, 40°C

– Олег? – удивилась Анна. – Так рано? Антон сказал, вы приедете в шесть.

– Раньше освободился, – улыбнулся он и протянул ей багровую розу. – А что, я помешал? – от него не ускользнула ее легкая растерянность.

– Нет, не помешал. Заходи, – Анна сделала приглашающий жест, и Олег переступил порог квартиры. – Прости, я совершенно одурела от жары.

Он окинул ее взглядом, который Анна расценила, как удивление тем, что среди бела дня она вся увешана драгоценностями, что совершенно не в ее стиле. Простенькое трикотажное платье до колен завершало нелепую картину.

– Роскошно выглядишь, – снова улыбнулся он, когда Анна, приняв розу, отступила, чтобы пропустить его в квартиру. Он сразу заметил беспорядок.

– Ты куда-то собираешься? – спросил он.

– Собираюсь? – почему-то смутилась она, а потом, словно спохватившись, закивала: – Да, конечно, собираюсь. Через два дня с Борей улетаем в Буэнос-Айрес.

– Ах да, вылетело из головы, – вспомнил Рыков, идя за ней на кухню. Он обратил внимание, что Анна нервно поглядывает на часы, но не придал этому значения. А зря!..

– И драгоценности придется взять, – сказала она, словно оправдываясь, – после концерта официальный прием, надо соответствовать.

– Тебе, чтобы соответствовать, вовсе не нужны эти побрякушки, – искренне произнес он. Они вдвоем уже находились на кухне, и Анна наливала воду в вазу. Она стояла, отвернувшись от него, и Олег видел ее белокурый затылок, волосы, по обыкновению собранные в хвост, высокую тонкую шею, на которой, кажется, только сомкни пальцы – и она переломится…

Ну что ж, пора. Ему будет нелегко с ней, но… пора.

– Зачем ты это сделала, Анна? – произнес он и скорее почувствовал, чем увидел, как напряглась ее прямая спина. Анна замерла, но продолжала молчать. Он кое-что достал из кармана льняных шорт.

– Зачем ты изменила Антону? – спросил он, понимая, что ответа не дождется.

– Зачем ты ему изменила? – повторил он, подходя к ней. Анна спиной ощутила, что он очень близко, гораздо ближе дозволенного, и повернулась. И в тот момент, когда она повернулась, ее запястья оказались у него в руках, и он привычным движением заломил их назад. Анна ахнула и попыталась вырваться, но, понятно, у нее ничего не вышло. Он мгновенно стянул ей руки шелковым шарфом – тем самым, который два месяца назад Катрин подарила Ланскому на день рождения.

– Боже мой, значит, это ты… – сведенными от ужаса губами произнесла Анна, глядя на него, словно на страшный призрак, – значит, никакой это не Орлов… Боже мой…

– Наконец ты все поняла, – печально промолвил он, крепко держа ее, – и мне ничего не надо объяснять. Но, прежде чем я начну, удовлетвори мое любопытство – зачем?

Глаза Анны наполнились слезами.

– Что – зачем? – прошелестела она.

– Неужели непонятно? – удивился он. – Зачем ты пошла к Мигелю? Неужели этот предатель так привлекателен для тебя? Больше, чем Антон? Настолько, что ты рискнула пожертвовать жизнью?

– Олег, пожалуйста… я верила тебе, как никому… – она говорила тихо и грустно. – Как ты можешь…

– А ты? – ответил он. – Как ты могла? Я тоже верил тебе. И Антон тебе верил. А ты его предала.

– Кто дал тебе право судить? – произнесла Анна, и это были ее последние слова. Молниеносно он заклеил ей рот заранее приготовленным куском скотча, а затем, схватив девушку в охапку, поволок ее в гостиную. Там он бросил Анну на диван.

В гостиной многое изменилось. Его впечатлила зеркальная стена – это будет красиво и трагично – смотреть на все как бы со стороны, и вообще – в зеркалах есть глубокая холодная тайна. Первым делом он надел перчатки, потом вынул диск из коробки и вставил его в плеер. По комнате полилась дивная увертюра к «Норме». Он достал из сумки видеокамеру и пристроил ее на низком журнальном столике. Он двигался неторопливо и обыденно. Анна, словно окаменев, следила за его приготовлениями неправдоподобно светлыми глазами. И только когда он снял очки и начал стягивать с себя рубашку, стала биться, как рыба, пойманная в сети…

Но все напрасно. Из прозрачных глаз непрерывно текли слезы, а худенькое тело сотрясали рыдания. Ему было невозможно жаль ее, но разве мог он остановиться? Изредка он вытирал Анне лицо – то сорванным с нее платьем, то собственной синей шелковой рубашкой, и под конец они стали совсем влажными от ее слез…

Звонок домофона раздался, когда он, поднявшись с дивана, начал готовиться к следующему акту своей страшной пьесы. Он вздрогнул и посмотрел на часы. Пятнадцать минут шестого.

– Кто это? – он повернулся к плачущей Анне, но она не могла ему ответить. Только замерла, видимо, охваченная наивной надеждой.

Домофон продолжал настырно звенеть.

– Какие назойливые люди, – усмехнувшись, проронил он, – нас нет дома. А если мы не открываем, значит, нам никто не нужен. Правда, Аннушка?.. Знаешь, у меня есть для тебя подарок, – он протянул руку и показал ей гребень. Его привел в замешательство дикий страх, мелькнувший в глазах Анны, и ее стон, заглушенный скотчем.

– Не пугайся, – успокаивающе сказал он и погладил девушку по голове, – это же всего лишь твой гребень…

Он аккуратно укрепил пейнету в светлых волосах.

– Вот так, – удовлетворенно проговорил он, чуть отходя и любуясь делом рук своих.

Он достал из сумки шприц, ампулу и резиновый жгут. Набрав в шприц морфин, он подошел к дивану и наклонился к Анне. Его длинные волосы упали ей на лицо.

– Я сделаю тебе укол, и ты ничего не почувствуешь. Мне, правда, жаль. Не должно было все так закончиться. Я бы никогда не обидел тебя… Кстати, твое Libertango божественно. Я так и не сказал тебе…

Он перехватил ее руку жгутом. Анна зажмурилась. И тут звонок в дверь хлестнул по нервам.

– Черт! – раздраженно проворчал он. – У тебя здесь проходной двор.

