Ирина Муравьева

Полина Прекрасная (сборник)

Полина Прекрасная

На прошлой неделе Полине стукнуло восемнадцать. Она была пышной, взволнованной, нежной. Мужчины: то отроки, то пожилые, с глазами навыкате, лысые, толстые, с глазами, прищуренными от вожделенья, с щеками румяными, бледными, впалыми, с высокими лбами и низкими лбами, с открытыми шеями и в пиджаках – короче, любые живые мужчины Полине почти не давали проходу. Они бросались к ней со своими глупыми разговорами и рты раскрывали, как будто хотели ее проглотить. Всю сразу: с зонтом и ботинками. И не оттого, что она была как-то особенно хороша, а оттого, что никого из этих мужчин Полина не собиралась на себе женить. Она никого не ловила. Странная эта, неженская черта так сильно отличала Полину от остальных представительниц прекрасного пола, что у мужчин раздувались ноздри. Раздувши же ноздри, они становились похожи на зверя, живущего в чаще, простого и честного. Ведь зверю не нужен букет или галстук, ему нужна просто любовь, о которой он детям своим – медвежатам и зайцам – расскажет в берлоге, когда низко, страшно гудит и рыдает метель за порогом, и если бы зверь этот – волк или заяц – не зверем бы был, а учителем пенья, то он бы сравнил голос зимней метели с каким-нибудь виолончельным концертом.

Принято думать, что мужчины хотят как можно скорее украсить свой безвольный безымянный палец обручальным кольцом. Неправда, вранье, клевета. Готовность жениться навязана мужчине женщиной, и если уж говорить откровенно, то на лице у всякой женщины такой есть почти незаметный крючочек или такая вот скромная серая петелька, которую даже в хороший бинокль не сразу увидишь. Петелька эта или, если хотите, крючочек располагается, как правило, в районе переносицы, но изредка прячется под подбородком, и человек, привлеченный к женщине глазами ее или тонкою талией, сперва замечает неброский дефект, но вскоре устает его замечать, а дальше известно, как это бывает: нарядного, словно артиста эстрады, в лаковых башмаках и белом пиджаке человека, терпко пахнущего потом от волнения, сажают в большой лимузин и катают по городу. А он обнимает невесту за талию. Потом пьют шампанское. Но говорят, что в самый последний момент, когда уже желтые кольца надеты и все поцелуи наляпаны жирно, – тогда, говорят, прозревает жених и страшной тоскою так весь проникается, что даже и самый дешевый фотограф тоску эту передает на портрете. Стоит жених в новом и желтом кольце, хохочет, как клоун, но взгляд! Ох, и взгляд! У Гамлета был веселей перед смертью.

Полина сражала своим бескорыстием. И облик ее, такой круглый и пышный, глаза ее ясные, нежные руки, которые даже зимой, сквозь одежду, и то прожигали насквозь, – все было беспечным, уютным и чистым. Красилась она только слегка, а одежду придумывала сама, украшая нехитрое какое-нибудь платьице то платочком, наброшенным на круглые плечики, то ниточкой бус, а то даже платочком и бусами и добавляла еще ко всему много разных колечек. Любила, когда все нарядно и пахнет каким-нибудь кремом. Клубничным, к примеру.

Кроме нарядной одежды, она любила всякую погоду и во всякую погоду чувствовала себя хорошо. Любила и лето, и осень, и зиму. Весну же любила особенно сильно и, когда начинали сжигать по дворам прошлогодние листья, а от земли поднимались первые, самые сильные запахи и взволнованно, жадно и нежно, на все голоса, пели птицы, что больше не будет ни смерти, ни слез, ни страданий, Полина сама расцветала, как роза. Подруги ее рисовали на лицах большие глаза, зачерняли носы (на кончиках, чтобы казались поменьше!), а волосы, жидкие, блеклых цветов, держали всю ночь в бигуди, так и спали, но очень страдали, и снились им часто какие-то реки, в которые эти подруги входили, и их уносило холодным теченьем. Полина была далека от печали. Заплетала на ночь кудрявую свою косу, перевязывала ее ленточкой, мазала руки кремом «Детский» или «Юбилейный» и только касалась затылком подушки, как сразу вплывала в чудесную заводь, как утка, а может быть, лебедь невинный, и там, в этой заводи, было тепло, а если мелькали какие-то лица, то все эти лица ее веселили.

Как раз весной, перед самыми выпускными экзаменами, Олег Мухтарович Назаров, преподаватель сольфеджио, человек грузный, с серебряными висками, хотя молодой, еще до сорока, отец трех кудрявых малышек, которых жена его, тоже красивая, но слишком всегда маслянисто накрашенная, приводила зачем-то к ним в школу, – как раз весной Олег Мухтарович сообщил Полине, что ей необходимо позаниматься с ним сольфеджио дополнительно. И время назначил: 3:40, в четверг.

Полине нравился Олег Мухтарович ровно настолько, насколько ей нравились все остальные. Одно за всю жизнь исключение было: Лариса, соседка развратная с дачи. Ларисе тогда уже было пятнадцать, когда шестиклассница, наша Полина, ее заперла прямо в дачной уборной. Есть очень старинный дачный обычай: уборные строить подальше от дома. И пусть там стоят, никому не мешают.

Лариса, развратница, и просидела в уборной четыре часа, и никто – представьте себе: ни один человек! – не слышал Ларисиных горьких рыданий. Поскольку простой, незатейливый дачник отнюдь не стремится в какую-то будку. Зачем? Когда рядом и лес, и поляны, и кущи, и рощи, короче, приюты для уединенья. Зачем ему будка? Однако под вечер обитатели дач услышали крики, сбежались, несчастную освободили, и тут появилась Полина с букетом:

– Она меня мучает. Я уже знаю, что делают мама и папа в кровати! Зачем же мне столько ненужных подробностей?

Ларису она не любила. Но прочие люди на свете ей нравились. И поэтому, заканчивая десятый класс, она нисколько не подозревала Олега Мухтаровича в каких-то там мыслях. Он был педагог и учитель. Малышки, дочурки его, украшали собою весь пахнущий хлоркой, большой вестибюль. Поодаль, на стуле, сидела жена, атласные, черные хмурила брови. И вся эта гадость, какую Лариса успела поведать на даче ей в детстве, за что и пришлось запереть бе-зобразницу, – вся гадость касалась семьи лишь Ларисы, хотя ее толстеньких маму и папу представить себе без одежды было почти невозможно, а главное, незачем.

Теперь Полина заканчивала школу и, хотя другие девушки в ее годы знали о любви все на свете, а многие даже собирались замуж сразу же после выпускного бала, она была так же невинна, как раньше.

Между тем Олег Мухтарович потихоньку сходил с ума. Он сходил с ума, потому что думал о ней постоянно. Он представлял себе ее светлые волосы с ярким золотым отливом, ее сияющие глаза, ямочки на щеках, длинный нос, который в старости должен был изуродовать ее, а сейчас делал это лицо особенно наивным и простодушным. Настолько удачна была длина носа, что если бы общая мать всех – природа – сглупила и укоротила его, то внешность Полины бы вмиг потеряла частицу своей исключительной прелести. О теле ее Олег Мухтарович старался не думать. Как только он представлял себе, какая белизна, мягкость, медовость пряталась под неуклюжим школьным платьем, ему хотелось выть от отчаяния. Он родом был, кстати, кавказец, и прадед его долго дрался с Шамилем. А может быть, наоборот, за Шамиля, но важно не это. Безумие важно, мужское безумье. В конце концов он пригласил ее, чтобы решить все проблемы с сольфеджио. Ибо с сольфеджио этим и были проблемы. Потом можно будет вернуться в семью, заняться, в конце концов, дочками: Майкой, Аглайкой и младшей – капризной, болезненной Софочкой.

Полина постучала в дверь и сразу же вошла, не дождавшись ответа. Она, как всегда, немного опоздала, торопилась, и потому румянец у нее на щеках был особенно розовым, а волосы на лбу влажными. Олег Мухтарович проглотил тугой ком и голосом, низким и нервным, сказал ей:

– Садитесь.

Полина тотчас же уселась на стуле, сияя глазами. И руки сложила. Они до отчаянья напоминали каких-то пушистых и белых птенцов.

– Могли бы прекрасною стать пианисткой. Могли бы. И этим украсить всю школу. Однако… Вы не пожелали. И вот результат…

Полина вздохнула от чистого сердца. Олег Мухтарович встал со своего кресла, близко подошел к ней и остановился.

– Не поздно еще, говорю вам: не поздно, – сказал он, и грубый отважный кавказец проснулся внутри его мощного тела. – У вас еще все впереди. Вот рояль. Садитесь к роялю.

В кабинете у Олега Мухтаровича стоял рояль.

– Спасибо. Конечно, – сказала Полина.

Теперь они оба стояли, и лица их были так недалеко друг от друга, что запах хорошего свежего кофе струился от скользких усов педагога в наивные детские ноздри Полины. Он вскрикнул гортанно, как если бы что-то застряло вдруг в горле, и сразу же сильно за талию обнял, словно игрушку. Полина отпрянула в страхе.

Даже если бы сам Шамиль или какой-то другой видный военачальник ворвался в эту минуту в кабинет Олега Мухтаровича Назарова и, наставив на него дуло пистолета, велел отпустить эту русую девушку, багровый и взмокший настолько, что майка, рубашка, трусы и носки нуждались в хорошей и долгой просушке, учитель вояке бы не подчинился. В пронзительной тьме золотилось пятно, которое было лицом ученицы, – он чувствовал, как оно только мешает ему своим этим сияньем, – а руки уже разрывали на ней черный фартук, и губы впивались в горячее тело. Оно было нежным и сладким настолько, настолько ничуть не похожим на прочие, что он все равно (не будь он отважным кавказцем, а просто хорошим, простым человеком!) не дал бы себя оторвать от этой пришедшей к нему в кабинет старшеклассницы.

– Мне больно, – стонала Полина. – Пустите!

– Женюсь! – бормотал он. – Женюсь завтра утром! Даю тебе слово!

Она задохнулась, и вдруг ее пальцы запутались в шерсти, так, словно учитель был не человеком, а мокрой овчиной. Когда же она оказалась на липком, нагретом полу, то все сразу исчезло. Была только боль и такой острой силы, что, кроме нее, ничего не осталось. Она укусила себя за запястье, боясь, что кричит, но она не кричала. Какое-то время прошло. Но какое? Из тела ее, как из глины, весь красный, трясущийся весь, поднимался Назаров. Лицо его было в разводах и ссадинах.

Полина осталась лежать. Он же, жалкий, упал прямо в кресло и замер в тревоге. Он видел себя в кандалах, за решеткой, сквозь прутья которой сквозили то Майка с Аглайкой и Софочкой, младшей, то Нюся, жена, то какие-то люди, которые вынесли свой приговор, и жить ему месяц осталось, не дольше.

– Вставайте, – сказал он, трясясь. – Что лежать-то?

Полина с трудом поднялась и прикрыла свою обнаженную грудь рваным фартуком. Назаров вдруг встал на колени.

– Полина! – он вскрикнул мучительно. – Ведь расстреляют! Клянусь вам Аллахом! Как только вы скажете им, что я сделал…

– Кому я скажу? – прошептала Полина.

– Кому? Я не знаю, кому! Прокурору.

– Да я никому не скажу. Ни за что, – сказала она.

Он понял, что это все так вот и будет: не скажет она никому, ни за что. И прежняя властность зажглась в его взоре.

– Не скажете? Вот хорошо! Я уж думал… Любовь, это… знаете… Землетрясенье… – забормотал Олег Мухтарович и вдруг суетливо подбежал к шкафу, вытащил оттуда большой женский шарф и ловко набросил на плечи Полины. – Сейчас никого в школе нет. Хотите такси? Я вызову мигом, и вас довезут…

– Не нужно, – сказала Полина и вышла.

В уборной на первом этаже стояла девушка из параллельного класса, Леля Мартынова, дочка одного из многочисленных наших космонавтов, которых, как птиц, выпускают в небо, и их там становится больше и больше.

Странный облик вошедшей Полины приковал ее внимание.

– Ты что? Как сама не своя? – спросила участливо Леля Мартынова.

– Я? Нет. Я в порядке, – сказала Полина.

– Какой же порядок? Ты вся в синяках, – заметила Леля.

Быстрая, как молния, догадка осветила ее заурядное лицо.

– Ты с парнем своим? Упросил? Ты дала? Они ведь такие: не дашь, так и все. Уж лучше давать, а то просто как звери…

– Какой еще парень? – вздохнула Полина.

– А как же синяк? И нога вон в крови!

– Послушай: оставь! Что тебе? Ну, зачем? – отмахнулась Полина.

И Леля ушла. Как только за нею захлопнулась дверь, Полина на полную мощность открыла тугой медный кран и припала к холодной струе, как собаки в жару, к воде припадая, лакают ее, пока не напьются до изнеможенья.

Эта драматическая история имела два результата: Полина оставила занятия музыкой, ноты сложила в стопочку, перевязала их веревкой и вынесла на помойку, а сам инструмент, очень чуткий и нежный, завесила тюлем, и стало похоже, как будто в квартире стоит колыбель. Второй результат был еще даже горше. Поступив на филологический факультет Московского государственного университета, Полина мечтала сама полюбить, мечтала и чтобы ее полюбили, и липли к ней с разных сторон, к первокурснице, поскольку вокруг было много студентов, и всем им хотелось того же, что ей, но не было чувства, а был только страх. Как только ее обнимали, пытаясь просунуть ладони куда-то пониже, она погружалась в столбняк. Разлетались кровавые брызги в глазах, и хотелось рыдать во весь голос. Вот именно так: рыдать во весь голос, до хрипа, до рвоты.

Чем знаменит Московский университет? А тем, что там много приличных людей. Посмотришь с холодным вниманьем вокруг: ну, каждый четвертый, а может, и третий. На филологическом факультете, где теперь училась наша Полина, приличных людей было много, не спорю. Но юношей мало. Внизу, на истфаке, вообще караул: три юноши, но никуда не годятся. Два слишком кудрявых, а третий – женат. Спасаясь от монастырского своего одиночества, студентки филфака, а также истфака искали любви на чужой стороне. Чужой стороною в ту пору служило высотное здание на Ленгорах. И в нем, как икринки, которые станут со временем рыбами, зрели, мужали студенты мехмата. На горе другим и себе не на радость они ощущали внутри гениальность. Опасная вещь: гениальность, ненужная. Возьмите – кого? Да хоть Маркса, хоть Пруста, Бетховена с Гоголем, Ленина с Кафкою, возьмите Ефремова и Солженицына, из женщин возьмите… Нет, женщин не нужно. Не нужно их брать, они только запутают. Так вот, говорю я: возьмите вы гениев и загляните в их бедные души. Ой, страшно. Ой, не подходи! Ну, вот так-то.

Обьятия и поцелуи в подьездах, а также на скользких, холодных скамейках случались теперь в жизни нашей Полины с отзывчивой помощью этих студентов. Но их гениальность была им дороже всего остального. Любовь – хороша, а наука – дороже. Едва только бедная наша Полина, уже обнажившаяся постепенно, смущенно вставала с кровати и, плача, шептала, что, кажется, нынче нельзя, ученые юноши вмиг одевались, очки нацепляли и живо бежали обратно, к тоскливым своим теоремам. Спасибо, что предупредила. Ура.

(Проклятый Назаров, сгубивший ей жизнь, позабыл тот вечер, весенний и душный, когда он вернулся домой, перепуганный, включил телевизор, а там малышей учили, как из ярко-желтой бумаги легко можно вырезать звезды с луною, и он умилился на дочек: забрались, лепеча и смеясь, на колени, и сразу их пушистые волосы защекотали ему подбородок, и запах детский, молочный и нежный, его успокоил.)

Во время летней сессии в университетскую столовую стали почти каждый день завозить особенное лакомство: желтого цвета пирожные, вылепленные в форме утят. Излишество, скажете? Нет, не излишество, а просто забота о русском народе: могли бы пончик какой-нибудь сделать, и съели бы граждане, не подавились, а тут ведь какие потратили деньги и сколько труда, сколько умной смекалки, пока изваяли вот этих утяток!

Утром в среду сидела одинокая Полина с пучком на затылке в столовой и ела сметану. Сметана была расфасована так: две трети стакана и по половине того же стакана. Сметана всегда была чуть кисловатой, а желтый утенок до ужаса сладким, и вместе они дополняли друг друга. Полина, любившая сладкое, тихо кусала от круглой его, золотистой головки и сразу ее заедала сметаной. При этом смотрела в учебник, поскольку шел май, было много зачетов.

И вдруг к ней подсел кто-то темный и чуждый. Она подняла глаза от учебника и увидела перед собой незнакомого африканского человека с такими яркими белками, как будто это были не человеческие глаза, а два только что очищенных заботливой хозяйкой, еще не остывших куриных яичка. Он ей улыбнулся, и зубы сверкнули.

– О, здравствуй! – сказал африканец. – И как вы живете?

– Нормально, – сказала Полина. – Экзамены.

– Я тоже нормально, – ответил он гордо. – И как ваше имя?

– Полина, – сказала Полина и вся покраснела.

– Мой бабушка имя зовут: Каролина. И это похоже на вас.

Полина представила ясно далекую бабушку и вся покраснела до слез почему-то.

– Ты хочешь гулять? – спросил он.

– Но я занята сейчас, я занимаюсь, – сказала Полина, – а вас как зовут?

– Я Луис, – сказал он, – и папа мой Луис. И значит: я Луис Луисовиш.

Он расхохотался и ей подмигнул. Он был с чувством юмора, это заметно.

– Вы учитесь здесь? В МГУ?

– Здесь учусь. Я раньше учился немного в Сорбонне, потом еще в Гарварде. Очень хотится знать весь ваш язык. Я его уже знаю.

– А где сейчас ваша семья?

– Мой мама и папа давно не женаты. И папа в Париже. Там дочка: Сюзан. А мама живет с моим бабушкой в Кении.

Несмотря на нечастые ошибки, русский язык его был беглым и даже акцент весьма славным.

– Пойдемте гулять, – вдруг решила Полина и быстро закрыла учебник.

Сопровождаемые тяжелыми взглядами буфетчицы, давно ставшей бледной от всех озлоблений, скопившихся в сердце ее еще с детства, с ногами, отекшими от озлоблений, с руками, неловкими тоже от них, они, за спиною оставив утят, вошли в пустой лифт и в нем поцеловались. И не было в этом ни тени порока, а просто готовность продолжить знакомство.

До четырех часов утра Полина и африканский студент Луис гуляли по бесчисленным тропинкам Ленинских гор, где Ленин – случись ему там прогуляться, да в мае, когда все цветет, да с девушкой, вроде чудесной Полины, – забыл бы и думать о красном терроре. Новый невиданный мир раскрылся перед глазами молодой, нигде еще не побывавшей москвички, когда Луис, настоящее имя которого оказалось, кстати, не Луис, а Лумузин, рассказал ей об ослепительных красотах Кении, омываемой водами Индийского океана с одной стороны и ярко-синим озером Виктория с другой. Полина дышала прерывисто, страстно, как дышит и та, кто готовится к смерти, и та, кто, напротив, рожает младенца, дышала, как лань на бегу, как невеста, узнавшая, что ее суженый жив, дышала всей грудью, всем горлом, и Луис от звука дыханья ее содрогался и, чувствуя, что он теряет рассудок, шептал и шептал ей, какие там, в Африке, стада антилоп, и какие фазаны, какая там лава, и рифы, и скалы, а встретишь вдруг в джунглях чужого, скажи: «Приятель! Я вижу, что ты из бакига».

– Что ты: из чего? – удивилась Полина.

Блещущий яркими белками в полутьме скромной московской зелени, где нет олеандров и тропических бабочек, студент Лумузин объяснил ей, что люди из этого племени славятся твердостью. Бакига не знают ни грусти, ни жалости. Вот если случится, что вырастет пузо, когда еще девушка замуж не вышла, ее моментально увозят на остров, и там пусть она помирает без пищи, а также бывает, что сбросят с утеса.

Тут вспыхнула гордость в лице Лумузина: ведь всякий считает народ свой великим. Полина, напротив, покрылась мурашками, представив беспечных студенток филфака, которых бы то увозили на остров, а то бы бросали с высокой скалы.

Примерно в два тридцать измученный Луис привлек к себе еле знакомую девушку и стал целовать ее в пухлые губы. Все гибкое тело его раскалилось, а руки, обвившие нашу Полину, дрожали от яростной страсти столь сильно, что, слившись в объятьях, студент со студенткой напомнили дерево перед грозою. Вот так и его, озаренное молнией, качает и гнет во все стороны, так же! Настолько разительно было отличие африканского человека Луиса от вежливых соотечественников Полины, стремящихся получить образование в стенах Московского государственного университета, что ни прежнего страха, ни отвращения к физической близости, которую заронил в ее сердце безответственный Олег Мухтарович, не наступило и, вся трепеща, как кенийская птица, влюбленно клюющая спину жирафа, искусанную насекомыми в кровь, – да, вся трепеща, как кенийская птица, Полина легла на помятую траву, и Луис, почти не заметный во мраке, накрыл ее телом.

Светало, когда он ее отпустил. Река была серой. Худой соловей, давясь своей сладкой, сияющей трелью, сглотнув червяка, улетел восвояси. Внутри их волос шелестели травинки, и божья коровка, неловко сползая по шее Полины, уже торопилась к заждавшимся детям. Все жило обычною жизнью. Полина, упавшая в траву часа два назад, была одинокой и грустной, а встала она с этой теплой травы столь счастливой, что чуть не смеялась от жадного счастья.

Луис обнял ее за плечи, они спустились с Ленинских гор, метро еще не работало, но какой-то частник, некрасиво опухший от семейных неурядиц, впустил их в машину и быстро довез до подъезда Полины. Она постояла немного, помедлила. Подъезд был уродливым, темно-зеленым, и дверь вся чернела дурными словами.

– Ты мне не звони, – попросила Полина. – Увидимся завтра в столовой.

Мама и папа, с которыми она жила с самого своего рождения, не спали и встретили дочку скандалом. Квартира была небольшой, аккуратной, мама работала бухгалтером в поликлинике, а папа концертмейстером в театре Красной армии. Они были самого среднего возраста, не слишком любили друг друга, поскольку у папы давно была женщина. Мама, хотя обо всем этом знала и злилась, но все-таки папу к ней не отпустила. Сейчас их сближал страх за дочку Полину, и оба, пропитанные валерьянкой, увидели, что дочь их жива и здорова, и тотчас же схватили ее за рукав.

– Как ты! Как могла! – Мама чуть не упала. – Ты кто? Проститутка! Ты знаешь, ты кто?

– Немедленно мне отвечай! – крикнул папа, имеющий дело с высоким искусством. – Немедленно! Я не шучу! Ты с кем шлялась? И где? Где ты шлялась? И с кем? С кем и где?

Полина решила, что скажет всю правду. Она была часто не в меру правдивой.

– Ну, я познакомилась с парнем. Он черный. Вернее: он родом из Кении. Вот. И мы с ним гуляли.

Мама прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Тебе, – не открывая глаз, прошептала она, обращаясь к папе, – тебе за грехи твои… Вот, получай…

– Я здесь ни при чем. – Папа скрипнул зубами. – В нормальной семье мать должна объяснить, что можно и что нельзя, а у нас…

– Откуда у нас быть нормальной семье? – И мама открыла глаза. – Ты не знаешь?

– Полина! – У папы раздулось лицо. Полина заметила, как он стареет. – У вас была близость, ну, с этим… ну, как его?

– С Луисом. – Полина доверчиво вспыхнула. – Он мне предложение сделал. Сегодня. Ну, я согласилась.

– Она идиотка у нас. Ненормальная. – И мама вновь быстро закрыла глаза. – Вся в бабку, в мамашу твою.

– Молчать! Я просил замолчать! – Тут папа так гневно затряс свою дочь, что сам весь затрясся. Полина боялась, что папа почувствует запах Луиса, тряся ее, словно какую-то куклу. – Ты шутишь, надеюсь?

– Нет, я не шучу. – Полина слегка от него отодвинулась. – Ведь мне почти двадцать. Ну, что тут такого?

– Да хоть сорок пять!

– Ох, кто на ней женится? Что ты, ей-богу! – И мама открыла глаза. – Получит кенийскую язву с глистами. А может быть, сифилис. Этим все кончится.

Конечно же, мама несла чепуху. Кенийских ведь язв не бывает в природе, бывают тропические. Возникновенье глистов-паразитов не связано с ними. И язва – сама по себе, ни при чем здесь глисты.

– Короче, – сказал мрачно папа. – Обходишь и впредь будешь мне обходить за версту любого такого еще черножопого! И чтобы мы с мамой об этом не слышали!

Полина укоризненно посмотрела на папу своими чудесными глазами.

– Я так не могу, – прошептала она. – Мне стыдно за вас…

И голос прервался. Тут папа схватил сам себя за виски и вышел на кухню нетвердо, как пьяный. Полина и мама остались вдвоем.

– Попелька, – сказала мама, хитростью пытаясь вернуть себе дочернее расположение и поэтому называя Полину тем именем, которым ее называли в детстве. – Папа, конечно, грубо сказал, и люди равны… – Она помолчала, поправилась. – Хотя не всегда. И, конечно, не все. Поскольку ведь есть людоеды, пигмеи…

– Но он не пигмей, и он не людоед! – вскричала Полина сквозь слезы. – Он кончил к тому же Сорбонну и Гарвард!

У мамы глаза посветлели, блеснули.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал.

– Он что, из богатой семьи?

Полина махнула рукой.

– Нет, ты погоди! Погоди мне махать! – И мама сама замахала руками. – Ведь если он так образован и деньги… Он что, из плантаторов родом?

– А как же? Откуда еще? Там огромные деньги! Там прииски, там миллионы, поместья. Свои антилопы, свои обезьяны. Отец вон скупил половину Парижа. А ты что подумала?

– Как половину? – И мама вдруг вся покраснела. – Парижа? В Париже скупил половину чего? Ну, это же все абсолютно меняет! А он очень черный? Твой, этот… ну, как его?

Полина и всхлипнула, и засмеялась:

– Вы дикие люди. Расисты. Мне стыдно, что я ваша дочь.

В полдень она сидела в столовой на том самом месте, на котором сидела вчера, только на это раз не было никакой сметаны, а был только чай в непромытом стакане. Луис, ее возлюбленный жених, ворвался в столовую так, словно кто-то за ним сейчас гнался. Его шоколадная скользкая кожа была темно-серой от гнева.

