Татьяна Булатова

Закон подлости

Чтобы она! Да отдала! Да вот так легко! Просто «дай, бабуля» – и дело с концом?! Ну уж нет. Не дождетесь! Зря, что ли, этот отрез Ваня из Самарканда привез?! Все берегла, думала, что на шестидесятилетие сошьет из черного панбархата платье. Не привелось. Очень ей было нужно это шестидесятилетие, когда сын из семьи ушел и девчонку им с Ваней подкинул!

Нет, он, конечно, ее не забыл совсем-то. Но по сути – все равно мерзавец, потому что жену бросил. И за-ради чего, спрашивается?! За-ради красавицы какой-нибудь записной? Если бы! Скучно ему, видишь ли, с прежней женой стало, на праздники потянуло. И как отец его ни уговаривал – без толку все!

Правильно ей Ваня говорил: «Избаловала ты его, Зина. Вот, смотри теперь…»

А то она не смотрела?! А то она не смотрела и хорошему его не учила? А где это хорошее? Свое-то «хорошее» Зинаида Яковлевна помнила. И свадьбу первую помнила, что сыну справляли, и деньги, что на квартиру ему всем домом собирали, и гараж Ванин, что отдала не раздумывая под его, под Мишины, нужды – машина какая-никакая, огурцы, помидоры…

Все Зинаида Яковлевна помнила и все случая ждала, чтоб ему, Мишке, сказать об этом и, подняв палец, изречь: «К живой матери не пришел, а к мертвой и шляться нечего».

Внучка Ларочка уж и так просила, и эдак: прости, мол, отца, бабуля, несчастный он человек, до шестидесяти пяти дожил, а так своего угла и не нажил. К тебе просится.

Не хотела Зинаида Яковлевна Мишку пускать, но пообещала Ларусе. Не удержалась, пообещала, потому что грех у нее перед внучкой был. Грех такой, что и вспомнить страшно!

А все жадность проклятая. Ну, может, не жадность – так, прижимистость. Девчонка институт оканчивала учительский, вечер выпускной, платье шить надо, чтоб как положено. И, значит, панбархат она тот просит. И что? И то! Не дала Зинаида Яковлевна тот отрез, вот, может, и хотела дать, а не смогла. Все думала: Ваня из Самарканда привез, память Ванина, а я сейчас вот р-раз – и отдам?! Ну и завидно было чуть-чуть: у молодых оно все ведь впереди – а у нее что? Ничего. Одни воспоминания. Даже мечты нету. А ведь мечта была. О-о-ох, какая мечта была у Зинаиды Яковлевны! Какая мечта! Чтоб платье как у Гурченки в «Карнавальной ночи», в талию затянутое, на подъюбнике, и выкат чтоб на нем под бусы: хочешь – жемчуг, хочешь – чешское стекло, а то можно и гранат – такой винный. И уже было все: и бусы – один, два, три, и панбархата отрез, а тут на тебе: «Зинаида Яковлевна, у Ларочки выпускной. Может, отрез-то свой отдадите девочке на платье?» – «Нет», – говорит Зинаида Яковлевна бывшей снохе и чуть не плачет: родная ведь внучка, любимая!

Плачет не плачет, а панбархат свой драгоценный приберегла, не смогла с ним расстаться. И Бог ей, Зинаиде Яковлевне, судья. Пережила Ларочка без бархатного платья свой выпускной. И краше всех была: высокая, статная, юбка в пол и блузка какая-то безумная с занавесками на груди. Спросила Зинаида Яковлевна про занавески, сноха обиделась: «Какие ж это занавески?! Это качели». А разницы нет никакой: занавески, качели, хоть дырка в боку. Все равно краше всех. И про панбархат не вспомнила: девичья память короткая…

Потом, правда, сама у нее, у Зинаиды Яковлевны, просила, когда отрез в сундуке нашла – перед Пасхой разбирали. А у бабки-то сердце замерло: а ну найдет и попросит? Так и есть! Другими отрезами прошелестела, а этот возьми да вынь. Не ситец там какой-нибудь копеечный, а самый что ни на есть дорогущий материал. Из тех, из советских времен, когда Ваня еще был жив, при должности и по командировкам ездил. И главное, Зинаида Яковлевна один за другим отрезы предлагает, на выбор. Нет, уперлась как баран: панбархат ей подавай. Ей и твидовый кусок – пожалуйста. И габардин – бери не хочу. И батист – нате вам, и гипюр на блузку. Не хочет.

Не выдержала Зинаида Яковлевна, губы поджала и невзначай так интересуется:

– А что ж бархат-то?

– Модно, – Ларочка объясняет.

– И что шить будешь?

– Жакет.

– Жаке-э-эт?! – чуть не задохнулась от возмущения Зинаида Яковлевна. – Это кто ж из панбархата-то жакеты шьет? Разве из панбархата жакеты шьют?! – недоумевает она.

– А почему ж не шьют?! – повышает голос Ларуся.

– Да потому, что нормальные люди из панбархата платья справляют.

– Скажи «жалко», – кривит губы внучка.

– Не жалко ничего. Испоганишь отрез, носить не будешь, а мне – сгодится.

– А тебе-то зачем?! – поднимает брови Ларочка.

– Мне надо…

– Ну надо так надо, – обижается внучка и кладет отрез в сундук. От соблазна подальше.

– Не закрывай, – сердится Зинаида Яковлевна и гремит ключами.

– Так все ж посмотрели, – недоумевает Ларуся и громко вздыхает, распрощавшись с мечтой о прекрасном.

– Сама знаю, – строго отвечает Зинаида Яковлевна и, внимательно осмотрев содержимое сундука, собственноручно запирает его на замок. – Окна-то мыть будешь?

– Буду, – соглашается чудо-девочка и отправляется на поиски тряпок. – Чем только?

– Чем окна-то нормальные люди моют?! Не знаешь разве?

Ларочка не отвечает, льет в таз воду, прыскает туда средство для мытья посуды и пододвигает табуретку к окну.

– С ума сошла, – ворчит Зинаида Яковлевна и вынимает из коробки брусок хозяйственного мыла. – На-ка вот. От этого проку больше будет, а то развела пену: не вода, а муть одна.

Ларуся не спорит. Намыливает тряпку мылом и вскарабкивается на подоконник.

– Не упади смотри, – предупреждает ее Зинаида Яковлевна и удаляется в свою комнату, к сундуку поближе.

Пока внучка намывает огромные окна в кухне, она роется в сундуке и, достав отрез панбархата, с пристрастием рассматривает его: «Жалко!»

– У тебя газеты есть?! – кричит из кухни Ларочка.

– Да сколько хочешь, – миролюбиво отвечает Зинаида Яковлевна и тащится в прихожую за подручными средствами. – Сколько тебе?

– Сколько не жалко, – запыхавшись, отвечает Ларуся и ругается себе под нос: – Сразу не могла приготовить? Попробуй тут тряпками вытри окна, ничего не впитывают – все стекла в шарушках и разводах.

Зинаида Яковлевна возвращается в кухню с кипой газет и кладет ее на подоконник.

– Ну куда так много? – снова недовольна внучка.

– А чего это дерьмо жалеть? – удивляется Зинаида Яковлевна, пренебрегающая газетами как средством достоверной информации. Единственное, ради чего она выписывает газеты, так это ради программы передач. Каналов-то уйма, разве все упомнишь? Один сериал, другой – на каком канале? А тут открыл газету в середке – и на тебе, черным по белому: понедельник – то-то, вторник – се-то, среда – еще чего-нибудь. Одна правда. А так ведь разве правду в газетах напишут? Один женился. Другой убился. Третий соседа застрелил. Страх-то какой! Одна и польза от этих газет, что на хозяйственные нужды: окна протереть, селедку завернуть, чего больше не сказать.

– Как знаешь, – перестает сопротивляться бабкиному решению Ларочка и комкает газету в руках.