Он не стал откладывать шприц, а, держа его в руке, подошел к входной двери и посмотрел в глазок. То, что он там увидел, ему крайне не понравилось. Он вернулся к Анне. В ее заплаканных глазах вновь плескалась безумная надежда. Она лихорадочно всхлипывала и тяжело дышала.

– Так вот кого ты ждала, – с пренебрежением произнес он. – Он пришел. Только поздно. Я не дам тебе совершить эту жуткую ошибку. Я не позволю причинить Антону такую боль. Пусть уж лучше он получит тебя мертвую, чем потеряет навсегда. Он этого не заслужил. А теперь – не смей закрывать глаза! Я хочу, чтобы последний, кого ты видела в жизни, был я.

«Spargi in terra quella pace, che regnar tu fai nel ciel[79]». Звучала Casta Diva – моленье к Целомудренной деве о мире и покое… Будет тебе мир и покой, заблудшая душа…

И он, не колеблясь, вонзил иглу в вену на ее левой руке…

Все равно, последний акт оказался скомканным… В дверь то звонили, то стучали с силой, достойной лучшего применения. Все пришлось делать второпях. Несколько раз он подходил к двери и со все растущей яростью видел там Мигеля, который и не собирался уходить. А время начинало поджимать. Поэтому, наскоро сполоснув с себя ее кровь, он открыл окно, подхватил вещи и, словно ящерица, ловко сполз по стволу клена. Подоконник он протер прямо перед тем, как скользнуть вниз.

Слава богу, в такую жару никого не удивляет обнаженный по пояс мужчина, бредущий по улице. Он бросил испачканную рубашку в багажник машины, поставил туда же сумку, надел чистую футболку и отправился на встречу с другом – Антоном Ланским. Его переполняло чувство исполненного долга.

– Он не станет терзать ее, – с надеждой произнес Зубов. – Мы знаем, что он в нее влюблен.

– Это ни о чем не говорит, – хмыкнул Алексеев. – Маньяк – он и есть маньяк. Короче, так – срочно участкового сюда. Чтоб через пять минут был здесь. Вот наш психиатр, – кивнул он в сторону молодой женщины в строгом костюме, скромно стоявшей чуть поодаль от группы оперативников. – Троицкая Вера Кирилловна. Наш спец по маньякам. На ее счету – пять маньяков, которых удалось убедить сдаться.

– И пятнадцать, которых не удалось убедить, – саркастически усмехнулась женщина, – из них только шестерых сумели взять живыми.

– Впечатляющая статистика, – проворчал Зубов. А Виктор заявил мрачно: – Да, впечатляющая. Да только он – не маньяк.

– Как это? – удивилась Троицкая. – У него же серия.

– Нет, – отрезал майор, – сначала Рыков действительно пытался косить под маньяка, но потом забил. Он, конечно, патологически жестокий тип, но не маньяк…

Троицкая отрешенно ковыряла носком изящной лодочки землю. Она заговорила вновь спустя несколько мгновений.

– Судя по всему, мы имеем дело с психастеническим типом психопатии в стадии патологического развития, – изрекла она, – если это вам о чем-то говорит…

– Ни о чем, – устало пробормотал Глинский, – а что это такое?..

– Курс судебной психиатрии мы отложим на потом, – нетерпеливо вмешался Алексеев. – Вера, чего ждать от этого психа? Куда он мог направиться вместо этой дачи?

– Думаю, изначально он все же ехал сюда, но потом его что-то спугнуло. Скорее всего понял, что прежде всего его будут искать здесь. Не забывайте о высоком интеллектуальном уровне убийцы – такие люди просчитывают все на много ходов вперед.

– Ну, мы тоже не дураки, – буркнул Алексеев. – А вот и участковый!

– Старший лейтенант Ковалев, – отрекомендовался молодой парень в форме.

– Мне нужно знать, кто живет в ближайших домах, – сказал Алексеев, – и быстро!

– Здесь простые люди не живут, – ухмыльнулся старлей, – все сплошь или шишки, или знаменитости. Вон там, – он кивнул за высокий каменный забор, такой высокий, что за ним ничего, кроме корабельных сосен, не было видно, – депутат городской думы.

– Постоянно? – хмуро поинтересовался майор.

– Да, постоянно, глава семейства приезжает вечером. В доме – под завязку охраны и сигнализации.

– Отпадает, – Алексеев покачал головой.

– Вниз по улице – писательница детективов. Там полный дом прислуги и три собаки – ирландские волкодавы. Сейчас писательница где-то за границей, но прислуга и собаки – все на месте.

– Тоже мимо, – сказал Алексеев, – пустующие дома есть?

– Да нет, откуда? Здесь такие цены на недвижимость, что навряд ли кто-то угробит кучу денег и потом оставит дом стоять пустым.

– Допустим. А там кто живет? – Алексеев кивнул на другую сторону улицы. За металлической витой оградой виднелся двухэтажный кирпичный дом.

– Это дача композитора Соловьева, – пояснил старлей.

– Так он вроде умер, – удивился Глинский, – точно помню, пару лет назад.

– Умер, – подтвердил Ковалев, – но вдова осталась. Там и живет. Раз в неделю к ней племянница приезжает из Питера. Наследница. Вот три дня назад приезжала.

– Сколько лет вдове? – спросил майор.

– Под восемьдесят, – ответил старлей, и добавил, – но она совсем больная. Рак в последней стадии. Кстати, очень необычно, что окна закрыты ставнями – у нее сил нет закрывать их каждый вечер на ночь. Я ее предупреждал, что надо быть осторожнее, но она ответила, что ей уже все равно.

– Идеально, – уронила Троицкая.

– Что вы имеете в виду? – удивился майор.

– Идеальное место для него, – решительно произнесла она, – посмотрите, оттуда его дом – как на ладони. Уверена, он хотел бы все держать под контролем. И скорее всего, он нас видит.

– Видит? – Булгаков похолодел. – Он нас видит?

– Думаю, да, – кивнула Троицкая.

– Значит, эффект неожиданности упущен, – констатировал с досадой Алексеев. Затем он повернулся к бойцам и приказал:

– Оцепить дом! – и те исчезли в предутренних сумерках.

– Если он там, то теперь у него два заложника, – мрачно произнес он, – старуха и ваша Астахова.

– Он не убьет ее из спортивного интереса, если она ему дорога, – с сомнением сказала Троицкая. – Только в том случае, если почувствует реальную угрозу для себя. Но и просто так он ее не отдаст. Послушайте, – решительно добавила она, – он кого-нибудь любит, кроме этой женщины? Кто-нибудь ему дорог?..