– Полина! Не слушайся злых!

Полина была уверена, что он имеет в виду ее отсталых родителей, и ужаснулась жениховской проницательности.

– Она говорит, – вскрикнул Луис гортанно, – что это ребенок меня! Не меня! Ребенок Гамюка. Конечно, Гамюка! А может быть, Дабуламанзи.

– А кто это: Дабуламанзи? – спросила Полина.

– Один из Туниса, – сказал он. – Неважно! Ребенок ее не меня.

Полина привстала со стула:

– О ком ты?

У Луиса грозно сверкнули белки. Ответить, однако, он ей не успел. В столовую входили две девушки: одна – очень высокая, обмотанная оранжевым шарфом, бледная, с темными кругами под глазами и большим ртом; вторая – невысокая и кривоногая, с прекрасно развитой, сильно открытой вырезом черной майки грудью, нежно-оливковыми щеками и длинными густыми волосами, текущими вольно до полных локтей. Обе они учились на филфаке, но подругами застенчивой Полины никогда не были, так как жили в общежитии.

Бледная и высокая, в оранжевом шарфе, быстро подошла к Луису и взяла его под руку. Он выдернул руку и, тихо рыча, поскольку был сильно обижен, сказал ей:

– Береза, уйди.

У бледной девушки по фамилии Береза увлажнились глаза. Звали ее Клавдией, но редко кто обращался к ней по имени, поскольку сказать человеку «Береза» гораздо звучней, чем сказать просто «Клава». Полина почувствовала, что ей становится не по себе и нужно скорее бежать из столовой, где сердитая буфетчица то и дело выхватывает с подноса одного слабого утенка за другим, бросает его на тарелку, а после трет желтые ногти о круглый свой бок.

– Напрасно ты, Поля, – сказала ей спутница Клавы Березы. – Тебе развлеченье, забава, а тут ведь семья.

На них начали оглядываться. Крепко прижав сумку к груди, Полина рванулась к выходу, но Луис перехватил ее за локоть. Он страшен был в эту минуту. Лицо его дергали жгучие молнии, тяжелые губы открылись, как раковина, и он мог вполне прокусить Клаве горло, когда бы решился на этот поступок.

– Пусти меня, Луис! Не нужно! Пусти! – взмолилась Полина.

Вокруг начались кривотолки и сплетни. Народ ведь не может молчать. Не привык.

– Совсем девки стыд потеряли! Ну, блин, – сказала буфетчица. – Я так, хоть это… Хоть озолотите, чтоб я вот с таким…

Она прикусила язык, но глазами закончила эту бестактную мысль.

– Так он же богатый, – вздохнула с ней рядом какая-то женщина, не из студентов. – У них, говорят, миллионы там, в Африке… Квартиру снимает на Ленинском. Гнида. Один, говорят, проживает в трех комнатах…

Полина готова была провалиться сквозь землю. Худая и бледная Клава Береза, сорвав свой оранжевый шарф, показала собравшимся еле заметный живот.

– Ну, видишь теперь? – продышала она. – Куда ты полезла? Сперва бы спросила…

Полина не стала терпеть. С трудом отодрав от себя пальцы Луиса, она убежала из душной утятницы и бросилась к лифту. Ей вслед доносились рыданья обиженной будущей матери.

– О боже! – шептала Полина уже на бегу, не видя, не замечая прохожих, которые нежно ее провожали глазами: красивая девушка! Плачет навзрыд. Золотоволосая, длинные ноги. – И что мне теперь с этим делать, о боже!

Она не могла даже объяснить себе, в чем именно беда: то ли в том, что ей придется расстаться с полюбившимся ей африканским студентом Луисом, то ли в том, что несчастная Клава Береза так цепляется за него, а он ее вовсе не хочет и даже ребенка, который пока что на свет не родился, ничуть не жалеет.

К вечеру у Полины поднялась температура, жестокий озноб заколотил ее женственное тело с широкими бедрами, тоненькой талией и нежною россыпью розовых родинок над левою грудью. Губы у Полины пересохли, а веки горели, как будто на каждом лежали горчичники. В полночь она начала задыхаться и пороть чепуху. Перепугавшаяся мама (папа был у своей женщины и дома не ночевал!) вызвала неотложку, и Полину сгоряча увезли в инфекционную больницу с подозрением на редкое по нынешним временам заболевание: брюшной тиф. В изоляторе, куда ее положили, худенькая нянечка с синеватым подтеком под глазом, взглянув на Полину, сказала ей строго:

– Красивая, а не жилица.

И сразу ушла, словно ей надерзили.

Трудно сказать, что послужило причиной странного сновидения, которое посетило молодую нашу героиню в эту ночь, но очень похоже на то, что слова глупой няньки могли ему очень и очень способствовать. Во сне Полина почувствовала, что она умерла, но не в этой больнице, а на берегу ярко-синего озера. С правой стороны его чернела застывшая волнообразная лава, а слева краснели кораллы. К тому же росло очень много цветов, и бабочки плавали в воздухе. Сама же внезапно наставшая смерть Полину ничуть не пугала, напротив: она оказалась приятным событием. Во-первых, конечно, вся эта природа. Но если бы только природа! Все тело ее словно стало другим: взволнованным, жадным, упругим, счастливым, и кровь принялась, как наливка, бродить, и ноги наполнились резвою силой. Они ее сами куда-то несли: Полина летела, земли не касаясь. Вдалеке, размытые ветром, пронизанные солнцем, появились очертания мужского тела, и сердце Полины забилось так громко, как прежде, при жизни, не билось ни разу. Незнакомый человек с большой головой и крупными кольцами светлых волос, нависшими низко над выпуклым лбом, совсем как Полина летел к ней по воздуху. Полина смутилась и крепко прижала к груди свои руки. Он обнял ее.

– Узнала меня? – прошептал незнакомец. – О нежная дева моя! Голубица!

– Мы разве знакомы? – спросила Полина.

– Прекрасны ланиты твои под подвесками, и шея твоя в ожерельях! – вздохнул он, как будто не слыша.

Полина была в синих маминых бусах. Свисали с нее желтоватые серьги.

– Да это все мамино! – вспыхнула наша совсем небогатая робкая девушка. – Мы с ней побрякушницы обе…

– Золотые подвески мы сделаем тебе, – перебил он, – с серебряными блестками…

Полина совсем растерялась.

– А где мы? – смутилась она. – Мы в раю? Красиво-то как!

– Зима миновала, – ответил он ей. – И дождь миновал, перестал, смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Полина доверчиво прижалась к нему своим пышущим телом.

– Ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность, – заметил он, страстно целуя Полину. – Стрелы ее – стрелы огненные, она – пламень весьма сильный…

– Да, ревность ужасная, просто ужасная! – шепнула Полина, лицо свое пряча на этой широкой груди. – Ну пусть Клава! Пусть Клава Береза! Но только не ври! А то я ведь в Африку чуть не уехала, а Клава ребеночка ждет от него…

– Шея твоя, – продолжал он, – как столп из слоновой кости, глаза твои – озерки Есевонские, нос твой – башня Ливанская, обращенная к Дамаску…

Полина вся вспыхнула жгучим стыдом.

– У нас вся семья вот такая: носатая, – убито сказала она.

Светлоглазый воскликнул, смеясь ее опасеньям:

– О как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза…

– «Да что же все люди так смерти боятся? – подумала ошеломленно Полина. – Насколько ведь лучше, чем было при жизни!»

А вслух прошептала:

– Конечно, пойдем. А то еще хватятся, станут искать…

Он сжал ее нежные груди в руках.

– Два сосца твои – как два козленка, двойня серны…

Она с умилением вобразила козлят новорожденных, маму их, серну…

– Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою…

Полина заплакала и задохнулась.

– Вот, Господи, встретила! Вот он, любимый! Вот суженый мой! Вот жених мой законный!

Она изо всех сил обхватила его покрытую жемчужной росою голову, поцеловала его в лоб, потом еще крепче прижалась к нему и, чувствуя, что уже громко кричит и плачет от счастья и хочет скорее познать его силу и ласку, проснулась.

Над нею был серо-голубоватый потолок с разводами от просочившегося сквозь крышу дождя. И пахло так кисло, как будто бы рядом разулся старик.

– А я, как вчера-то тебя привезли, ну, думаю, все, до утра не протянет! – бормотала нянька и холодными пальцами засовывала термометр Полине под мышку. – Сестричка сказала: «Поставь, у ней жар, а я зашиваюсь одна!» Ну, так что же? Поставим, конечно. Подмышку давай, чего вся упряталась? Мы не кусаемся. А я на тебя посмотрела: лежишь и вся заливаешься: «Ах, ах!» да «Ох, ох!». Ну, думаю, бред у ней, жалко: помрет. Чего веселилась-то? Что тут смешно? Больница у нас, ничего тут смешного…

Полина ужаснулась жестокой правде, открывшейся заново ей и как будто рывком с ее тела содравшей всю кожу. Она заболела, попала в больницу, сейчас придет доктор и даст ей лекарство. А дома волнуются мама и папа, и дождик стучит безнадежно по крышам, и люди в метро так толкают друг друга, что кости болят, когда выйдешь наружу… Ах, господи! Это и есть наша жизнь?

И тут же ее осенило:

– Здесь, значит, Мухтарыч, и Клава, и все, а там будет он.

Она вспомнила его широкое и радостное лицо, сияющие любовью глаза, почувствовала, как своей крепкой ладонью он властно провел по груди, содрогнулся…

– Теперь я хоть знаю, какой он по виду. Какие глаза у него, губы, руки. А волосы эти и вся голова! Как будто бы белый, махровый цветок…

Слезы полились по щекам, и, стесняясь наблюдательной нянечки, Полина отвернулась к стене.

– А жар-то ведь спал, – разглядывая чуть-чуть потеплевший термометр, пробурчала нянечка. – Привозют нам тут симулянток без толку, а вот заболеет приличная женщина, ее покладут в коридоре, и ладно. А что им! Им план надо выполнить! Вот что!

В дверях, очень бледный, с небритым лицом, уже стоял доктор. Он тяжело вздохнул, откинул одеяло и начал, как тесто, месить ярко-белый, прекрасный Полинин живот.

– Нет, мне неп-п-понятно, – сказал он устало. – Зачем же ее прямо к нам привезли? Теперь ее нужно неделю держать, а мест в изоляторе нет. Н-непонятно… Куда мне ее?

Еще помесил, и помял, и с досадой совсем отошел от кровати.

– Везите ее к Марь Мосевне на третий! – сердито сказал он кому-то. – Пускай забирают, и лечат, и холят. А я не козел отпущения, дудки!

При докторском упоминанье о козах Полина вся вздрогнула: только что были козлята-двойняшки, пугливая серна, и синее озеро тихо плескалось, и птицы летали над ним, словно ангелы…

Справедливости ради нужно заметить, что в гинекологическом отделении, куда доктор, не желая возиться с Полиной, поместил ее на целую неделю, все было, однако, не так уж и страшно. Вернее сказать: страшно было. Но так не бывает, чтобы под ногами разверзлась вдруг бездна, и там, внутри бездны, металось бы пламя, и золото сквозь черноту полыхало, и дым бы клубился, и пахло бы серой, а вы бы стояли в ажурных чулочках, смотрели бы сверху и радостно щурились. Жуткая новизна этого мира, составленного целиком из женщин, сперва оттолкнула Полину, но тотчас же снова втянула в себя, в свою красноватую, влажную мякоть.

В палате, куда ее очень небрежно, толкая больных и другие каталки, привезли рано утром и бросили сразу на койку, лежало одиннадцать ей неизвестных, живых, любопытных существ. И сердце Полины, столь чуткое к счастью, покрылось какою-то смертною темью: она испугалась их взглядов.

Время было утреннее, женщины, полусонные и бледные от насильственного пребывания в одной комнате, еще не поевшие и не попившие, с растрепанными волосами, пахнущие сладковатым и терпким потом, смотрели и пристально, и равнодушно, как смотрят те люди, которым неважно все, что происходит снаружи, вне тел их. Но этот жестокий болезненный взгляд развился в них вот почему: им казалось, что речь идет лишь о страдающем теле. Напрасно! Что тело? Темница души! Всмотритесь же в суть. Что вы видите? Господи! У нескольких только что оборвалось счастливое их ожиданье младенца, и эти сосуды, в которые мощно текла неизвестная жизнь, вдруг лопнули, словно капрон на морозе. Оставшись же наедине с пустотой, беззвучно звенящей, поскольку там, в небе, уже ангелы принимали в свой сонм еще одну светлую кроткую душу, они чуяли в теле какую-то странную тяжесть, хотя им теперь полагалось испытывать легкость.

Другие, напротив, ходили порожними, и их ничего не брало, не ловило, и не было смысла в потрепанной жизни. Тела этих женщин завяли, как травы, любовь их не грела, и страсть не спасала, и то, что должно было заколоситься, и вспыхнуть во тьме, и наполниться соком, по-прежнему было пустым и ненужным, как кухня без ловкой и доброй хозяйки. А были и те, от которых дитяти стремились уйти, не дождавшись рожденья. Они-то и были особенно нервными. Короче: всем женщинам в этой палате, отнюдь не знакомым с уставами неба, не ведавшим, что движет жизнью и смертью, им всем, погруженным в телесные муки, совсем было не до какой-то Полины. Полина была безразлична соседкам, как дождь за окном невеселой больницы.

– А мой вчера дома-то не ночевал, – сказала с ней рядом весьма пожилая, наверное, лет сорока, с животом, похожим на очень большой огурец. – Пошла позвонила ему, не ответил.

– Так, может, он спал? Может, выпил с дружками? – спросила другая, с обвисшею грудью.

– А что мне с того? Надрался, конечно, потом сразу к этой… Убить бы ее, окаянную стерву…

– Еще одна будет. Ведь всех не убьешь.

Полина, свернувшаяся под одеялом, как птенчик в гнезде, от души поразилась: ведь как это просто и как это верно! Вот с Луисом так же: любил сперва Клаву, потом появилась Полина и тоже… Потом он уедет к себе в эту Кению, и там заведется какая-то женщина. А может быть, к папе метнется, в Париж, кого-нибудь встретит на Полях Елисейских, а то, что Полина, свернувшись, лежит на этой заржавленной койке в больнице, он знать ведь не знает и ведать не ведает.

Однако Полина опять же ошиблась. В тот ветреный день, в день дождя над Москвою, и Луис не спал, хотя очень хотел бы. Те люди не правы, которые думают, что чем человек от рожденья южнее, тем он энергичнее. Ровно напротив: южане как раз безмятежно-ленивы. И Луис, рожденный под звездами Африки, под небом ее, столь спокойным, что даже остатки седых облаков, паутинки, которые (если они не над Африкой!) немедленно рвутся и, лишь попадая сюда (то есть в Африку!), медлят, томятся, любил много спать. И часто ложился и спал очень крепко. Привычка – замечу – всех в мире плантаторов и всех, у которых свои антилопы, свои стада тучных и сытых коров и слуги: по три человека на комнату. Такие всегда много спят. А что им не спать? На работу не надо. Лежат в гамаках и сигарой дымят.

В тот день, когда Клава Береза с подругой, которой и мы отомстим, как умеем, не давши ей даже красивого имени, ворвалась в столовую и сообщила про эту беременность (неподтвержденную!), в тот день африканский студент Лумузин потратил почти девять долгих часов, пытаясь найти свою милую девушку. Нигде ее не было. Кроме того, никто и фамилии толком не знал. Ведь он, Лумузин, проходил обученье в большом, главном корпусе на Ленгорах. Полина же, как все простые студенты, училась в другом, то есть гуманитарном.

Многие запомнили гибкого Лумузина именно таким, каким он был в тот день: решительным, яростным и необычным. Отшвырнув от себя вцепившуюся ему в руку Клавдию, Лумузин почти догнал Полину у самого лифта, но кабинка была переполнена, и ему пришлось остаться в ожидании следующей. Когда же он съехал наконец вниз, на первый этаж, Полины там не оказалось. В глазах потемнело у Луиса. Бежал он с закушенной нижней губою по белой от яблонь аллее к метро, надеясь, что все же догонит Полину, но кто же мог знать, что в то время Полина бежала в другую, ненужную сторону, поскольку, рыдая, не соображала, как ей поскорее добраться до дому. Потратив на поиски долгое время, свирепый, как Зевс, Луис вспомнил про Клаву и с пеной, собравшейся прямо у губ, – густой, словно серая пена прибоя, – вернулся к себе в главный корпус.

Отчаяние говорило ему, где можно найти сейчас подлую Клаву, с которой он не собирался рожать, воспитывать и обучать ее деток, совсем не желал вести лгунью к венцу, а после катать на машине в Париже. На кухне, куда он пришел, ее не было. Но Луис, охотник кенийского леса, учуял Березу сквозь плотную дверь, как племя бакига и ночью и днем всегда чует зверя в нехоженой чаще.

Беременная почивала на койке, уверившись в бегстве ничтожной Полины, раздавленной ею сегодня в столовой. Увидев вошедшего, Клавдия вскрикнула.

– О мерзко! – сказал ей суровый студент Лумузин.

– Что мерзко, Луизик? – спросила она.

– Ребенок в тебе не меня! Ты – Гадкая Злая!

– А чей же ребенок?

– Ребенок Гамюка и Дабуламанзи!

«Тогда, значит, их у меня сразу два!» – сверкнуло в мозгу Гадкой Злой.

Но вслух она громко сказала:

– Тебя, Лумузинчик. Я верная женщина.

От негодования он пошатнулся и русский язык засорил африканским.

– Ку! – вскрикнул он дико. – Ку! Чу! Рас! Ку! Чу! Пум-пум!

– Луизик? – закрывши на всякий случай живот одеялом, спросила несчастная Клава Береза. – Какое «пум-пум»? Что такое: «пум-пум»?

– «Пум-пум», – прохрипел ей свирепый Луизик, – есть срачное место! Вот это: «пум-пум»!

– Какие слова-то… – промолвила Клавдия. – Откуда слова-то такие берутся?

– Молчи! Карасата ма бу!

Признавшись на камба (язык его племени!), что больше не может, он начал душить ее черной рукою. Но Клава была хоть уже на сносях, однако не хилая, рыхлая девушка. Она изловчилась, боднула коленом, удачно попала куда-то, и он завыл, зарычал, закипел и затрясся – кровавые искры посыпались густо, – а Клава кричала благим матом так, что сразу сбежались: вьетнамская комната, монгольская комната и три бурятки. Под этими дальневосточными взглядами Клава, хрипя и рыдая, подставила шею под крепкую ледяную струю. Вся шея ее была сплошь в синяках.

– Ай! Ай! – закричали бурятки. – Ай, что!

– Любимый душил, а вот недодушил, – ответила Клава, дрожа мокрым ртом. – Видали, какие дела?

Дисциплинированная вьетнамская комната переглянулась с дисциплинированной монгольской, и старосты обеих комнат (один в синих тапках, другой в сапогах, расшитых узорами, очень богатых!) куда-то исчезли.

Студент Лумузин, рыча, и скуля, и стеная от гнева, поскольку он недодушил до конца, и вырвалась Гадкая Злая, и дышит, вошел смело в кухню к различным народам.

– Ай! Ай! – закричали бурятки. – Не друг!

И быстро закрылись большими руками. Кенийский студент хотел было уйти, но путь ему вдруг перекрыли два старосты (один в синих тапках, другой в сапогах!), а также сержант нашей славной милиции.

– Пройдемте, – сказал очень мелкий сержант, особенно тусклый на фоне кенийца. – Пройдемте сейчас в отделение.

– Чу! – сказал ему Луис. – Чу сама шата!

– Мы по-негритянски не можем. Вот так, – нахмурился мелкий сержант. – Не обучены. Пройдемте составим на вас протокол, задержим вас, ну, и начнем разбираться.

– Я, – на чистом русском сказал Лумузин, – убью эту вашу пум-пум все равно.

– Убьете… – нахмурился мелкий сержант. – Вот так и запишем: угроза убийства.

– Вот видишь, Луизик, – сказала Береза, белея своими большими губами. – Ведь я говорила: давай мы поженимся. А ты все: пум-пум да пум-пум. Что: пум-пум? Теперь вот тебя упумпумят, родной. Костей не собрать. Вот увидишь.

А мелкий сержант откуда-то вынул стальные наручники. Бурятки закрылись, вьетнамцы притихли. Один лишь монгол, самый старший по возрасту, смотрел с удовольствием на наказание. Хотя бормотал про себя: «Гай дайрах» («случилась беда» – монг.), лицо его плоское не выражало ни тени сомненья, что все идет правильно. И даже когда увели Лумузина и стало вдруг грустно всем людям на кухне, монгол, хоть и староста, живо подпрыгнул, ударил сапог о сапог и запел.

Именно в эту минуту Полина проснулась в своем изоляторе, очарованная только что случившимся с нею сновидением. И в эту минуту закончился дождь, и нежно запахло лиловой сиренью. В восемь часов утра, когда Полину уже перевезли на третий этаж в гинекологию, а африканского студента Лумузина держали в камере предварительного заключения на жестком и грязном казенном топчане, перед входом в милицию остановился белый «Кадиллак». У сотрудников отделения зрачки в водянистых глазах их забегали.

– Ну, влипли, ребята. А я говорил! Зачем черножопого взяли без спросу?

Дверь «Кадиллака» отворилась, и вылез оттуда огромный мужик (поскольку с усами был и с бородой!), а так, по одежде, – нарядная баба. На усатом, огромного роста, с большим женским задом мужике была надета длинная, очень пестрая, вся сплошь расшитая золотом и нанизанными поверх золота драгоценными каменьями рубаха, поверх этой яркой рубахи – другая, и тоже вся в золоте и серебре, поверх серебра – что-то очень пушистое, на чем были разные бусы и перья. Подобные этим, и бусы, и перья, а также ракушки со дна океана, а кроме того, зубы разных животных (а может, людей, кто их там разберет!) украсили сложный убор человека, вздымающийся на его голове. Рядом с бородатым, самым главным по своему виду и повадкам дипломатом, суетились трое других – помельче, одетых попроще, но тоже и в бусах, и в перьях. Все те, кому так повезло в этот час, в простых ихних куртках, в простых сапогах, спешить на заводы, а также на фабрики, и те, кто, посматривая на часы, бочком шли с портфелями, в синих болоньях, чтобы, ни минуты не медля без дела, заполнить собою все эти места, где прячется интеллигенция ловко, – все эти прохожие до самой смерти так и не забыли чудесного зрелища. И детям своим рассказали, и внукам. Поскольку такое ведь не забывается. Как запуск кого-нибудь в космос – подальше, как танец на льду Белоусовой вместе с партнером и мужем ее Протопоповым.

Красиво одетый иностранный дипломат важно вошел в обшарпанное милицейское помещение, где дым от плохих сигарет затруднял и рост, и здоровье домашних растений. Герань была чахлая, в мелких бутонах.

– Касара мату! – громко, с явной угрозой сказал дипломат. – Масалака ибу!

Сотрудники переглянулись.

– Товарищ, вы тут не ругайтесь. Вы не у себя, – ответил полковник Евгений Гаврилыч. – Мы тут разбираемся.

Один из приближенных кенийского дипломата негромко, прямо в богато украшенное и разрисованное ухо своего начальника, перевел слова скромного Евгения Гаврилыча.

– Мабута кату! – разозлился начальник и поднял тяжелую руку, всю в кольцах. – Кату масара!

– Ну, чтоб «мусорами» нас тут обзывать… ну, это уж слишком! – сквозь зубы обиделся умный полковник.

– Свободная и независимая Республика Кения предлагает вам немедленно отпускать в свободу задержащего у вас гражданина нашей республики господина Лумузина Абрака, – сказал переводчик. – И приносить республике Кения свои извинения в письменных видах.

Евгений Гаврилович весь покраснел.

– По нашим, ну, сведениям, господин Лумузин Абраков собирался задушить свою невесту, товарища Березу Клавдию Петровну, находящуюся, так сказать, в интересном положении…

– Калита мабука сата чу мата! – кивнул дипломат.

– Мы знаем об этом вопросе, – сказал переводчик.

– Марата кули? – вопросил дипломат.

– Чего вы хотите? – сказал переводчик.

– Чего мы хотим? Как чего? – И Гаврилыч щелчком сбил с герани скопившийся пепел. – Пускай, значит, женится. Чтоб все законно. Ребеночек чтобы с отцом рос, как положено, значит.

– Ату масата, – погрустнел дипломат. – Ату масата ра ибу масата.

– Мы просим свидания. Прямо на месте. – Лицо переводчика переменилось: угроза блеснула на нем.

– Свидания? Ладно. Веди его, Вася, – решился полковник.

Вася, сержант младший Теркин Василь Александрыч, в наручниках вывел в приемную Луиса, студента из Кении, столь похудевшего, что, если бы он вдруг себя захотел, как и предлагали ему, в руки взять, то брать в эти руки почти было нечего. Зрачки у студента блуждали и прыгали.

Дипломат и представитель свободной Республики Кения поклонился выведенному из застенка Лумузину красивым и плавным движением перьев на черноволосой своей голове.

– Ата мабата а сату! – вскричал Лумузин. – Ата ху! Раса та ма кхо чу саха!

– Господи Абрака отказывается приносить свои извинения, – сказал переводчик услужливо, – поскольку не видит за своими поступками состава преступления.

– Ты просто скажи: ты согласен жениться? – спросил его грустно полковник Гаврилыч.

Дипломат что-то тихо обьяснял Луису. Тот мрачно кивал. И вдруг вновь разъярился:

– Пум-пум махата! Пум-пум чу ибу! Ибу чу пум-пум!

Переводчик попросил Евгения Гаврилыча подождать, пока недоразумение уляжется, и тоже включился в беседу.

– Ма пу! Ма пу казата! – закричал дипломат и, поднеся к раскрытому рту огромную мясистую ладонь, куснул ее. – Ибу каса та?

По всей атмосфере сержанты с полковником решили, что дело дойдет до войны. Однако студент Лумузин вдруг погас. Широкие плечи его опустились.

– Во избежание мирового конфликта, – с облегчением заговорил переводчик, – господин Лумузин Абрака согласен заключить супружеский контракт с гражданкой Березой. Но жить с нею он не согласен.

– Да нам-то что? Пусть он с кем хочет живет, – вздохнул полной грудью Евгений Гаврилыч. – Но только уж пусть уберется подальше. Кого он там, это, «ибу матапа» – нам, в общем, плевать. Его личное дело.

