Ирина Муравьева

Лас-Вегас, ночь, бесплатный аспирин

У человека, выгребающего жетоны из автомата, было лицо козы. Коза затрясла бородой и с грохотом ссыпала нечистые деньги в пластмассовое ведро. Потом бросила жетон в щель и застыла, пока играла музыка и крутился барабан с изображением арбуза. Через секунду над арбузом зажглось требование «опустите монету». Коза вскинула к потолку с нарисованными на нем облаками выпуклые красные глаза и начала один за другим бросать жетоны в щель. Музыка играла, барабан крутился. Через две минуты жетоны кончились. Коза ударила по автомату мохнатым кулаком и, застонав, бросилась к кассе, на ходу вытаскивая бумажник из клетчатых штанов.

Казалось, что играет вся Америка. Полуголые индейские девицы с отблеском генетического вырождения на плоских лбах разносили коктейли и предлагали их своим бледнолицым братьям, равнодушно мстя им за то, что сделал Колумб.

…он поднялся наверх, на тринадцатый этаж. Потолок с нарисованными облаками остался внизу. Он шел по средневековой башне, устланной бесшумным гостиничным ковром. Вровень с его плечом выросло маленькое зарешеченное окошко. Ему вспомнилось выражение, которым особенно бравировали на недавней конференции: «виртуальная реальность». Реальность, которой не существует.

Небо внизу, окошко вровень с плечом. Он открыл дверь в свою комнату. На стул было брошено полотенце, еще мокрое. Он прижал его к лицу. Полотенце пахло лимоном. Ему захотелось громко застонать, как бедняге с лицом козы, оставшемуся внизу под нарисованными облаками. При этом он вспомнил, что ровно год назад она повела себя так же, как теперь, и то, что он испытывал сегодня, было точным повторением пережитого.

Прошлой осенью его пригласили в Геттинген читать курс по русскому XIX веку. Она появилась неожиданно, так как ничего не обещала, а, напротив, звучала все безнадежней, говорила о муже, вызывая у него боль особенно сильную, потому что он не видел ее лица в тот момент, когда она говорила, и потому мог представить себе все, что угодно.

24 декабря она позвонила уже из Франкфурта, сказала, что прилетела.

На следующее утро пошел торопливый сухой снег, в городе засияло Рождество, заиграла музыка, и в этом белом огне они провели пять дней, не разлучаясь ни на минуту.

Когда на шестой день она бросила его и улетела в Нью-Йорк, он слег и пролежал в постели почти неделю, не отвечая даже на телефон, так как думал, что после столь решительного поступка она все равно не будет звонить. Оказывается, она звонила.

Он лежал, завернувшись с головой в темно-розовую немецкую перину. С неба по-прежнему валил снег, дети катались на коньках прямо под его окнами. Изо рта у них шел серебряный пар. Как ни странно, но думал он тогда исключительно о жизни и смерти, словно это были самые простые обиходные вещи. Смерть казалась ему понятнее, и если он не повесился и не отравился после ее отъезда, то только потому, что испытывал отвращение к технике самоубийства.

Теперь, вспоминая эту неделю, он чувствовал животный ужас и больше всего боялся, чтобы она не повторилась.

Надо что-то сделать. Хотя бы уйти из комнаты.

Она, должно быть, уже долетела. Должно быть, взяла такси и сейчас подъезжает к дому. Прошло пять минут. Должно быть, она расплатилась с шофером и вошла в дом. Дальше думать нельзя. Она вошла в дом. Хорошо бы он выгнал ее. Нет, не выгонит. У американцев это не принято. Хорошо бы меня переехала машина. Нет, не переедет. Здесь редко переезжают.

На светящемся стенде появились два лица, улыбающиеся над раскрытой тигриной пастью. Желающие увидеть белых тигров приглашались на представление в казино «Мираж».

Он пошел. Белокурые садисты, отвратительно влюбленные друг в друга, мучили огромную белую кошку. У кошки дрожали лапы. Она перепрыгивала из одного горящего колеса в другое, и было достаточно секунды, чтобы превратить ее в груду горячей золы на глазах у всех. Через полчаса садисты раскланялись и убежали.