– Его мать, – перебил ее Зубов, – он очень любит мать.

– Похоже на то, – кивнул Алексеев, – дом куплен на ее имя.

– Но Рыкова в Москве, – с отчаянием произнес Виктор, – и думаю, она в плохом состоянии. Да, – убежденно добавил он, – мать бы он послушал.

– Думаю, это единственный реальный выход. Иначе пленница погибнет. Как только убийца поймет, что дом под наблюдением, он ее убьет, – заявила Троицкая.

– Надо связаться с Москвой, – хрипло произнес Алексеев, вытирая взмокший лоб платком, – попробуйте дозвониться до его матери. И срочно привозите ее сюда.

– При самом удачном раскладе – не меньше пяти часов. Что же, мы так и будем стоять, пока этот урод там…

– Опасно… – покачал головой Алексеев, а Зубова и след простыл. – Это опасно. Не для нас – для нее. При всех обстоятельствах – лучше, если она останется жива. Нам же не нужен ее труп, правильно?

– Знать бы, что там происходит, – с тоской проговорил Глинский, глядя в сторону композиторского дома. – Может быть, как раз сейчас он спит…

Но Олег не спал. Если не считать короткой передышки, которую он позволил себе, сломив сопротивление Катрин – пошли вторые сутки без сна, но он не чувствовал усталости. Сейчас он смотрел в окно через слегка отдернутую штору, наблюдая за суетой вокруг дома. Год назад он купил этот коттедж, повинуясь обжигающему предчувствию, спонтанно, на имя матери. Сам не понимая, зачем, он выложил почти все имевшиеся на тот момент деньги. Он думал, у него появилась нора, о которой не знает никто и приберегал это логово на крайний случай – и вот этот случай настал. Но когда Олег въехал на территорию поселка, его словно окатило ледяной водой, и он понял – туда нельзя.

Он оставил накачанную морфином Катрин в багажнике машины на соседней улице и отправился вперед пешком, стараясь не выходить на середину хорошо просматриваемой дороги. Он спокойно дошел до своего дома. Вокруг было тихо и безлюдно, но по коже продолжал гулять тревожный холодок. Он опережает ментов на несколько часов, но что будет, когда они узнают про этот коттедж? А они узнают – рано или поздно.

Он заметил, что в доме напротив, там, где жила композиторская вдова, колышутся шторы в открытых окнах. Скорее всего, старуха дома одна – Олег встречался с нею всего один раз, когда приехал осмотреть удачное приобретение – она поливала розы в саду. Он представился, и как всегда, его безупречные манеры и чистая речь оказали на старую петербурженку магнетическое воздействие – он был зван на чай и осыпан разнообразными сведениями о поселке и его обитателях. Теперь пришло время навестить мадам Соловьеву once again[80].

Жаль, сердце ее оказалось слабым, и доза морфина, введенная незваным гостем, погрузила вдову в сон, от которого ей не суждено было пробудиться. Он отнес умирающую старуху в подвал и вернулся за Катрин, все еще спящей в багажнике Infiniti. К счастью, на участке вдовы оказался пустой гараж – он загнал туда машину. Затем Олег закрыл ставни и рамы и плотно задвинул тяжелые портьеры на окнах обоих этажей. В доме сразу стало душно, но теперь ничто снаружи не выдавало его присутствие. Он же мог прекрасно видеть, что происходит на улице, а если смотреть из окна спальни на втором этаже – то и на участке его собственного дома.

И тревога улеглась, и не беспокоила его почти двое суток, пока в очередной раз брошенный на улицу взгляд не уловил подозрительное мельтешение подле его коттеджа.

Итак, эпилог почти написан. На мгновение он оторвался от созерцания спецназа в сотне метров от него и взглянул на женщину, распростертую на кровати. Видимо, время пришло. Он уже знает способ убить себя после того, как лишит ее жизни – и это должно произойти так, чтобы те, кто явятся за ним, поняли: он и она – одно целое, и никто из людей не посмеет разъединить тех, кого обручила смерть. Огонь привяжет Катрин к нему навсегда.

– Тварь, – раздался четкий голос, и Олег очнулся, – ты просто тварь. В тебе не осталось ничего человеческого.

Почти рассвело. Комнату затапливал мутный предутренний свет. Он повернул голову к Катрин и встретился с ее ненавидящим взором, которым, казалось, можно испепелить дотла. Все костры инквизиции – убогий язычок пламени по сравнению с огненной стихией, полыхающей в нем. Не осталось и следа от затравленной, дрожащей от страха женщины – перед ним была прежняя Катрин – волнующая и пылкая.

– Я тебя люблю, – с горечью прошептал он и повторил, – я тебя люблю.

– Не смей мне говорить о любви, – отрезала она, – я не хочу ничего о ней знать. И такая тварь, как ты – ничего о любви знать не может. Будь ты проклят.

– Поверь, мне жаль Анну, искренне жаль… – безнадежно начал он, но она отчаянно замотала головой.

– Замолчи, – прорычала она, – если ты решил убить меня, то начинай, я не могу больше выносить твоего вида. Лучше умереть.

Лицо Олега окаменело. Вот, значит, как!

– Вот как, – протянул он, – я, значит, тварь. А ты у нас – святая… Святая Катрин. Умереть готова? Ты действительно готова? Или это все красивые слова? Откуда тебе знать, как больно умирать? А морфин у меня – кончился.

– Да подавись ты своим морфином! – с отвращением выпалила она.

– Это ты сейчас так говоришь. А когда смерть заглянет в твои глаза, – он склонился к ней совсем близко, и их лбы соприкоснулись, – заглянет вот так – совсем близко, ты поймешь, как она жестока.

– Это ты – жесток, а смерть – милосердна. Она избавит меня от необходимости говорить с тобой, видеть и… чувствовать тебя. Ненавижу… Презираю.

Яростный огонь снова полыхал в его груди и он бросился в это пламя, исступленно желая сгореть в нем дотла. Все, ради чего он жил последние пятнадцать лет, в том числе, и безумная надежда, что когда-нибудь Катрин его полюбит, словом, все – летело в пропасть.

– Вот, значит, как, – повторил он холодно. – Хорошо, святая Катрин. Ты сама выбрала. Итак, хочешь помолиться? Тогда молись. А я пока принесу все необходимое. И не надейся, что я тебя просто зарежу.