Когда окна вымыты, и мир по-другому смотрится: отлично, ярко! Не то что до этого. Вон, видно, как Людка-соседка с сумками через двор потащилась. На рынок, наверное, она там то ли бельем, то ли шнурками торгует. Молодец женщина! Худо-бедно, а к пенсии зарабатывает, еще и детям помогает. От мысли, что соседка еще и «детям помогает», у Зинаиды Яковлевны портится настроение, ей становится стыдно. Поэтому, когда Ларуся еще и пол в кухне подтерла, она ерзает на одном месте и, кряхтя, поднимает ноги, чтобы высохло.

– Все уже? – не к месту интересуется Зинаида Яковлевна, отмечая про себя всевозможные недочеты во внучкиной уборке.

– Все, бабуль, – весело отвечает забывшая об отрезе Ларочка и озирается по сторонам, пытаясь определить место для опустевшего алюминиевого таза.

– В темнушку убери, – направляет ее бабка и пытается успеть вперед внучки.

– Осторожно, – торопится за ней Ларуся и с облегчением устраивает алюминиевую емкость на долгосрочное хранение в кладовке.

– Чаю-то попьешь? – предлагает Зинаида Яковлевна и щелкает выключателем в ванной, недвусмысленно намекая, что неплохо бы и руки вымыть.

Ларочка с энтузиазмом засовывает их под кран и греет под струей горячей воды.

Когда стол в кухне накрыт почти по-праздничному, Зинаида Яковлевна усаживается напротив внучки и, навалившись грудью на стол, проникновенно предлагает:

– Давай, может, рюмочку налью?

– Да ладно, бабуль. Я тебе что, слесарь?

– Слесарь не слесарь, – глаза у Зинаиды Яковлевны увлажняются, – а вон какую работу сделала: сундук перебрала, окна вымыла, еще и пол подтерла. Спасибо тебе, Ларочка.

Зинаида Яковлевна чувствует себя неуютно, ей хочется быть перед внучкой всесильной, поэтому она кладет перед ней тысячу рублей:

– На праздник!

– Ты что, с ума сошла?! – вскакивает внучка с табуретки.

– Проще всего так сказать, – обижается Зинаида Яковлевна. – А вот старуху уважить – это ты переломишься.

– Прекрати, бабуль! – отмахивается Ларуся и идет собираться. – Поеду я…

– Успеешь, поедешь, – останавливает внучку Зинаида Яковлевна и встает перед дверью, пытаясь отсрочить ее уход.

– Ладно, бабуль, не обижайся, – уговаривает ее Ларочка. – У меня дома-то окна не вымыты, поеду…

– Как знаешь, – вдруг соглашается Зинаида Яковлевна и, не дождавшись, пока Лариса оденется, уходит в комнату. Внучке становится ее жалко, она идет следом и прямо в одежде присаживается на бабкину кровать.

– Ну что ты как маленькая?! – льнет она к Зинаиде Яковлевне.

– На вот, – отстраняется та и вытаскивает из-за спины сверток.

– Что это? – не сразу понимает Ларуся и с любопытством распаковывает его, пахнущий нафталином. Внутри – отрез. – Ну что ты?! – заливается Ларочка краской и бросает растерзанный сверток на кровать.

– Бери-бери, – сурово изрекает Зинаида Яковлевна и сознательно не смотрит на уплывающее из рук сокровище.

– Не возьму, – отказывается внучка, борясь с соблазном.

– Ну возьми, – уговаривает ее повеселевшая на глазах Зинаида Яковлевна.

– Сказала, не возьму, значит, не возьму, – упорствует Ларочка и, чмокнув бабушку в щеку, кричит уже из прихожей: – Сиди, не вставай. Я захлопну.

Зинаида Яковлевна остается в одиночестве, и оно, как никогда, приятно.

Утро вступает в бок острой болью справа, а потом слева. А уж когда и в середке печь начинает, Зинаида Яковлевна понимает, что пора вставать. Закономерный вопрос: зачем? Уже восемьдесят седьмой, и Господь все никак не прибирает.

Даже Маруня, красавица, и та померла. В розовом чепце схоронили. Ну, здесь ясное дело – Маруня! Она такая предусмотрительная была, ко всему приготовилась. Главное – платье шерстяное розовое, чепец розовый, и, говорят, уже больно хорошая она во гробе лежала! Краше даже, чем в молодости…

Зинаида Яковлевна на похоронах не была, потому что «невыездная»: ноги не те. И ко двору уж года три как не спускается, так и висит грудью на подоконнике. Случись пожар – сгорит заживо. Третий этаж, «сталинка», если только паспорт и пенсионное с ветеранским из окна выбросить, чтоб не сгорели. Спрашивается: кому они, эти бумажки нужны?! Хоронить-то будет нечего. Чистая Индира Ганди. Пусть Ларуся с веничком по дому пройдет, в совок пепел сметет и за окно выбросит. Не Гималаи, конечно, но тоже вроде ничего – Волга рядом. Будет Зинаида Яковлевна пеплом над головами лететь и о вечном думать…

«Так мозг же сгорит!» – разволновалась поволжская Индира Ганди и опечалилась. Как выяснилось, к приходу конца она была абсолютно не готова. Ни тебе платья, ни тебе туфель, ни тебе покрывала смертного. Это кому скажи, не поверят: восемьдесят шесть лет бабке! Да сейчас до этого возраста нормальные люди не доживают, неприлично, можно сказать, столько лет небо коптить и воздух портить.

Зинаида Яковлевна преисполнилась невольного стыда за продолжительную старость и решила окончательно: хватит! Решить-то она решила, но как-то очень скоропалительно, показалось ей уже через минуту. Эгоистично, она бы сказала, ни с кем не посоветовавшись.

«Да и кто о таком советуется?» – тянула время Зинаида Яковлевна, пристрастно выбирая, кого же взять в наперсницы: то ли первую сноху, то ли вторую, то ли Людку-соседку. Она женщина опытная, если что – совет хороший дать может.

Зинаида Яковлевна решила следовать порядку и перво-наперво написать предсмертную записку потомкам. В записке, по ее разумению, должна была содержаться инструкция на предмет того, что и где лежит. Главное – «где»! А то начнут везде рыться, все вверх дном перевернут, а может, под шумок и возьмут без спроса: тут разве из гроба-то углядишь за всеми? А если и углядишь, как скажешь-то? Вот и будешь молча смотреть на то, как твое добро разворовывают.

Пока Зинаида Яковлевна определялась «где», выяснилось: отсутствует «что». Растревоженная, она открыла сундук и перевернула каждый сверток, пока на самом дне не нашла два увесистых тюка с красным сатином и неразрезанными вафельными полотенцами. Обнаружив «пропажу», Зинаида Яковлевна немного успокоилась: «Полдела сделано. Концы есть, гроб чем обить будет. Помирать не страшно».

Но, как стало ясно позднее, пока страшновато. Потому что класть в гроб было нечего, точнее некого. Живая и относительно – для восьмидесяти шести лет – здоровая Зинаида Яковлевна задумалась и решила, как и положено всем высоконравственным людям, начать с себя. Вот здесь-то и была собака зарыта. Во-первых, несмотря на Марунину смерть, пожить Зинаиде Яковлевне очевидно хотелось – весна-то не за горами. Она ведь не дура – зимой дуба дать! Охота, что ли, в ледяной могиле лежать мерзнуть. Во-вторых, Зинаида Яковлевна верила в закон подлости и в то, что именно он управляет ее жизнью. Во всяком случае, на него можно было рассчитывать. Согласно закону подлости, чем меньше человек готов к смерти, тем вероятнее она наступит. Соответственно, тщательная подготовка к уходу в мир иной могла хоть немного отсрочить момент перехода туда, где со всей строгостью спросят: «Ну что, Зинаида Яковлевна, сама расскажешь или как?» И не то чтобы она о грехах своих часто думала, но временами бывало. А потому хотелось к своему последнему интервью подготовиться и в грязь лицом не ударить. Значит, как ни крути, а ответ держать придется, поэтому перед судом хотелось Зинаиде Яковлевне предстать во всеоружии.

Для этого не хватало самой малости – приличного платья, например, удобной обуви. Определив дела первостепенной важности, Зинаида Яковлевна на всякий случай еще немного покопалась в своей сокровищнице, но на свет божий вытащила то, что лежало сверху, – заветный отрез черного панбархата.