– Нам, главное, чтобы войны не случилось, – вмешался Василь Александрович Теркин. – Вот вы небось думаете, что, если русский, так он очень хочет войны. Вы у мамки спросите моей, у жены, если скажет, хотим мы войны или нет не хотим?

Он чуть было на пол не сплюнул в сердцах, но в самый последний момент удержался и вежливо сплюнул в цветочный горшок.

Через неделю после этих событий бледная и измученная Полина пришла в стеклянный корпус Московского государственного университета, где ей надлежало подписать кучу бумаг для оформления академического отпуска. По лестнице, ведущей с низкого первого этажа в вестибюль, спускалась изменившаяся в лучшую сторону, расцветшая, словно цветок луговой, студентка Береза, по внешнему виду которой никак нельзя было сказать, что Клава кого-нибудь ждет, а ребенка – тем более.

Заметив Полину, Клавдия быстро и возбужденно заговорила со своей всегдашней волосатой подругой, имени которой (в отместку ей, низменной!) не сообщаем.

– Вчера выбирали кольцо. Я ему говорю, что самые чистые в мире бриллианты добыты у нас тут, в Якутии. А он как упрется: «Нет, я, – говорит, – этим вашим, якутам, не очень-то и доверяю. Вот так. Уж я насмотрелся на них в общежитии! Пойдем, – говорит, – лучше сразу в «Березку»!» – Пошли мы в «Березку». Дешевка одна! Не знаем что делать. Он прямо извелся.

Полина замерла на ступеньке, боясь разрыдаться и этим унизиться.

– Нас мать заждалась. Ну, звонит и звонит! Скорей, говорит, прилетайте! У нас тут и свадьбу сыграем, как люди. Так я говорю: «Лузя, надо спешить. Хозяйство, два дома, а мы тут застряли. За всем, – говорю, – самим нужно следить, а то, – говорю, – разворуют все в доме».

– А он что? – спросила подруга.

– Что – он? Он мне говорит: «Там ведь слуги кругом. По струночке ходят. Ты не беспокойся». А я просто сон потеряла, пойми! В одном доме – сто комнат. Это в большом. Другой дом, поменьше, так в нем – сорок шесть. Прибрать, приготовить… И гости все время. Зимой-то в Париж. Отец нас уж очень зовет. Я сказала: «Сначала – хозяйство, потом баловство. Париж подождет, дай ты мне разобраться».

– А он что?

– Ну, что? Согласился, конечно.

– Наверное, не знает уж как угодить, – сказала подруга и льстиво хихикнула.

– Понятно, не знает. Всю зацеловал…

И, так посмотрев, словно не замечает усталой Полины, Береза раскрыла большой жадный рот, чтобы им засмеяться.

Полина села в вестибюле на скамеечку, ноги подкашивались. Она вспомнила ночь на Ленинских горах, и голос невидимого соловья, и лодку, которая вдруг подняла свои осторожные весла, но солнце взошло в этот миг, и два темных весла блеснули над сонной водой светлым золотом… Ей очень хотелось заплакать, но сон, пришедший неделю назад в невеселой больнице, вдруг словно вернулся и высушил слезы.

– Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! – сказал мягкий голос. – Моя голова вся покрыта росою…

Прошло больше года. Не будучи достаточно целеустремленной и оттого так и не вернувшись обратно в университет, Полина устроилась работать в библиотеку одного из НИИ, места весьма засекреченного, хотя и расположенного неподалеку от станции метро «Академическая», и по улице, ведущей от метро к засекреченному НИИ, все время сновали какие-то люди, и, может быть, были средь них и шпионы, но миловал бог: не столкнулись нос к носу. Она похорошела еще больше, еще пушистее и длиннее стали ее светлые волосы, прибавилось яркого света в глазах, лицо погрустнело, но еле заметно. Изредка только маленькая морщинка набегала на ее лоб, и по легкому ее прикосновению к коже можно было догадаться, что в жизни Полины все очень непросто. Во-первых, был дома огромный скандал, в конце концов папа собрал чемодан, ушел к этой женщине, Ольге Иванне, работавшей с ним в том же самом оркестре. И мать так страдала, что даже Полина, привыкшая к маминой вечной печали, не знала, что делать и чем ей помочь. Однажды, под утро, совсем обезумев, мать даже решила вскрыть вены и вскрыла. Но только слегка и почти что без крови. Однако сама испугалась так сильно, что вся, как была – в бигуди, и в халате, и с венами этими, только что вскрытыми, – взялась стучать в стену соседке Тамаре, усатой и властной, давно одинокой, а та уж и вызвала «Скорую».

Эта неудавшаяся попытка самоубийства произвела на Полину самое что ни на есть тяжелое впечатление, и несколько недель она старалась не оставлять маму дома одну, а если и уходила куда-то, то звонила ей каждые пятнадцать минут из телефона-автомата.

Лиц мужского пола, привлеченных красотою Полины, и даже не столько ее красотою, сколько непередаваемо милым и добрым выражением лица, увы, становилось все больше и больше. В метро не давали проходу, в трамвае пытались притиснуться так, что их, этих, к ней столь беспардонно притиснутых, вскоре пришлось научиться толкать локтем в бок. Полина, конечно, краснела, толкала, но ласковая, извиняющаяся улыбка вспыхивала на ее лице, и тут сладострастники сразу терялись: толкать-то толкает, а может, ей нравится?

Потом появился писатель. Он был настоящим, известным писателем, хотя, к сожаленью, для детства и юношества. Писатель заметил Полину в театре, хотя он сидел в самом первом ряду, а наша Полина почти на галерке. Спектакль был модный и из Ленинграда. В талантливом Лебедеве Холстомер, толстовская лошадь из одноименной трагической повести, просто воскрес. В антракте Полина купила поесть, поскольку пришла сюда прямо с работы. Держа в своей правой руке два любимых – «корзиночку» вместе с «безе» – и боясь, что выронит их, она вся растерялась: в другой руке жарко дымилось какао. Писатель по имени Яков Сергеев приблизился сбоку и просто спросил:

– Позвольте, я вам помогу?

Краснея, она протянула ему «корзиночку» вместе с «безе», и он, взявши пирожные в руки, сказал ей:

– Вы ешьте.

И острыми, словно у волка, глазами, когда тот, зарывшись по горло в сугроб, из чащи следит за своею добычей, смотрел, как она, торопясь от волненья, ест все это прямо из рук. И как губы краснеют от крема.

У писателя Якова Сергеева были жена и двое сыновей. Художественные произведения, вышедшие из-под его пера и завоевавшие любовь детей и юношества, отличались изобретательностью и целомудрием. К тому же смогли обеспечить семье квартиру в минуте от «Аэропорта» (в писательском доме с консьержкой и лоджией!), прекрасную дачу – хоть не в Переделкино, но близко, буквально пешком через рельсы, – и главное (это вдобавок к квартире!) еще мастерскую у «Красных ворот». В этой мастерской и сосредоточивалась основная – жаркая, тайная и вдохновенная – жизнь мастера. Для детства и юношества можно было писать где угодно, хоть в электричке, хоть в ресторане ЦДЛ, но то, что Сергеев писал в мастерской, должно было вызреть так, как вызревает какой-нибудь плод, драгоценный и редкий, посаженный в оранжерее, где утром его навещает садовник и смотрит, насколько он в весе прибавил за сутки. Вот так вот и Яков Сергеев. В своей мастерской он работал над прозой, которая ниспровергала Набокова с его этой вялой и пресной Лолитой. Какая Лолита! При чем здесь Лолита! Младенческий лепет для славы и денег. А главное, чтобы ему не мешали везде ловить бабочек. Яков Сергеев писал на века. Он не торопился и денег не ждал. Со славой сложнее, но бог с ней, со славой! Действие романа разворачивалось одновременно в четырех столетиях, и все это в письмах. В нем были Ромео с Джульеттой, но звали их очень загадочно: Миша и Шурка. Ромео был Шуркой, а Миша – Джульеттой. И Миша, живущая здесь и сейчас, призналась однажды любимому Шурке, который остался в семнадцатом веке, что звали ее по-людски, то есть Машей, и Маша считала себя пацаном, пока рок судьбы не столкнул ее с Шуркой. Поэтому долго звала себя Мишей. Однако не в этом все дело, не в этом! События войн, революций и казней совсем было их разлучили навеки. Но Миша и Шурка встречаются там, где нет ни пространства, ни времени даже. Их соединяет любовь.

Перед тем как отправиться в театр на спектакль, Яков Сергеев закончил как раз ту главу, где и происходит счастливая встреча. У Шурки совсем поседели подмышки, а все остальное осталось как прежде. Вот эта деталь с серебристой подмышкой была настоящим словесным шедевром. Ее не забудут. На мраморе высек.

В театр он вошел слегка взвинченным даже от этого – внезапной и редкой удачи. Не то, чтобы он был красив, но породист, а это важнее любой красоты. И голос его был хорош: сильный, влажный.

– Как, вкусно? – шепнул он смущенной Полине. – Хотите эклер? Здесь эклеры чудесные.

– Нет, что вы! Спасибо, совсем не хочу, – сказала Полина.

«Сама как эклер!» – так подумал Сергеев, а вслух произнес:

– Постановка хорошая, но очень затянуто. Вы не согласны?

– А мне очень нравится, мне интересно, – сказала Полина. – Играют прекрасно.

– Вы знаете, – и артистичный Сергеев слегка наклонился к ее волосам, – мы в жизни играем еще даже лучше. А званий – увы! – не дают и не хлопают.

– Мы разве играем? – спросила Полина. – Мы просто живем.

Писатель Яков Сергеев почувствовал, что от запаха ее волос у него начала кружиться голова и он больше не в состоянии поддерживать этот сложный, можно даже сказать, философский спор.

– Ну, это кто как. Я сказал обобщенно, а в целом вы правы. Конечно, вы правы.

Он слегка опустил глаза и увидел нежную ложбинку между ее грудями – такую тропинку лесную, всю в ландышах, такую прелестную тень на траве, где крапинки солнца, став частию тела, нашли себя в образе милых веснушек.

«Беда! – так подумал известный писатель. – И так сколько дел, а теперь еще это!»

Она была женщиной, с которой нельзя было ни ходить в театр, ни ездить в трамвае, в такси, на автобусе. Нельзя с такой даже сидеть за столом и кушать блины без икры и с икрою. Нельзя с ней смотреть телевизор, читать, нельзя удить рыбу, пропалывать грядки. С ней можно одно: спать в кровати, в лесу, в квартире приятеля, на сеновале, в какой-то заброшенной дикой избе, на пляже в Учкуевке (под Севастополем!), на пляже в Пицунде, на жарких камнях – пусть тело болит от их прикосновений! – с ней можно одно: очень близко и – спать. Держать ее в крепких, надежных объятьях. А все остальное – мученье, кошмар и пытка, которой страшней не бывает.

Разумеется, ничего этого вслух писатель Сергеев не произнес. Вслух он сообщил простодушной Полине, что один из его романов для детства и юношества только что экранизировали и фильм получился такой, что сам он, Сергеев, от смеха рыдал на прогоне. Вся группа рыдала.

– Хотите, афишечку вам покажу? – спросил он Полину. – И все фотографии? Куча смешных.

– Они у вас, что, здесь, с собой? – спросила она и опять покраснела.

Во рту у него пересохло.

– С собой? Нет, все, к сожалению, дома. Вернее: в моей мастерской. Это тут, за углом. Пойдемте скорее, я вам покажу.

– А как же спектакль?

– Да что вам спектакль? И так все понятно! Ну, бедная лошадь, хозяин-подлец. В конце обязательно кто-то раскается. Не шибко был разнообразен старик.

Она посмотрела большими глазами.

– Вы это о ком? О Толстом или…

– Я-то? Да, я о Толстом! О Толстом говорю! – запальчиво крикнул писатель Сергеев. – Привыкли: «Толстой да Толстой!» Что Толстой? Уж он холстомеров-то сотни загнал! До смерти причем! Софь Андревну до смерти!

Полина вдруг вся как-то съежилась.

– Но… но он мой любимый писатель. И он…

Сергеев опомнился.

– Кто говорит! Я сам обожаю! Да, гений! Да, глыба матерая, вот что! Таких, как он, глыб, да матерых к тому же, с огнем не сыскать! Вы только смотрите: ведь что ни страница, то исповедь, так? Иль проповедь, так ведь? Нет, мощный старик был, духовный старик!

Сергеев почти задыхался.

– Пойдемте, я карточки вам покажу. Поболтаем. Пойдемте?

– Пойдемте, – сказала она.

На сцене как раз началось самое интересное, но ни Полине, кое-как застегнувшей шубку, ни статному писателю Сергееву, поднявшему воротник болгарской дубленки (поскольку, когда ты поднял воротник, то можно подумать, что ты из Брюсселя, а как опустил воротник, так москвич!), им было теперь уже не до театра. Они торопились сквозь снег и дышали так быстро и бурно, как сам Холстомер, вернее сказать: так, как два Холстомера.

Сергеев остановил такси, домчались в минуту. Скомканных бумажных денег, которые получил водитель, хватило бы сразу на десять поездок, но раз пассажир решил переплатить, водитель не стал возражать или спорить.

В мастерской царил тот приятный беспорядок, который говорит о неустанной работе души и творческого воображения. Несколько чашек недопитого потускневшего кофе, несколько смятых сигарет в пепельнице, упавшая на пол с дивана подушка, корзинка, в которой лежали три яблока… Полина подошла к вешалке и остановилась. Он бесшумно приблизился сзади и обнял ее. Полина услышала, как сквозь дубленку колотится тело большого писателя.

– С ума я сойду, – сказал хрипло Сергеев.

– Не нужно, – шепнула Полина. – Зачем же?

Сергеев развернул ее к себе и горящими, несмотря на мороз, с которого они только что вошли в эту комнату, губами впился в ее полураскрытые губы.

– О, о! – закричал знаменитый писатель. – О, о!

Полине вдруг стало смешно: точно так же на сцене в спектакле кричал Холстомер.

С этого вечера началась новая, непривычная жизнь. Нужно было обманывать маму, которая, как тень, слонялась из комнаты в комнату, посматривая то на телефон, то на снег за окном, который валил непрестанно и жадно, как будто хотел навсегда разлучить своей пеленою, своей неустанностью всех тех, кто на небе, со всеми, кто здесь, – нужно было почти каждый вечер обманывать эту жалкую брошенную маму, придумывать то одно, то другое, чтобы уйти хотя бы ненадолго, добраться на еле ползущем троллейбусе к нему в мастерскую и там вновь попасть во власть его губ, его рук, его тела.

За свою творческую жизнь писатель Яков Сергеев привык либо к очень сложным, либо к совсем простым отношениям с женщинами. Очень сложных отношений было гораздо меньше, чем совсем простых, и он даже мысленно старался не возвращаться к тем временам, когда ему приходилось переживать эти очень сложные отношения. Там было сумбурно, и нервно, и зыбко, хотя иногда и прекрасно до боли. В совсем простых отношениях не было ничего особенно прекрасного, зато была твердость, покой и удобство. Те женщины, которые заходили в его мастерскую и оставались там на пару часов, снимали колготки и белые лифчики, ложились в кровать и вставали с кровати, потом говорили: «Ну, ладно, пока», – эти женщины не оставляли ни рубцов на сердце, ни ссадин внутри неразборчивой памяти, ни боли, ни грусти. Вообще: ничего. Туман над простой подмосковной рекою гораздо весомее и ощутимей, чем след этих женщин в судьбе беллетриста. К тому же была и жена Валентиночка, пушистая, как маргаритка, с большими, слегка розоватыми веками. Женились они по любви, без расчета, совсем молодыми, веселыми, добрыми, а дальше, когда вся любовь миновала, расчет вступил сразу в права, как наследник, дождавшийся честно родительской смерти. Валентиночка располнела с годами и хотя все еще была похожа на маргаритку, но лишь на такую, которая завтра уронит свои лепестки и бесстыдно останется голой стоять, пока ветер ее не сомнет и не выбросит вовсе. Увы! Постаревший, увядший цветочек, она не успела понять одного: прошла их весна, прошла страсть, прошла молодость, и, даже скупив у фарцовщицы Дорки все лучшие блузочки, шляпки, костюмчики, она не вернет себе прежнего Якова. Ну, выкрасит волосы в цвет баклажана, ну, даже приклеит чужие ресницы – и что? Ничего. Только зря суетилась.

Писатель Сергеев жене не перечил. Разыгрывать нежность уже не хотел, но мучить ее тоже было не нужно. Поэтому он, уходя, целовал и этот начесанный красный затылок, и воротничок на кримпленовой кофте (до губ и до щек дело не доходило!), и даже звонил ей почти каждый день, когда улетал по делам в другой город. К тому же он сильно любил сыновей. И Женьку, и Петьку. Им было семнадцать и двадцать четыре. Обоих он спас от служения в армии. Женюра прошел по разделу психозов, а Петька – по очень большой близорукости.

Короче: семья очень даже была, и с этой семьей нужно было считаться. И то, что писатель в разгаре работы, которой еще предстояло подняться в надмирную высь и оставить свой след, немногим бледней, чем Петрарка и Чехов, сейчас просто бился, как птица в сети, поскольку любовь ему все прожигала: то низ живота, а то верх живота, сводила то руки, то ноги. Короче: вот то, что сейчас он так влипнет, – увы! – совсем не входило в расчеты Сергеева. Он был и – пропал. Он себя потерял. Вы знаете, что это значит? А вот что: представьте себе, скажем, рыбу. Она жила в водоеме, рожала детишек, и вдруг ее ловят, бросают в ведро, которое пахнет морозом и смертью, и пьяный, довольный собой рыболов идет по промерзшей дороге к поселку. Что думает рыба? Что это все сон, и можно вернуться к себе, в свою реку, что просто она заплыла далеко, наелась пахучей травы под корягой, теперь ей мерещится это ведро, остатки воды, рыболов, запах смерти, а утром проспится она и опять: свобода, детишки, родимые волны…

Вот так и Сергеев. Сначала он был и счастлив, и преобразился до крайности. Он сбросил лет двадцать. Походка его опять стала прежней, упругой и сильной. Но если на этом бы остановиться! Так нет же. Его захватила любовь, он мучился, думал, терзался, не спал. Стал очень ревнивым, смотрел на часы, писал куда меньше, срывался на близких. Мечтал об одном: только чтобы пришла. И чтобы лежала с ним рядом, в кровати.

И все это – с самого первого дня! С того театрального зимнего вечера. Она оказалась настолько желанной, настолько любая частица ее покорного тела ждала его ласки, настолько светлы были эти глаза, когда она вдруг открывала их быстро, едва он касался губами ресниц, настолько полна была влаги и меда, и теплого, пенного – боже, чего? – ну, да, молока, того самого млека, настолько проста, безотказна, скромна, что Яков Сергеев внезапно заснул. Чего никогда не случалось с ним прежде. Он и не почувствовал даже того, как женщина эта неслышно ушла на кухню, оделась, умылась и села за стол с тремя чуть подгнившими зимними яблоками.

На следующий день он ждал ее в шесть часов вечера у подъезда НИИ, но не в такси, а в собственном «жигуле» бежевого цвета, и перчатки у него тоже были бежевыми, дутыми, так что каждый палец размером казался почти что с сардельку.

– Поедем, покормим тебя! – сказал он, целуя ее прямо в губы.

Ей было неловко обращаться к нему на «ты», и она старалась избегать местоимений, но в ресторане «Прага», где к ним сразу же подскочил знакомый Сергееву официант и голосом, пахнущим семгой, сказал: «Накрыто, прошу», она вдруг осмелела и руку продела под локоть прозаику.

Брошенная музыкальным мужем мама Полины через месяц все-таки докопалась до правды и горько заплакала. Такая судьба была хуже, чем Африка. И, кроме того: как представить себе, что девочка, детка, ее плоть и кровь, того и гляди уведет у несчастной, неведомой женщины мужа родного, как и у нее увели подлеца, четвертую скрипку в паршивом оркестре (что было неправдой: Полинин отец работал давно концертмейстером!). Как можно представить себе, что ребенок, жалевший любую букашку на свете, себя запятнает таким вот кровавым (а как же иначе назвать?) преступлением? Да это же было почти то же самое, что взять и одной, босиком, в легкой блузке, метельною ночью по льду перейти большую, совсем незнакомую реку!

С другой стороны, лучше уж перейти и реку по льду, и метельною ночью, чем бегать к чужому совсем человеку униженно и бесприютно, как песик. В конце концов – что же? Поплачет жена, а там, глядишь, время пройдет и забудет. Другие вон вены вскрывают себе, а кто им спасибо сказал? А никто. Пошла в воскресенье жакет покупать, примерила: и ничего не подходит. Был пятидесятый размер, а теперь? Наверное, тридцать восьмой – в лучшем случае. Теперь прямиком в «Детский мир» и в отдел для девочек школьного возраста. Так-то!

Быка нужно брать за рога и за все, за что только придется. Попались рога, и хватай за рога! А хвост попадется, хватайся за хвост! Чтоб только не вырвался и не брыкался.

Полина по своей врожденной деликатности, черте очень вредной, ненужной и глупой, не только не спрашивала у писателя Сергеева, есть ли у него какие-то планы на их общее будущее, но и более того: старалась переводить разговор на другую тему, когда он несколько раз, расслабившись в ее объятьях, начинал вдруг мечтать, насколько прекрасно бы было сейчас поехать вдвоем на курорт, например. Да хоть бы в Пицунду, хоть даже и в Ялту. А то и в Европу: в Болгарию, в Польшу.

– Ну, что будем летом-то делать, скажи? – тревожно шептал беллетрист, зарываясь лицом в ее легкие, светлые волосы. – Я, значит, ее потащу отдыхать, а ты что, на дачу поедешь к себе?

– Поеду на дачу, – кивала Полина.

– И как ты там время проводишь, на даче? – мрачнел он всем крупным влюбленным лицом.

– Там сад, огород. Поливаю, полю. К тому же там много друзей. Мы росли там каждое лето все вместе, играли.

– Ну, это давно было! А что сейчас?

– Сейчас мы играем в пинг-понг, в волейбол, гуляем. Но это совсем уже вечером, ночью… А днем я читаю, варенье варю…

– Нет, ты подожди! Про варенье потом! К тебе ведь там клеются? Ведь пристают?

– Конечно, – сказала она, помолчав.

– И что? – Он стал черным, как уголь.

– Но я же с тобой… – прошептала она.

Писатель вскочил и рванулся на кухню. Налил себе там коньяку. Проглотил почти половину лимона. Вернулся.

– Я против, Полина! Я против того, чтоб ты проводила свой отпуск на даче! Решительно против!

– А где же тогда мне его проводить?

Налившимися кровью глазами Яков Сергеев посмотрел на эту молодую женщину, разворотившую ему жизнь, как будто бы жизнь была прибранным домом, и вдруг поздно ночью ворвались чекисты, забрали хозяев, вспороли перины, и пух полетел, и детишки рыдают. На даче или не на даче, но к ней все равно будут все приставать. Даже если она пойдет выносить помойное ведро, обвязав голову рваным платком и набросив на свои круглые плечи простой заячий тулупчик, и то к ней привяжется кто-то похабный. Такая ужасная сила в ней есть. А может быть, слабость, но это неважно. В его голове заклубилось такое, что даже в роман не могло пригодиться. Полину бы лучше всего запереть. Да хоть бы и здесь, в мастерской. Здесь тепло. Кровать есть, стол, стулья, стеллаж. И книги ей можно вполне обновлять. Пускай прочтет эти, других принесу. Кормить ее вкусно: бананы, орешки. Пошел утром в «Прагу», купил беляшей, потом взял гуляш на втором этаже. Потом на Калининский. Тортик «Арахис», конфеток, каких посвежей. Что еще? Чего еще нужно? Гулять? Ну, гулять. Стемнеет, и выйдем вдвоем, погуляем. В кино тоже можно сходить, но – со мной. Со мной и без всяких, без этих: буфетов. Поскольку в буфетах-то главный и вред. Стоят там чернявые, пялят глазищи. Своих заведите и пяльтесь тогда! А то понаехали к нам с Эквадора!

Трудно сказать, почему писателю Сергееву вдруг так отвратителен стал Эквадор. Чернявых и в Персии сколько угодно. Да их и в Японии тоже полно. И вот Кишинев еще есть с Черновцами. Вообще, если пристально все осмотреть, так этих чернявых, как и белокурых, везде развелось до того, что ноге ступить уже некуда. Ступишь, а там какой-нибудь очень уж прыткий сидит, усы гребешком расчесал, зубы вычистил. Нет, выход один: запереть и стеречь. И всем хорошо, все довольны и счастливы.

Лето между тем приближалось, и Валентиночка, скупившая у фарцовщицы Доры все, что та успела приобрести у моряков и летчиков, стюардесс, балерин, руководителей разных ансамблей, клоунов, циркачей, скрипачей, у жен пианистов и их домработниц, – нарядная, как Первомай, Валентиночка взялась совершенно открыто мечтать о Карловых Варах, Пицунде и Пярну.

– И что тебе Пярну? Зачем тебе Пярну? Куда тебе в Пярну? Вот ты объясни! – не выдержал как-то писатель за ужином.

– Но, Яша, там, в Пярну, живет сам Самойлов! А море какое! Продукты! Песок!

– Вот пусть твой Самойлов там и наслаждается! – не выдержал он. – А мне нужно работать!

Валентиночка заморгала глазами и заплакала. Яков Сергеев посмотрел на ее склоненную голову с почерневшим среди красновато-лиловых прядей пробором, на ее маленькие руки с суховатой, старческой уже кожицей, кое-как натянутой на слабые косточки, и ему стало жаль ее, как молодому удальцу-сыну, живущему в городе, жаль своей мамы, весь век скоротавшей в деревне за прялкой.

– Да ладно тебе! Хочешь в Пярну? Поедем! Опять эти взбитые сливки лакать? Меня потом год от них будет тошнить!

– Самойлова вон не тошнит…

– Он привык! – не выдержал резкий писатель Сергеев. – На сливках стишки хорошо сочинять, а ты вот попробуй роман! Фиг напишешь!

Одновременно с этими событиями у мамы Полины зародился план: нужно самой познакомится с этим, так сказать, «другом» дочери и прощупать, есть ли у него хоть сколько-нибудь серьезные виды на доверившуюся ему невинную девушку. То, что мама совершенно искренно считала Полину невинной, никак не противоречило реальности, поскольку невинность – не факт биографии, а просто врожденное свойство натуры. Полина была и добра, и невинна, а то, что судьба с нею так обошлась, так вот у судьбы и спросите при случае.