Олег говорил так спокойно и так мирно, что казалось, он шутит. Но что-то подсказывало Катрин, что все это не шутки. Неторопливо натянув джинсы, он вышел из комнаты. Катрин стало жутко до такой степени, что ее затрясло, словно в лихорадке, и зубы несколько раз лязгнули. Она попыталась припомнить хотя бы «Отче наш» и начала читать про себя, и прочитала, не сбившись ни разу, хотя набожной не была и не молилась почти никогда, разве что перед экзаменами в университете.

Но молитва не принесла даже малого успокоения, и тогда она взмолилась к небесам: «Господи, помоги мне не унизиться перед этой тварью и умереть достойно! Господи, помоги мне не расплакаться и не просить его о пощаде…» Но когда он вернулся в комнату, и Катрин увидела, что он принес с собой, то поняла, что вот-вот потеряет остатки самообладания.

– Итак, святая Катрин, – он подошел к кровати, – готова умереть как настоящая святая? Докажи, что ты действительно святая. Слышишь – ни звука, ни стона. Готова? Молчишь? Ну, сейчас посмотрим.

Неужели он сейчас сделает то, что решил? Она – его мечта, его любовь – умрет мучительной смертью.

– Катрин, я не хочу тебя убивать.

Она не отвечала. Словно куклу, он поднял ее с постели:

– Ты еще можешь попросить… Одно твое слово – и все прекратится.

Катрин уже с трудом воспринимала происходящее – последние силы оставили ее. Но то, что ее, словно покорную овцу, тащат на заклание, оскорбляло приглушенное болью и ужасом сознание женщины, и она попыталась вырваться из его рук, но безуспешно – он только сильнее прижал измученную Катрин к себе, в последний раз вдыхая ее запах, ощущая гладкость ее кожи…

– Ты решила сопротивляться? А где ж твое смирение? Получается, все твои разговоры о готовности умереть – пустая бабская болтовня? Еще раз – ни звука, ни стона, а иначе… – он запнулся, но потом продолжил, – а иначе – после того, как я завершу столярные работы – я вспорю тебе живот и оставлю умирать здесь, одну. А не просто убью, как бы поступил с Катрин, которая святая.

… Она страшно закричала только один раз, когда первый гвоздь вошел ей в запястье. Его рука дрогнула, и оттого удар оказался особенно болезненным.

– Вот видишь, – он провел ладонью по своему лицу, размазывая ее кровь, брызнувшую фонтаном, – криком ты только мешаешь. А мне нужно успеть, пока они не пришли сюда.

Она потеряла сознание от болевого шока всего на пару секунд…

Сергей нырнул в кусты сирени. Никто не заметил, как он перебежал улицу и одним прыжком преодолел витую чугунную ограду. Недолго думая, вскрыл замок перочинным ножом и проник в дом через черный ход. Он оказался в чулане, загроможденном садовым инвентарем, опрокинул ведро, и на него свалился какой-то тюк с тряпьем. Естественно, он наделал много шума, но было плевать. «Не опоздать. Не опоздать» – стучало в его голове.

С трудом прорвавшись через хлам, он нашел небольшую дверь, ведущую в жилую часть. Сергей выбил ее ногой и попал в полутемный холл, в котором обозначились очертания кресел, большого стола и стульев вокруг него. Из холла вели крутые ступеньки наверх, и оттуда доносились звуки, похожие на стук молотка. Булгаков взлетел по лестнице и вот – перед ним полуоткрытая дверь, и именно из-за нее раздается стук, а еще – тихий, навзрыд, плач, вперемешку со сдавленными стонами. Встав боком, он осторожно заглянул внутрь. И остолбенел перед открывшейся ему картиной.

Прямо перед ним, на грубом необструганном деревянном щите, лежала распятая Катрин, корчась от нестерпимой боли, а Олег, стоя перед ней на коленях, вколачивал последний гвоздь в ее ступни. Обострившимся от ненависти зрением Сергей видел каждую занозу на страшном ложе, форму каждого бурого пятна на теле Катрин и каждый золотистый волос на голове своего врага.

– Что ты наделала, Катрин, – услышал он глухой голос.

Первобытная ярость подбросила Булгакова и пронизала все его тело, словно ток высокого напряжения.

– Тебе конец, мать твою! – прорычал он и кинулся на Рыкова. Но тот будто его ждал. Сжимая в руке молоток, он упал на пол, увлекая Сергея за собой. Отчаяние, казалось, придало ему силы. Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза Катрин смотрела на происходящее, не осознавая реальности, но пытаясь прорваться к ней через болевой шок. Инстинктивно почувствовав, что ее мучителя нет рядом, она надрывно застонала. Вырвав из окружающего кошмара занесенный над головой Булгакова молоток, она рванулась в жалкой попытке помочь ему и сразу же потеряла сознание – гвозди, загнанные в ее тело, держали крепко…

– А где ваш волонтер? – спросил Алексеев, упершись взглядом в опустевший форд.

– Не знаю, – в недоумении ответил Зубов и взглянул на Виктора, стоявшего рядом. Что-то в лице напарника ему не понравилось.

– Ну-ка, говори! – потребовал он, и Глинский кивнул в сторону коттеджа.

– Ты видел! – заорал Зубов. – Ты видел и не остановил его!

– Да, не остановил! – рявкнул капитан в ответ. – Это я обязан стоять здесь как пришитый и ждать, пока эта сволочь ее угробит. А он – не обязан. Он пошел спасать женщину, которую любит, и мне жаль, что я не могу ему помочь, не получив на это высочайшего соизволения!

– Группа захвата, вперед, – обреченно произнес Алексеев в рацию, и фигуры в камуфляже рванулись к композиторской даче. Оперативники побежали за ними.

Но в тот же миг парадная дверь дома распахнулась, вынесенная мощным ударом. На пороге показался Сергей, державший на руках завернутую в простыню женщину. С ее ступней и кистей рук, безжизненно повисших, ручьями текла кровь.

– Помогите, – взмолился Булгаков. – Помогите, ради Бога. Она умирает…

К нему тянулись руки, но он никому не отдавал драгоценную ношу. Он опустился на траву, не отпуская ее и прижимая к себе.

– Катрин, не уходи, – повторял он, одурманенный страхом за нее, – не уходи, не оставляй меня одного, Катрин…

Она приоткрыла глаза, почти слепые от боли. Ее трясло в жесточайшем ознобе.