Ткань в лучах солнечного света соблазнительно переливалась и навевала хозяйке воспоминания о мечтах давно минувших дней. Медлить было опасно, того и гляди в условиях тотального дефицита на приличные ткани драгоценное сокровище из-под носа уведут. Не успеешь оглянуться – и все! Напугавшись грядущих перспектив, Зинаида Яковлевна собралась с духом и позвонила первой снохе:

– Здравствуй, Катя.

– Здравствуйте, Зинаида Яковлевна, – признала та ее сразу.

– Не отвлекаю там?

– Нет. Не отвлекаете, – дала Катерина зеленый свет разговору.

– Вот что, Катя. – Зинаида Яковлевна многозначительно хмыкнула, а потом опомнилась и поинтересовалась: – Как ты там? Здорова?

– Ну не то чтобы здорова, – настороженно ответила Катерина. – Но вроде бог миловал – скриплю.

– Да ладно, Катя, о чем ты?! Тебе ли на жизнь жаловаться?

– Да я и не жалуюсь, – печально произнесла сноха и вздохнула: – Сколько этой жизни осталось?

– Сколько ни осталось, все твое…

– Вы-то сами как?

– Да как я, Катя?! Ноги не ходят, в ушах шумит, то здесь колет, то там.

– Ну, в вашем возрасте, Зинаида Яковлевна, это нормально.

– В моем-то нормально. В моем возрасте, Катя, что ни возьми, все нормально.

– …

– Слышишь меня-то?

– Слышу, Зинаида Яковлевна. Вы что звоните? Помочь, наверное, надо?

– Помочь, Катя, – важно произнесла свекровь и попросила сноху заглянуть к ней. – Сможешь?

– Когда? – приуныла Катерина при мысли об очередном партийном задании.

– А когда сможешь?

– Случилось у вас что, Зинаида Яковлевна? – для приличия поинтересовалась сноха.

– Пока не случилось, – таинственно произнесла свекровь и тут же добавила: – Но может… Всякое, Катя, случиться может. Время сейчас такое – ко всему готовым надо быть. В общем, приходи – узнаешь.

– Срочное что-то? – оттягивала визит Катерина.

– Может, и срочное, – подытожила Зинаида Яковлевна и, не попрощавшись, повесила трубку.

В том, что сноха появится с минуты на минуту, она нисколько не сомневалась. Катерину Зинаида Яковлевна любила и неоднократно говаривала непутевому Мишке, что сноха у нее одна – Катя, а эти новые – срамота одна, перед людьми совестно. «На улице встречу – не поздороваюсь!» – грозила она расправой сыну, но со второй снохой тоже ладила: уж больно та хорошо грузди солила!

Звонок Зинаиды Яковлевны встревожил Катерину не на шутку: была она женщиной мнительной и впечатлительной. Оставшись без мужа в красивые сорок пять, замуж так и не вышла – не за кого было: одна пьянь в округе. Да и кто бы взял?! Взрослая дочь. Вроде и не ребенок, а одеть, обуть, замуж выдать надо! Чего уж!

Став разведенкой, Катерина поставила на себе крест раз и навсегда и увлеклась оккультизмом. Теперь любое начинание она предваряла обращением к картам Таро, которые ее, кстати, никогда не обманывали. За ними она потянулась и после звонка свекрови. Предчувствие ее не обмануло – с картонки смеялась Смерть, облаченная в черные доспехи.

– Господи! – заметалась Катерина и вылетела из дома пулей по хорошо знакомому маршруту.

Вскарабкавшись на третий этаж, она вжала кнопку звонка в окрашенный коричневой краской косяк и, не отрывая пальца, начала ногой стучать в дверь.

Зинаида Яковлевна открыла не сразу: пока услышала, пока поднялась, пока до двери дошаркала! Это молодые-то все бегом торопятся, а ей-то все, Бог отмерил: отбегала свое бабушка.

– Зинаида Яковлевна! – завопила Катерина, как будто дверь ей открыла не бывшая свекровь, а привидение в байковом халате оптимистичной расцветки. – Я уж думала, что случилось!

– Чего это с тобой, Катя?! – удивилась Зинаида Яковлевна. – Ты вроде как чумная. Поди, опять свои картонки раскладывала? – догадалась она на раз-два.

Катерина молчала.

– И не говори мне, – махнуло рукой привидение. – Скоро, наверное, умру?

– Да с чего вы взяли, Зинаида Яковлевна?! – залепетала Катя, чем выдала себя с головой.

– Проходи-проходи, – торопила ее свекровь. – Кто о таких делах в дверях-то разговаривает.

Увидев сгорбленную спину Зинаиды Яковлевны, Катерина вконец расстроилась и в ожидании неминуемого конца пообещала себе ни в чем свекрови не отказывать. Просьба обозначилась ровно через минуту. Зинаида Яковлевна выложила перед снохой отрез панбархата и многозначительно изрекла:

– Вот.

– Что это? – напугалась Катерина, и глаза ее наполнились слезами.

– Возьми, – торжественно приказала Зинаида Яковлевна, недоумевая, что же все-таки так взволновало сноху.

– Мне? – не поверила Катерина.

– Тебе, – подтвердила свекровь.

Вспомнив об обещании, сноха затрясла головой и со слезами в голосе поблагодарила Зинаиду Яковлевну:

– Спасибо вам, мама.

– За что? – удивилась свекровь. – Тебе работа.

– Какая работа? – опешила Катерина.

– Такая, Катя. Девятый ведь десяток мне, помнишь? Хочешь не хочешь, а помирать пора. Время, Катя, такое. Сшей, Катя, платье мне на смерть. Уж больно ты хорошо шьешь! Не в ателье же отдавать. Там только испоганят, а отрез-то он ведь, помнишь, еще Ваней из Самарканда привезен. Как знал Ваня. Не зря, значит, долежалась материя. До самой моей до смерти.

– Да вы вроде живы-здоровы, Зинаида Яковлевна.

– Это я сейчас, Катя, жива-здорова. А завтра придешь – и нет Зинаиды Яковлевны. И ведь хоронить не в чем. Что делать будете? По квартирам пойдете меня, старуху, позорить? Нет уж, Катя, ты сшей. Пусть будет. Чтоб на вас люди пальцем не показывали. Мол, старуху в казенном хороните.

Обещание уважить последнюю просьбу намертво связало Катерине руки – отказываться было нельзя. Попросила сантиметр, обмерила Зинаиду Яковлевну, про себя отметив, как усохла она за последний год: и ростом ниже, и в плечах уже, а уж ноги-то! Смотреть страшно – отекшие, негнущиеся. Какие-то отдельные ноги, словно не от Зинаиды Яковлевны.

– Какой фасон делать будем? – всхлипнула Катя и приготовилась рисовать.

– Ну какой для старухи фасон? – развела руками свекровь. – Два шва, больше не надо.

– Ну что вы говорите, Зинаида Яковлевна! Вы ж платье просили, а не саван. А раз платье, то и говорите.

– Не знаю я, Катя. Как хочешь. Но вот только вырез если…

– Вот так? – поинтересовалась сноха и ткнула Зинаиде Яковлевне в грудь, указав нижнюю точку выката.

– Да что ты! – рассмеялась свекровь. – Чай, не на бал. Повыше подними.

Подняла – снова не понравилось. Пока судились-рядились, полдня прошло незаметно. Проводив сноху, довольная Зинаида Яковлевна уселась перед телевизором и просидела перед ним до вечера, крутя в руках пульт. Что показывали – она не поняла, но, лежа в кровати, почувствовала, что устала. Свернувшись калачиком, Зинаида Яковлевна уснула.

Утром ее разбудил звонок телефона. Быстро встать не было никакой возможности: Зинаида Яковлевна с хрустом вытянула руки, потом ноги, потрясла своими отекшими конечностями, а потом медленно начала подниматься. Телефон зазвонил снова. И снова она не взяла трубку, потому что долго сидела на краю кровати, пытаясь усмирить изматывающее головокружение и шум в ушах. Немного придя в себя, Зинаида Яковлевна опустила ноги, нащупала тапочки и попыталась встать. Не тут-то было. Злосчастная кровать обладала какой-то непреодолимой силой притяжения: Зинаида Яковлевна не удержалась на ногах и снова рухнула обратно. Встать на ноги удалось с третьей попытки, но сразу отойти от кровати она не рискнула и еще какое-то время стояла в измятой ночной рубашке. Зинаиде Яковлевне стало грустно от собственной немощи, навалилась тоска и прижала когтистыми лапами к стене, подталкивая жертву вперед, к заветному краю.