– Я думаю, Попелька, – сказала однажды мама, тщетно пытаясь поднять съехавшую петлю на только что купленных утром колготках. Колготка ей сопротивлялась. – Я думаю: раз твой отец не помощник, – и мама скривила брезгливые губы, – давай пригласим, ну, его, нам помочь: на даче баллон нужно газовый вставить. А я не умею. Там нужно крутить. Всегда твой отец это делал.

– Но, мама! – Полина схватилась за щеки. – Ты что! Какие баллоны, какой еще газ! Нам сторож поможет. При чем же здесь он?

– Плевать мне на газ. Но я – мать твоя, так? – И мама расправила сильные плечи. – Имею я право, поскольку я мать, хотя бы увидеть его или нет? В конце концов, может быть, он негодяй? А может быть, он сексуальный маньяк? А может быть, рецидивист-уголовник? Любой может взять и сказать: «Я писатель». Буквально любой. И поверят, учти. У нас люди очень доверчивы, слишком. Иначе бы не было столько писателей!

– Но я не могу к нам его привести. Да он не пойдет. Он ведь нас с ним скрывает.

Полина была вся пунцовой, как роза. А может быть, даже пунцовей ее.

– Тогда пригласи его просто на дачу. Скажи: мол, природа, ну, поле, там, лес. Не все в Переделкине зад протирать, у нас ведь не хуже места. Ведь не хуже?

Полина смежила ресницы.

– Зачем тебе это? Ведь он не жених.

– А кто он тогда? – Мама вдруг взорвалась. – И что ты к нему каждый вечер бежишь? Он, что, прости господи, маг, что ль, какой? Ведь стыдно глядеть на все эти затеи!

– Какие затеи? Что есть, то и есть.

– Короче: такая моя к тебе просьба. Такой мой тебе материнский приказ. А то я сама вам устрою «свиданье»! Ведь надо же: с матерью так не считаться! В конце концов, мать – это вечная ценность! А все остальное – невечные ценности! И ставку на эти невечные ценности тебе не советую, Попелька, делать! Хотя бы на нашем семейном примере могла б догадаться, что значит мужчина! Он враг и предатель, а больше никто! Его разорвать и в помойку! В помойку! И воду спустить! Чтобы больше не всплыл!

Полина взглянула на мать и задумалась. Была ведь когда-то нормальная женщина.

Вечером она с запинкой пригласила своего знаменитого любовника приехать к ним с мамой на дачу: там все расцвело. Любовник ее знаменитый задумался. Засвечиваться он не хотел, это правда. С другой стороны, заглянуть и понять, что это за дача, куда она рвется, какие вокруг там гуляют парнишки, в какие они волейболы играют…

– Приеду! – сказал он, целуя ей шею.

Договорились на пятницу. В выходные нельзя: Валентиночка удивится. Писатель решил повести себя так, как будто он старший товарищ и друг. Приехал по дружбе, был неподалеку.

В ночь с четверга на пятницу Полининой маме приснилось такое, что мама стремглав побежала к соседке, все той же усатой и властной Тамаре. Тамара была толкователем снов.

– Я вижу себя совершенно в воде. Ну, в море, как будто.

Тамара курила вполне равнодушно и дым выпускала из губ в виде шариков.

– Я ползаю будто по дну и ищу в песке, там, на дне, что-то вроде ракушек. И вроде сьедобных.

– Ракушки? А формы какой?

– Большие такие и продолговатые.

– Так-так, понимаю… Ну, что замолчала?

– Вдруг вижу: скала.

– А оттенок какой?

– Оттенок какой? У кого?

– У скалы! Ну, не у меня же, наверное, господи!

Тамара была грубиянкой и часто срывала на людях свой скверный характер.

– Ну, синий почти. Хотя нет! Не совсем. Там черный присутствовал. Черного больше.

– А форма?

– Что форма? Скала как скала.

– Вот каждое слово клещами тащу! Нет, Фрейд бы мне не позавидовал!

– Фрейд? Так он же… – И мама понизила голос: – Он разве же не запрещен, этот Фрейд?

– Мне не запрещен. Продолжай, говори.

– А близко от этой скалы лежит птица. Такая вот тоже: синющая, с черным. Глаза приоткрыты.

– Пернатая, значит, – сказала Тамара.

Полинина мама сглотнула ком в горле.

– Я вроде подумала: «мертвая птичка»…

– Размером какая?

– Кто?

– Птичка! Не я же!

– Размером? Ну, с лошадь.

– Как с лошадь?

– Да, с лошадь. А может, и больше. Огромный зверюга! Лежит и не дышит.

– А ты все в воде?

– Я в воде. Но я отползаю по дну, чтобы выйти скорее на берег и чтоб убежать. И вижу вдруг: птица-то эта живая! Летит надо мной, аж крылом задевает!

– Какого размера крыло?

– Я не помню. Но очень уж страшно!

– А вы все хотите, чтоб вам показали «Вокзал на двоих»? – Тамара откинулась в пышных подушках. – Послушал бы Фрейд, он бы сразу описался!

У мамы пропал скудный дар ее речи. Представив себе, как описался Фрейд, она замолчала и вся побелела.

– Тут я вылезаю, – шепнула она, – а там одни скалы. Ни берега нет, ничего. Только скалы.

– А эти, ракушки твои? Где они?

– Не помню. Наверное, обронила…

Тамара рывком погасила огонь, а дым облизнула с губы и задумалась.

– Забавненький сон, – прошептала она. – Готовься, моя дорогая, готовься…

– К чему мне готовиться, Томочка, а?

– К событиям, вот что. К большим испытаниям. Ракушки твои – это проще простого. Большой сексуальный желаемый символ. Опять же вода. Ты по горло в воде. Ну, тут комментировать нечего, ясно… А вот эта птица… Я думаю так: прямая опасность и есть эта птица. Писатель ваш этот, любовник. А кто же?

Вернувшись домой и заглянув в комнату дочери, чтобы убедиться, что бедняжка ее крепко спит, мама сказала себе:

– Еще мы посмотрим, кому тут опасность! Ишь, мертвым прикинулся! Птичка какая…

Утром той же самой пятницы, которая, как на грех, оказалась тринадцатым числом, Яков Сергеев, которого часто узнавали по телефону незнакомые люди, поскольку он выступал по радио, читая отрывки из своих произведений, позвонил в библиотеку, где работала Полина.

– Алферову вам? Подойдите, Полина!

– Ну, что? Я заеду тогда к четырем? – спросил он, однако невесело как-то.

Полина задумалась.

– Яков, не надо… Я вижу, что ты ведь не хочешь. Не надо…

– Хочу – не хочу, мы решили. Так я тогда, может быть, сыру возьму? Икорку купил. Тут заказ у нас был…

Писатель Сергеев звучал очень мрачно.

Приехали ровно к шести. Большой белый стол был накрыт на террасе, и магнитофон пел на полную мощь. Полинина мама сидела на стуле с таким молчаливым решительным видом, как будто слова этой ласковой песни ее и не трогали вовсе.

– «Дурманом сладким веяло, когда цвели сады…» – Сам голос на пленке был сладок: наверное, хорошая, милая женщина пела.

– Романс, – сказал мрачно писатель Сергеев. – С ума посходили на этих романсах.

– Да, ретро сейчас очень в моде, не спорю, – сказала печально Полинина мама и руку ему протянула, знакомясь: – Мадина Петровна.

– Нечастое имя, – промолвил Сергеев. – Татарское?

– Что вы? Какое татарское? Гора есть такая в Усуйской долине. Мадина. Гора. Вот отсюда и имя.

– А что за долина такая: Усуйская? – опять удивился капризный писатель.

– У вас нелады с географией, что ли?

– Да. И с географией тоже. Однако… – Сергеев достал из портфеля икорку. – Вот это к столу, так сказать. Очень свежая.

– Ах, это к столу? – И Полинина мама вдруг встала в красивую гордую позу. – К нам, знаете, чаще с цветами приходят…

– Хотел, – стиснул зубы писатель Сергеев. – Искал. Нет цветов. Еще не завезли.

Полина уже догадалась, что мама и Яков Сергеев друг друга не любят, но и отступать было некуда, поздно.

Мама между тем внимательно разглядела писателя и, найдя в нем сходство с бросившим ее мужем, огорчилась и закипела. Ну, сходство действительно было. Во-первых: очки. Хотя у мужа они были старомодными и круглыми, а у Якова Сергеева – по самому последнему требованию современности и в черной к тому же, тяжелой оправе. Но это не суть. Суть была в том, что и у мужа, и у писателя были похожие, низкие и влажные, голоса, на которые так падки женщины, молодые девушки, подростки вертлявого женского пола и даже старухи, которым, казалось, дай булку с изюмом – и все. А вот и не все! Старухи такие бывают влюбленные, так головы часто теряют, что ужас. Ведь ты же – старуха! Ну, зеркало есть у тебя или нет? Зачем в голове одни тряпки да мальчики? Зачем маникюр на себя налепила? А внуки там, правнуки или праправнуки ее не волнуют, такую старуху.

Итак: они сели за стол. Писатель Сергеев решил потерпеть: поганая баба, уйду и не вспомню. Нашлась кстати водка. Он выпил с дороги. Полинина мама едва пригубила. Полина пила только сок, притом с мякотью.

– И как у вас лето проходит, Иаков? – спросила сурово Полинина мама. – Не все же романы писать, я так думаю?

Полина чуть вся не сгорела, услышав, что мама сказала «Иаков» Сергееву. Здесь, вероятно, и крылся какой-то подвох.

– Для моей работы не существует ни времен года, ни часов суток, – ответил новоиспеченный Иаков. – Писатель, вообще, это дело такое…

Мать с именем в честь неизвестной горы его перебила:

– Иаков, зачем вам нужна моя дочь?

– Не надо об этом! – забилась Полина.

– Молчи! Молчи, Попелька! Если Иаков сейчас обьяснит свою роль в твоей жизни, то всем нам за этим столом станет легче. Я ведь воробей-то уж очень обстрелянный. – Она посмотрела с тоскою на сосны, в пушистых верхушках которых, чернея внутри золотистого летнего света, зачем-то дрались воробьи. – Мне, знаете, больше терять уже нечего. Вот дочь у меня – это все, что осталось. Ей только исполнилось двадцать, а вам?

– А мне двадцать два, – огрызнулся Сергеев.

– А вам пятьдесят и ни капли не меньше, – отрезала мама Полины, прикинув на острый свой глаз, что писатель годится Полине в отцы.

– Да хоть девяносто, какое вам дело? – спросил очень грубо прозаик Иаков.

Мадина Петровна закинула голову и заколыхалась от мелкого смеха.

– Что значит: какое мне дело? Я кто ей?

– Она, слава богу, на вас не похожа.

– Она – моя плоть, и она – моя кровь! – сверкнула зрачками Мадина Петровна. – Поэтому я вас сюда пригласила. Понять направление ваших поступков!

Полина чувствовала себя так, как чувствуют все живые существа – коровы, и овцы, и куры, и гуси, – когда настал час помирать. Корова, к примеру, ведь знает, что этот, в большом окровавленном фартуке, парень не просто так в гости пришел на блины, и даже цыпленок, столь щуплый и нежный, что им можно пудриться перед театром, старается улепетнуть от хозяйки, кричит и скворчит во все желтое горло, и рыба, уже на крючке, вся сияя, пытается словно взлететь в облака, – короче, все знают, и все понимают, но фокус лишь в том, что взлететь, уползти, как ты ни старайся, отнюдь не удастся – терпи, подставляй свою кроткую шею и жди, когда боль от ножа и удушья сама завершится, как все завершается.

Она сидела, опустив глаза, огненно-красная от стыда, и терпела, потому что ничего другого сделать не могла, но в душе ее словно оторвалось что-то, и она уже знала, что в эту минуту кончается жизнь, поскольку представить себе, что ты сможешь, забыв этот вечер, опять наряжаться, готовить обед и читать даже книжку, казалось немыслимым и невозможным.

– Дорогая моя Мадина Петровна, – особенно низко, рокочуще, влажно сказал знаменитый прозаик Сергеев. – Вот вы посмотрите на дочь. Вам не больно?

– А я на нее и смотрю! – продышала Мадина Петровна, Полинина мама. – И знаю, что делаю! Я и борюсь за то, чтобы юная жизнь моей дочери коту не попала под хвост, вот в чем дело!

– А кот – это я? – усмехнулся прозаик, и выпил еще, и взглянул на Полину.

В его захмелевшем сознанье возникла родившая дочку свою Валентиночку (давно, правда, очень родившая дочку!) милейшая женщина Анна Арнольдовна, еще не покойная, но очень мирно живущая в доме работников сцены, ничуть, никогда и ничем не тревожа ни дочки своей, ни семьи своей дочки.

«А эта сожрет! Даже кости не сплюнет! – подумал расчетливый русский писатель. – Такую вот тещу иметь! Да повеситься!»

Но вслух он сказал:

– Дочь ваша – давно уже взрослая женщина. Мы с ней разберемся, уж вы мне поверьте.

Смертельная бледность покрыла Мадину. Она отодвинула от себя синевато поблескивающую коробочку с черной икрой, как будто бы там были черви с клопами.

– Ну, мы познакомились с вами, Иаков, – сказала она и накинула шаль, висящую праздно на ручке качалки. – Боюсь, что друг друга не поняли. Что же? Я буду бороться за дочь. Обещаю.

– Боритесь, боритесь, – сказал он. – Полина, я должен идти, мне пора. Извини.

Полина поднялась с опущенными глазами, спустилась по ступенькам террасы, не оборачиваясь, пошла по тропинке к калитке, и солнце, прорвавши завесу ветвей, с пронзительной жалостью позолотило ей белые плечи, и руки, и голову.

Сергеев догнал ее.

– Яков! – сказала Полина и остановилась. – Молчи.

– Как: молчи? Я только что вляпался так, что…

И он замолчал. Полина сглотнула слюну, отвернулась. Прозаик почувствовал жалость и нежность.

– Куда бы тебя увезти мне, скажи? – шепнул он, однако совсем безнадежно.

– Не нужно меня никуда увозить. Живу и живу. Еще хуже бывает.

– Она тебе – мать. Ты, конечно, права. Мать – это как Родина… Не выбирают…

– Ты в отпуск хотел, – прошептала Полина. – Езжай себе в отпуск спокойно, не думай… А я посижу, отдохну.

В те несколько дней до отъезда писателя Сергеева с женой в город Пярну, где жил в это время Самойлов, поэт, они почему-то не встретились. Полина явно избегала свиданий, к телефону на работе в НИИ не подходила, и Яков Сергеев, психолог от бога, решил, что ей стыдно за мать. Однако и он, наш психолог, ошибся. Поэты, кстати, ошибаются гораздо чаще, чем прозаики, потому что они, как правило, намного глупее в житейских вопросах. Возьмите вот: Фет и Толстой. Понятно, что Фет был глупее Толстого. Хотя говорят, что намного практичнее. Ну, может быть, это не лучший пример. Тогда вот… Нет, тоже не лучший. Неважно. Короче: ошибся великий прозаик. Полина совсем не стыдилась. Полина грустила так сильно, так остро, что ей притворяться, лежать с ним в постели, когда он столь жаден, столь сильно привязан, столь страстно влюблен, что все просит молчать, поскольку не нужно сейчас отвлекаться, а после, когда уже можно отвлечься, он столь безмятежно и радостно спит, что жалко тревожить его разговором, – короче, она не могла притворяться.

Радостная Валентиночка взяла с собой в Пярну большой чемодан, потом два еще чемодана поменьше, потом еще сумку. Поехали поездом. Ночью Яков Сергеев стоял в коридоре, курил в открытое окно, а рядом стояла какая-то женщина в красивом халате, и профиль стоящей в халате был тонок, и он подумал, что, если бы эта ночная встреча случилась полгода назад, он точно бы знал уже имя и адрес и точно зашел к ней в купе, если только там не было мужа (а мог ведь и быть: хотя, если муж, то зачем ты в халате стоишь у окна и глядишь в темноту?). Но все это случилось бы точно полгода назад, до этого вечера в Малом театре, когда он увидел в буфете Полину. А после все стало ненужным, нелепым, и это колено в разрезе халата, и профиль, и зубы белее овец, сбегающих утром в долины Кавказа, – все это теперь раздражало его, мешало стоять у окошка и думать.

В Пярну было хорошо, и с погодой повезло, и даже безумно холодное море, в котором купаются только фанатики, прогрелось настолько, что многие видели, как в нем искупались Менакер с Мироновой. Известных людей было просто не счесть, все очень любили и море, и Пярну, хотя продавщицы со злыми глазами старательно не понимали по-русски и школу, наверное, даже не окончили, лишь только бы не подчиниться захватчикам. Известные люди же предпочитали на это внимания не обращать, а сразу умело и жадно наброситься на все шерстяные изделия в городе и их закупить, даже если изделия не только что не украшали, но даже могли подчеркнуть, что отсутствует талия. А вот вечерами… О да! Вечерами, вполне европейскими (это не Латвия!), в обновках и в брюках, пошитых Лимоновым, ходили в кино, потом долго гуляли, ведь из-за сливок, всегда в Пярну взбитых, гулять было очень и очень полезно.

Писатель Сергеев страдал. Она находилась, конечно, на даче, и связи с ней не было. Играла в пинг-понг, и к ней все приставали. Еще бы к такой не пристать! Китайцы в их шелковых синих халатах – и те бы пристали, живи они рядом. Они-то придумали этот пинг-понг, они и построили древнюю стену, чтоб только не лезли к ним белые люди. Но даже и это напрасно, напрасно! И Пярну – напрасно, и стенка напрасно, и шапки с шарфами для Женьки и Петьки. Одно не напрасно: ее это тело, улыбка ее, запах светлых волос. Да, Господи, да! Научи: что мне делать?

Полина тем временем сидела дома, на дачу не поехала, хотя в городе стояла лютая жара, и раскаленный асфальт вдоль присыпанных пылью берегов Москвы-реки был густо завален простыми телами студентов, милиционеров и служащих. Не всем же по Пярну гулять! А купаться охота. Неважно, что моря здесь нет. Есть река. А сливки и мы можем взбить, были б сливки.

Полина осталась на лето одна. Внутри ее стыла горячая лава. Ведь ей объяснил тогда друг ее Луис, что лава клубится, как тысячи змей, как змей миллионы, потом застывает. Вот так и с Полиной. Теперь ей казалось, что где-то в квартире звучит этот голос – рокочущий, влажный, – который читает по радио повести. А ей не хотелось, чтоб он здесь звучал. Ей были мучительны воспоминания. Особенно то, как всегда приходилось бежать в тесный душ, где она вытиралась одним, неизменным его полотенцем: махровым, зеленым, с оторванной меткой. И как он ее целовал на прощанье всегда с той же самой затасканной фразой:

– Увидимся завтра.

Куда же исчезла любовь? Или это была не любовь, а… Вот что? Я не знаю.

При этом она себе не представляла, как ей обьяснить потерявшему голову и честно влюбившемуся человеку, что их отношенья ужасны, нелепы. Она была слишком покорной и мягкой, чтоб так вот вдруг взять да и все обрубить. Поэтому лучше ей было остаться на лето одной и подумать о жизни. Но вы согласитесь, что женщине, юной, сидеть на кровати и думать о жизни, не переполняясь тоскою любви, – не только что странно, но и неестественно. Она же цвела, словно сад в Коктебеле, и каждый листочек цветущего сада был неповторим и чудесен по-своему.

Однако молчал телефон. Никого.

Вечерами они выходила из дому, медленно шла по улице Горького, потом сидела на Гоголевском бульваре и слушала слившийся звук поцелуев, тревожащих этот старинный бульвар, как птицы своим щебетаньем тревожат высокие кроны уснувших деревьев. Здесь же, на бульваре, состоялось одно странное знакомство, по-своему даже и испугавшее Полину, но зато заставившее ее заново взглянуть на человеческое сердце и жажду его, утоляя какую ты не утолишь ее до самой смерти.

Часов в девять вечера по московскому времени на лавочку к ней подсел совсем молодой, как она, человек с такой большой папкой, с которой обычно по городу ходят художники. Он был невысок и широкоплеч, улыбка его оказалась приятной. Они посидели на лавочке рядом, но молча, ничем не мешая друг другу.

Потом он сказал:

– Александр.

«Македонский?» – хотела спросить остроумно Полина, но так, разумеется, и не спросила.

– Полина, – сказала она вяловато.

– Тут у памятника Николаю Васильевичу, – заговорил он так фамильярно, будто на памятнике вовсе и не было прославившей Николая Васильевича фамилии, – старуха одна каждый день кормит голубей. Ей лет, скажем, сто. Хотя, может, больше. Она каждому голубю дала имя. И все имена из Шекспира: Ромео с Джульеттой, принц Датский, Отелло. Стоит, крошит хлеб и кричит: «Гертруда! Гертруда! Ромео! Ромео!»

Полина хихикнула.

– Хотите, я вас нарисую? – спросил между тем Александр.

– Давайте.

Он раскрыл папку, вынул оттуда большую тетрадь и карандашом быстро нарисовал ее голову на длинной и тоненькой шее. И вышло похоже.

– Возьмете на память?

– Спасибо, возьму.

Полина взяла рисунок, встала и собиралась вежливо сказать «до свидания» художнику, но он тоже встал, завязал свою папку и вызвался вместе идти прочь с бульвара, поскольку куда-то спешил. Полина слегка удивилась, что он не собирается проводить ее до дому, как это бывало обычно со всеми, но потом убедилась в том, что малознакомый Александр прихрамывает, и догадалась о причине его ненавязчивости. Прихрамывая и задевая своею папкой о лавочки, на которых неподвижно, вроде скульптур, сидели, обнявшись, влюбленные люди, он вместе с Полиной дошел до «Кропоткинской» и тут осторожно спросил, как, мол, завтра придет ли она бульвар насладиться чудесной вечерней московской погодой. Полина пришла. Они сидели на лавочке и разговаривали так, как будто давно были близко знакомы. В конце концов он ее все же спросил:

– Вы замужем?

– Нет. Я нисколько не замужем.

– Ну, здрасте! А что? Почему вы не замужем?

– Да так. Не сложилось, – сказала Полина.

– Когда у вас будет ребенок, – сказал он, – я вас нарисую. Мадонна с младенцем.

– Какая Мадонна! – вздохнула Полина.

– Мадонна-то ясно какая, – сказал он. – Спросили бы лучше, младенец откуда?

Она покраснела, как спелая вишня. (Я знаю, опять упрекнут, что герои в моих сочиненьях все время краснеют! Но я и сама постоянно краснею. Так что же: скрывать? Не могу я скрывать.)

Опять он, прихрамывая, проводил ее до метро, после чего Полина пешком пошла к себе, а он вновь сказал, что торопится.

На следующий день она, пользуясь свободой и отсутствием проживающей на даче Мадины Петровны, пригласила Александра попить чаю. В оправданье нашей душеньки нужно сказать, что ничего «такого» Полина совсем не имела в виду. Ханжою она не была, разумеется. А впрочем, какой нам резон говорить о ханже? Ханжа есть ханжа, с нее толк один – ханжеский. Еще Ломоносов написал про ханжу, которую вывел под образом мыши. Что мышь, мол, любила ужасно святыню, покинула, мол, этот грешный наш мир, потом удалилась зачем-то в пустыню, и там грызет вволю какой-то там сыр. По тем временам – остроумно: сатира. Потом стали лучше писать, на-учились. Теперь уже пишут совсем хорошо.

Итак, они вместе приехали на метро, поскольку Полина, заметив, как он хромает, не решилась на то, чтобы предложить Александру получасовую прогулку по летнему душному городу. Вот тут-то все это и произошло. Решительно отказавшись от чаю, Александр притянул к себе взволнованную Полину и вопросительно заглянул ей в глаза. Полина глаза опустила, прислушалась, что ей подскажет душа. Душа напряженно молчала, и тело молчало. Хотя ничего неприятного не было. Приближение художника Александра к ее груди, животу и бедрам было ласковым, зовущим, но словно бы и отстраненным при этом. Как будто бы он предлагал ей решить, ложиться ли им на кровать или просто сидеть за столом, разговаривать дружески. Полина решила, что лучше ложиться, поскольку он нравился ей своей странностью. Они прошли в спальню.

Там были задернуты шторы, темно. Чужой Александр вдруг поцеловал Полинину руку, как в знак благодарности. Полина смутилась. Он сел на кровать. Глаза его нежно сияли во тьме. Полина начала сама стягивать с себя свое черненькое, в белый горошек, платьице, как вдруг Александр снял брюки, и там оказался протез. О господи, вот отчего он хромал! Никогда прежде ей не приходилось видеть такой страшной и уродливой конструкции, заменившей человеку необходимую ему для жизни ногу. У Александра, уже сидевшего на ее девичьей кроватке, вместо красивой и мускулистой, везде в волосах, аккуратной ноги была просто палка, железная палка с ремнями и множеством странных заклепок. Полина схватилась рукою за горло. Она бы хотела уйти, убежать, но выражение его покрасневшего лица остановило ее. На этом лице была гордая сила, тоска и готовность уйти самому, посмей она сделать хоть шаг от кровати.

– Боитесь? – спросил он с тревожным презрением.

– Нет, я не боюсь, – прошептала Полина. – Чего мне бояться?

Лицо Александра вмиг переменилось. Он быстро схватил ее, быстро сорвал с нее всю одежду и, щелкнув, как будто затвором ружья, отстегнул свой протез. Полина не успела опомниться, как оказалась рядом с ним под одеялом, голова ее лежала на ее же собственной подушке в сатиновой наволочке, и юный, хоть и одноногий художник уже целовал ее шею и грудь. Она чувствовала, как что-то безвольное, очень горячее все время касается бедер, колен, и только потом поняла, что вот это и есть часть ноги, а нога, то есть палка, стоит, прислонившись к ее изголовью, и словно бы смотрит на происходящее. Она стиснула зубы и зажмурилась, желая, чтоб все это кончилось, кончилось, чтоб все это было ее страшным сном, но сердце его, Александра, стучало так громко, что стук его слышали все: старухи на лавке и дети в песочнице, и все пешеходы, и все постовые. Да что постовые! Все птицы на небе, все черви в земле, все деревья на улице!

Он вдруг закричал, как кричат по весне олени в лесах, и разжал свои руки. Полина раскрыла глаза. Залитое потом лицо Александра горело во тьме, оно было счастливым. Она осторожно погладила лоб, его переносицу, волосы, веки, и он улыбнулся ей доброй улыбкой. Потом она встала, тихонько пошла в нагретую за день и чистую кухню, достала неначатый кекс, сыр и сок, прижалась к окну всем лицом и заплакала. Хромая, он вскоре пришел вслед за ней, увидел лицо это, слезы на нем, нахмурился и прошептал так умно, как будто бы жил на земле много лет, всего насмотрелся и понял, в чем суть:

– Спасибо тебе. Извини. До свиданья.