– Сережа, – ее голос был еле различим. – Ты пришел… Ты пришел…

– Я не мог не прийти… – ответил он, убирая волосы с ее бледного лица, – не прощу себе, что так поздно, родная…

– Сережа… – она содрогнулась в рыданиях. – Он убил Анну… Он убил Анну… Как он мог…

– Нет, милая, – он прижался заросшей щекой к ее лицу и прошептал: – Анна жива. Она в крайне тяжелом состоянии, но она жива. Мы ее вытащили…

И счастье обожгло его при отблеске радости в ее затянутом мукой взоре.

– Вам надо в больницу, – к ним подбежал Глинский.

– Быстрее несите ее в машину. Я поеду с вами, – Вера Троицкая чуть задержала в ладони холодную руку Катрин. – Ее надо перевязать. А с вами все в порядке?

Булгаков не ответил ей. Уже в машине, забинтовывая Катрин запястья и ступни, Вера заметила, что его ногти обломаны до крови.

– Что у вас с ногтями? – спросила она.

– Гвозди выдергивал, – хрипло проговорил он, – он распял ее на деревянном щите. У меня не было времени искать клещи.

– Какой кошмар, – охнула Вера. – А что с ним? Он жив?

Булгаков молчал, прислонившись лбом к оконному стеклу и закрыв глаза.

– Нет, – наконец выдавил он, – я сломал ему шею.

Милицейский форд летел по шоссе, разрывая воем сирены сонную рассветную тишину питерских окраин.

Эпилог. Март 2011 года

Женский голос пробубнил что-то неразборчивое по громкой связи. Сергей оторвался от газеты и прислушался. Впрочем, он и не читал, а только делал вид, чтобы женщина, сидящая напротив него сейчас, здесь, в одном из баров Шереметьева, могла спокойно думать о том, о чем думала, а не считала нужным развлекать его разговорами. Она все же, словно очнувшись, встрепенулась и вопросительно посмотрела на него. Он только покачал головой и снова уткнулся в газету. От которой его вновь оторвали – на этот раз звонком мобильника. Сергей коротко поговорил и жестом подозвал официанта.

– Кто это? – спросила она, допивая кофе.

– Виктор, – ответил Сергей, расплачиваясь. – Пойдем, он ждет нас у паспортного контроля. Попрощаться, наверно, хочет. Вот, хоть займемся чем-нибудь…

Люди оглядывались на них – до того хороша была пара. Сергей гордо обнимал Катрин за плечи, словно демонстрируя – эта женщина его по праву. Они увидели высокую фигуру Виктора издалека – он поджидал их, беседуя с одним из офицеров-пограничников. По-приятельски хлопнув того по плечу, Виктор направился им навстречу.

– Привет, – поздоровался он. – Как дела? Прекрасно выглядишь, Катрин!

– Поздравляю с новым званием, – улыбнулась она, – господин майор!

– Спасибо, – усмехнулся Виктор. – Сам еще не привык. Вот, пришел вас проводить. Не помешаю?

Чета Булгаковых отбывала в Англию, где Сергей заключил контракт с Королевской академией медицины на чтение курса лекций, и с Королевским госпиталем, куда его пригласили работать в качестве ведущего хирурга в отделение нейрохирургии.

– Не помешаешь, – ухмыльнулся Булгаков.

– Как там Александра? – спросила Катрин.

– Хорошо, – уклончиво ответил Виктор. – Передает наилучшие пожелания.

– Как малыш?

– Симпатяга. И молчаливый…

Катрин, улыбнувшись, кивнула и прошла немного вперед. Пассажиры, количество которых за время их разговора значительно увеличилось, скрыли ее от мужа и Глинского.

– Серега, – Виктор взял друга за рукав, – мне с тобой парой слов перекинуться надо. Только чтобы Катрин не слышала. Пойдем, покурим.

Сергей, махнув рукой жене, направился в мужской туалет. Виктор последовал за ним. Катрин устроилась в кресле неподалеку и стала звонить маме.

– Что-нибудь случилось? – спросил Булгаков сразу, как только дверь за ними закрылась. В туалете, однако, курить было нельзя.

– Черт, – плюнув на запреты, Виктор достал сигарету, зажигалку и, прикурив, жадно затянулся.

– Случилось. И мне нелегко тебе об этом говорить.

Он замолчал, подбирая слова. Сергей взглянул на часы – несмотря на то, что времени у него вагон, он испытывал сильный дискомфорт, когда Катрин не было рядом. Стоило ей исчезнуть из его поля зрения, Сергея охватывало беспокойство, отпускавшее только тогда, когда он снова мог увидеть жену, взять за руку, заглянуть в ее темные глаза.

– Ну, – нетерпеливо спросил он. – Давай уже! Там Катрин одна.

– Да-да, – кивнул Виктор и, набрав в себя воздуха побольше, выдохнул:

– Неделю назад из Крестов, из тюремной больницы бежал Олег Рыков, – Виктор замер, ожидая взрыва эмоций. Но Булгаков, глядя в одну точку, только слегка нахмурился. – Шутить изволите, господин майор, – когда он услышал собственный голос, сам не узнал его.

Виктор положил руку ему на плечо, но Сергей стряхнул ее:

– Как прикажешь это понимать?

– Прости. Я надеялся, если ты будешь считать его мертвым, тебе будет спокойнее… И твоей жене тоже… Все это время он лежал в тюремной больнице. Ты действительно сильно повредил ему шейные позвонки. Но не сломал до конца. Когда мы подбежали к нему, он еще дышал. Его отправили в тюремную больницу. Там он и валялся. Его активно лечили – очень хотелось довести дело до суда. Но улучшения не было никакого.

Булгаков, слушая майора, побледнел так, словно из него выпустили всю кровь.

– Врачи считали, он так и останется полным овощем – он дышал, но не мог ни говорить, ни шевелиться. Вернее, так думали. Сначала он действительно был совсем плох. Но потом восстановился и стал искусно симулировать.

– Что у вас за специалисты там такие х…вые, – вызверился Булгаков, – симулянта от больного отличить не могут.

– Он не обычный симулянт, – возразил Виктор, – он оказался гениальным симулянтом. Симулировать полное отсутствие болевого синдрома – это тебе не шутка! Сам понимаешь, какие нравы в тюремной больнице – санитары об него окурки гасили – не шелохнулся, звука не издал.

– И что теперь?.. – вопрос был задан в воздух, там же и повис. – Катрин ни слова, – бросил Сергей, – ей не пережить еще одного кошмара. Ты помнишь, чего мне стоило вывести ее из депрессии?