Зинаида Яковлевна вспомнила события вчерашнего дня, и тоска стала еще сильнее. Так и есть: нельзя было отдавать отрез, лежал себе и лежал, как игла Кощеева: «утка – в сундуке, яйцо – в утке, в яйце – игла». И вот, пожалуйста, тронули – и понеслось! И вынесли-то всего кусок ткани, а чувство, как будто тебя из собственного дома вытащили вперед ногами. Не надо было никакое платье шить. Не готова – и не готова. Чай, схоронили бы, на улице б не оставили, а то какая-то разница есть, в чем в гробу валяться!

И все-таки разница была. Не хотела Зинаида Яковлевна перед людьми лицом в грязь ударить, не хотела быть хуже Маруни-красавицы, царство ей небесное, не хотела Ваню позорить. И опять же, дважды Ларуся тот отрез просила – не отдала. А не отдала – значит, не отдала. Себе оставила. А куда ей уже ходить? Замуж не пойдешь, в гости не поедешь. Одна дорога осталась.

В пути может случиться всякое. Верила же Зинаида Яковлевна в закон подлости. Вот и доверилась. Срабатывать начал при каждом удобном и неудобном случае. Вот, например, сегодня: звонит Катя и радостно сообщает:

– Раскроила, мама.

«Ну-у-у, – думает Зинаида Яковлевна, – раз мамой называет, значит, плохи мои дела. Между прочим, могла и не торопиться: смертное все-таки готовит не покойнику, живому человеку. И попросили-то ее всего на копейку, а она рада стараться – наработала на рубль».

– Мама? – насторожилась Катерина, не услышав встречной радости в голосе свекрови. – Вы что там? Живы?

– Жива, – нехотя отвечает Зинаида Яковлевна и снова погружается в молчание.

– Мерить будем? – теребит ее на расстоянии сноха.

– А чего мерить-то? Давай без примерки.

– Без примерки, – голос Катерины снова становится достаточно официальным, – может не подойти. Смотреть надо.

– А чего там смотреть-то? – сопротивляется свекровь, ей уже не терпится повесить трубку. – Давай как есть.

– Отшиваю, значит?

– Ну, – только и говорит Зинаида Яковлевна и аккуратно кладет трубку на рычаг. Делает она это с выражением лица человека, который только и мечтает о том, чтобы его не заметили, – тихо-тихо, медленно-медленно. На самом деле Зинаида Яковлевна расстроилась не на шутку. Пока ткань в отрезе лежала, в ней не было никакой угрозы ее существованию. Зато теперь не скажи! Возникало чувство, что еще пару дней – и ее открыто попросят здесь не задерживаться. Благо и платье почти готово.

«Дура она все-таки, Катя. Ну что за человек, ей-богу! А я еще Мишку ругала, мол, какое такое веселье в семье. А вот теперь видно: скажут жизнь за Родину отдать, она и отдаст. Это подумать только! Взять платье шить на смерть – и на другой день раскроить! Это как же так можно-то, господи?» – недоумевала Зинаида Яковлевна, напрочь запамятовав, что именно она сама собственной персоной вчера сдернула Катерину с места, напугала до полусмерти, нагрузила отрезом и отправила шить это злосчастное платье.

В воображении Зинаиды Яковлевны пазлы вчерашнего дня складывались в иную картинку, противоположную реальной. «Ворвалась, выхватила отрез из рук, можно сказать, сантиметром чуть не удушила, пока мерки снимала, и вымелась из дома верхом на швейной машинке».

Позвонить было некому – Маруня померла, а Ларочке на ее мать жаловаться?! Да упаси бог, только этого нам и не хватало. Вечер снова коротала с телевизором, единственным своим задушевным другом, преданным и всегда в глаза смотрящим.

К утру платье было готово: сноха постаралась на совесть и, подобно Василисе Прекрасной, раскинула бархатное великолепие перед Зинаидой Яковлевной.

– Нравится? – воспарила к потолку мастерица.

Свекровь посмотрела на нее как на полную дуру и лицемерно кивнула:

– Нравится.

– Померим?

– Зачем? – напугалась Зинаида Яковлевна.

– Ну, чтоб ясно было, все ли так, как надо.

– А я тебе и так скажу, что не так, как надо.

– Что? – охнула Катя и растерянно посмотрела в колючие глазки надменной царицы.

– То, Катя, – строго проговорила Зинаида Яковлевна, – ровно на бал платье сшила, выкат-то какой!

– Како-о-ой? – простонала сноха.

– Глубокий, Катя, выкат. Не по годам. Люди осудят. Старуха, а в таком платье в гроб улеглась.

– Так под горлышко же, Зинаида Яковлевна, как вы сказали.

– Ну, милая, ты с больной-то головы на здоровую не вали. Не вали! Под какое такое «горлышко»? Что же у меня горлышко-то – из расщелины растет?

– Какой расщелины? – не поняла Катерина.

– Из такой! Промеж грудями.

– Ну что вы, Зинаида Яковлевна, – начала оправдываться сноха. – От яремной ямки – три пальца, не больше.

– А я, Катя, тебе говорю, что больше! И мерить нечего, – отвела от себя беду свекровь и уселась на диван, чтобы насладиться произведенным эффектом.

– И что же делать? – растерялась Катерина, не замечающая того, как посветлел взгляд свекрови.

– Что делать? Что делать?! Переделывать.

– Да что тут переделаешь? Обрезки на подкрайную пускала, ничего почти не осталось.

– Так странно, – пошла ва-банк Зинаида Яковлевна, – я думала там метра три, не меньше. Думала, мне хватит и вам сгодится.

– Да там всего метра два было, не больше.

– Ну, два так два, – уступила Зинаида Яковлевна. – Чего ты расстроилась? Ну… Подумаешь, вырез великоват. Ну с кем не бывает, Катюша? Придумаем чего-нибудь!

– Чего тут придумаешь-то, Зинаида Яковлевна, – вконец опечалилась Катерина и скомкала былое великолепие в черноземную кучу.

– Подумать надо, – очень серьезно отчеканила свекровь и прикрыла уже довольно веселые глаза сморщенными веками.

– Пойду я тогда, Зинаида Яковлевна? – осторожно тронула ее за плечо Катерина и начала собираться. – Платье пусть у вас лежит…

– Вот еще! – вздрогнула свекровь. – Зачем это? Забирай давай его. Не доделала же. А я думать буду.

Покорная Катя встряхнула отяжелевший от неудач панбархат, соединила плечики, разгладила сгибы и аккуратно упаковала в целлофановый пакет с надписью «Всероссийская перепись населения: на старт!», туда же бросила портновские ножницы, неизвестно зачем принесенные с собой, и подушку с булавками.

– Может, чаю? – ненавязчиво предложила Зинаида Яковлевна. Причем так ненавязчиво, что Катерина легко догадалась: «Не вздумай чаю просить. Не до тебя, неумеха». Поэтому вежливо отклонила предложение свекрови и отправилась восвояси раскладывать не предсказавшие сегодняшнюю неудачу карты Таро. Кстати, перед тем как выйти из дома, вспомнила сноха Зинаиды Яковлевны, карты дали ей знать. Просто она не распознала, а точнее – распознала неправильно. Замыкал сегодняшний гадальный каскад перевернутый Жрец. А перевернутый Жрец, припомнила Катерина, это не символ доверия друг к другу, это другое! Это символ вышедшей из-под контроля ситуации, какой-то случайности. Так и вышло: чертово платье не подошло! А ведь она так старалась, думала, доверяет ей Зинаида Яковлевна, значит, никак нельзя не оправдать ее доверия. А свекровь вот что придумала: выкат ей, видишь ли, большой. Не тот ей выкат. И главное – «думай, Катя». А что тут придумаешь? Что тут придумаешь, спрашивается! Шарфик если только завязать, цветной какой-нибудь, неброский…

Правильность найденного решения подтвердилась сразу же, как только Катерина добралась до дома и раскинула Таро на полированном столе. Так и есть – первой выпала Восьмая карта Старшей Арканы – Справедливость. Женщина полезла в справочник по Таро и прочитала вслух: «Отражает идею справедливости… ясности суждения… объективности, разумного решения». Значение карты снохе Зинаиды Яковлевны понравилось, она еще немного поразглядывала изображенную на ней Фемиду, а потом быстро захлопнула шпаргалку, так и не добравшись до перевернутого значения. У Фемиды в руках красовались привычные атрибуты – весы и меч. На глазах – повязка. «Ну чем не шарфик?»