Вот уж не думал, что меня так подкосит. Лихо. Как говорил один поляк на уроке русского языка: «И что же с нами будет?» Ударение – на «е». Можно попробовать жить, как будто ничего не произошло. Ездить по университетам, писать книги. Осесть в Европе и вытащить туда сына. Вряд ли он согласится. Вытащить туда свою бывшую жену. Он почувствовал тошноту, словно лизнул муху. Нет, не годится. Жена замечательно выглядит. Помолодела лет на десять. Что-то сделала с лицом. Наверное, умывается мочой. Или пьет ее. Говорят, помогает.

Должно быть, ты легла. В Нью-Йорке на три часа больше. Значит, если здесь девять, там – двенадцать.

Вернулся в гостиницу. Человек с лицом козы медленно шел навстречу. Глаза его были полны густой крови.

На телефоне мигал красный огонек. Он опустился на кровать, прижал к лицу уже высохшее полотенце. Запах лимона почти не чувствовался. Снял трубку. Набрал цифры.

– Пожалуйста, ждите, – велели ему. – Вам оставлено сообщение.

– Жду, – пробормотал он в полотенце. – Говори.

– Я застряла между Хьюстоном и Нью-Йорком, – сказал ее голос. – Нью-Йорк не принимает. Почему тебя нет? Я еще позвоню.

Так он и думал. Мечется. А перед отлетом смотрела на него, как на палача.

Надо что-то делать. Что? Голову вдруг залило болью. Боль началась в левом виске, потом – не отпуская виска – поползла к затылку, сжала его и растеклась по шее до самых лопаток.

Ну вот. Теперь мигрень дня на два, не меньше. Выйти на улицу, купить таблетку. Где ее купить? В этом городе нет ни одного магазина.

«Незабываемый вечер! – прыгали огненные слова на стене гостиницы. – Знаменитый Давид Копельбаум! Два часа колдовства!»

Тот самый Копельбаум, который заставляет исчезать предметы. Может, он перепутает меня со статуей Свободы, и я исчезну. Тогда и голова пройдет.

Морщась от боли, он пробрался к своему месту. Мускулистый красавец в ослепительно белой рубашке появился на сцене и раскинул руки, словно желал заключить всех собравшихся в свои объятья.

Публика ответила восторженным ревом. Зрительного зала, в сущности, не было: люди сидели за столиками, ничем не отличавшимися от ресторанных, но расположенными по наклонной плоскости, как в греческом театре. Он оказался рядом со стариком и старухой. У старика был горбатый прозрачный профиль. У старухи – розовое, как печеное яблоко, лицо с кукольными ресницами. Он с удивлением заметил, что они держатся за руки. На безымянных пальцах блестели обручальные кольца.

Мускулистого красавца разрезали пополам: ноги его в черных джинсах отъехали в левый угол сцены, а торс в ослепительно белой рубашке – в правый. Красавец грустно улыбнулся. Ноги похлопали одна о другую. Зрители притихли. Откуда-то сверху выплыла на сияющей ладье полуголая негритянка, подкатила бездомные ноги разрезанного колдуна к мускулистому торсу, приставила, тряхнула водопадом черных кудрей. Грянула музыка, под которую Копельбаум вскочил со своего топчана, подпрыгнул и послал собравшимся несколько воздушных поцелуев. Начались карточные фокусы. Сидящая рядом розовощекая старуха вдруг положила голову на руки и захрипела. Старик испуганно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не видит ли кто. Но погруженный во тьму зал, затаив дыхание, смотрел на ярко освещенного Копельбаума, который развернул в воздухе ленту разноцветных карт, и она летала вокруг него, то сворачиваясь, то вновь развиваясь.

– Что ты, – зашептал старик и тихонько потряс свою спутницу за плечо. – Уже скоро.

– Не могу, – пробормотала старуха. – Голова. Дышать нечем.

Ага, и у нее голова! Слова их были еле слышными. Старик растерялся. По-прежнему оглядываясь на белевшие во тьме лица, он начал объяснять ей что-то. Старуха вжала лоб в ладони и не шевелилась.

– Это последний раз, – вдруг довольно громко сказал старик и тут же снизил голос до шепота: – Больше не будем. Я обещаю.