…Как только Катрин стало чуть лучше, Сергей перевез ее в Москву и положил в Склиф, под свое неусыпное наблюдение. К ней никого, кроме Булгакова и матери, не пускали – она сама попросила об этом. Он сидел около ее кровати часами и пытался развлекать пустячными разговорами из серии «Мои домашние животные» и «Как я провел лето», игнорируя тщетность своих усилий – она молчала, либо неподвижно глядя в потолок, либо отвернувшись к стене. Наконец, он решил заставить ее говорить. Больше тянуть было нельзя – она все глубже погружалась в пучину депрессии, и все могло кончиться очень плохо.

Однажды утром, после обхода, когда его дежурство закончилось, и он мог располагать временем, как хотел, он встал перед кроватью, на которой скрючилась Катрин, жалкая и исхудавшая.

– Катрин, сегодня мы поговорим.

Она отвернулась.

– Не надо, Сережа, – прошелестела она, – не мучай меня.

– Послушай, – твердо заявил он, – Я не бесчувственный чурбан! Травма, полученная тобой, требует времени, но…

– Ты не понимаешь, – прошептала она, тупо глядя в стену, – и никогда не поймешь. И лучше тебе не приходить сюда и забыть обо мне. Найди себе хорошую чистую девушку. Какой была Алена.

– Нет, – отрезал он, – на сей раз я сам буду решать, что лучше. И я не хочу потерять тебя. Ты слишком дорого мне досталась.

Катрин тупо глядела на стену, выкрашенную голубой больничной краской.

– Такая, как я тебе досталась, я не могу быть с тобой.

– Так не пойдет, – отрезал Булгаков. – Я тебя люблю. Неужели ты до сих пор не поняла? Хотя, – его голос стал жестким, – если я по-прежнему тебе не нужен…

Катрин сжала перевязанные руки, – Да ты хоть осознаешь до конца, что со мной случилось?..

– Осознаю, – Булгаков старался говорить спокойно, но каждое слово, которое он выталкивал из себя, давалось ему с большим трудом. – Он украл тебя, накачал наркотой и изнасиловал – что ты могла сделать? Это не твоя вина, а моя.

– Почему ты так говоришь? – ее бескровные губы чуть изломились. – Твоей вины в том нет. Просто… так сложилось. Ах, все равно. Забудь.

Булгаков встал со стула и отошел к окну. Он должен ответить максимально честно, иначе она никогда не будет ему верить.

– Я никогда не смогу этого забыть. Я изнываю от мысли, что меня не было рядом, и я не мог защитить тебя. Я схожу с ума оттого, что к тебе прикасались его руки, и я допустил это! Я сделал то, что смог – убил. С этим мне жить. И надо поставить на этом точку.

– Я не смогу, – прошептала она. – Как мне спать – я закрываю глаза, и мне снится этот зверь, и он во мне. Наяву мне кажется, сейчас откроется дверь и он войдет, и снова будет мучить меня. Как мне с этим жить?! – закричала она и разрыдалась.

Он опустился перед кроватью на колени, и прижался губами к ее руке.

– Ты жива, – повторял он. – Это главное. Надо жить дальше.

Ему стоило много терпения и труда, чтобы она перестала думать и говорить о Рыкове ежедневно и ежечасно. Начиная с того дня, как Катрин выписали из больницы, Сергей приходил к ней домой в семь утра и вытаскивал на пробежку. Он изматывал ее полуторачасовым джоггингом, а затем готовил завтрак – овсянку и свежевыжатый сок. Потом и вовсе переселился к ней. И спустя месяц он увидел улыбку на ее порозовевшем лице – впервые за долгое время. Катрин подтянулась и окрепла. Сергей старался не упоминать ни одного имени, хоть как-то причастного к той трагической истории. И Катрин стала успокаиваться. Не забывать, но успокаиваться, все реже и реже кричать во сне, покрываясь липким потом…

Когда Сергей вспоминал те дни, ему казалось, что он пытался выбраться из зловонного болота – на самом деле, он вытаскивал не только Катрин, но и самого себя. Потребность смыть омерзительную грязь не только с любимой женщины, но и с собственной души, испоганенной смертельной ненавистью и убийством, была столь невыносима, что иногда он, задыхаясь, просыпался ночью. Булгаков прислушивался к звукам в соседней комнате и боролся с острым желанием разбудить Катрин и излить на нее терзавшую его боль. Рассказать о том страшном ощущении, когда под его пальцами хрустнули человеческие кости – и он отнял жизнь. Он, для которого бороться за жизнь человека было так же естественно, как дышать… Булгаков тоже не спал ночами, терзаемый страшными воспоминаниями.

Сейчас он вполне счастлив. А может – это всего лишь иллюзия счастья? Слава Богу – они уезжают.

– И что ты собираешься делать? – холодно поинтересовался Булгаков.

– Пока что объявили его во всероссийский розыск и предупредили все контрольно-пропускные пункты на границе.

– А Александра?

– Александра, – пробормотал Виктор, – Большая проблема. Я пытался отослать ее в Тбилиси, к нашим родственникам, но она отказалась наотрез, хочет быть поближе к маме… Я, конечно, принял меры. А там посмотрим. Ты меня слушаешь?

Как правильно именуется та горячая пустота в груди, которая совершенно не дает ему дышать? Как избавиться от вставшего перед ним образа – окровавленные руки, сжимающие молоток, холодные голубые глаза, а потом – хрип, вырывающийся из пережатого в захвате горла? И как ему забыть вид измученного и дрожащего тела Катрин, распластанного на необструганном деревянном щите? Сергей полагал – счет оплачен. Но как выяснилось, он не только не оплачен – по нему еще набежали проценты.

Тем временем в туалет заглянул долговязый иностранец, и, увидев курящего Виктора, неодобрительно покачал головой. Но, видимо, по нужде приспичило срочно, и он поспешил к одному из писсуаров. Виктор понизил голос:

– Вчера Сергеев вызывал фигурантов по этому делу – всю вашу компанию. Поставил всех в известность. Твой приятель Орлов странно отреагировал – словно ему все равно. Больше тебя материл.

– Переживу, – буркнул Булгаков.

– А именно до него, полагаю, Рыков попытается добраться первым делом, продолжил Виктор.