Пока Катерина собиралась с мыслями, чтобы сообщить свекрови о возможном выходе из сложившейся ситуации, Зинаида Яковлевна наслаждалась предоставленной отсрочкой и жарила котлеты. Есть их было некому, желудок давно не принимал мяса и просил что-нибудь легкое: творожка, кефира. К молочной продукции Зинаида Яковлевна испытывала стойкое отвращение, поэтому с каждой пенсии просила соседку купить ей что-нибудь посущественнее. По привычке готовила, а потом ломала голову над тем, куда это пристроить. Сегодняшние котлеты, похоже, ждала та же участь.

– Приедешь? – позвонила она внучке.

– Не сегодня, – отказалась Ларуся, сославшись на занятость.

– А я котлет нажарила, целую макитру. А есть некому, – пожаловалась Зинаида Яковлевна. – Думала, может, хоть ты…

– Ну бабушка, – разволновалась Ларочка. – Ну какие котлеты, всю неделю как колбаса мотаюсь: работа – дом, дом – работа. Хочется отдохнуть. А ты – котлеты. Завтра приеду, – скрепя сердце пообещала внучка и для проформы поинтересовалась: – Ты сама-то как?

– Да как я, господи. Старуха старухой: ноги не держат. Вот, думаю, дай хоть тебя вкусненьким побалую.

Представив это вкусненькое, Ларочка с трудом подавила ощущение подкатившей к горлу тошноты и быстро защебетала:

– Завтра, бабуля. Завтра…

– Ну, завтра так завтра… – протянула разочарованная Зинаида Яковлевна и повесила трубку. До завтра целая жизнь. То ли будет, то ли нет. Разве они понимают, молодые-то? Им все кажется, вечно жить будут. Ей вот тоже так казалось, а сейчас каждое утро думаешь: «Хоть бы уж не сегодня. Завтра лучше. А то и послезавтра. Одним словом – как получится».

Не дождавшись от Ларуси понимания, Зинаида Яковлевна пообещала себе быть осмотрительнее и отрезала сыру, но есть не стала и выкинула синицам за окно. Пусть жрут: зима как-никак.

Зимы после семидесяти пяти тянутся медленнее. Пока молодая была, так жизнь отмеряла: «Новый год – Новый год, Восьмое марта – Восьмое марта». А сейчас: «Едем, едем – не доедем». Ничего ведь не происходит: проснулся, поднялся и сиди как сыч, смотри телевизор. А ведь когда-то мечтала: на пенсию выйду, целыми днями ничего делать не буду, только есть и спать, есть и спать. Спрашивается, чего еще надо? Ешь, спи! А еда в горло не лезет, и сон все не приходит. Лежишь, ворочаешься, думку думаешь. А в голове-то и мыслей не осталось, только и считаешь: этот помер, тот помер. Когда ж моя очередь?

В размышлениях о приближающейся очереди ее и застал телефонный звонок. «Не буду брать, – решила Зинаида Яковлевна, пытаясь не реагировать на подпрыгивающий от треска телефон. – Катька звонит».

«Не берет, – думала Катерина и упорно не вешала трубку. – Может, случилось что?»

Ничего не случилось, не хотела Зинаида Яковлевна общаться с внешним миром, скоропалительно отозвавшимся на просьбу о помощи. Не хотела, потому что боялась услышать: «Ну все, мама. Пора и честь знать, платье готово, дверь открыта, поминки заказаны».

Когда телефон начал издавать восьмую по счету нескончаемую трель. Зинаида Яковлевна не выдержала и подняла трубку.

– А? – произнесла она сонным голосом.

– Зинаида Яковлевна! – прокричала в трубку сноха. – Спите вы? Разбудила?

– Вздремнула, – с легкостью наврала коварная свекровь и для пущего эффекта смачно зевнула в трубку.

– Придумала я…

– Уже? – как бы удивилась Зинаида Яковлевна.

– Ну да. Уже. Пока шла от вас, думала, что делать.

– И придумала? – съязвила свекровь.

– Придумала, – не чувствуя подвоха, ответила Катерина.

– И что придумала?

– Шарфик можно завязать. Небольшой. Неброский.

– И где это его мне, интересно, повяжут? В морге? – рассердилась Зинаида Яковлевна на бестолковую сноху.

– Зачем в морге? – радостно прокричала та. – Дома.

– И кто это мне его на шею вязать будет?

– Я или Ларочка.

– Ну… это, конечно, другое дело – с удавкой в гробу лежать. Молодец. Хорошо придумала! – с сарказмом похвалила Катерину Зинаида Яковлевна и грозно притаилась у трубки.

– А что же делать? – растерялась сноха.

– Откуда я знаю что! Но в шарфе нельзя, не принято. Никого еще с шарфом не хоронили, и меня не надо.

– А тогда что? Может, воротничок? У меня есть, еще мамин, настоящее ришелье. Сейчас такое уже не делают.

– У меня этого ришелье целая коробка! – остудила пыл снохи Зинаида Яковлевна. – А то я бы без тебя не догадалась! Нельзя ришелье!

– Почему? – наивно уточнила Катя.

– Потому! Нельзя, и все тут. На тот свет, между прочим, собираюсь, а не в школу.

– Можно подумать, ришелье только в школу надеть можно.

– Не знаю, кто куда, а мы в школе его на воротники пускали. Этого-то ришелье у всех хренова туча была. Копейка в базарный день!

– Не знаю, – засомневалась Катерина. – Сейчас это очень модно. Рушники скупают, скатерти. Я сама на барахолке видела.

– Скажи еще – скатерти! – возмутилась Зинаида Яковлевна. – Я ведь тебе не стол, чтоб меня скатертями покрывать. Может, еще и гроб лакированный закажете?

– Ну, зачем вы так, Зинаида Яковлевна, – вдруг решила обидеться Катя. – Я же как лучше хотела, чтоб у вас все чин по чину было. Сами же сказали: случись что, а надеть нечего.

– А чего ты обижаешься? – «включила дуру» Зинаида Яковлевна. – Разве на таких стариков, как я, обижаются? О вас, между прочим, беспокоюсь, чтоб ноги не сбивали, когда умру.

– Что-то я не пойму вас, мама, – вкрадчиво заговорила сноха. – Платье вам не нравится – выкат большой, шарфик вы надевать не будете, воротничок – школьницы носят. Может, вам еще жабо на платье настрочить? – Катерина впала в совершенно справедливую ярость.

Почувствовав, что задела сноху за живое, Зинаида Яковлевна тут же поменяла интонацию и смиренно спросила:

– Разве только жабо. Хоронят сейчас в жабо или нет?

– Что наденут, в том и хоронят, – резко ответила Катерина и собралась было уже повесить трубку, как свекровь ласково защебетала:

– Ну так давай жабо. Нормально ведь – жабо. Не как у всех. Придут люди прощаться, а я нарядная лежу. В жабо – писаная красавица. Можешь жабо-то? Их ведь, наверное, уже не выпускают. Галантерею-то всю раздербанили: Ларуся говорит, купить нечего.

– Купить и правда нечего. Но заказать можно… – помягчела сноха.