– Нет, – прохрипела старуха. – Не могу.

На сцене пошел густой снег, и Копельбаум набросил на свою белую рубашку золотой плащ. Где-то высоко заиграла флейта, на потолке зажглись звезды.

– Когда я был маленьким, – задушевно сказал колдун, – я мечтал увидеть снег. Но каждую зиму мои родители уезжали во Флориду. Когда мы возвращались в Нью-Джерси, зимы уже не было. Однажды мы не уехали. Я заснул прямо на подоконнике, на который забрался, боясь пропустить ту минуту, когда пойдет снег. Мама разбудила меня…

Вдруг он вскинул в воздух руки.

– Мама! – воскликнул он, и флейта зазвучала громче. – Вон там, слева, сейчас сидит моя мама!

Копельбаум указывал на столик, за которым сидели они втроем: старики с обручальными кольцами и он со своей полыхающей мигренью.

Зрители зааплодировали. Горбоносый старик вскочил и оскалился, раскланиваясь.

– Это мой папа! – прогремел Копельбаум. – Я очень рад, что сегодня здесь совершенно случайно оказались мои родители! Сейчас вы увидите и мою маму! Мама!

Старик потянул старуху за рукав. Столик их был ярко освещен. Все остальные погружены во тьму.

– Я прошу извинить нас, – забормотал старик. – Она не вполне здорова. У нее очень болит голова.

Старуха не шевелилась. Зрители начали волноваться. Тогда Копельбаум одним прыжком перескочил в проход и тут же оказался рядом.

– Мама! – пропел он и развернул к себе ее лицо. – Что с тобой?

Старуха, очевидно, была без сознания. Ее маленькие щеки стали ярко-белыми, кукольные ресницы размазались. Хриплое дыхание тяжело вырывалось из стиснутых губ со следами клубничной помады.

– Врача! – закричал фокусник. – Немедленно вызовите врача!

Судя по всему, он уже понял, как нужно себя вести. Грошовая статистка, третью неделю играющая мать, могла прямо на представлении отдать Богу душу. Копельбаум легко, словно пушинку, взял ее на руки. Тело старухи повисло в проходе над столиками, из-под длинной черной юбки вывалились крошечные ноги в блестящих ботинках.

– Сейчас приедет врач, – голосом томным и чистым, как мед, сказал колдун. – И поможет тебе. Я здесь, слышишь, мама?

Публика вертела шеями, теснясь поближе, чтобы ничего не пропустить. На сцене по-прежнему шел снег. Невидимый ангел играл на флейте. Старик с аккуратно уложенными волосами испуганно дотрагивался до своей подруги, щупал ее пульс, гладил по голове и быстро шептал что-то Копельбауму, который орлиным взглядом смотрел на дверь, ожидая помощи. Прошло несколько минут.

Боль в левом виске стала такой сильной, что он закрыл глаза и почти провалился куда-то. В наступившей темноте поплыли испуганные возгласы лилового, оранжевого и желтого цвета. На самом дне мозга вдруг выскочила мысль, что проклятая голова сейчас не выдержит и отвалится. Тогда ему придется сделать что-нибудь на манер Копельбаума. Встать, взять голову под мышку, раскланяться и уйти. Виртуальная реальность.

Появились двое с носилками. Старуху положили на носилки, набросили на нее белую простыню, быстро записали что-то и понесли. Старик побежал следом. Копельбаум широким движением левой руки усадил взволнованную публику.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Я чувствую, что все будет хорошо. Я улечу сейчас, и мы расстанемся с вами. А потом я стану таким же, как все, как вы все, – он улыбнулся, – и поеду к маме, чтобы быть с ней рядом.

Флейты уже не было слышно. Свет потоками набегал на задумчивого колдуна в золотом плаще. Этот золотой плащ своим блеском почему-то усиливал мигрень. Копельбаум приподнялся на носках и вдруг мягко взмыл под самый потолок. Все ахнули. Он описал круг и, взмахнув рукавами, исчез из поля зрения.

Зрители расходились в недоуменном восхищении.

Он брел по улице, сжимая опостылевшую голову обеими руками.