– Переживет, – на Булгакова любое упоминание об Андрее Орлове до сих пор действовало, как красная тряпка на быка. И уж тем более, ему плевать на его душевное равновесие. Он не мог не замечать смущенное лицо Катрин, когда она, едва взглянув на экран вибрирующего телефона, сбрасывала звонки. Она не скрывала, что это Орлов. На совет Булгакова объясниться с экс-любовником, Катрин качала головой: «Не могу и не хочу с ним разговаривать. Он начнет настаивать на встрече, а у меня нет сил с ним препираться».

Иностранец помыл руки и, демонстративно отмахиваясь от дыма, покинул туалет.

– Надо бы мне с Антоном созвониться и обсудить ситуацию, – задумчиво уронил Сергей.

– Созвонись, – кивнул капитан, – но Анна Королева уехала, ты в курсе?

– В курсе, – проворчал Сергей. – Ее увезли в Париж. Хотя я не рекомендовал ей пока отправляться в дорогу. Но кто слушает врачей? Пока петух жареный в жопу не клюнет…

– Да еще Оксана Кияшко пропала, – уловил он голос Виктора.

– Это еще кто?

– Я тебе рассказывал. Та, которую этот гад наркотой травил ради ложного алиби. Есть подозрение, что она к его побегу руку приложила. Срочно продала квартиру и исчезла – вместе с деньгами, она сняла со счета все. Не исключено, ее уже и в живых нет.

– Ты так спокойно об этом говоришь? – Сергея покоробило.

– Спокойно? – нахмурился Виктор. – А я что, по-твоему, должен по потолку бегать?

– Телефон его родителей послушайте, – посоветовал Булгаков, – если, конечно, тебе действительно нужен совет. Мать свою он обожает.

Виктор покачал головой:

– Марина Рыкова слегла с инсультом, когда ей сообщили о побеге сына. Сейчас в больнице, в очень тяжелом состоянии. Прогнозы самые неблагоприятные.

– Пропади он пропадом, – процедил Булгаков, – Как же это я так… Не дожал. Ничего нельзя делать второпях.

– Для тебя лучше, что ты не убил его, иначе разбирательства с законом тебе было бы не миновать. Не думаю, что тебя посадили бы, но нервы попортили б точно.

Они вышли из туалета и сразу же увидели Катрин, мирно ожидающую их в кресле. Оба постарались придать лицам безмятежное выражение. Но Катрин с подозрением спросила:

– Что-нибудь случилось?

– Ничего, – твердо произнес Сергей. – Мы обсудили состояние полковника Лежавы. Со здоровьем у него неважно.

Виктор покосился в его сторону, но ничего не сказал. Пусть будет – неважное здоровье полковника. Он проводил их на паспортный контроль, где передал с рук на руки одному из коллег, чтобы им не стоять в очереди. И вот они по ту сторону границы. Обернувшись, Сергей и Катрин помахали майору в знак прощания. Они расставались надолго.

Приложение

Помнишь ли ты, Барбара,

Как над Брестом шел дождь с утра,

А ты,

Такая красивая,

Промокшая и счастливая,

Ты куда-то бежала в тот день, Барбара?..

Бесконечный дождь шел над Брестом с утра,

И, когда мы случайно с тобой повстречались,

Улыбалась ты,

Улыбнулся невольно и я,

и, хотя мы не знали друг друга,

Все-таки вспомни, вспомни тот день, Барбара!

Вспомни:

Под навесом кто-то тебя ожидал

И он крикнул тебе:

– Барбара! —

А ты,

Такая красивая,

Промокшая и счастливая,

Ты к нему под дождем побежала,

И он обнял тебя, Барбара!

Не сердись, Барбара, если я говорю тебе «ты»:

К тем, кого я люблю,

Я всегда на «ты» обращаюсь:

Тем, кто любит друг друга

Я тоже «ты» говорю,

И, хоть с ними совсем не знаком,

Я приветливо им улыбаюсь.

Помнишь ли ты, Барбара,

Этот город счастливый и мирный,

Эти капли дождя на твоем лице,

Помнишь ласковый дождь,

Что над городом лился с утра,

Дождь над пристанью, над арсеналом,

Над плывущим в Брест кораблем?

О, Барбара!..

Жак Превер, 1946

2014 Москва

Примечания

1

Месть это блюдо, которое подается холодным. (фр.)

2

Вечеринка, где танцуют танго.

3

Танцовщица, исполнительница танго.

4

Чего ты добиваешься? Хочешь повстречать смерть? (фр.)

5

Аромат от французского парфюмерного дома Serge Lutens.

6

Энолог – специалист, который занимается оценкой виноградников, пробой почвы, воды и вина.

7

Ротбард и Одиллия – персонажи классического балета «Лебединое озеро» П.И.Чайковского.

8

Милонгеро – участник милонги.

9

Кебрада – в танго – резкая остановка и фиксация позы. (от исп. quebrada)

10

Мой друг. (фр.)

11

Gauloises – марка сигарет французского производства.

12

Дорогая. (исп.)

13

Почему нет? (англ.)

14

Бред собачий. (англ., вульг.)

15

Несносное дитя (фр.) – мальчиш-плохиш.

16

Эпителий – ткань, выстилающая поверхность кожи, роговицы глаза, серозных оболочек, внутреннюю поверхность полых органов пищеварительной, дыхательной и мочеполовой системы.

17

Межсетевой экран – его основная задача предотвращать взлом компьютера.

18

Беспорядочные случайные половые связи.

19

Master of business administration, MBA – квалификационная степень в управлении.

20

Действие вытекает из бытия. (лат.)

21

Койко-место. (исп.)

22

Анжела Георгиу – румынская оперная певица, сопрано.

23

Рамон Варгас – мексиканский тенор.

24

Персонаж оперы В.А.Моцарта «Дон Жуан», имя которого стало ставший нарицательным для слуги.

25

Известный финский дизайнер, прославился в 1960-х дизайном мебели из пластика.

26

Пойдем! (исп.)

27

Не так ли? (фр.)

28

Я слишком ленив, мадам. (фр.)

29

Астор Пьяццолла – аргентинский музыкант и композитор второй половины двадцатого столетия, работавший в стиле танго.

30

Ладно, до свидания. (фр.)

31

Звезда балетной или оперной сцены, исполняющая заглавные партии. (ит.)

32

По возможному ещё не следует заключать о действительном. (лат.)

33

Пушер – мелкий торговец наркотиков. от pusher – толкатель. (англ.)

34

Ладно. (исп.)

35

Твое здоровье! (исп.)

36

«Похоронный марш». (фр.)