– Вот и закажи мне, Катюша, жабо. Закажи старухе по старой памяти. Мы ведь с тобой душа в душу жили: ни разу не поругались. А за Мишку-то на меня зла не держи. Я и на коленях перед ним стояла, и кричала, и плакала. Дурной ведь, сама знаешь. И мы ж тебя с Ваней-то не бросили, помогать старались.

– Я помню, – печально прошелестела сноха.

– А раз помнишь, тогда и помоги. Найди бабке жабо. Никаких, Кать, денег не пожалею.

– Не надо мне никаких денег, Зинаида Яковлевна, – пресекла ее пламенную речь сноха и со скрипом пообещала: – Придумаю чего-нибудь, позвоню. До свиданья.

– До свидания! – выкрикнула в трубку напуганная Зинаида Яковлевна и почувствовала, как в ушах застучали маленькие молоточки: быстро-быстро! А потом большие. Так: бум-бум, бум-бум. Давление, видно, догадалась она и поспешила принять горизонтальное положение, забыв выпить обязательную по такому случаю таблетку.

– Лара, – взывала к дочери Катерина, – чудит Зинаида Яковлевна, спасу нет. То ей платье подавай, то не подавай, то вырез под горлышко, то не надо. Сама не знает, чего хочет: загоняла меня совсем. И ведь что интересно: звонит, чуть не плачет – «сшей, Катя, платье», а придешь – не подступишься.

– Какое платье? – не поняла сразу Ларуся, давно привыкшая к тому, что кто-то в чем-то, кроме нее самой, нуждается. Вот она – это понятно. А чтоб бабка восьмидесятишестилетняя – так это перебор.

– Ну как какое платье?! – начала раздражаться мать, за три дня уверившаяся, что если и существуют дела государственной важности, то исключительно в области кройки и шитья. Не поставив сразу дочь в известность, Катерина натолкнулась на полное непонимание и умудрилась обидеться на Ларочку за то, в чем та была ну нисколечко не виновата. – Лара! Ты как маленькая! Зинаида Яковлевна попросила меня сшить ей платье на смерть. А то боится, не дай бог, удар хватит, а у нее ничего не собрано. Ни платья, ни туфель…

– Так сшей тогда, раз просила.

– Я сшила!

– И что? – недоумевает Ларуся.

– И то! Сначала вырез не тот, потом ришелье ей, видите ли, не подходит, а теперь еще и жабо потребовала!

– Жабо?! – не поверила своим ушам Ларочка, привыкшая воспринимать бабку простой и недалекой. Правда, в тяготении ко всему яркому, броскому, нарядному ей было не отказать, но на такие изыски, как жабо, Зинаида Яковлевна, по твердому Ларусиному разумению, была абсолютно не способна. Самое большее – бусы повесить.

– А где ты его возьмешь-то?

– Вот и не знаю. Всю голову сломала. В старой энциклопедии домашнего хозяйства нашла выкройку, но там написано – гофре нужно. Гофре сейчас можно купить?

– Не знаю… – задумчиво тянет Ларочка. – Может, кружево? Кружево можно.

– В любом случае Зинаиде Яковлевне звонить надо. А то купишь кружево, скажет: не то. Опять же, цвет узнать: белый или черный. А то заартачится и заставит переделывать.

– А платье какого цвета? – активно включается в обсуждение Ларуся.

– Черное…

– А материал? Шерсть?

– Нет. Панбархат.

– Панба-а-архат? – вырывается у Лары. – Тот самый, который дед Ваня из Самарканда привез? Который она мне на выпускной не дала?! Ничего себе! Ма-а-ам, ну ты мне объясни, зачем этой старой вешалке платье из панбархата? Кто ее в этом панбархате увидит? Она из дома уже три года не выходит!

– Все увидят, – спокойно поясняет Катерина.

– Кто «все»? Ты да я да мы с тобой?

– Ну почему это «ты да я да мы с тобой»? – недоумевает Катерина. – Соседи увидят, родственники, из тех, что остались, может, с работы придут…

– Зачем, мама? Ей что, Звезду Героя Советского Союза на днях вручать будут? С какой это стати к ней все притащатся?

– Ты не понимаешь, Ларочка, – догадывается мать и начинает терпеливо объяснять в трубку: – Твоя бабушка позвонила мне и попросила сшить платье. Я пришла, она дала мне ткань – тот самый панбархат, который ты давно хотела. Я платье раскроила, прострочила, оказалось – не то…

– Ты мне уже говорила! – взвизгнула Ларуся, пытающаяся прийти в себя после бабкиного предательства. И ведь главное что: окна у нее на той неделе мыла, специально не взяла, расстраивать ее не хотела, думала, рано или поздно ее панбархат и так мой будет. А тут платье бабке понадобилось…

– Вот я и объясняю, – Катерина словно не слышит дочернего взвизгивания и спокойно продолжает рассказ: – Платье ей надо на смерть. Говорит, Маруня лежала красавица, и она так же хочет.

– На какую на смерть?

– Ну господи ты боже мой, Лара! Почему ты такая бестолковая?! Я же тебе сто раз сказала: Зинаида Яковлевна попросила меня сшить платье на смерть, а то случись что, а у нее ничего не приготовлено.

– А зачем из панбархата-то? – взмолилась Ларочка. – У нее что, другого материала не было?! Обязательно этот?

– Ну, знаешь! – возмутилась мать. – Последняя воля человека – пусть что хочет, то и делает. Удивляешь ты меня прямо! Сколько можно на старуху обижаться?! Хочет платье из панбархата – пусть будет из панбархата. Ее право. А ты, Лара, как-то помягче все-таки будь. Мне ведь тоже не двадцать, попросишь так тебя о чем-нибудь и услышишь: это тебе зачем? А то тебе зачем? И так жить страшно, еще и ты тут…

– Чем это я тебя так напугала? – разозлилась Ларуся.

– Не хочу я в таком тоне с родной дочерью разговаривать, – оборвала ее мать и повесила трубку. Обиженных стало больше.

Ночью Зинаида Яковлевна ругала себя и сноху за спешку («Могла бы и еще подождать!»), за то, что нарушила естественный ход событий, а думала, что схитрила…

Этой же ночью Катерина вспоминала о своей, ныне покойной, матери и честно признавалась себе в том, что для Зинаиды Яковлевны все ритуальные хлопоты осуществлять приятнее и не так страшно. А еще она думала о том, что с уходом свекрови из жизни окончательно обнажится передовой рубеж, на который выйдет она, Катя, и будет своей большой и унылой грудью закрывать от опасности своих дочерей. Но на передовой рубеж ей не хотелось, поэтому она с благодарностью перебирала в памяти разные эпизоды, связанные с неугомонной Зинаидой Яковлевной, и просила у Бога отсрочки для своей на первый взгляд бестолковой свекрови. О том, что бестолковость ее носила мнимый характер, Катерина догадалась недавно, когда схоронила собственную мать и поняла простую истину: для чего-то они живут, эти старики. Для детей, пусть и взрослых, например, живут, прикрывая их с того самого передового рубежа. А не будет их, и все – ты первый. Значит, в любой момент – за ними.

И этой же ночью на другом конце города плакала злыми слезами Ларуся, распростившись с заветной мечтой о бархатном жакете. Но это только так казалось, что из-за мечты. На самом деле плакала она из-за невыносимости жизни, невыносимости ее железного неумолимого хода, грохот которого доносился уже и около ее двери. Сначала бабушка, потом мать… Ларочка не хотела признавать этой ужасной преемственности, точнее – не могла противостоять ей. Она обещала себе быть спокойной и ко всему относиться философски, не дергаться по пустякам, не решать неразрешимое, не преодолевать непреодолимое. Но, как бы она ни убеждала себя в собственной стрессоустойчивости, при мысли о зловредной бабке и злосчастном куске панбархата ее накрывала такая волна рыданий, услышав которые люди обычно говорят: «Кто-то умер».