Она кивнула, не найдя в себе силы удерживать его, и через несколько минут увидела, как он вышел из подъезда, остановился, чтобы закурить, поправил на широком плече свою папку и скрылся, хромая, за старыми кленами.

А еще через две недели, посвежевший и помолодевший, вернулся из Пярну писатель Сергеев. Он позвонил из мастерской, и Полина подошла к телефону.

– Любимая! Ты не на даче? – спросил он.

– Нет, я не на даче, я в городе, – сказала Полина.

– О боже! Чего же мы ждем? – спросил он.

Она промолчала. Испугавшись, что их разъединили, писатель начал дуть в трубку, и это продутие было нелепым. Ну, вот объясните: чего вы все дуете? Не знаете, что телефон сделан так, что, хоть в него дуй, хоть не дуй, слышнее не станет? Смешные вы люди.

– Я здесь. Что ты дуешь? – сказала Полина.

Услышав, что голос ее прозвучал смущенно и сухо, прозаик напрягся.

– Мне можно заехать сейчас за тобой? – спросил он весьма элегантно и сдержанно.

– Нет, – мягко сказала Полина, – не нужно.

Он выдержал паузу и прошептал:

– Другого нашла?

– Нет, я никого не нашла. Никого.

Сергеев чуть не заикал от волнения:

– Тогда что с тобой? Дорогая моя! Я весь там извелся! Ты сердишься, да? Но что было делать? Но я ведь с тобой! Ведь мы с тобой вместе! Любимая! Мы…

– Мы больше не вместе, – сказала она. – И отпуск твой здесь ни при чем. Просто я…

– Что ты? – испугался прозаик. – Что ты?

Ужасные мысли пронзили его: Полина беременна, нужен аборт. Она не простит. Валентина узнает. Полина звонит Валентине домой, вернее, Мадина звонит Валентине. Потом Валентина хватает детей (Женюре – семнадцать, Петюне – под тридцать!), увозит их к тетке в Архангельск, потом…

– Я, кажется, больше тебя не люблю, – сказала Полина и всхлипнула в трубку.

У писателя отлегло от сердца. Всего-то, о господи! Это пустяк. Берешь вот ромашку и рвешь лепестки. Вот так, значит: любит – не любит… Эх ты: зачем, дурак, два лепестка оторвал! Не любит, нет, любит и будет любить…

– Но я тебя, детка, люблю за двоих. – Он пророкотал эту фразу так, как рокочет волна, обо всем забывая.

В ответ прозвучали гудки. Он подул. И снова гудки. Он набрал ее номер. Никто не подходит. Он выпил воды. Опять подошел к телефону. Опять набрал ее номер. Гудки, не подходит. Он вдруг испугался так сильно, что пот покрыл его выпуклый лоб и очки. В глазах стало мелко, противно рябить.

«Не дай бог, кондрашка еще разобьет», – подумал он нервно и вышел из дому.

Инстинкт влюбленного человека, к тому же охотника и рыболова (ведь редкий писатель не любит удить, а Яков Сергеев был редким писателем!), подсказал ему, что сейчас бесполезно ехать к Полине домой, потому что она либо уже сама покинула этот дом, либо ни за что не откроет двери. Не лезть же в окно по трубе! Нет. Не лезть. Тогда нужно ждать, караулить ее, наставить капканов, раскинуть сети, а только она в них забьется, в сетях, немедленно вытащить, освободить, прижать крепко к сердцу, к груди, к животу. Короче: немедленно крепко прижать. И все. И сразу же будет прекрасно, как прежде.

Он угадал, что Полина поедет на дачу, потому что после того безобразия, которому подвергла его утомительная Мадина Петровна, ему не должно бы хотеться опять увидеть несносную эту Мадину. Поэтому дача надежней всего. И там она спрячется, наша капризница. А он вот приедет! Он перехитрит. Букетов желали, Мадина Петровна? Каких вы желали букетов, каких? Сейчас вот куплю вам прекрасный букет! И буду просить вашу дочь, умолять вернуться ко мне, потому что дороже… Писатель Сергеев вдруг вспомнил роман, лежащий в столе в виде груды листочков. Ведь там он логично уже доказал, что если любовь – то не важно, какая, и с кем, и в каком даже веке. Пускай все отпущено и распоясано, пускай пишут письма, неважно, кому, и травы пускай на земле расцветают, а главное, чтобы роман твой уплыл, как вольный корабль по волнам, и Венера ласкала его волосами в пути.

И вдруг оказалось, что в жизни не так. А нужно, чтобы только эта вот женщина. И только сейчас. Только с ним. И всегда. И без промедлений, и без проволочек. Поэтому он взял такси, и в жару – сквозь запах арбузных скисающих корок, сквозь лепет подсохшей листвы – на вокзал и на электричку до «Зеленоградской».

Мадина Петровна пила молоко. Она поставила себе за правило каждое утро выпивать стакан молока и, кроме того, умываться мочой. Одна сотрудница на работе поделилась с ней простым своим секретом: если каждый день выпивать утром стакан молока и умываться мочой, причем совсем свежей, парной, так сказать, то кожа везде молодеет настолько, что дети родные тебя не узнают. Мадина Петровна всплакнула, задумалась. С того безутешного часа, как муж покинул ее и она себе вены царапнула старой английской булавкой, прошло больше года. Воды утекло! Да, именно так: очень много воды.

Мадина Петровна успела понять, что в ней еще женщина не умерла, что хочется нравиться и привлекать, что с мужем своим не узнала она простого, земного и личного счастья, и нечего ей торопиться стареть, искать себе теплое место на кладбище. Успеется, милая, не за горами.

Итак: было утро. Умывшись мочой, Мадина Петровна пила молоко. И вдруг дочь ее прошмыгнула в калитку. Лица на ней не было. Просто пятно. Поднявшись по влажным ступеням, Полина сняла босоножки и пошевелила отекшими пальцами ног. И легла (вот так: без лица!) на кривую качалку.

– Полина! Ты только ее не качай! Она еле дышит. Отец твой свалился. Ты помнишь, как папа свалился с нее? Мы очень смеялись тогда, до упаду…

Полина молчала.

– Ну, что ты молчишь? – сказала ей мать. – Раз не помнишь, неважно. Здесь рай. Слава богу, приехала! Рай! А ты гниешь в городе!

– Я не гнию, – шепнула Полина и вытерла слезы.

– Иаков? – вскричала Мадина Петровна. – Он бросил тебя? Говори!

– Я – его, – сказала правдивая наша Полина.

– Зачем? – побледнела несчастная мать.

– Я больше его не люблю. Вот зачем.

– Как это: не любишь? При чем здесь любовь? Он должен жениться, и все! Я его…

– Никто ничего мне не должен.

– Ты что? С каких это пор? Вся в отца! Вот и он всегда повторял эти глупые вещи!

Полина совсем опустила глаза. Качнула качалкой, рискуя свалиться.

– Пусть только посмеет уйти от суда! – сказала с угрозой Мадина Петровна.

– Какого суда?

– Как какого? Есть суд. Ну, там, в небесах. Я не верю сама, но мне говорили…

Полина вздохнула.

– Мы делаем так: избегаем его, насколько возможно. Полина! Молчи! Дай договорить. Избегаем его. Тогда он теряет рассудок от страха. И ползет, так? Мы ему говорим: «Теперь уже поздно. Прощай навсегда». Он снова ползет. Ты ему говоришь…

– Зачем столько ползать?

– Как это зачем? В конце концов, он вызывает жену… Ну, ночью, на кухню, чтоб дети не слышали. И ей говорит, что уходит к другой, а с ней подает на развод, вот и все!

Мадина Петровна закрыла глаза. Увидела: муж в голубом пиджаке (купил по дешевке у контрабасиста!) кричит ей, что больше не может так жить, не любит давно, никогда не любил, терпел из-за дочери, все. Ухожу! И буду жить с Ольгой! Решение принято.

– Решение принято. Я ухожу.

Мадина Петровна заплакала вдруг.

– А ты не ищи. И не жди. Не вернусь.

Она полотенцем отерла глаза, и тут они обе застыли: Иаков с огромным букетом свежайших цветов спешил по дорожке, скрипя башмаками. Сейчас он и не был похож на писателя. Скорей, на артиста кино, на певца (немного на Хиля, немного на Кобзона!), и если бы он вдруг запел во всю мощь про русское поле, то не удивил бы ни дачников, ни птиц в вышине.

– Мадина Петровна! Родная моя! – воскликнул Иаков. – Полина, ты тут? А я и не знал. Я вот к маме твоей. Прощенья просить. Ну, дурак, идиот! Ну, бейте меня.

Он покорно склонил вспотевшую от возбуждения голову.

– Рукой не хотите? Возьмите вон ковш. Да хоть сковородку! Я все потерплю.

– Не буду я бить, – отказалась Мадина.

– Простили? – Он весь просиял. – Мы друзья?

Сделаю-ка я тут небольшое лирическое отступление. Решила и сделаю. Точка. Хочется вот иногда человеку взять и вымыть руки. Не будете вы же его за подол хватать и кричать:

– Эй, вернись! Зачем тебе руки-то мыть? Не хирург!

И я точно так: отступила, и все. Куда отступила? А вот в ЦДЛ. Какое отличное, чудное место! Во-первых, конечно же, географически. Ведь центр Москвы, особняк, чистота. И есть где поесть. В ресторане. И есть, чего там поесть, с кем поесть и зачем. Хотите люля? Так поешьте люля. Хотите кебаба? Поешьте кебаба. А бабы какие там! Дивные бабы! Ну, женщины то есть. Коллеги, друзья. Попробуй сказать ненароком такой, с кудрями и в кожаной юбке: «писательница». Тут точно конец тебе, да. Тут: конец. Лицо расцарапает. Сразу! За дело. «Писатель» без всякого этого «ца»! Хоть в юбке, хоть без.

ЦДЛ – это клад. Он Оксфорд и Гарвард. Научат всему: смотреть, видеть, слышать, зависеть, дышать, терпеть, ненавидеть, обидеть, вертеть. И гнать, и держать тоже быстро научат.

Ура, ЦДЛ! Бесаме, бесаме! Наука злословья, оазис предательств! Каких людей съели! И как! С чесночком! А сколько несъеденных слышит и дышит? Идет человек. Говорят: «Он – стилист». А клык-то зачем у него, у стилиста?

Сергеев, дитя ЦДЛ, был умен и знал, как выигрывать, как обходить, где лучше лизнуть, ну а где огрызнуться, поэтому с глупой Мадиной Петровной легко было справиться, очень легко. Не глядя на Полину, завесившую себе все лицо волосами, он развалился в плетеном кресле, сам себе налил чайку из чайника с позолоченным носиком, сам уставился на покрасневшую родительницу умными своими глазами и весело сообщил, что только вчера закончил отрывок, где ребята из пионерского лагеря напали на след одного шпиона, который прятал свою шпионскую рацию у подножия горы, которая действительно называется Мадиной, и расположена она прямо в Усуйской долине. Он все это лично проверил, нашел в трех сразу весьма обстоятельных справочниках. Мадина Петровна растаяла даже. Конечно, он женится, уговорим.

– Ну, как отдохнули, Иаков? Купались?

– Какой же мне отдых-то был? Без нее?

И он откровенно кивнул на Полину.

– Ведь я пропадаю, Мадина Петровна. Я жить не могу без нее. Вот дела.

Мадина Петровна тихонько заерзала. Ух, как повернул! Уж умен так умен!

– Иаков, – вздохнула она осторожно. – Поверьте, что дочь для меня – это все…

– Мне, может, уйти? – прошептала Полина. – Я вам не мешаю?

– Полина, сиди! – воскликнула мать. – Разговор о тебе! Куда ты пойдешь?

Но она уже встала, откинула волосы на спину и, босая, со слегка перекатывающимися под сарафаном выпуклыми ягодицами, пошла к калитке, отворила ее и направилась к лесу. Забыв про Мадину Петровну, писатель Сергеев рванулся за ней, догнал ее и зашагал с нею рядом.

– Прошу тебя, Яков, уйди! Уезжай! – сказала она.

Ему стало страшно. Такими умоляющими, такими правдивыми глазами она посмотрела на него, так грустно и искренно звучал ее голос, что нельзя было ни заподозрить ее в лукавой женской игре, ни предположить, что эта просьба вызвана обидой на то, что он так небрежно оставил ее, уехал почти что на месяц с женою.

– Полина, прости!

Она прислонилась спиною к сосне. Запела кукушка и вдруг замолчала.

– Да не за что, Яков! В чем ты виноват?

– Тогда что с тобой? – И горло его задрожало.

– А я разлюбила тебя. Ты прости.

Она говорила чистейшую правду. Она не ловила его и женить отнюдь не хотела, он был ей не нужен. Тогда этот столь знаменитый прозаик упал на колени. И я вам клянусь: такому, чтобы – вдруг всем телом в траву, и чтобы схватиться за женские ноги, и к ним подползти по росистой траве, и всей своей физиономией вжаться, – такому нигде: ни в рядах ЦРУ, ни в доблестных наших войсках, ни в ЦДРИ и ни в ЦДЛ – никогда не учили. А он, этот тертый прозаик, калач, почувствовал, что без нее – пустота. Что если она не подымет с травы и не поцелует, то жить больше незачем. Но если бы он вдруг увидел себя – в траве, на коленях, с какой-то девчонкой, – то, может быть, он бы сгорел от стыда. А может быть, нет. Тут не знаешь заранее.

Полина стояла как камень. Она ни слова не молвила больше. Зачем ей? Она только плакала горько, навзрыд. Руками держалась за ствол. Ах, писатель! Взгляни на себя хоть разок, ну, взгляни! Чего сочинять-то, когда и так ясно? Увидел бы этот простой, светлый лес, его тишину и листву, его солнце, облившее медом деревья, кусты, и птиц в вышине, и в разгаре всего – в листве этой, в этих блаженных лучах – увидел бы кроткую нашу Полину и к черту бы бросил писать свой роман, пошел бы работать простым кочегаром.

А еще через минуту она оторвалась от уже привыкшей к ее телу сосны, оставив на бурой смолистой коре почти белоснежный свой волос на память, побрела дальше в лес, вся в слезах, а он, знаменитый прозаик, остался, и сердце горело в нем, словно пожар, случись он внезапно в таком вот лесу, где подлые люди возьмут да и бросят кто спичку, а кто сигарету, и лес, сухой, беззащитный, потом весь пылает.

Ничего не известно, кстати, о той жизни, которая продолжалась у писателя Сергеева после разлуки с решительной, хотя и часто плачущей нашей героиней. Но роман он все-таки дописал, и роман имел успех, правда, случился этот успех не сразу, а только после перестройки, когда все вообще изменилось в лучшую сторону, и литература, которая походила на одинокого парашютиста и не знала, где ей безопасней всего приземлиться, вдруг так осмелела, что стала дружить лишь с теми, кто нефть добывает из скважин, кто золото ищет, находит его, и эти добытчики ей помогли, сказали, где лучше всего приземлиться, поскольку читать полюбили давно, еще в первом классе своей младшей школы.

Оставим Сергеева. Скажем «спасибо» тому белокрылому доброму ангелу, который заметил его на земле и вдруг осенил этой страстью к Полине. А может быть, даже любовью, ведь страсть бывает и формой любви – не забудьте. Один краткий миг на росистой траве почти оправдал его грешную жизнь.

А мы лучше снова вернемся к Полине.

Расставшись с писателем, Полина перешла работать в другое НИИ, менее засекреченное, хотя там платили поменьше, чем в первом, но люди, сотрудники, – как на подбор: все были веселыми и молодыми. В НИИ этом много кипело страстей. Все были женаты и замужем. Но! Никто не доволен был тем, как сложилось, поэтому жизнь помещений НИИ – и даже столовой, и даже подсобок – подобна была той морской синеве, которая, сильно сгустившись, ломает себя самое: то вздымается кверху, то рушится вниз, то молчит, как немая, а то принимается переливаться и так вся светлеет, что даже, бывает, русалочьи личики видно сквозь воду.

В консерваторию ходили обязательно на одни и те же концерты. То Гилельс сыграет с родной своей дочкой, то Ойстрах, но только не с дочкой, а с Рихтером. То Рихтер один. То один Ростропович. То трио из Вены, то грек из Варшавы. И все замирали, включая и тех, кто еле высиживал эти концерты. Еще когда Рихтер один – тогда ничего (сонливый такой этот Рихтер, негромкий!), но вот Ростропович начнет жилы рвать, так тут уж действительно: весь изведешься. Зато есть антракт. И в антракте жена пойдет причесаться, положим, в уборную, а в это же время проходит она и под руку с мужем (а он не из наших и, может, совсем из другого НИИ!) – проходит она и слегка, чуть заметно, поводит ресницей, а ты не забыл, как это вчера, на Иринкиной даче… О, как это было! Играй, друг, играй! Играй, Ростропович! Играй, скромный Рихтер! Погромче играй, не стесняйся, давай! Да, Первый Бетховена – это шедевр.

Еще были выставки и дни рожденья, еще показали кино с Муравьевой и крепким, хотя волосатым, Баталовым. Постельная сцена была, но одна, и даже не так, чтобы очень постельная, но песни запомнились, и вся Москва ходила, как выпимши, и напевала: «Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, а верила любви-и-и-и…» Хотя – если честно: какая Москва? Какая любовь? Кто плакал, кто верил? Набор, в общем, слов, но хватает за душу.

Зима наступила внезапно. Так часто бывает: листочки, цветочки, вдруг – барин, буран, и ни зги не видать. Поскольку зима наступила, зима! Морозная, ветреная, молодая, с цыганским отчаяньем долгих снегов, с обветренным лбом и сухими губами. Такая зима наступила – хоть пой! И пели. И ездили на электричках, в которых стоял запах пота и лыж, поскольку их мазали очень пахучей, прогорклой, всем памятной лыжною мазью.

Холодным январским вечером, когда уже стемнело, Полина, заждавшаяся на остановке трамвая, замерзла так сильно, что, войдя наконец в этот скрипящий, как старые кости, вагон, замешкалась и не смогла даже сразу раскрыть кошелек негнущимися своими пальцами.

– Зачэм вам платить? Нэ платите, нэ надо. Сейчас уже поздно, кто тут проверяет?

Она оглянулась и увидела тоже закоченевшего, молодого, очень черноглазого и чернобрового человека в короткой, совсем недешевой дубленке.

«Ну, все! Привязался! Теперь не отвяжется!»

Полина не успела до конца додумать эту свою простую мысль, как закоченевший сказал:

– Я вовсе к вам нэ пристаю. Я просто совэт дал хороший. И сам нэ плачу, и другим нэ советую.

– А вдруг контролер? – прошептала Полина.

– Тогда штраф заплатим. Абидно, конечно.

Кроме них, в трамвае ехали еще трое, но все они были угрюмыми, красными и словно бы несколько глухонемыми. Никто в их беседу не встрял пылким словом.

– Но штраф же намного дороже, – сказала Полина.

Чернобровый молодой человек раскрыл кошелек и внимательно пересчитал в нем все деньги.

– Двадцать два рубля, сорок шесть капээк! – Он сам удивился такому богатству. – На три штрафа хватит. Вы нэ беспокойтесь.

Теперь они сидели рядом и разговаривали.

– Какой тут у вас страшный холод! – сказал чернобровый. – Мнэ мама сказала: «В Москве ты замерзнэшь! Живи лучше дома!» А я нэ послушал, приэхал в Москву, уже гайморит и вообще носоглотка…

– Зачем вы приехали?

– Я музыкант. И папа мой был музыкантом. Приэхал сюда и здесь сразу замерз. Домой очень хочется, очень скучаю.

Она улыбнулась.

– А нам ничего, мы привыкли.

Он подозрительно посмотрел на нее.

– Вот этого я никогда нэ пойму. Привыкнуть легко только к очень хорошему. Когда просыпаешься дома, и бабушка варит кизил на крыльце. Вот это приятно, вот это люблю. А мама приходит и мне говорит: «Темури, вставай!» А я говорю: «Ты меня щекочи, а так я нэ встану».

Полина открыла большие глаза.

– Вы что, без щекотки совсем не встаете?

– Совсем нэ встаю. А зачем? Я привык.

– Ой, мне выходить! – И она побежала.

– И мнэ выходить! – закричал чернобровый и выпрыгнул следом за ней.

Теперь они вместе скрипели по снегу своими совсем молодыми шагами.

– Я вас в ресторан пригласил бы сейчас, – сказал он, – но денег, наверное, не хватит.

Лицо его стало надменным и гордым.

– Да я не пошла бы, – сказала она. – С какой это стати?

– Другие же ходят. А вы что, обиделись? Что тут плохого? В «Арагви» хорошую пищу готовят. И вина совсем почти нэ разбавляют.

– При чем здесь «Арагви»? – сказала она. – Я просто вообще не хожу в рестораны. Тем более если вы мне не знакомы.

– Давайте тогда познакомимся с вами, – сказал он. – Темур Джорджавадзе. А вас как зовут?

– Полиной, – сказала Полина.

– Красивое имя, хорошее имя, – одобрил спокойно Темур Джорджавадзе. – У нас это имя совсем нэ встречается.

– У вас – это где?

– А я разве вам нэ сказал? В Тыбилиси.

– Вы, значит, грузин? – усмехнулась Полина.

– А что тут плохого? – обиделся он. – Армян уважаете, да? А грузин?

– Какая мне разница?

– Все время нас в этой Москве обижают! Мне мама сказала: «Живи лучше дома! Ты мальчик домашний, пылинки сдували, а там, как увидят, какой ты носатый, дразнить тебя будут и драться полезут». А я нэ послушал, подрался на рынке.

– Ой, господи! С кем подрались?

– Я нэ знаю. Он паспорт мнэ нэ показал, я не спрашивал. Мне драться нельзя, нужно руки беречь. Такой инструмэнт – эта скрипка… Капризный…

– Вы знаете, папа мой тоже скрипач, – сказала Полина.

– Откуда я мог это знать? Я нэ знал. – Он поднял замерзшие черные брови.

– Ну, ладно, Темур, – прошептала она. – Вот это мой дом. Я пойду?

– Подождите!

Полина слизнула снежинки с верхней губы.

– Давайте поэдэм ко мне на такси. Я к вам приставать совсэм нэ собираюсь. Но можно вина вместе тоже попить и поговорить, я на скрипке сыграю…

Квартира была однокомнатной, но не маленькой и, как ни странно, очень прибранной.

– Приходит грузинка одна, убирает, – сказал односложно хозяин.

Он аккуратно повесил на вешалку Полинино пальто, снял свою дубленку и оказался не худым, как она думала, а скорее, даже упитанным и немного рыхлым.

– Вот так я живу. Есть друзья, но нэмного. Конечно, бывает тоскливо. Зато здесь, наверное, карьера получится. Меня к себе Коган учиться позвал.

– Вы, значит, талантливый?

– Я одаренный. Но я нэ такой, как они все хотят. Я нэ соревнуюсь ни с кем, я ленивый. И Коган сказал: «Ничего не добьешься, пойдешь в Дом культуры на скрипке играть. Меня, – говорит, – били в детстве футляром. Поэтому я такой маленький вырос. Когда мнэ расти было и для чего? Ведь я занимался. Тебя вот не били, ты ростом большой, а будешь ты в Доме культуры играть».

Полине все время хотелось смеяться: трамвайный знакомый был милым на редкость.

– Давайте вино с вами пить. Было мясо, но я его съел. Кинза зато есть, есть немного сулугуни. В Москве очень голодно жить. Я страдаю.

Выпили вина.

– А может быть, вам даже лучше жениться? – спросила Полина.

– На ком мне жениться? Мой друг вот женился, – в тюрьму угодил.

– Как это: в тюрьму?

– Очень просто: в тюрьму. Влюбился, совсем стал почти полоумным. И мне говорит: «Я на Вэре женюсь. Она мне должна вот-вот сына родить». Отец запрэтил: «Ты на русской нэ женишься! Тогда, – говорит, – больше нэ возвращайся!» А он нэ послушался, сразу женился. И я был свидетелем, свадьба была. Родители даже в Москву нэ приэхали, но денег прислали. И свадьба была. Невеста на свадьбу пришла с животом!

Темур с отвращеньем поморщился.

– Тюрьма-то откуда? – спросила Полина.

– Он двери решил обивать. Халтура такая. С одним армянином, артистом эстрады. Тому деньги тоже нужны, тоже только женился. А матэриал воровали, конечно. Со склада носили. Платили, и им выносили. И всэх посадили. Жена замуж вышла, ни разу нэ вспомнила. Он сына просил показать, нэ поехала. «Нэ твой это сын, – говорит, – нэ волнуйся!»

И он взял Полину за нежную руку.

– Такие красивые русские женщины! Но мы вас боимся. Не верим мы вам.

Полина смутилась до слез.

– Нэ сердитесь! Вы очень мне нравитесь, я умираю. Но я нэ подлец. Вы сами скажите: теперь мнэ что делать? Хотите остаться?

Полина подумала: если уйти (на улице холодно, страшно, темно, и дома ждет мама Мадина Петровна!), вот если сейчас встать, одеться, уйти, они ведь, конечно, не встретятся больше…

Им было тепло, хорошо и уютно. Потом, когда влажный, молочный рассвет ввалился в квартиру сквозь окна в узорах, Темур закричал:

– Почему? Почему? Зачем ты нэ девочка? Ну, почему? Ведь ты молодая, могла подождать! Тогда мы с тобой бы, наверное, женились! Зачем ты нэ девочка? Что ты молчишь?

Она разрыдалась, вскочила, сказала, что больше к нему никогда не придет, что знать его больше не знает… Тогда они вышли на улицу вместе, и он снял перчатки.

– Ты видишь, какой белый снег во дворе?

Темур зачерпнул снега в обе ладони.

– Такой должна девушка быть. Вот такой! И чтобы никто нэ топтал, нэ ходил! Она должна чистой быть, раз она – девушка!

Полина зажмурилась. Среди черноты запестрела трава, потом появились два серых козленка, и голос, знакомый и мягкий, сказал:

– Моя ненаглядная! Чистая! Выйди!