Старуха, скорее всего, умерла. Он чувствовал, что ее уже нет. Старик сошел с ума от горя. Копельбаум взял их на роль родителей, потому что они напоминали героев рождественской сказки. Белые кудри и кукольные лица подходили к его золотому плащу, снегу и звукам флейты. Этот парень хорошо чувствует законы театра. У волшебника должны быть реальные родители со сказочным обликом. Теперь они умерли, придется искать других. Вдруг он остановился. А что, если других таких больше нет? Других нет и не будет, а эти только что умерли?

Холодный пот выступил у него на лбу. Раз ты уехала и бросила меня, то смогу ли я заменить тебя другой женщиной, а нашу с тобой жизнь – другой жизнью?

Проходящие начали со всех сторон толкать и задевать его, так как улица была узенькой, а толпа, хлынувшая с Копельбаума, не желала терять даром ни секунды своего праздничного времени.

Итак, ты уехала, а я остался, и мне нужно жить без тебя. Смогу ли я? Нет, не смогу. Я начну ездить по Европе, читать лекции и писать книги, но меня больше не будет. Этот «кто-то» буду уже не я.

Его затошнило. Казалось, что трещавшая от боли голова держится на нем косо, как плохо насаженная звезда на рождественской елке. Он свернул в маленькую боковую улицу. Перед глазами выросла бензоколонка с развернутым плакатом: «Заправка по самым низким ценам и… бесплатный аспирин!»

Толстый усатый человек, похожий на Сталина, сидел в прозрачной будке. При его приближении он заулыбался.

– Мне нужен аспирин, у меня нет машины. Моя машина в Бостоне.

– Вам плохо? – вежливо и гнусаво спросил усатый, сверкнув камнем на указательном пальце. – Вам, кажется, плохо?

– Нет, – стуча зубами, ответил он. – Все хорошо. Мне нужно лекарство от головной боли.

Он выпил три таблетки прямо там, на бензоколонке, запил их кока-колой. Четвертую, оставшуюся в упаковке, сунул в карман. Заправщик мягко икнул и извинился.

– Вы уверены, что можете добраться до дому?

– Уверен. Спасибо.

Вернулся в гостиницу.

Телефон молчал. Красный огонек не светился.

Он бросился на кровать не раздеваясь. Комната с зарешеченным окошком накренилась, как лодка, и, зачерпнув густой дрожащей черноты, поплыла вверх. Он ухватился обеими руками за матрац и тоже поплыл вверх, все сильнее чувствуя подступающую к горлу тошноту.

Е-ще выше! Е-ще! Ну давай! В ушах звенело. Потом наступила тишина. В закрытую дверь спокойно вошел Копельбаум в белой рубашке и черных джинсах. Сел на стул.

– Да, – сказал он. – Умерла. Как мы и думали.

Лицо колдуна было сосредоточенным, густые брови хмурились.

Он не удивился ни его приходу, ни даже тому, что Копельбаум говорил по-русски.

– Старуха умерла? – догадался он. – Отчего она умерла?

– Старик ее отпустил, – сказал колдун. – Не мог удержать. Сил не хватило.

– А что со стариком? Где он?

– Там же, где она, – спокойно ответил Копельбаум. – Там же, где она.

– Умер? – поразился он.

– Нет, – покачал головой Копельбаум. – Его просто нет больше.

– Так он жив?

– Я не вижу никакого противоречия между тем, что человек не умер, но перестал быть. В одной реальности он есть, – тут колдун прищурился и сделал вид, что припоминает. – А в другой реальности его нет. Вот только которая из них виртуальная? Это по твоей части.

– Ты смеешься надо мной! – сказал он Копельбауму. – Но ты же знаешь, что она…

– Бросила тебя? – радостно и неприятно подхватил колдун. – И что ты намерен делать?

– Не знаю, – пробормотал он. – Я без нее не могу.

– Ах, это слова! – отмахнулся Копельбаум. – Все могут без всех и любой без каждого. Даже родители способны пережить своих детей, хотя уж это-то что за жизнь? А ведь ничего. По грибы ходят. – Он с каким-то особенным смаком произнес «по грибы ходят».

– У тебя есть этому объяснение? – спросил он колдуна.