С утра Зинаида Яковлевна не почувствовала своего тела. «Парализовало, наверное? – пронеслось в голове и тут же исчезло. – Нет, не парализовало, говорю же. Пусть про себя, но слышно». Она попробовала поднять руки – рук не было. Пошевелить ногами – тоже безрезультатно. Наверное, умерла, предположила Зинаида Яковлевна и почувствовала себя как-то странно: то ли грустно, то ли радостно. Ангелы над ней не пели, бесы не прыгали, играло радио, транслировали какой-то хорошо известный романс. «Надо же… и у них радио. Не только у нас». Радио щелкнуло, замолчало, а через минуту возобновило свою работу словами: «Болят ноги? Скрипят суставы? Скажите «нет» болезням. Скажите «нет» вместе с нами, поклонниками здорового образа жизни. Газета ЗОЖ и журнал «Сто лучших товаров России» представляют…»

Упоминание о России всколыхнуло душу Зинаиды Яковлевны, и она проснулась – к своему огромному удовольствию. День обещал быть радостным. В полночь началась Пасха. В честь праздника она съела два яйца и с чувством выполненного долга заснула. Теперь стало ясно: многовато употребила, оттого такие сны и снятся – руки-ноги отказывают.

Сегодня Зинаида Яковлевна ждала в гости Ларочку, Катю. Может, кто из соседей зайдет, кто вспомнит, конечно. Ну, Мишка с этой своей Татьяной. Рыжая, глазастая, хохочет, бесстыдница, и к нему все время прижимается. Но сегодня – пусть. Сегодня Пасха, все можно.

Первой заявилась Катя и, похристосовавшись с бывшей свекровью, вытащила увесистый пакет с роковым платьем.

– Готово уже? – чуть ли не простонала Зинаида Яковлевна и заглянула вовнутрь: блестящим веером поверх платья лежало кружевное гипюровое жабо черного цвета. – Сшила? – охнула она и подняла глаза на сноху.

– Сшила, – весело и уверенно произнесла Катерина. – К празднику торопилась. Думаю, дай вас порадую – все сделаю, и пусть лежит.

– Ну, пусть лежит, – согласилась Зинаида Яковлевна и вручила пакет снохе обратно.

Та в ее жесте не увидела ничего особенного, посчитав это за невнятную просьбу старой женщины убрать платье на место. Не сумев определить куда, Катерина вынула платье из пакета и повесила на стул блестящим жабо вверх.

– Любуешься? – не преминула съязвить Зинаида Яковлевна, но тут же осеклась, вспомнив о празднике.

– А чего ж не любоваться? – простодушно ответила Катерина. – Красиво ж получилось!

– Красиво, – признала Зинаида Яковлевна и брезгливо потрогала одним пальцем глянец гипюрового кружева.

О красоте жабо сразу заговорила и приехавшая Ларуся, молниеносно прикинувшая, не сгодятся ли материнские выкройка и умение и в ее гардеробе.

– Отлично получилось, – повторяла она раз за разом, думая, что делает этим бабушке приятно.

– Ну что ты заладила? – не выдержала Зинаида Яковлевна. – Отлично! Прекрасно! Ты не на красоту смотри, а на то, как надевать ее на меня будешь. Обряжать-то сами будете, никаких мне мужиков чтоб не было! А то пригласят по телефону, мужичье приедет, им все равно – мужчина, женщина, водой опрыскают, одежонку натянут – принимайте, родственники. Чтоб меня так ни-ни! Даже не думайте!

– Бабушка! – воспротивилась Ларуся. – Сколько можно! Праздник же: Христос воскрес, а ты опять свою шарманку завела. Хватит уже умирать!

– Посмотрю я на тебя, внученька, – обиделась Зинаида Яковлевна, – когда ты в мои-то года войдешь. Посмотрю, о какой красоте думать станешь. Посмотрю, как от зеркала шарахаться будешь и на тот свет заторопишься.

Ларуся поджала губы: в праздник ссориться не хотелось, поэтому она быстро согласилась на мировую:

– Ну ладно, бабуль, хочешь, и об этом поговорим. Сами все сделаем, не волнуйся. Можем даже примерить. Хочешь?

Зинаида Яковлевна отшатнулась от внучки и с опаской встала за спинку стула, на котором, довольная, восседала Катерина.

– Кать, слышишь, не узко ли? – забеспокоилась она. – Ты посмотри-ка. Ларуся-то развернула. А платье узкое. Я ж его как надену-то на себя?

– Так не ты же на себя его надевать будешь, а мы! – успокоила ее Ларочка.

– Так как же?! – не унималась Зинаида Яковлевна. – Ноги-руки гнуться перестанут, вы ж его на меня натянуть не сможете. Покойники же застывают, поэтому быстро все делают.

– Да ты не волнуйся, – обратилась к ней Ларуся. – Мы тоже все быстро сделаем. Если что – сзади платье разрежем.

– Чего? – не поверила своим ушам Зинаида Яковлевна. – Платье разрежем? Это что же, я в гробу в разрезанном платье лежать буду?! И не стыдно тебе, Лара?!

– А что такого-то? – цинично усмехнулась внучка. – Ты ж, извиняюсь, сама себя не увидишь, а мы никому не скажем! Правда, мама?!

Маме в этот момент было не до шуток: она быстро почувствовала надвигающуюся бурю в лице Зинаиды Яковлевны, а потому на всякий случай втянула голову в плечи и с блаженным выражением лица пропела:

– Да не волнуйтесь вы, Зинаида Яковлевна. Ничего мы резать не будем. Все сделаем как положено.

– Ага! Знаю я вас, – топнула ногой свекровь. – Как положено. Сделаете не как положено, а как вам удобно будет. Молнию надо вшить! До подола! – взвизгнула Зинаида Яковлевна и, вырвав платье из рук внучки, швырнула его на колени снохе. – На!

Катерина покорно собрала платье в бесформенную кучу и привстала со стула:

– Сразу предупреждаю: молний такой длины нет. Бесполезно!

– Знаю я тебя: жабо вот тоже не было, а взялось. И молния возьмется.

Катя залилась краской при мысли о том, что самое первое желание, которое она сильнее других ощутила в день Великого Праздника Пасхи, – это было желание залепить этим треклятым платьем свекрови по физиономии и уйти наконец-то к себе, в тишину и покой. Это желание было греховным, вместо него положено было троекратно целоваться и обмениваться яйцами. Повесив платье на спинку стула в который уже по счету раз, Катерина достала разукрашенные яйца и протянула одно дочери, другое – свекрови.

– Совсем забыла! – извинилась она и отошла к окну.

Сели пить чай с принесенными казенными куличами: все равно было вкусно. За столом сидели четверо: Зинаида Яковлевна, Катерина, Ларочка и черное платье из панбархата. За последние несколько дней оно превратилось в полноценного участника жизни нескольких женщин, а потому имело право находиться рядом с ними, в том числе и за праздничным столом.

– Красивое какое! – вдруг миролюбиво отметила Зинаида Яковлевна.

– Отличное! – поддержала ее внучка.

– Платье как платье, – подвела итог Катерина. – Надеть не стыдно ни в гости, ни в мир иной.

На том и порешили, довольные друг другом и платьем заодно. Но затишье длилось ровно пять минут, ровно пять, не больше, до рокового визита соседки, к которой Зинаида Яковлевна относилась с невероятным пиететом, назначив ее на роль главной наперсницы. Людка была связующим звеном между ней и внешним миром. Как Зинаида Яковлевна любила говоривать: «Люда, дай ей Бог здоровья, хорошо обеспечивает мои сношения с миром». Что правда, то правда: Люде эта роль нравилась, играла она ее с удовольствием, которое приумножалось в зависимости от щедрот, расточаемых Зинаидой Яковлевной. Сначала она вручила Людмиле ключ от своей квартиры, на всякий случай, и произошло это к всеобщему неодобрению. Потом – паспорт, чтоб та за нее пенсию получала. Теперь – собиралась вручить три крашеных яйца и привезенный Ларочкой кулич.

– Присаживайся, Люда! – пригласила ее к столу бывшая сноха Зинаиды Яковлевны.

– Да уж точно стоять не буду! – по-хозяйски ответила соседка и уселась на платье.

– Эй! Аккуратнее! – метнулась к ней Ларочка, пытаясь вытянуть из-под тяжелого зада Людмилы драгоценное платье.

– А это чего? – поинтересовалась соседка и потрогала материю на ощупь. – Мягкое какое! Чисто шелк.