О как безобразна была ее жизнь! А он ведь по-прежнему ждал, умолял, и светлые кудри свисали на лоб, и вся голова была крупной росою покрыта и ярко сверкала на солнце…

Вскоре все сотрудники засекреченного НИИ узнали новость: Полина живет с человеком из Грузии. Татьяна, начальница одного из самых крупных отделов, где одновременно делали сразу много вещей, в том числе резали и мучили белых мышат с глазами, как розовый жемчуг, сказала Полине:

– Ты дурой не будь. Он не бедный, хороший. Пусть женится только.

– Зачем нам жениться? – спросила Полина.

Татьяна провела ладонями своих мускулистых, ухоженных рук по бедрам, обтянутым платьем джерси.

– Вот это хороший вопрос. Я, как за Федюлина вышла, так даже сама удивляюсь: зачем? И денег не больше, и слежка все время. К тому же свекровь. Хочешь верь – хочешь нет: могла бы – убила.

– Как это: убила?

Лицо у Татьяны вдруг стало таким, как будто она выступает на сцене.

– Да способов много! Но яд – лучше всех. И чисто, и быстро. И все шито-крыто.

– А если поймают? – спросила Полина.

– Поймают, так сяду! – вскричала Татьяна. – И буду сидеть! Зато знаю, за что!

Полина подумала, что в этой жизни, наверное, есть очень много такого, о чем она даже не подозревает. Не дай бог столкнуться со всем этим ужасом.

Через пару недель из солнечного Тбилиси приехала мама Темура. Смотреть на чужую и русскую девушку.

– Я маму люблю! – сказал гордо Темур. – Но я и тебя тоже очень люблю. Поэтому мнэ будет хуже всего.

Мама Темура приехала вечером, и Темур встретил ее на вокзале. Это было во вторник. Полина ждала, что ее позовут, но в среду ее не позвали. С утра его мама пошла к косметичке, а после обеда пошла к парикмахеру. В четверг не позвали. И в пятницу тоже. Позвали в субботу.

– Ты нэ обижайся, – сказал ей Темур. – Когда мэня Коган в Москву пригласил, она так сказала: «Отдам, но для дэла. А больше совсэм никому нэ отдам».

Тут я опять сделаю небольшое отступление. Со стороны может показаться, что милая, светлая наша Полина ведет себя странно. Вступает в интимные быстрые связи, в знакомствах своих неразборчива. То вон привела одноногого с лавочки, то в мерзлом трамвае поймала грузина. А был еще Луис, студент африканский, потом был писатель, женатый, с детьми. При этом сама она замуж не хочет, рожать не стремится. Какая же это, скажите мне, женщина? Не женщина это, а в поле сорняк.

Мама Темура Джорджавадзе сидела на диване, и при появлении в дверях смущенной Полины она напряглась вся, как хищник при виде кудрявой, беспечно гуляющей козочки. Хотя и про козочку все не так просто. Ведь козочка тоже животное, верно? Она должна чувствовать, как под скалой, в каких-нибудь зарослях или в расщелинах таится, желая убить ее, хищник. Поскольку он сразу же сильно потеет и запах его проникает везде. Тогда почему эта козочка наша не мчится стремглав под родимую крышу, а все продолжает мечтательный путь и машет ресницами, нюхая кротко растущие рядом цветы полевые?

Вот так и Полина. Зачем она шла встречаться с чужой, посторонней ей мамой? Своей не хватало, Мадины Петровны? Нет, я понимаю, что, если поставить корыстную цель, то с этой корыстно поставленной целью бывает что нужно то в пекло, то в прорубь. Но замуж Полина отнюдь не хотела и, стало быть, целей корыстных не ставила. И, кроме того, ведь Темур ей сказал, что мама его никому не отдаст. Пока не умрет и поминки не справят. Хотя может быть, что и после поминок душа ее вечная, вся освежившись, быстрее расправится с русской девицей, чем даже могла бы при жизни расправиться. За гробом свои есть возможности тоже.

Так вот мой вопрос вам: зачем она шла? Вообще, чем больше я вожусь с этим образом, тем мне все труднее. Полина похожа на скромную реку: течет себе тихо и горя не знает. Не остановить ее, не повернуть: вода ведь! С водою-то что будешь делать? Умоет, омоет, напоит и – дальше. Блестит да поет, облака отражая! А ты себе стой, как дурак, утирайся.

Ну, нечего делать, продолжим историю.

Мама сидела на диване и так сильно напряглась при появлении в дверях смущенной Полины, что лоб ее стал золотистым от пота. На голове у приехавшей мамы была ярко-белая (не подлинного человечьего цвета!) блестящая башня красивых волос, и кольца сверкали на всех ее пальцах. Глаза были черными, взгляд – ястребиным. Живот ее, где этот плотный Темур проплавал, играя, как в озере рыбка, пока не пришло ему время рождаться, немного вздымался под бархатом платья.

Темур что-то быстро сказал по-грузински.

– Вах! Вах! – вскользь ответила мама. – Вах! Вах!

– Полина! – сказал побледневший Темур. – Вот: мама.

– Анука Вахтанговна. Так мое имя, – сказала Анука Вахтанговна.

Полина вздохнула. Повисло молчание.

– Вы кушать хотитэ? – спросила Анука.

– Нет, я пообедала дома. Спасибо, – сказала Полина, хотя не обедала.

– Зачэм пообедали дома! Мы вас пригласыли, мы пищу варыли! Тэмури на скрипке нэ позанимался, он рэзал морков и другие продукты!

Темур что-то быстро сказал по-грузински.

– Зачэм ты мэня затыкаешь, послушай! – ответила мама и вдруг покраснела. – Когда человек идет в гости к подругам, зачэм ему кушать до этого дома? Я просто спросила, а ты объясни!

– Она будет кушать, – ответил Темур. – Она не сказала, что кушать нэ будет!

– Вы будетэ кушать?

– Конечно, я буду, – сказала Полина.

– Какое вино вам подать? – спросила загадочно мама Анука.

Полина заметила, как у Темура малиновым пламенем вспыхнули уши.

– Спасибо, вина никакого не нужно.

– А мнэ говорили, что русские женщины вино очень любят и всэ его пьют!

– Нет, я не люблю, – объяснила Полина.

Анука Вахтанговна сьела глазами сначала лицо ей, потом сразу шею.

– Тэмури! – сказала Анука Вахтанговна. – Я в срэду совсэм никуда не уеду. Останусь. В Москве поживу. Так решила.

Еды на столе было много. Так много, что стол этот даже ломился, и блюдо с огромным красивым салатом Темуру пришлось унести сразу в кухню.

– У вас на базарэ так нехорошо, – вздохнула всей грудью Анука Вахтанговна. – Пошли мы с Тэмури вчэра на базар. Стоит, вижу, женщина. Немолодая. И смотрит в мэня. Я с ребенком, с Тэмури. Пришла, чтобы ты продала мнэ покушать. Так ты мнэ получше кусок положи! Найди мнэ такой, чтобы я была рада! А тут у вас всо для сэбя, всо сэбе! Кусок свэрху красный, а снизу зеленый! Я развэ куплю это мясо ребенку?

– Какой я ребенок? – шепнул ей Темур.

– А кто ты мнэ есть? Я нэ так говорю?

Через полчаса у Полины разболелась голова, и даже прекрасные сладкие блюда она запихнула с трудом в свое горло. А в восемь уже попросилась домой.

– Спасибо, не нужно меня провожать! – негромко сказала Полина Темуру. – Ты с мамой побудь, я доеду сама.

– Возьми ей такси, заплати, пусть везут! – сказала сурово Анука Вахтанговна. – И номэр машины, смотри, запиши! А то потом гдэ мы искать ее будэм?

На улице томный, уставший Темур сказал, что Полина понравилась маме.

– Тебе показалось, – сказала Полина.

– Ты думаешь, я своэй мамы нэ знаю?

Полина посмотрела в его глаза, которые всегда, когда Темур играл на скрипке, склоняя к ней нежно кудрявую голову, немного и переливались к тому же – от черного и темно-синего к серому, – она посмотрела со странной надеждой: а вдруг это все-таки он?

«Да, Господи! Что же такое со мной! – думала она, сидя в такси, в котором удушливый запах бензина смешался с застенчивым запахом пудры: наверное, только что кто-то попудрился. – Откуда же эти сомненья, откуда?»

Теперь она видела ясно, что в жизни ее повторяется снова все та же простая до дрожи картина: сперва она быстро и страстно влюбляется, потом так же быстро, с готовностью, гаснет. И хочется только скорей убежать. И чтобы никто не звонил, не просил и в трубку не дул своим жарким дыханьем.

«Но я не хочу быть одна, не хочу! Вон мама чуть вены себе не порезала!»

В темноте машины она сняла с руки кожаную перчатку и посмотрела на свои молочно-белые, слегка засветившиеся от быстрых прикосновений уличных огней пальцы.

«Вот этой рукой я ласкала и Якова, потом Александра, теперь вот Темура. Но я никого не люблю так, как нужно! Я просто боюсь быть одна. Я боюсь!»

В водительском зеркальце зазеленели чужие глаза.

– Чего это вы так на руку уставились? Убили кого, может?

Старый таксист сам расхохотался от маленькой шутки.

– Нет, я не убила, – сказала она.

Машина со скрежетом остановилась.

– Черт! Чуть не проехал! А где номера-то! Фонарь не горит, номеров не видать!

В это же самое время утомленная приготовлением обеда, приходом Полины, уходом Полины и мойкой посуды, Анука Вахтанговна лежала в красивом лиловом халате и гладила голову сына Темура.

– Красивая дэвушка, славная дэвушка, – шептала печально Анука Вахтанговна. – Но только зачем нам жениться, Тэмури? Ты русских совсем, что ли, нэ раскусил? Возьмет и закрутит хвостом?

– Нэ закрутит, – ответил ей гордо влюбленный Темури. – Уедем в Тбилиси и будем там жить.

– Послушай, Тэмури! А как же твой Коган?

Анука Вахтанговна поцеловала кудрявый затылок подросшего сына.

– А что, ему учеников нэ хватает?

– Ты – малчик наивный, доверчивый малчик. Ответь мне, Тэмури: она была девочкой?

Темур покраснел и мгновенно вскочил.

– Зачэм ты такие слова говоришь? Ты – мать мнэ! От матэри слышать такое!

Анука Вахтанговна тоже привстала.

– Я мать, потому и волнуюсь всо врэмя! Возьмешь ее в жены и будэшь рогатым ходить, как баран, и всэ над тобой будут в голос смеяться! Тогда я могилу разрою и встану! Ты знаешь мэня, что я так поступлю! И папа твой встанэт, и дэдушка с бабушкой!

К рассвету совсем небольшая семья: мать, сын и забытые тени их предков – решила со свадьбою повременить. Анука Вахтанговна вот что сказала:

– Давай ее лэтом в Тбилиси возмем. И дома провэрим.

А дома, в Тбилиси, Полину похитили.

Опять отступление. Возьмите волшебные русские сказки. Ученые, посвятившие жизнь изучению этого материала, заметили, что почти во всех сказках всегда похищают прекрасную женщину. Вот так, как у Пушкина эту Людмилу. Но Пушкин не сам эту сказку придумал. Он, как на гранит, опирался всецело на мненье народа. Арина в нем этот талант разбудила, а дальше пошло: ну, на то он и Пушкин. Ученые в целях использовать опыт народной традиции, классифицировать пространственно-временные коллизии и способы их изучения в вузах пришли сразу к выводу, что самым важным и самым серьезным моментом науки должно быть (хоть это и кажется странным!) серьезное распределение локусов. Потом уже следует контаминация.

Вообще филология – дело нелегкое. Вот пишут, и пишут, и пишут писатели. Им тоже непросто: то жены, то дети. То бок заболит, а то зуб надо вырвать. И все хотят денег: жена и подруга, уж не говоря о дантисте и прочих. Поэтому столько и пишут писатели. А так бы они загорали на речке. Но не успевает приличный писатель, закрывши глаза, улизнуть на тот свет, как приходят с портфелями братья-филологи. У них в детстве не было няньки Арины, а были только коклюш и свинка с ветрянкой. Дар литературный погиб, не раскрывшись, а страсть к типологии и типонимике, а также к тому, чтобы выяснить четко пространственно-временную коллизию, – у них эта страсть развилась до предела.

Поэтому и похищение женщины изучено пристально и досконально. Пока изучали – держались, терпели. Не все. Те люди, которые с сердцем, ушли. Не всякий ведь вынесет, вы согласитесь. Вот как вам такие, к примеру, открытия? «В отличие от бесконечных обрядов в сюжете народной классической сказки содержится этнографическая правда. Она отражает реальность, в которой присутствует жертва в лице самой женщины».

Вы поняли, это о чем, догадались? Хватали они, значит, древнюю женщину и – бух! – на костер. Гори, гори, ясно! Матрена гори, и Аксинья, и Марфа. Поскольку ты есть – «жертва с женским лицом». Цитирую дальше: «Но, как и обряды, народная сказка стремилась к прогрессу, и этот жесткий порядок с годами утратил свою мотивацию вовсе. Возникли сомнения в необходимости все время кого-нибудь жертвопринашивать. В конце концов, образ героя, который приходит, чтоб поэтизировать женщину, возник неизбежно в истоке сюжета».

Ох, как же меня подмывает сказать: пока, значит, начали поэтизировать, вы сколько в огонь-то их бросили, бедных? И сколько же косточек, тоненьких, хрупких, в золу позарыли и пеплом засыпали? (Вот я никогда не была феминисткой, а ведь и во мне сейчас все взбунтовалось, пока я знакомилась с материалом!)

Теперь возьмем локусы. Это не крокусы, а также не лотосы, это другое. По-нашему, по-человечьему: место, где их похищают, беспомощных девок. А место зависит от времени года. Татьяну похитили, скажем, зимой, а если зимой, то и должен быть лес. Поскольку зимой в поле нечего делать, давненько все сжали и все покосили. В лесу есть медведь. И он вовсе не спит, а ходит и нюхает, где пахнет женщиной. Татьяне еще повезло, что один. А вот была бабонька, где-то на севере, ее сразу много медведей похитили: «Ну, старша сестра и отправилась. Цють зашла она в лес, как схватили яё двянадцать медвёдей…»

Ах, я отступила весьма далеко, пора возвращаться обратно к Полине. Конечно, сейчас «локуса́» изменились. Но женщина так и осталась ведь женщиной. Крадут её, бедную, и похищают, то этнографически, то поэтически.

После отъезда своего единственного сына Темура в Москву Анука Вахтанговна осталась жить в огромной четырехкомнатной квартире в самом центре Тбилиси. В квартире был также балкон, на котором трудолюбивая Анука Вахтанговна разводила цветы. Балкон открывали, и розами пахло во всех сразу комнатах. Полину поместили в бывшем кабинете покойного мужа Ануки Вахтанговны, где висели большие и красивые семейные фотографии: Анука Вахтанговна в свадебном платье и с кружевом на голове. За кружевом слева жених, похожий лицом на Темура. Темури на детской лошадке, в матроске. Глаза, как маслины, и ротик капризный.

Рояль в кабинете всегда был открыт, хотя ни одна в нем струна не дрожала. Спала же Полина на мягком диване под марлевой сеткою от комаров. Спала, между прочим, одна, без Темура. Нужно отдать должное уму и такту Ануки Вахтанговны. Задолго до возвращения из Москвы она позвонила подругам-соседкам и всем сообщила приятную новость: везем, мол, невесту. Темури нашел ее в консерватории. Теперь она любит Темури, как бога. Конечно, у них ничего еще не было. Хорошая, чистая русская девочка. Из интеллигентной семьи, между прочим. Они просто за руку ходят, и все.

– Тэмур будэт в дэтской, она в кабинэте. А я (нэнароком как будто!) спросила: «Вам как постэлить? В одной комнате или…» Она так кричала потом, так рыдала! «Как так? – говорит. – Вы мэня оскорбили!» А я говорю: «Извините, пожалуйста!» Хрусталная дэвочка, просто хрусталная!

На вторую ночь после приезда хрустальная девочка наша, Полина, проснулась, едва рассвело. Вчера поздно вечером они стояли с Темуром на балконе, и город, робея, мигал под ногами, и тут, оглянувшись, чтоб мама не видела, Темур ее обнял и тихо сказал:

– Я больше так жить нэ могу. Я так заболэю, и все! Давай поскорее поженимся. И будем, как люди, спать вместэ.

– Ты хочешь жениться на мне?

– Да, жениться. И мама считает, что надо жениться. Ты видишь: ты всэм уже нравишься, всо хорошо. И ты мэня любишь. Ну, любишь?

– Темури, я знаю: ты очень хороший, – сказала Полина.

Темури нахмурился.

– Хороший-плохой… Я спросил про любовь! А ты мнэ совсэм не ответила даже: ты любишь мэня или нэт?

– Конечно, люблю! – испугалась Полина. – Я очень люблю тебя, очень! Всем сердцем!

Уже на рассвете, под марлевой сеткою от комаров, Полина с тоской поняла, что сказала неправду. Не то чтоб она не любила Темура, но не было в сердце того, что должно быть. Она тихо выползла из одеяла, оделась и кудри скрутила узлом, потом осторожно, стараясь не очень смотреть на лицо совсем юной Ануки, следящей за ней с фотографии, мимо большой светлой детской прошла (в этой детской спал ярко-румяный Темури!), потом мимо спальни с закрытою дверью, где страстно и хрипло дышала во сне Анука-старуха (как жизнь пролетела!), и вышла на сонную спящую улицу.

Только что закончился дождь, и только что выплыло солнце на небо, и свет его был нестерпимым и чистым, поскольку рассвет разгорелся недавно, и не было силы, какая могла бы ему помешать озарить все вокруг.

Полина свернула в тенистую улицу и вспомнила вдруг, как Анука Вахтанговна вчера протянула ей серьги с брильянтами.

– Подарок такой, – объяснила Анука. – Зачэм надо эти стекляшки носить? Стекляшки в Москве пускай дэвушки носят. Так думаю. Скажэте, я не права?

Они были добрыми, великодушными. Полина им нравилась. Им бы хотелось, чтобы и Полина цвела в этом доме, как розы цветут на балконе весной. Они тоже нравились ей, но, оставшись, она ведь его никогда и не встретит! Зачем же тогда он пришел к ней во сне? Пришел и сказал: «Голубица моя!» А как он сравнил ее груди с козлятами! Нет, даже не груди – соски. О Господи, как он сказал? «Два сосца твоих…» Полина вся вздрогнула и, как бывает, когда человек забывает вдруг, где он, рванулась вперед, пробежала немного, свернула зачем-то на улицу вправо, потом на какую-то улицу слева и остановилась на том повороте, где тускло мигал непогасший фонарь.

Она стала озираться, как это бывает во сне, когда, чувствуя свою беспомощность, человек пытается вернуться обратно, но сон пеленает его, как младенца, и так, как младенца, качает на крыльях, и страшно от этих безумных раскачек, поскольку ни смысла в них нет и ни жалости… Полина знала только название улицы, где жила Анука Вахтанговна, а номера дома не знала. Но хоть бы уж улицу эту найти!

И тут подкатила машина. Полине решила, что это такси. Водитель с приятным лицом, в серой кепке и белой рубашке, расстегнутой прямо до сердца, заросшего густо-лиловым от солнца и нежным кустарником, раскрыл перед нею переднюю дверцу.

– Садитэсь! Куда вам? Я вас довэзу!

Полина доверчиво села с ним рядом. Он черным, блистающим углем зрачка мазнул по ее очень круглым коленям, потом по груди ее и по щеке…

– Куда вас вэзти? Говорите мнэ адрес!

Полина сказала название улицы.

– Такую нэ знаю, – сказал вдруг водитель. – Но вы нэ волнуйтэс. Найдем обязательно.

Они покружили по городу. Город уже просыпался в низине, похожий на мощного зверя, который, зевая, готовится выйти из темной берлоги и лижет лениво затекшую лапу. Вдруг крыши и окна, и скверы исчезли. Полина убедилась, что машина, вырвавшись из плена больших и не очень больших, кривых улиц, сплетенных друг с другом, как девичьи косы, стремится по узкой и горной дороге почти к небесам, в неизвестную сторону.

– Куда вы везете меня? – прошептала Полина и юбку, открывшую оба колена, как только могла, натянула обратно.

– Клянусь своей мамой, что вас нэ обижу! – воскликнул водитель.

У Полины похолодела спина.

– Прошу вас! Пожалуйста! Ну, отпустите! Я замужем, муж мой волнуется! Что вы?

– Зачэм вы нэправду сказали, что замужэм? Кольца на вас нэт, почэму же вы замужем?

– Куда вы везете меня?

– Вэзу вас домой, покажу своей маме. И сестры посмотрят, и брат мой посмотрит.

– Зачем?

– Как зачэм? Я вас полюбил и везу показать. А вы говорите: зачэм? Как зачэм?

– Вы что, издеваетесь?

– Кто издэвается? – Он весь побелел. – Я жениться хочу! Зачэм издэвается? Кто издэвается?

Полина зажмурилась. Ей было страшно. Наверное, он сумасшедший. Что делать? Кричать? Вырвать руль? Крутизна дороги, по которой они ехали, была такая, что всякий раз, когда она открывала глаза, у нее перехватывало дыханье. Начнешь вырываться, кричать, они сразу слетят в эту серую дымную пропасть.

– Мэня, мэжду прочим, Георгий зовут. А вас как?

– Полиной.

– А я так и знал! – воскликнул Георгий. – Увидел вас в городэ и начал думать: «Навэрное, Таня. Нэт, – думаю, – Луся. Нэт, – думаю, – это нэ Луся. Полина!» А вы говоритэ, зачэм вас вэзу!

Они въехали в большую, живописно расположенную на склоне горы деревню, где день давно начался, ибо в деревне нельзя долго спать: много дел. По каменным тропинкам между домами весело бегали поросята и куры, мычали коровы, лаяли собаки, блеяли овцы, журчала вода в быстром жгучем потоке, и в многоголосицу эту вплетались гортанные крики людей. Запах навоза и свежескошенной травы был таким сильным, что у Полины слегка закружилась голова. Машина остановилась. Из дома немедленно вышла семья: худые, высокие люди. Лица их были такими, что Полине захотелось спрятаться. Старая женщина в плоской шапочке на седой голове наклонилась к открытому окну, иссохшею черной своею рукою легонько дотронулась до плеча Георгия и что-то сказала ему по-грузински. Георгий кивнул. Тогда две другие женщины, молодые и гибкие, как и полагается живущим на свежем горном воздухе грузинкам, закрыли ладонями рты. Мужчина, немногим постарше Георгия, сказал перепуганной, бледной Полине:

– А вы вылезайтэ.

Полина отрицательно замотала головой.

Георгий выскочил из машины и, размахивая руками, начал объясняться с семьей. Полина не понимала ни слова, но, чем больше они говорили, тем громче была их гортанная речь, и женщины начали плакать.

– Шэстую блондинку за лето привозит, – сказал ей мужчина. – Нэ бойтэс. Я Овик, родной его брат. Извинитэ.

Георгий между тем перешел на русский язык, чтобы Полина понимала его.

– Смотритэ, какая! – кричал он и кепку сорвал с головы, чтобы ею размахивать. – Красавицу встрэтил! Смотритэ, какая!

– Она тэбэ кукла? – И старший брат Овик вдруг побагровел своим строгим лицом. – Сэмью всу позоришь! Вес род наш позоришь!

– Я, что, нэ могу теперь дажэ жениться? Завидуэшь, да?

– Ты мнэ что говоришь!

Старуха в плоской шапочке, низко надвинутой на лоб, закрыла лицо черными и худыми своими пальцами.

– Ой, мама, нэ надо! – взмолился Георгий. – Такую хорошую дэвушку встрэтил, а дома – как будто покойник лежит!

– Мы всэ от стыда скоро будэм покойники! – сказал ему Овик и вдруг спохватился: – Дагмара, Хавива! У нас в домэ гостья!

Молодые и гибкие грузинки жестами попросили Полину вылезти из машины и, не говоря ни слова, повели ее в дом.

– Ведь я обьяснила: мне нужно домой! – взмолилась Полина. – Меня ждут в Тбилиси!

В длинной и очень большой комнате был накрыт стол, уставленный угощеньями. Можно было подумать, что хитрые родственники Георгия знали, что он отправился на охоту за блондинкой, и по-своему готовились к этому. Однако такого и быть не могло. Старая мать этого постоянно позорящего ее седину сына с опущенными глазами подошла к Полине:

– Вы нас извинитэ, пожалуйста, дэвушка.

Полина вздохнула и села за стол. Кусок, к сожалению, в горло не лез. Но вся красота, вся чудесная яркость пронзительной зелени, фруктов, округлость намокшего сыра и вся белизна и сыра, и хлеба, контрастная темным рукам и одеждам печальных хозяев, впечаталась в память Полине. Как будто внутри ее нарисовали картину для выставки в зале Манежа. Георгий, однако, и не появился, и даже прощаться совсем не пришел. А он не посмел: на Кавказе семья – не то, что в России. Законы иные.

Часа через полтора в нагретую солнцем машину уселись: Полина, родной брат Георгия Овик и в черной косынке худая Хавива – сестра этих братьев и младшей, Дагмары.

Они рассказали Полине всю правду:

– Такой он у нас, извинитэ, родился! Что в голову влезэт, обратно нэ вылезэт! Он нам говорит: «Я жэнюс на блондинкэ, блондинки такие красивые дэвушки!» А наши как будто совсэм некрасивые! У нас тоже очень красивые дэвушки! Мы стали его уговариват: «Гия! Послушай! Ты гдэ здес блондинку найдешь?» Блондинки живут, извинитэ, в Москве! У нас, если женщина стала блондинка, то, значит, за нэй мама плохо слэдила! Покрасила волосы, вот и блондинка! А он говорит: «Вы мэня нэ учите! Сказал, что жэнюс, – и жэнюс, вот и всо!» А тут мы машину купили, и он совсэм стал как будто бы как ненормальный! Уедет в Тбилиси на вэсь выходной, обратно приэдет с красивой блондинкой! Мы всэх возвращаем, конечно! Зачэм они нам? А одна говорит: «А я нэ поэду обратно. Согласна». Мы ей говорим: «Что: согласна?» Она говорит: «Пожениться согласна. Он тоже мнэ нравится, этот Георгий». Мы просто тогда ее чуть нэ побили! Ей дом наш понравился, сад наш понравился. При чем тут Георгий? Соседей позвали помочь ей уехать! Она говорит: «Нэ поеду, и всо!» Боялись, что мама совсэм заболеет!