37

Мой дорогой. (груз.)

38

Раз, два, три. (фр.)

39

Привет, милая! (исп.)

40

Девочка. (исп.)

41

На полных пальцах. (фр.)

42

Спасибо, дорогуша. (фр.)

43

Что случилось? (фр.)

44

Почему они кричат? (фр.)

45

Наша подруга пропала. (фр.)

46

Ничего страшного. (фр.)

47

Я могу помочь? (фр.)

48

У меня есть связи в Интерполе. (фр.)

49

Спасибо. Я думаю, до этого не дойдет. (фр.)

50

Тримеперидин (промедол) – может вызывать, как побочный эффект, состояние легкого опьянения и спутанности сознания.

51

Benois de la danse – ежегодный балетный фестиваль, основанный Международной Ассоциацией деятелей хореографии.

52

Врач-ординатор. (фр.)

53

Аппарат искусственной вентиляции легких.

54

Трасолог – криминалист, специалист по обнаружению, изъятию и исследованию следов в целях выяснения обстоятельств, значимых для расследования и раскрытия преступления.

55

Интубация трахеи – введение особой трубки в гортань и трахею при их сужениях, грозящих удушьем (при проведении интенсивной терапии либо реанимационных мероприятий).

56

Тихо, тихо, успокойся. (исп.)

57

Если она тебя слышит, то ей очень больно от твоих слов. (исп.)

58

Она меня не слышит. (исп.)

59

Посмотри, ее глаза снова открыты. (исп.)

60

Уведомление задержанного о его правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное.(правило Миранды – Miranda warning – название, принятое в США.)

61

Не понимаю. (исп.)

62

Госпожа, вам плохо? (нем.)

63

Немедленно, средства, как можно быстрее. (фр.)

64

Пожалуйста. (исп.)

65

Модели готовой одежды, поставляемые крупными модельерами в массовое производство.

66

Темно-синий. (англ.)

67

Раз плюнуть, проще не бывает. (идиом., англ.)

68

Перестановка букв или звуков одного слова, так, чтобы они образовали другое слово.

69

Нотунг – меч Зигфрида, героя оперной тетралогии «Кольцо Нибелунгов».

70

Хозяйка дома, арендодательница. (англ.)

71

Дрю – сокращенно от Эндрю.

72

Друг, приятель (обращение). (англ.)

73

Camp David – загородная резиденция президента США.

74

«Над пропастью во ржи». Роман американского писателя Д.Д.Сэлинджера, в котором от лица 17-летнего юноши по имени Холден Колфилд в весьма откровенной форме рассказывается о бунте подростка против окружающей его действительности и неприятии общих канонов морали. Роман написан в 60-е годы ХХ века и стал библией «бунтующего поколения».

75

Ты принц, Экли, детка – цитата из романа «Над пропастью во ржи».

76

Моя надменная принцесса. Немного облеванная. (англ.)

77

«Помнишь ли ты, Барбара?» – стихотворение Жака Превера, французского поэта, написанное в 1946 г. Перевод см. Приложение.

78

Тинто Брасс – итальянский режиссер, работающий в жанре эротического кино. В 90-х годах сосредоточился на теме вуайеризма (подглядывания).

79

Посей мир на земле, который царит по твоему велению на небесах. (ит.)

80

Еще раз. (англ.)

Content

Юлия Терехова
Хроника смертельного лета

2007 год. Лето. 88-е отделение милиции города Москвы

11 июня 2010 года, Москва, 23°C

Подмосковье, поселок Мамонтовка, март 1995 года

12 июня 2010 года, Москва, 24°C

13 июня 2010 года, Москва, 25°C

14 июня 2010 года, Москва, 25°C

16 июня 2010 года, Москва, 27°C

16 июня 2010 года, Москва, 27°C

18 июня 2010 года, Москва, 28°C

21 июня 2010 года, Москва, 29°C

22 июня 2010 года, Москва, 28°C

24 июня 2010 года, Москва, 30°C

25 июня 2010 года, Москва, 30°C

26 июня 2010 года, Москва, 31°C

27 июня 2010 года, Москва, 31°C

Подмосковье, март 1995 года

28 июня 2010 года, Москва, 32°C

Июнь 1996 года, Москва, МГУ

30 июня 2010 года, Москва, 31°C

1 июля 2010 года, Москва, 32°C

3 июля 2010 года, Москва, 33°C

4 июля 2010 года, Москва, 33°C

5 июля 2010 года, Москва, 33°C

14 июля 2010 года, Москва, 34°C

28 июля 2010 года, Москва, 38°C

30 июля 2010 года, Москва, 38°C

3 августа 2010 года, Москва, 39°C

Ночь 4 августа 2010 года, Москва 30°C

4 августа 2010 года, Москва, 38°C

6 августа 2010 года, Москва, 37°C

7 августа 2010 года, Москва, 38°C

8 августа 2010 года, Москва, 38°C

9 августа 2010 года, Москва, 38°C

10 августа 2010 года, Москва, 38°C

12 августа 2010 года, Москва, 39°C

13 августа 2010 года, Москва, 40°C

Ночь с 12 на 13 июня 2010 года, Москва 24°C

Сентябрь 2006 года, Москва

Ночь с 13 на 14 августа 2010 года, Париж, аэропорт CDG, 25°C

Ночь с 13 на 14 августа 2010 года, Москва, 33°C

07.00. 14 августа 2010 года, Москва, 28°C

14.00. 14 августа 2010 года, Москва, 22°C

17 августа 2010 года, Москва, 26°C

09.00. 18 августа 2010 года, Санкт-Петербург, 30°C

09.00. 18 августа 2010 года, Москва, 24°C

10.00. 18 августа 2010 года, Кронштадт, 32°C

Спустя несколько часов, 18 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга

09.00. 19 августа 2010 года, Москва, 22°C

12.00. 19 августа 2010 года, Москва, 22°C

13.00. Москва

06.00. 19 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга, 28°C

18.00. Москва

Июнь 1991 года, США, Пенсильвания

21.00. Москва

19 августа 2010 года, окрестности Санкт-Петербурга

21 июня 2010 года, Москва, 32°C

22.00. Москва

Июнь 1991 года, Пенсильвания, США

00.30. 20 августа 2010 года, Пулково, 25°C

Август 1991 года, Поконо Лейк, штат Пенсильвания, США

16.30. 14 августа 2010 года, Москва, 40°C

Эпилог. Март 2011 года

Приложение

Примечания