– Не шелк, а панбархат, – поправила ее внучка Зинаиды Яковлевны и потянула платье к себе.

– Это чье ж?

«Не твое дело!» – хотелось сказать Катерине и Ларе, но они тактично промолчали.

– Мое, – тихо проскрипела Зинаида Яковлевна.

– Ваше? – Людкины глаза сверкнули завистью.

– Мое, – еще раз подтвердила Зинаида Яковлевна.

– Ну, модница! – лицемерно расплылась в улыбке Людмила. – Восемьдесят шесть лет, а она себе вон какие наряды справляет. Царские прям наряды-то!

– Смертное это, – лениво сообщила Зинаида Яковлевна, и лицо ее потемнело.

– Смертное?! – подняла брови соседка. – Да разве ж можно? Да кто ж это в черном-то хоронит? Нельзя черное платье. Нельзя! Точно вам говорю. Женщине особенно нельзя.

– А мужчине? – не удержалась и съязвила Ларуся.

– Мужчине – можно, – не чувствуя подвоха, начала объяснять соседка. – Мужчине, можно сказать, все равно, в чем лежать. Главное – кальсоны пододеть. А вот женщина должна быть в светлом. Она ж как невеста. Молодых-то девчонок в подвенечных платьях кладут… Вроде невесты они на том свете будут.

– Да я уж вроде и не молодая совсем? – разулыбалась Зинаида Яковлевна.

– Все равно нельзя! – отрезала соседка и обвела всех строгим взглядом.

– А куда ж я его дену? – притворно жалобно спросила Зинаида Яковлевна.

– А вон ей отдайте! – кивнула в сторону Катерины соседка. – Пусть носит.

– У меня есть что носить, – воспротивилась бывшая сноха, боясь любых параллелей с покойниками. И хотя Зинаида Яковлевна была жива и невредима, видеть себя в ее платье, сшитом на случай непредвиденной смерти, Кате никак не хотелось.

– Ну так ей тогда. – Наступила Ларусина очередь.

– Мне? – подскочила внучка Зинаиды Яковлевны. – Я что, подписывалась за покойниками донашивать?

– За какими-то это такими покойниками? – ехидно поинтересовалась Людка-соседка. – Ты чего это, Лара, бабушку раньше смерти хоронишь? Не совестно?!

– Никого я не хороню! – огрызнулась Ларочка и задала вполне резонный вопрос: – И куда вообще я его надену?

– На работу! – хором подсказали Зинаида Яковлевна с соседкой.

– Еще не хватало! – хором ответили мать с дочерью.

– Я не в крематории, между прочим, работаю, – отшутилась Ларуся и предложила закрыть тему.

Так и сделали: платье осталось висеть, целое и невредимое, потом его перевесили в шкаф, а потом – в Людин шкаф. Вдруг понадобится? «Все-таки хорошая ткань – Ваня еще из Самарканда привозил», – гордо поясняла истинную ценность подарка Зинаида Яковлевна.

Расставшись с платьем, она почувствовала невероятное облегчение. Но буквально через несколько дней – странную пустоту. Зинаиде Яковлевне стало скучно, и она призвала к себе на аудиенцию Людку-соседку.

– Знаешь, Люда, – призналась неожиданно Зинаида Яковлевна. – Мне ведь, мил-человек, восемьдесят шесть лет. В любой момент тяпнуть может. А у меня – ничего. Одни концы да красный сатин на обивку. Ни платья, ни покрывала.

– Так собрать надо, – предвосхитила несформулированную просьбу Зинаиды Яковлевны соседка.

– Надо, – согласилась та.

– Так в похоронной лавке все купить можно: и покрывало, и платки, и платье, и тапки. Приходишь одним днем – и никаких проблем.

– Не хочу я чужого! – доверила Людке-соседке свою страшную тайну Зинаида Яковлевна.

– И не надо. Сами купите.

– Ка-а-ак?! Уж три года…

– Давайте я куплю. Чай, у нас на рынке чего хочешь купить можно.

– Купи мне, Людочка, – заволновалась Зинаида Яковлевна. – Платье мне купи. С пуговицами, чтоб спереди были, а то, представляешь, сколько лет на них лежать! Следы будут.

Доводы Зинаиды Яковлевны Людку-соседку нисколько не смутили: она приняла их окончательно и бесповоротно.

– Ну так понятно, что спереди. А цвет какой?

Зинаида Яковлевна от удовольствия зажмурилась и выпалила:

– Зеленый.

– Зеленый? – ничуть не удивилась Людмила цвету смертного одеяния. – Можно и зеленый. Главное – не черный.

– Купи, Людочка! – взмолилась старуха и вынула три тысячи рублей. – Хватит?

Людка с сомнением посмотрела на три зеленые купюры:

– Не знаю даже. Добавлю, если что. Размер-то какой брать? Сорок восьмой вроде?

– Да не знаю я даже. Возьми какой-нибудь, – лепетала счастливая Зинаида Яковлевна, держа соседку за руку.

– Ну, если что, поменяем! – нашлась Людка и засунула три тысячи в карман фартука. – Только, теть Зин, не сегодня. Сегодня – не моя смена. Сегодня – среда. Давай в пятницу сговоримся.

– Да ты не торопись, Люд. Спешить некуда.

– Ну, это как Бог даст, – сообщила напоследок соседка и покинула гостеприимный дом Зинаиды Яковлевны с чувством своей незаменимости…

В том, что в пятницу перед ней будет лежать новое платье, Зинаида Яковлевна нисколько не сомневалась. Она была даже рада этому – потому что чужой, можно сказать, человек. Попросили – сделал. А когда свои, то не очень как-то приятно. Вроде им все равно когда, лишь бы скорее. Сегодня попросила – завтра принесли. И что делать тогда? Ложиться?

Ложиться перед Людкой-соседкой Зинаида Яковлевна не собиралась, поэтому новому платью, принесенному «с базару», обрадовалась и даже любовно погладила материал, из которого оно было сшито.

– Никак трикотаж? – призвала она к ответу соседку.

– Вроде как.

– А состав? – задала странный вопрос Зинаида Яковлевна.

– Все берут, – не менее странно ответила Людмила.

Обе друг друга поняли.

– Вот знаешь, я чего опасаюсь, – поделилась Зинаида Яковлевна. – Материал ведь трикотаж?

– Трикотаж.

– А вдруг катышками свернется? Неужто я в катышках гнить буду?

– Так не увидит же никто, – здраво отметила соседка. – В гробу же не видно. А с открытой крышкой лежать, так оно еще новое будет. Без катышков.

– Вот правильно ты говоришь, Люда, – похвалила ее Зинаида Яковлевна. – Хорошая ты женщина, понимающая. Спасибо тебе.

– Да за что, теть Зин?! Чай, мы с тобой не чужие: столько лет через стенку живем, уж ближе чем родственники.

– Это ты правильно, Люда, сказала, – снова одобрила соседскую сентенцию Зинаида Яковлевна и наконец позволила Людмиле уйти. Больше она ей была не нужна. Дело сделано.

От ощущения выполненного долга у Зинаиды Яковлевны стало на душе тревожно: она снова вспомнила про закон подлости и поразилась тому, что воз и ныне там. Как не было собрано, так и не стало.

«Тапочки… И тапочки нужны зеленые… Под платье», – напомнила она сама себе и определила сроки выполнения задуманного: к маю, не раньше. Девятого или десятого, а там, глядишь, и лето наступит.

Выбор тапочек обещал стать интересным занятием, привлечь к которому она собиралась и Ларочку, и Катю, и уж Людку-соседку точно. И уже точно знала, с кого начнет. Уж точно не с соседки. Потому что та любые тапочки из-под земли достанет, а там уж и придумывать нечего: хоть сама в похоронное бюро иди и помирай у них там, в казенном доме.

«Позвоню-ка я Кате», – решила Зинаида Яковлевна, но прежде посмотрела на календарь. Рановато пока. И Пасха в этом году ранняя, в апреле. «Так чего ж и мне торопиться?! Позвоню-ка я Кате в мае. После десятого. А пока поживу. Можно еще…»

Content

Татьяна Булатова
Закон подлости