За этим разговором они благополучно добрались до Тбилиси, нашли улицу, нашли дом и поднялись на второй этаж. В роскошной квартире Ануки Вахтанговны все было перевернуто. Темур, похудевший и бледный, как мрамор, открыл на звонок. За столом сидела заплаканная Анука Вахтанговна и, сверкая кольцами, вытирала слезы. Рядом с ней хмурый милиционер, странно напомнивший Полине похитителя Георгия, но только не в кепке, а в синей фуражке с красивой кокардой, составлял протокол. При виде вошедших Анука Вахтанговна вскричала так громко, как чайка кричит, когда вдруг заметит в воде много рыбы.

– Я вам сэйчас всо обьясню, извинитэ! – сказал быстро Овик.

Анука Вахтанговна тут же схватилась за левую грудь и ее покачала, как будто родного младенца Темури.

– И мы привэзли вам обратно всю дэвушку! – волнуясь, закончил рассказывать Овик. – И просим нас всэх извинить за поступок!

– Пройдемте, товарищи, – хмуро сказал милиционер. – Ваш брат – уголовный опасный прэступник.

Родной брат Георгия Овик и старшая, в черной косынке, Хавива, – сестра этих братьев и младшей, Дагмары, – закивали головами, как будто они уже были готовы к тому, чтобы именно это услышать. Худой, как скелет, очень бледный Темур толкнул вдруг в плечо огорченного Овика.

– Я всо понимаю! Я всо понимаю! – сказал ему Овик зачем-то по-русски. – Ты прав, дорогой! Только нэ горячис!

Наконец за посторонними захлопнулась дверь. Полина осталась один на один с Темуром и мамой Темура, заплаканной и потемневшей от горя. Анука Вахтанговна сразу вскочила:

– К портнихэ пойду! Заждалась мэня там! Пять платьев мнэ шьет! Всо никак нэ дошьет!

Хитрость ее была шита белыми нитками, но ни Полина, ни Темур не сказали ни слова. После ухода Ануки Вахтанговны Темур близко подошел к Полине.

– Полина! Зачэм ты поехала с этим мужчиной?

– Темур…

Полина запнулась.

– Нэ надо обманывать! Ведь он жэ тебя нэ связал? Нэ связал. Ведь он же тебя нэ избил? Нэ избил. Зачэм ты поехала с ним? Говори.

– Темур…

Бледное лицо Темура задергалось, как будто у него разом заболели коренные зубы.

– Полина! Я – всо! Нэ могу тебе вэрить!

Полина почувствовала, что от пережитого за день она сейчас упадет, – голова у нее кружилась, ноги подкашивались, – поэтому, обогнув своего разгневанного и недружелюбного жениха, она сделала шаг в сторону, чтобы пройти в свою комнату и лечь на диван под уютную сетку, но сильные, длинные пальцы Темура впились ей в запястье.

– Нэт, ты мнэ ответь! Ты ответь, я сказал!

Полина молчала. Но молчала она не потому, что ей нечего было сказать, а от внезапной усталости, которая, словно мороз в Заполярье, сковала ее и так мощно сковала, что даже разжать сейчас губы, шепнуть: «Я все объясню, не волнуйся, Темури», она не могла. И вдруг этот ласковый нежный Темури, которого даже сам Коган, скрипач, позвал к себе, чтобы Темури продолжил свое обучение в аспирантуре, и стал бы звездой, и затмил бы Менухина, – вдруг этот уступчивый добрый Темури схватил ее на руки и поволок в ту детскую комнату, где ночевал, поскольку стеснялся Ануки Вахтанговны.

В детской комнате, которая пестрела портретами знаменитых музыкантов, включая сухого и властного Вагнера в берете, с большим крепким носом и маленьким ртом, Темур бросил скромную нашу Полину – но не на кровать, а на пыльный ковер – и сам тоже бросился рядом, туда же, прижал ее к этой пыли и вскричал:

– Убью, говори! Проститутка московская!

Почти задохнувшись, Полина сказала:

– Темур, отпусти!

– Я тэбя нэ пущу!

– Но я все равно ведь уйду! Отпусти!

– А я пожениться хотел на тебе!

– Не надо нам было жениться, Темур.

– Теперь-то, конэчно, не надо жениться! А раньше я думал, что надо жениться!

И он разрыдался. Внезапно и так горячо разрыдался, что и у Полины прозрачные слезы залили всю кофточку.

Вечером Темур Джорджавадзе провожал бывшую свою невесту Полину Алферову в аэропорту. Оба они были грустны и растеряны. Перед уходом из квартиры Полина вынула из ушей бриллиантовые серьги и аккуратно положила их на стол.

Анука Вахтанговна так и осталась у нерасторопной портнихи, и больше Полина с ней в жизни ни разу не встретилась.

О, нет! Нет! Никто, никогда меня не уверит, что осень прекрасна. Вернее, я вот что хочу уточнить: конечно, бывает, что очень красиво. И листья, как золото, и водоемы такой синевы, что глаза даже режет, и вся эта легкая первая изморозь на золоте, и серебре, и багрянце… Но нет! Ибо я не желаю любить увяданье. Какая же в нем красота, в увяданье? Сегодня листочек еще золотистый, а завтра он – глядь! – и дрожит, совсем жалкий. А также и птичка. Сегодня порхала, синела в траве своим востреньким клювом, а завтра – глядите: летит уже в Африку и будет там, в Африке, тоже порхать среди чернокожих каких-нибудь птичек.

А осень в Москве! Это просто несчастье. Зарядит с утра серый меленький дождик и косит, и косит до позднего вечера. Детишки недавно еще вот играли, резвились все в лагере (детском пока что!), скакали по травке, купались на речке и лютики рвали в лесу, а теперь? Теперь рассадили их, бедных, по партам и мучают строгостью образованья. Зачем ему, горькому, образованье? Вы видели разве, чтобы образован и счастлив к тому же? Ну, ясно: не видели. А чтобы вот необразован и счастлив? Да сколько угодно! Да что говорить! Но раз уж мы заговорили, то – вот вам: я (если бы мне дали волю!) вообще запретила бы образованье. И был бы тогда на земле снова рай. А так что? Сплошные ведь менеджменты! А вы вот ответьте: ну, кто там сидит? И что там у них на плечах, вы не видели? А я заглянула в окно, ужаснулась: у них на плечах просто ведра. Да, ведра. Такие вот узкие, скользкого цвета. Беда-то какая! Ни тени надежды… Оставим мы эту тяжелую тему. Она только слезы во мне вызывает и портит всегда настроенье надолго.

Вернувшись из Тбилиси с еще одной раной на сердце, Полина досидела оставшиеся от отпуска две недели на даче и снова приступила к своей библиотечной работе. А тут как раз дождик пошел, и все погрустнели: надвинулась осень. В четверг, совсем утром – а может быть, в среду? – нет, все же в четверг, она позабыла в троллейбусе зонтик. Держала его на руках, как ребенка, но зонтик был мокрый насквозь, и Полина его положила с собой рядом на пол, а после забыла и вышла как есть. А с неба лило и лило. Намокшие волосы так облепили Полину с обеих сторон, что эта черта разбудила в ней сходство с печально известной святою Инессой, хотя та, мне кажется, немиловидна, но, правда, с хорошей и стройной фигурой. Накрывшись каким-то толстенным журналом, Полина стремглав побежала по улице. Надо сказать, что в этот день на ней был короткий бежевый плащик, купленный в недавно открытом магазине «Ядран», а к этому плащику – синий платочек. В такой очень мелкий и белый горошек. Под плащиком были, конечно, и бусы, и клипсы, и разные штучки. Она, хоть и грустно жилось ей на свете, по-прежнему очень любила наряды.

И вдруг кто-то поднял над нею свой зонтик. Она оглянулась, и сердце в ней дрогнуло. Не женщина, нет, не старик, не старуха раскрыли над ней этот старенький зонтик. Старуха вообще ничего не раскроет, а если раскроет, то старческий рот свой, и женщина вряд ли раскроет, поскольку не любит ни с кем этот зонтик делить. А вдруг куцый дождик испортит прическу? Как будто все дело в несчастной прическе! А дело в другом – в личной жизни, не спорьте. А про старика говорить вообще нечего.

Итак: этот зонтик раскрыт был мужчиной. Облепленная своими мокрыми, как будто пшеничными и спелыми прядями, Полина один только раз и взглянула и так покраснела, что синий платочек, впитавший в себя жаркий цвет ее щек, вдруг из ярко-синего стал почти розовым.

Высокий мужчина с зонтом был похож… Он остро напомнил того человека… А лучше сказать: он напомнил виденье… Его ведь на самом-то деле и не было… Вернее, он был. Вот теперь он и был. Полина прижала намокший журнал к груди и потом уронила его. (Никто и не вспомнил о толстом журнале.) Он был, он пришел! Нет, он просто вернулся. Он ждал ее там, а она ждала здесь.

А я вам скажу, что чем меньше душа, тем чаще она только здесь. Ее и душою-то не назовешь. Забьется в наперсток и крылышки сложит. Начнешь вытрясать: «Эй, душа! Давай, выходи! Полетай хоть немного!» Пищит, как летучая мышь, зубки скалит: «А мне и в наперстке тут нравится, ззззззззззззззззззз!»

Такую не вытрясешь. Надо смириться.

Волосы у незнакомого добряка были светлыми и тоже кудрявыми, как у того, лицо тоже было широким и ясным. Но он был моложе и ростом повыше, к тому же в рубашке и в польских ботинках. Смеясь и ликуя, поскольку вода, идущая с неба, всегда вызывает внутри ликованье, они добежали до двери НИИ.

– Спасибо! Ну, все. Я пришла, – сказала Полина.

– Я тоже пришел, – сказал он и заулыбался чему-то.

– Как: тоже пришел? Я работаю здесь, – сказала Полина.

– Я тоже работаю здесь.

– Но я никогда вас не видела прежде…

– А как вы могли? Вот сегодня мой первый рабочий денек. Принесите мне счастье.

– Да с радостью! Только не знаю, смогу ли…

Она сама смутилась от вырвавшихся у нее слов и тут увидела на его руке обручальное кольцо. Оно было толстым, большим и широким, почти на фалангу. Вот, значит, женат так женат. На всю жизнь.

У Полины подкосились ноги.

– Я Костя, – сказал он с внезапной тревогой. – Вы что побледнели? Вам нехорошо?

– Мне нехорошо, – прошептала Полина. – Я только что гриппом болела. Ну, вот.

– В каком вы отделе? И как вас зовут?

– Полиной, – сказала Полина. – Я в библиотеке… Я библиотекарь. Работаю я с девяти до пяти.

– И я с девяти до пяти. – Он смутился. – Обедать в столовую ходите?

– Да.

– Ну, значит, тогда до обеда, Полина!

Она опустила глаза.

– Мне кажется, вы нездоровы. Что с вами?

– Да нет. Все в порядке.

– Тогда: до обеда.

Он бегом пустился по лестнице вверх, она вошла в лифт. В лифте стояла тоже мокрая насквозь, с размазанной по лицу тушью Татьяна, начальница многих и многих.

– Полина! Ты что вся зеленая?

– Я?

– Ну, ты, ты, Полина!

Лифт дернулся и полетел.

– Я просто, – сказала Полина. – Влюбилась навеки. Я очень люблю.

Татьяна, начальница, молча всмотрелась в лицо говорившей: глаза у Полины вдруг из голубых стали синими, странными. Такой синевы, как платочек, такие, как небо над пашней, когда нет дождя. А вы замечали, как небо над пашней меняет свой цвет? Я не удивлюсь, что вы не замечали. Но небо над пашней – всегда словно пастырь. Всегда в нем особые, жгучие краски. Наверное, боится, что всходы погибнут, что хлеба не будет и что озвереют тогда эти люди, пойдут друг на друга войной и разбоем, и кончится кровью.

– В кого ты влюбилась? – спросила Татьяна.

– Я в Костю, – негромко сказала Полина. – Он новенький здесь, первый день на работе.

– Дашевский! – воскликнула тут же Татьяна. – Да он у меня! В моей лаборатории!

– Ты знаешь его? – удивилась Полина.

– Еще бы не знать! Биофак вместе кончили.

Через четыре часа после этого разговора, оборвавшегося тем, что Полине нужно было выходить на пятом этаже, а Татьяне ехать дальше, на шестой, она спустилась в столовую, уютно расположенную в недавно отремонтированном подвальном помещении. Несмотря на то, что в этом помещении не было окон и вечно, как солнце в раю, горел свет, именно сюда с большим удовольствием сходились и самые молодые, и совсем пожилые, досчитывающие свои денечки сотрудники этого центра науки. Здесь пахло борщом и котлетами, пахло слегка подгоревшей капустой и нежно, почти что удушливо жирными пончиками, поскольку их прямо тут жарили в масле. Полина несколько раз повторила себе, что она идет просто обедать и никакого отношения не имеет ее обед к тому, что этот Дашевский из лаборатории, где делают много всего, причем сразу, и мучают нежных мышей с их глазами, похожими на светло-розовый жемчуг, – что этот Дашевский придет сюда тоже.

Он стоял в самом хвосте длинной и очень оживленной очереди, где каждый стоящий имел по подносу из светло-зеленой веселой пластмассы. Он сразу махнул ей рукой, и Полина к нему подошла, тоже взявши поднос.

– Ну, будем на «ты»? – улыбнулся Дашевский.

– Не знаю, – ответила честно Полина. – Я так не умею: на «ты» чтобы сразу.

– О’кей. Остаемся на «вы». Что вам взять?

– Спасибо. Берите себе, я сама.

С некоторым изумлением Полина увидела, что он взял салат, винегрет, потом еще борщ, и котлеты, и сырники, и даже два пончика, только зажаренных.

– Вы столько едите? – спросила она.

– Ага. Столько ем. Я ужасно прожорливый. Меня прокормить – три зарплаты не хватит.

А был он худым и высоким. Они сели за только что освободившийся в углу столик прямо под плакатом, где стройный молодой человек в белом халате поверх добротного синего костюма смотрел не вперед, а налево, и профиль его, очень чуткий и славный, красиво застыл внутри странного конуса, увенчанного ярко-красной звездой. В руках у молодого человека были очки, доказывающие, что он уже успел подорвать зрение. Ясно, что, проводя дни и ночи над чертежным столом, который с ненужной какой-то абстракцией был изображен на красивом плакате, молодой человек вынужден был, в конце концов, обратиться к услугам глазного врача и, кроме того, повредил себе шею, поэтому прямо смотреть не решался, а все поворачивал голову влево, стараясь избегнуть мучительной боли. Над ним была надпись – простая, но верная: «Спасибо советским ученым!»

Полина не отрывала взора от широкоскулого, удивительной красоты Константина Дашевского и вся замирала от сдавленной радости. Ну вот сон и сбылся. Ну, вот: сидит он и ест винегрет с черным хлебом. Кольцо обручальное так и сияет.

– У вас дети есть? – вдруг спросила Полина.

– Есть. Дочка, – ответил Дашевский. – Не знаю, как быть: очень дочку люблю.

– Что значит: как быть? – удивилась Полина.

– Да вот я решил разводиться намедни, но дочка ведь будет страдать. Как вам кажется? – И он покраснел, и нахмурился мрачно.

Она подавилась борщом и закашлялась.

– Конечно же, будет страдать. – Он словно бы даже забыл про нее, увлекшись своею семейной бедою. – Но жить без любви – это значит не жить. Скажите: я прав?

– Да, конечно, вы правы. Я тоже так думаю.

– А мне говорят: «Потерпи для ребенка! Ей скоро пять лет, она все понимает!» А раз понимает, то, значит, поймет, что мы с ее матерью несовместимы! Ей лучше от этого будет? Не думаю!

Он быстро сжевал желто-розовый пончик. Полина смотрела затравленно.

– Так вот! – вздохнул он всей грудью. – Ужасно! И вы вот поймите: ведь если бы я в Ташкент не поехал, не встретился с нею…

– С кем встретились?

– С Катей. С любимой моей. Она там была тогда в командировке. И вы понимаете: все! Как захлопнуло! Теперь что мне делать? Стреляться? Повеситься? Ну, я виноват, я жене изменил! Но это любовь. Не разврат, не забава! Любовь, понимаете? С первого взгляда!

– Еще бы. Конечно, я вас понимаю, – сказала Полина и слезы сглотнула.

– Какая вы милая. Вы – просто чудо! Ведь я поделиться ни с кем и не мог. Ходил, а в душе – как утюг раскаленный. Увидел вас и полегчало. Вы чудо! Теперь мы друзья. Мы друзья ведь, Полина?

– Да, Костя, друзья, – прошептала Полина.

– Домой сейчас просто хоть не приходи! А Нина все чувствует, все понимает! Курить начала. Ей, конечно, ужасно. И Катя в Ташкенте опять. Я один. К друзьям не пойдешь, осудили все хором. «Твоя, – говорят, – лучше этой намного. Умнее, красивей». А что мне с того? Я Катю беру просто, знаете, за руку – и током шибает. А там – ничего… Да пытка какая-то… Вы понимаете?

– Конечно, я вас понимаю. Еще бы!

– Хотите, я в пять к вам зайду, посидим в кафе тут, на Ленинском? Ну, ненадолго?

– Простите, но мне очень нужно домой. Там мама одна, и я ей обещала.

И оба они поднялись.

– Не хотите? – сказал ей герой ее сна. – Почему? Ну, ладно. Увидимся завтра. Спасибо.

В библиотеке она спряталась за Большой советской энциклопедией и рыдала так, что грудь ее чудом не лопнула. Она закрывала рот обеими руками, засовывала в него волосы, стараясь замять эти страшные звуки, которые то зажимали ей горло, то вдруг разрывали его, как бумагу. Слава богу, что никто не зашел в комнату, пока она рыдала. Случайность, конечно: всегда там толпилось полным-полно разных научных сотрудников.

Она ведь не будет его избегать. Не будет, не сможет. А значит, придется всю жизнь так промучиться. Что он сказал? Ах да! Он спросил: «Мы – друзья?» Какие друзья, когда я умираю! Убей меня лучше! Да, лучше убей.

Татьяна Федюлина, начальница одной из ведущих лабораторий, но очень несчастная в жизни семейной, несколько раз пыталась поговорить с Полиной по душам. Полина молчала и плакала горько. Татьяна ее, как могла, утешала:

– Ну, слезки утерли. Утерли? Вот так. Теперь давай носик немножко попудрим. А то кто увидит и скажет: «Вы что, Полиночка, кто вас обидел?» Тебя ведь все любят, дуреха ты глупая! Зефир ты мой розовый! Яблоко в тесте! Чего ты нашла в нем, чтоб так вот страдать? Ну, парень как парень. Курносый к тому же.

– Какой он курносый? Ты что говоришь?

– Конечно, курносый. И ноги кривые. Хотя говорят: чем кривее, тем лучше.

– Кому это лучше?

– Ну, лучше в кровати. Федюлин вон: ноги прямые, как палки. Отсюда и весь результат. И мамаша его – прямая, как палка. А сволочь! Нет слов!

Татьяна махала рукой в безнадежности.

И так вот в слезах, разговорах, страданьях прошла вся московская длинная осень. Однако хотелось бы мне уточнить: не только в слезах и не только в страданиях. Полина теперь просыпалась в четыре. От сердцебиенья, от страсти, от счастья. Все тело ее нарывало и ныло. Она ведь была не зефиром, не яблоком, она была женщиной с плотью и кровью, и кровь эта мощно стучала внутри, и ноги горели, и руки сводило. Что делать! Смертельно любила, смертельно. (Ах, слово какое. Ведь страшное слово.)

Седьмое ноября отмечали в кафе «Космос». Сняли целый зал. Костя Дашевский, молодой, талантливый биолог, пришел со своею законной женой. И все пришли с женами или с мужьями. И все танцевали, и все веселились. Жена ненаглядного Кости Дашевского была почему-то не в меру веселой. Все время тянула его танцевать. А он только хмурился. Томно танцуя, жена так и липла к нему своим телом, и наша Полина боялась расплакаться. Федюлина ей подливала вина, а то даже водочки, чтобы Полина не плакала в голос у всех на виду. В конце концов вдруг отпустило, разжалось. Проклятая сила спиртного напитка! И слаб человек, и не может противиться.

Полина поправила светлые волосы и расхохоталась на весь этот зал.

– Цыганочку можешь сыграть мне? Сыграй! – сказала она пианисту с бородкой.

И он заиграл, завертелся, как уж. Полина схватила свой синий платочек и вышла на самую на середину. Уж как хороша была, как обольстительна! Что губы, что ноги, что волосы с лентой! Она была, кстати, на шпильках, а шпильки мешали ей в этом раскованном танце. Она их сняла, да и бросила в угол. А руки раскрыла, как крылья, и живо пошла, чуть шатаясь, все громче и громче стуча по паркету веселыми пятками. А этот, с бородкой, ей только поддакивал: любил, видать, женщин веселых и смелых. Тряся мелко-мелко своими плечами, как делали прежде шальные цыганки, под ноги которым бросали и деньги, и честь, и достоинство, и даже службу на благо Отечества, наша плясунья приблизилась к смирным супругам Дашевским.

– А ну, выходи! Потанцуй со мной, Костя!

Жена покраснела и мужу вцепилась в ремень его брюк своей правой рукою. Он вышел. И сбросил пиджак. По колену ударил себя – так, что вздрогнули рюмки. Полина вертелась волчком, задевала его то ногой, а то синим платочком, забытом в руке и нисколько не нужным. Когда же они приближались друг к другу и сладко, бесстыдно, призывно глядели друг другу в глаза, и весь «Космос» мигал, и покашливал, и изумлялся, Полина вдруг так улыбалась Дашевскому и так ее слезы лились по пылавшим, брусничного цвета щекам, что Дашевский клал руки на плечи ей, и всем казалось: попляшут еще, а потом и поженятся.

Выпитое с помощью Федюлиной вино усилило вдруг свое вредное действие: Полина упала и здорово стукнулась. Он начал ее поднимать.

– Слушай, Костя! А я ведь тебя так люблю! Умираю.

– Молчи ты, молчи! – попросил он отчаянно.

– Чего мне молчать? – удивилась Полина, поскольку была все же несколько пьяной. – Твоя вон стоит и молчит. А мне, Костя, молчать неохота. Я лучше спою.

И вдруг оглушительно-громко запела:

– Очи черные! Очи ясные! Очи жгучие и прекрасные! Вы сгубили меня, очи черные, унесли навек мое счастие!

Пела она хорошо, красивым, грудным голосом, не перевирая мелодии, хотя задыхалась немного от чувств.

– Нет, я не могу! – вдруг сказала Дашевская. – Подонок и алкоголичка. Все, хватит!

И бросилась вон. Все собравшиеся были уверены, что молодой и талантливый биолог немедленно забудет о выпившей девушке и побежит догонять жену. Но он и не двинулся с места. Полина тихонько смеялась каким-то своим пьяным мыслям и грезам. Минут через пять после ухода жены Дашевский сказал:

– Я тебя отвезу. А то так в милицию можно попасть.

И сам застегнул на Полине пальто. И шапку надвинул на лоб, как ребенку. В такси она прижалась к нему и затихла. Слезы ее прожигали ему кожу даже через мохеровый шарф. Он поцеловал ее горячие волосы, потом ее щеки, глаза. Наконец, как будто решившись на что-то ужасное, прижался к губам и не мог оторваться. Бывает, что даже и пьяная женщина нужна человеку. Еще как бывает! Они целовались с таким наслажденьем, с такою нездешней свободною силой, что даже когда уже остановилась машина у самого дома Полины, они, голубки, не заметили этого.

Мадина Петровна еще не спала и смотрела старый художественный фильм «Анна на шее». Рассказ, по которому сделали фильм, весьма неудачный. Не смешной. К тому же еще неправдивый, неверный. Зачем эта Анна вдруг так изменилась? Сама вся в брильянтах, а папа и братья сидят-голодают? Не знаю, не знаю. Вот «Анна Каренина» – очень хороший, на мой взгляд, правдивый и верный роман. Там тоже, конечно, не все справедливо, но в целом – большая удача художника. Однако и автор другой совершенно, с другим направлением взглядов и мыслей. Вообще говоря: если автор – другой, то все направление мыслей меняется, и даже когда говорят, что эпоха «ему диктовала», не верьте, вранье. Никто никому ничего не диктует. Эпоха – тем более. Что за эпоха?

Мадина Петровна смотрела кино. И в эту минуту ей в дверь позвонили. Мадина Петровна поправила лифчик под сереньким, но не заношенным платьем, пошла открывать.

Страшная картина предстала глазам ее. Полина, родная дочь неприкаянной Мадины Петровны, висела на неизвестном молодом человеке с губами, потрескавшимися от мороза. Лицо у Полины было каким-то отрешенным, как будто она не смотрела в действительность, а видела сны и во снах этих плавала, как рыба в прозрачной и благословенной – не здешней, в которой мы все кипятимся, – воде. Пальто ее новое было растерзано, торчали и бусы, и яркая брошка, и криво повязанный синий платочек. Густой отвратительный запах спиртного стоял на площадке недавно промытой к ноябрьским праздникам каменной лестницы. У молодого человека, на которого столь бесцеремонно возлегла, можно сказать, Полина, были приятные, крупные и благородные черты лица, и кудри свисали на лоб, словно грозди созревшего в землях чужих винограда. Мадина Петровна прижалась к стене, и дрожь ее, бедную, заколотила. Полина узнала несчастную мать и ей улыбнулась с дочернею нежностью.

– Вы не беспокойтесь! – сказал очень быстро доставивший пьяницу в дом неизвестный. – Мы праздник отметили в «Космосе», вот что. Ну, не рассчитала… А с кем не случалось?

– В каком еще космосе? – тихо и страшно спросила убитая горем бухгалтер. – Вы что, космонавт?

– Почему: космонавт? – Он испугался простого вопроса.

– А впрочем, неважно, – сказала Мадина. – Теперь уже все мне неважно. Навеки.

– Любимый! – очнулась Полина. – Любимый! Пойдем скорей ляжем! Вот мама моя… А это, мамуля, мой самый любимый! Моя ненаглядная радость и счастье…

Язык у нее заплетался немного.

– Введите! – сказала Мадина Петровна. – Я пальцем своим больше к ней не притронусь.

Он, кажется, крякнул слегка, поднапрягся и внес эту бедную девушку в дом. И так, на руках с нею, остановился. Полина смеялась, и светлые кудри свисали почти что до самого пола.

– Куда нести дальше? – спросил он негромко.

– Несите в милицию! Там ей и место! – Мадина Петровна вдруг стала хрипеть, рассудок ее не выдерживал больше. – Чтоб я дожила до такого, что дочь… Рожденную в муках и при безотцовщине… Последний прохожий, чужой, посторонний, затаскивал в дом, словно зверя какого!