– Есть, – небрежно ответил тот. – Все очень просто: живут уже не те люди, которые были до потери. Всем только кажется, что это они. А на самом деле они перестали быть, вот и все.

– Значит, если она ушла из моей жизни, меня больше нет? – спросил он.

– Тебя больше нет, – жестко сказал Копельбаум. – Не хочу обманывать. Но вопрос вот в чем: насколько тебе важно, чтобы ты был именно ты? Ведь и иначе тоже можно… Ну, не она, так… В конце концов… И потом: вы уже достаточно потрепали друг другу нервы…

– Оставь, – попросил он. – Что ты понимаешь?

– Только без патетики, – сморщился Копельбаум и поднялся со стула. – Без соплей. Баб на твой век хватит. А эта еще и истеричка к тому же.

– Я тебя убью, сволочь, – прошептал он.

– О! – захохотал колдун. – Вот ты и заговорил о смерти! Стало быть, голову в петлю? Бокал со снотворным? Десять пачек аспирина? Бесплатного к тому же? Я рад, что ты злишься, это оздоровляет… Меня убить невозможно, меня ведь нет. А себя ты убивать не собираешься, это болтовня. Ты хочешь удержаться на высоте, но тебя оттягивает вниз. Ты хочешь быть честным с собой, но в вашей истории быть до конца честным значит и впрямь умереть, поставить точку. Она бросила тебя, а ты – в ответ – лег и умер. Молчишь? Зря. С кем тебе еще поговорить, как не со мной?

– Подожди, – прервал он колдуна. – Что с нами будет?

– Только не ври, – жестко ответил Копельбаум. – Каждый из нас прекрасно знает, что с ним будет. Судьба темна, но человек ясен. Выбирая женщину, ты отказываешься от себя. Выбирая себя, ты теряешь женщину. Но…

Внезапно колдун замолчал.

– Что – но? – закричал он, впившись в Копельбаума слепнущими от мигрени глазами. – Говори!

Но колдун продолжал молчать, и тело его вдруг размазалось по воздуху – хотя лицо все еще было отчетливым и близким.

– Так если я выбираю женщину, – хрипло прошептал он в это лицо. – Если я выбираю женщину, то…

– Да, – выдавили из себя размазанные остатки Копельбаума. – Да. Но эта женщина тебя предаст. А ты предашь ее. И как бы там ни было, но умрете вы в разное время.

– Подожди! – закричал он в темноту и вытянул вперед руки, выпустив свой матрац, который висел под самым потолком, накренившись. – И ничего другого?

Копельбаум не успел ответить. Матрац с грохотом обрушился вниз, и тут же наступило облегчение: мигрень прошла. Он лежал на кровати в спокойном и удобном положении, до подбородка укрытый простыней. Комнату заливало утренним светом. Правый бок его чувствовал ровное тепло другого человеческого тела, укрытого той же простыней.

Она спала рядом, положив, по своему обыкновению, сложенные ковшиком руки под щеку, и глубоко дышала. Он близко видел ее смуглое лицо, большой рот, шею, ключицы… Мозг его заработал с лихорадочной скоростью.

«Ничего этого не было, – вспомнил он. – Было представление фокусника, на котором у меня разболелась голова. За соседним столиком сидели старик со старухой. Потом мы получили пачку бесплатного аспирина на бензоколонке. Потом пришли домой и в лифте встретили зареванного мужика с лицом козы, потом…»

Он быстро увидел, что было потом, и его привычно обожгло. Но после этого она плакала и сказала, что все, конец, больше она не может. И он согласился с ней, потому что и в самом деле они измучились, а выхода не было. Кажется, он произнес, что лучше расстаться, отпустить друг друга. С этим они и заснули, отодвинувшись каждый на свой край широкой гостиничной кровати.

Сейчас – в ярком желтом свете утра – выражение ее лица было таким, словно она закрытыми глазами смотрит длинный тяжелый фильм. Он понял, что это значит. Она видела их жизнь в своем, отличном от его варианте и страдала так же, как только что страдал он, не подозревая, что вот-вот проснется.

Content

Ирина Муравьева
Лас-Вегас, ночь, бесплатный аспирин