Прохожий, которому было не просто держать на руках нехудую Полину – к тому же в пальто, и на шпильках, и с сумкой, – прошел прямо в спальню и там осторожно сложил драгоценную ношу на койку.

– Куда-а-а? – зарычала Мадина Петровна. – Несите ее на диван. Нет! Постойте! Сперва ее нужно обмыть, обработать!

– Вы что собираетесь делать? – угрюмо спросил неизвестный.

– Давай скорей ляжем! Устал, мой любимый! Еще бы! Устал! – Захмелевшая женщина пыталась осыпать его поцелуями и не разбирала, что ей попадется: рука ли, нога ли, одежды кусочек.

Не буду я посвящать читателя в подробности этого безобразного со всех точек зрения вечера. Полина спала почти сутки. Но в праздник всегда население наше сперва много пьет, потом спит. А флаги и сами трепещут от ветра, и звезды кремлевские сами горят. Какая им разница: спим мы, гуляем…

Никто, кроме Мадины Петровны, долго еще поджимавшей губы и опускавшей глаза при виде виноватой и очень тихой Полины, не вспоминал об этом ужасе. Костя Дашевский, встретив Полину, как всегда, в столовой вернувшегося к нормальной жизни НИИ, дружески поцеловал ее в щеку и подарил маленький сувенир: брелок для ключей, на котором болталась лиловая белка с пушистым хвостом. Всего остального – и тех поцелуев в прогорклом такси, и объятий все там же (а где же еще?) – словно не было. Одна лишь Федюлина как-то сказала, небрежно, как и полагается людям, за каждую муху несущим ответственность:

– Какой-то потерянный стал мой Дашевский. Надеюсь, что ты его не соблазнила?

– Развелся он или с женою по-прежнему? – спросила Полина, ей не отвечая.

– Сцепились две самки! Мужик-то хороший, – сказала Татьяна и вся побелела. – Уж тут кто кого. Обе стервы. Друг другу все косточки переломают, глаза расцарапают, а не отпустят! Вот так и свекровь моя: тоже держала своих мужиков, пока не перемерли.

При этом сам Костя Дашевский начал как будто слегка избегать Полину, хотя в той же самой столовой смотрел на нее, как на ангела с неба. А вот объясните мне: что это вдруг? Ведь высох он весь по какой-то там стерве (поверим словам умной Тани Федюлиной!), жену уважал, дочку очень любил и, как Гулливер, не мог пошевелиться, поскольку был весь перетянут веревками, – вот вы объясните: зачем же Дашевский смотрел на смущенную нашу Полину, как будто она была ангелом с неба?

Откуда вам знать? Ничего вы не знаете. А я, разумеется, знаю, в чем дело, но я себе не откажу в удовольствии помучить и вас, и себя. Ух, приятно: немножко помучить, потом отпустить! Потом опять очень легонько помучить и вновь отпустить, разумеется. Ух ты! Какая зарядка для мышцы сердечной, для всех обленившихся органов чувств!

И вновь наступила зима. Много мягче, чем прошлые зимы, но слишком уж влажная. Снег был темно-серым и словно бы гнил, никто его и не использовал даже: лыжня не скользила, катки не работали. И лица людей побледнели, осунулись, на многих чернели подглазья, как будто народ то ли вдруг заболел, то ли подрался с другими народами. Полина перестала ходить в столовую, а приносила теперь завтраки из дома и ела их с чаем. Когда же она вспоминала, что Костя не только ведь видел ее совсем пьяной, но даже волок на себе и отпаивал – в ней вмиг застывала вся кровь. Он видел ее и босой, и лохматой! С размазанной тушью, икающей, потной! Она, правда, помнила (смутно, конечно!), как он ее, кажется, поцеловал и как они долго потом целовались, но где это было, понять не могла. И что она наговорила ему? А может, молчала? О, если бы, если бы!

За несколько недель этого стыда Полина так похудела, что девочки Лара и Соня из лаборатории Тани Федюлиной пришли к ней однажды, прося объяснений.

– Ну как ты взяла вдруг и сбросила столько? Ты ешь ведь? Ну, что вот ты ела?

– Когда?

– Вчера, например?

– Я не помню…

Она в самом деле не помнила. И люди, и их разговоры, и жизнь всех этих людей словно бы перестали ее занимать. Болело внутри все сильнее и жестче, болело и не отпускало, болело и как-то в вагоне метро, когда поезд вдруг остановился во тьме и стоял, и люди тихонечко переминались, а те, кто читал, перестали читать, и женщины все, словно их научили, схватили кто что: сумку, шарфик, перчатки – и начали ими обмахивать горло, потом кто-то с места вскочил и прижался лицом возбужденным к стеклу, за котором была чернота, как бывает в аду, – так вот: в эти десять минут ожиданья, пока все в вагоне, как куры, тянули из воротников свои жалкие шеи и воздух ловили сухими губами, хотя его было вполне предостаточно, Полина подумала, что если это и есть ее смерть, то уж лучше скорее. А только лишь поезд, вздохнув, глухо скрипнул своими суставами и полетел, и люди все заулыбались от счастья, она ощутила глухую тоску.

Теперь бы сказали, конечно, «депрессия». Но в те времена (до развала Союза!) никто толком этого не понимал, и думали так, как и я сейчас думаю: любовь, вот и все.

Но… наденешь с руки своей правой перчатку на левую руку, а может быть, с левой наденешь ее же на правую руку, пока ты об этом стихов не напишешь и их не прочтешь, и тебе не захлопают, не станет ни легче и ни веселее. Конечно, искусство – целитель страданья. Но наша Полина стихов не писала, никто ей не хлопал, никто не ваял ее крутобедрое, белое тело, не пела она в микрофон вечерами и не выплывала в составе ансамбля столь плавно, что даже подол сарафана почти не дрожал от бесшумных движений. Поэтому не было ей облегченья ни в чем и ни с кем. Просто не было. Точка.

В среду, в одиннадцать часов утра, прозвучала в исполнении Вадима Мулермана песня «Магаданские снегурочки», и сотни три человек, случайно уцелевших на магаданских приисках, хмельных, совсем старых и к жизни не годных, послали привычно на все те же буквы певца, впрочем, вовсе и не виноватого, который с большим вдохновеньем пропел такие слова по центральному радио:

А в заснеженные улочки

спешат с работы магаданские снегурочки,

домой торопятся девчоночки бегом,

ударяя в землю русским сапожком!

Та часть населения столицы, которую именуют «интеллигенцией», давно уже не обращающая внимания ни на русские сапоги, ни на нерусские, поскольку к одиннадцати часам утра из московских магазинов исчезало абсолютно все, сметенное, как ураганом, провинцией, доставленной ночью большими автобусами, – та именно часть населенья столицы, напрасно проведшая целое утро в пустых магазинах, вернулась обратно, в места для культурной работы.

И в нашем НИИ стало много народу. А там, где народ, там всегда происшествия.

В четверть двенадцатого дверь библиотеки отворилась, и с перекошенным лицом ворвалась в эту библиотеку начальница лаборатории Татьяна Федюлина:

– Дашевский обжегся! Пойдем! Ты поможешь!

Полина побежала за ней к лифту, чувствуя, как от страха у нее подкашиваются ноги, а руки становятся словно куски нетающего магаданского льда.

Костя Дашевский, совершенно бескровный, с закушенной нижней губой, сидел на топчане, а вокруг суетились лаборантки. Самое дикое во всей этой картине было то, что брюки с Кости Дашевского были сняты, и он сидел в синих семейных трусах. Лаборантки загораживали его от Полины, и в первую минуту она увидела только его чудесное родное лицо, хотя и успела заметить, что Костя сидит в одних синих трусах.

– Азотную пролил! Плеснул на колено! Успели схватить, а то кость бы прожег! Такси уже вызвали. Ты бы с ним съездила, ну, в Склиф или, может быть, в Первую Градскую. Съездишь?

– Да, съезжу, – сказала Полина.

Минут через десять Константин Дашевский, в спортивных чужих шароварах, с Полиной, вцепившейся в руку ему, уже сели в такси, и оно очень медленно, как будто бы было слепым, поползло сквозь мокрые хлопья московского снега.

– Прости, что тебя потревожили. Глупо… – шепнул он сквозь зубы.

Она хотела напомнить ему, что несколько недель назад он спас ее, пьяную и непотребную, но и вспоминать не хотелось об этом. По бледным щекам нашей милой Полины опять поползли неуместные слезы.

– А знаешь, меня ведь никто так не любит, – сказал ей Дашевский. – Вот не ожидал…

– Ты не беспокойся, не думай об этом, – сказала Полина.

В приемном отделении Склифосовского пришлось подождать почти час. Потом их вызвали, и Полина решительно вошла прямо в кабинет, где был доктор, и, когда ее спросили, кем ей доводится пострадавший, сказала с обычной ненужною честностью:

– Никем.

Ногу перевязали и сделали укол от столбняка. Велели пить антибиотики и недели две-три не покидать дома, поскольку ноге нужен полный покой.

По-прежнему под руку они спустились на лифте в вестибюль, вышли, крепко прижимаясь к друг другу, на улицу, и трудно было поверить, глядя на них, что Полина никем не доводится этому юноше.

Гм, гм, читатель благородный! Здорова ль ваша вся семья? Я просто хочу заметить, – очень быстро, разумеется, хочу заметить, потому что понимаю, насколько сейчас те, которые читают историю про прекрасную Полину и любимого ею молодого биолога Дашевского, – насколько они захвачены ходом этой истории и не захотят отвлечься на постороннее их любопытству лирическое мое отступление, но не горячитесь и ВСЕ прочитайте. Иначе вы сами, свою, кстати, жизнь запутаете и в ней не разберетесь. Не просто ведь так сочиняю, ведь людям. Помочь ведь желаю, а не из корысти. Тем более не для наживы. Ни-ни! Так вот, я о чем? О людской нашей близости. Бывает, живет человек долго-долго с каким-то другим человеком и лыка не вяжет. (Я иносказательно. В смысле, не любит.) А тот человек ему – муж. Или даже – жена. Ведь это же просто смертельные узы! А он, бедный, смотрит холодною ночью в лицо близлежащего, не понимая: зачем это здесь? То есть эти вот руки и этот вот рот, и чужое дыхание? И вскочит он, жалкий, и бросится в кухню, а если богатый, так сядет в джакузи, нальет себе полную чашку ликеру (ну, это кто как, можно и не ликеру!) и плачет, и слезы его прожигают паркет или новый персидский ковер. Бывает еще даже хуже, сложнее: душа твоя ноет и ноет, как будто вчера покусали ее комары. Но ты и причины-то не понимаешь: жена вроде нравится – баба как баба, а если о муже ведем разговор, то муж тоже вроде как муж: не гуляет, духи купил к празднику, сбегал на рынок, но, Господи, Господи! Что же со мной? (Я не о себе. Это иносказательно!) И вдруг ты увидишь в вагоне метро какую-то женщину или мужчину и вздрогнешь, как будто тебя подожгли. Стоишь и дышать забываешь. О боги! О, боги мои! (как сказал бы Булгаков). Да что же мне делать? Ведь я выхожу! Ведь «Новослободская»! Ведь «Парк культуры»! Ведь там же мой дом, и там дети мои!

Короче: все было, и все повторится.

Не с нас началось и не нами закончится.

Теперь о Полине. Полине, которой нигде никогда не давали проходу, которую все вожделели, алкали, которой писали любовные письма уже в третьем классе весьма средней школы! Уж ей ли печалиться? Именно ей.

С того момента, как она после лечебного Института имени Склифософского высадила Дашевского из такси у самого его дома и как только он вылез, неловко перенося через гребешок потемневшего снега свою только что перебинтованную ногу, к нему бросилась маленькая, похожая на него девочка в пестренькой шубке, и он ее обнял, застыло все это в зрачках у Полины: скисающий снег, и веселая шубка, и руки его на головке с помпоном. Она попросила таксиста скорее мотор завести и скорее уехать. На девочку и ненаглядного даже и не оглянулась.

Прошло три недели. Внутри все болело по-прежнему сильно, но внешне Полина вошла снова в форму. Купила в «Ядране» две пары сережек и кофту в полоску у Тани Федюлиной. Той не подошла, потому что полнила.

– Полина, – сказала однажды Федюлина, – ну что бы тебе просто замуж не выйти? Сыграем красивую свадьбу, богатую. Попляшем, напьемся, надарим подарков. Ну, хочешь, я жемчуг тебе подарю? Ей-богу, не жалко! Любовь вот случилась недавно с японцем. Такая любовь, что боялась: помру! Так он этот жемчуг мне дал на прощанье. Надеть не могу, потому что Федюлин. Сама понимаешь… А он пропадает. Ему нужна теплая кожа, забота.

– Японцу?

– При чем здесь японец?

– Кому же?

– Японскому жемчугу!

– Мне тоже нужно.

– Так я и сказала: давай выходи!

– Нет, ты отрави меня, Танечка, а? Полно у тебя там ведь всяких составов… Попробуй сначала на мне – что покрепче, потом со свекровью в два счета управишься.

– Вот дура-то, Господи! Дура безмозглая!

– А я не шучу. Мне и правда так хочется: заснуть и чтобы никогда не проснуться.

– В психушку уложим тебя, вот и все! – внезапно охрипшим, напуганным голосом сказала Татьяна Федюлина. – Раз-два! При-едет машина, на окнах решетки, завяжут тебе за спиной белы ручки и будут лечить, чтоб ты не забывалась!

Она отвернулась в сердцах от Полины.

– Ведь это же каждая может сказать: «Люблю, не могу, помираю, прощайте!» Однако все терпят. Друзья есть, работа. А ты распустилась, Полина, ты просто без гордости женщина! Без самолюбия! Он завтра появится, этот кобель. Прости, не хотела тебе говорить: ведь он к этой, к Кате своей, переехал.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал! Хотел, чтобы я с ним поныла: «Ах, что ты! Ах, доченьку жалко! Ах, что ты наделал!»

Полина закрыла лицо рукавом.

– Полина!

– Не надо!

И вышла.

И все же! При всех рукавах и рыданьях! С последнею произношу прямотой: всегда и во всем виновата лишь женщина. Соблазны, обманы – все это от женщины. Когда говорят мне, что женщина может пожертвовать жизнью во чье-то там благо, я сразу глаза опускаю, краснею. Мне стыдно. Не верю я этим рассказам.

И что это значит: пожертвовать жизнью? Ты жизнь не на рынке купил по дешевке, она, кстати, и не твоя, эта жизнь.

А вы посмотрите: супружние пары. Ведь кто кем подмят? Кто кого повторяет? Не женщина мужа! О, нет! Никогда. Всегда только муж – дорогую избранницу. Они как-то даже и напоминают своих этих жен. И зады у них бабьи. И все интересы: купить да продать. И все разговоры вокруг бабьей жизни. А что они вдруг полюбили готовить? Кого ни спроси: «Мой на кухне, готовит!», «А мой засолил огурцы на всю зиму!», «А мой пасху сделал, испек куличи!».

Ведь это же просто… недоразуменье! Иди на охоту! Иди на врага! На Чудское озеро, под Ватерлоо! И зад твой покажется меньше в доспехе! И голос твой станет отчасти железным! Пролей свою кровь за права и свободу! Хоть брызни кровинкой-то! Нет, не желают. Пустой разговор. Ну, пеки куличи.

А женщины? О! Тут другая история. Тут сила другая, тут хватка другая. Все избы сгорели, все лошади встали, а женщина скачет, и скачет, и скачет. И ни на бегу ее не остановишь, и ни на скаку. Лучше и не пытайтесь.

Вырвавшись от Татьяны Федюлиной, да так неловко, что круглым плечом зацепила за угол какого-то шкафа (плечо разболелось!), Полина сначала решила, что завтра она на работу не выйдет. Забилась туда же, куда забивалась: под энциклопедию. И вдруг ее словно ударило током. Какая там Катя! Зачем ему Катя! Ведь он же стоял, умолял ее, ждал с кудрями, покрытыми свежей росою! Ведь это над ними, как шелковый полог, с резною листвой, серебристой и черной, от тяжести желтых налившихся ягод, прогнулась лоза! А ведь как он приподнял в ладонях своих ее белые груди и как зашептал: «О моя голубица!» И чтобы теперь вдруг отдать его Кате? Да ты только выгляни, подлая Катя! Да я тебя всю на кусочки порву!

Полина почти задохнулась от ужаса. Ее словно больше и не было прежней. Была одна ярость с лицом то ли ведьмы, а то ли совсем без лица. И эту безликую темную ярость несло в себе жаркое тело Полины, которое сразу же ожесточилось, покрылось колючими, злыми мурашками, и все, кто заметил, как это тело летало по лестнице и не держалось при этом отнюдь за перила, рискуя сломать свою нежную шею, – все эти, сотрудники младшие, старшие, средние, заметивши, очень недоумевали.

Не спрашивайте меня, что она сделала, как она выглядела (а может быть, даже и так, как обычно!), но только через двое суток после того, как начальница лаборатории Татьяна сообщила ей, что Константин Дашевский, оставивши дочь и жену, переехал к зазнобе по имени Катя, всего через двое коротеньких суток Полина и этот же самый Дашевский стояли в промерзшей кабинке, где прежде висел телефон, и вовсю целовались. Они целовались раскаленными губами, впивались друг в друга, потом, оторвавшись, дыхание переводили и – снова. Темно было очень, шел снег, было трудно среди темноты различить, где тут, скажем, глаза, а где нос, но они узнавали по блеску во тьме, что глаза – вот они, и даже когда ты, целуя, смыкаешь дрожащие веки, то блеск твоих глаз проходит сквозь эту тончайшую кожу. Еще хорошо, что Полина (не эта, к которой привык благородный читатель, а хищная ведьма Полина!) сказала:

– Ты, Костя, мне вовсе ничем не обязан.

И камень свалился с души у биолога. Поскольку он, честно сказать, растерялся: какие же все они классные бабы! И новая – Катя, и прежняя – Нина, и эта, еще поновей даже Кати, – Полина Алферова.

Но Нина звонила и трубки бросала, а Катя просила скорее жениться, Полина одна ничего не просила, одна не звонила, не вешала трубку, а просто лицо подставляла губам, и губы ее были слаще малины. А нацеловавшись, они расходились: Дашевский бежал к своей Кате, Полина – к заждавшейся маме, и каждый из них горел целый вечер и целую ночь от этих невинных, простых поцелуев.

Спросите меня: был ли план у Полины? Отвечу вам как на духу: я не знаю. Наверное, был, только не у Полины, а так, как бывает всегда: у судьбы.

Судьба не торопится, хлынет, отступит и снова нахлынет, и снова отступит, а снег все идет и идет с вышины, и лица людей коченеют от холода.

Мадина Петровна сидела в квартире соседки Тамары. На мягком Тамарином желтом диване. Вчера та сама позвонила, спросила:

– Не хочешь зайти? Можно кофе попить.

Приглашение это означало, что капризная и избалованная Тамара, усы на которой чернели, как уголь (хотя были и небольшими усами!), хотела ей что-то сказать.

Мадина Петровна пришла, разумеется. Куря и повсюду роняя свой пепел, Тамара глотнула из крохотной чашечки.

– Ну, не ожидала! – сказала Тамара. Глаза ее вспыхнули и покраснели. – Ай, девка, тихоня! А что? Так и нужно! Вот только…

И вдруг помрачнела, погасла.

– Тамарочка? Что? Говори!

– Я не знаю, – вдруг громко сказала Тамара. – Сейчас полнолуние, не угадаешь. Посмотрим попозже.

– Когда?

– Через месяц. А лучше попозже.

И вырез халата скребнула ногтем.

Надо сказать, что в том НИИ, где работали Полина, Татьяна, начальница, Костя Дашевский, работали разные люди еще. Среди всех работающих находилась и некая Кира Безродная. Она появлялась не слишком уж часто, и тут же ее окружали сотрудницы, чтобы обсудить, в чем одета Безродная. На ней были очень хорошие вещи и, главное, новые. Каждый раз новые. И все оттого, что родной Кирин папа, живущий под той же невзрачной фамилией, с ногтей молодых был ученым членкором. И жизнь его дочки единственной, Киры, была не похожа на жизнь остальных. Испортил он ей баловством сперва детство, потом сразу юность. Теперь Кире стукнуло двадцать четыре, а папа Безродный все не унимался.

И тут вдруг случилось, что этого папу с женою, когда-то родившею Киру, зовут в город Цюрих на целое лето. А Цюрих вам не Переделкино. Это – чужая земля и чужие народы. Сперва папа думал, что и не отпустят, поскольку уж очень лететь далеко. К тому же его берегут здесь, на Родине. Но непредсказуемы судьбы людские. Его отпустили без всякого шума. И папа уехал, и мама с ним вместе. А Кира осталась. И дача осталась. На три этажа. На даче удобства – не как у людей, во дворе, а внутри. Не надо бежать с фонарем, не зная, куда ты бежишь, добежишь ли и кто там. Продукты привозит шофер. И есть повар. Но можно без повара, можно самим. Короче, есть дача со множеством комнат.

Поскольку зима была словно не русской, а квелой какой-то (наверное, как в Лондоне!), то лето пришло неожиданно быстро: в начале апреля цветы распустились. А уж в день рожденья Владимира Ленина такая жара наступила, как будто мы все не в России живем, а в Израиле. Спасались кто где. И вот тут эта Кира сказала: «Давайте поедем на дачу».

Полина поехала с Таней Федюлиной и Таниным мужем Давидом Федюлиным на новой машине Давида Федюлина. Давид вел машину и все улыбался: доволен был тем, как работает двигатель.

Татьяна сказала, что он уже там. С той самой своею любовницей Катей. Полина решила: как будет, так будет. Посмотрим, как ляжет теперь ее карта. Она выжидала и не торопилась. Хотя поцелуи уж месяц как кончились. Светло слишком стало. Погода – как летом. Зима их спасала туманом и темью. Они словно оба теряли рассудок.

– Полина, – сказал он однажды. – Полина! Я так не могу.

А весь телефон-автомат был облеплен сияющим снегом, и губы горели.

– Я так не могу, – повторил он. – Полина! Ведь я же не турок какой-то в гареме!

– При чем здесь гарем? Почему ты не турок? – шептала она прямо в губы губами.

– Полина! – И он застонал. – Ты пойми! Я бросил жену, чтобы жить теперь с Катей. Наташеньку бросил. Полина! Ты слышишь?

– Какую Наташеньку? – Снова прижалась к губам его жадным, и оба замолкли. – Ведь я ничего, ничего не прошу…

– Но я ненавижу себя, – прошептал он. – Я только смотрю на часы: поскорей бы! Нырнуть с тобой в эту проклятую будку и сразу забыть обо всем! Обо всем! А как же они?

– Кто?

– Наташенька, Нина. И Катя, конечно. Она меня ждет. Ведь я к ней ушел, я семью свою бросил! А тут словно мне ничего и не нужно! Стоять с тобой так вот хоть целую жизнь…

– Давай простоим…

– Не могу! Если Катя узнает, что я… Нет, Полина! Ужасно! Я что? Сексуальный маньяк?

А снег все сиял, и сиял, и сиял.

Наверное, если бы не наступленье весны с ее солнцем внезапным, они бы сейчас еще прятались в будке, а может, как школьники, у батареи, в каком-нибудь темном, вонючем подъезде стояли и губ своих не разнимали, пока на них кто-нибудь сверху не крикнул бы.

Отчасти из-за наступления жары, отчасти по другим каким-то хозяйственным причинам, но ярмарку в Лужниках открыли не в мае, как обычно, а в самой середине апреля, и вчера, готовясь к поездке на чужую дачу, Полина провела на этой ярмарке целый день. Мадина Петровна подкинула денег, и папа, ушедший к любовнице, тоже. Она и купила на папины деньги джинсовую узкую юбку. Стояла за ней три часа с половиной. На мамины деньги купила не хуже: не юбку, однако, но белые брюки. Еще босоножки и два черных лифчика. Теперь во всем этом и ехала, то есть в джинсовой зауженной юбке и в лифчике, которого не было видно, хотя он приятно подчеркивал грудь.

Все уже собрались, и огромная академическая дача, утопающая в саду, где что-то уже подстригал равнодушный, хотя и очкастый садовник в галошах, похожа была на корабль, готовый к отплытию. Он сидел на лестнице и наигрывал на гитаре. Гитара – не скрипка, стерпеть ее легче. Но то, что нельзя было вовсе стерпеть, была узкоглазая, широкоскулая и голову томно ему на плечо положившая женщина. Катя, конечно. Полина блеснула глазами, как кошка. И все поняла: почему он ушел, зачем бросил дочку Наташеньку с Ниной. Она вдруг увидела всю его жизнь. И ей сейчас в жизни его места не было. Поскольку сейчас там была эта Катя. Хотя и не так хороша, как она, без бедер скульптурных, без круглых плечей, без этих ресниц, без волос до колен, но с чем-то таким, что неопределимо людскими словами. С какой-то ужимкой – от слова «ужать». С какой-то ухваткой от слова: «схватить». Что это такое, Полина не знала, но ноздри ее, вмиг почуявши запах чужого, кровавого, сразу раздулись. Короче, права была Таня Федюлина: сцепились две хищные самки. Сцепились.

Обед приготовили быстро и дружно. Хотелось, конечно, поесть, крепко выпить, но больше хотелось другого: обняться, немного попеть Окуджаву всем вместе, а после уйти в отведенную комнату (а их было восемь!) и там, обхвативши свою половину, заняться умело прямым замечательным делом: любовью под пение птиц, шорох веток и чтобы тебя освещали лучистые звезды.

В двенадцать уже разошлись. И Полина, какую Безродная Кира спросила: «Ты где будешь спать? Хочешь, в маленьком домике?» (а был еще домик отдельный в саду!), ушла в этот домик и там затаилась.

В ту ночь она даже и не задремала. В четыре – рассвет еще не разгорелся! – она в новом лифчике, в той же джинсовой зауженной юбке, бесшумно ступая босыми ногами по очень молоденькой, робкой траве, пошла по аллее, ведущей к большому и главному дому. Зачем? Подождите! Глаза ее странно, призывно блестели, и поступь была невесомой, как будто Полина не шла, а летела. Дойдя до крыльца, пробежала зрачками по темным и непроницаемым окнам. Она догадалась, что это окно – да, именно это, второе с угла – и есть то, что нужно. Он спит там и держит в руках своих Катю. И Катя, наверное, голая. Черт с ней! Поскольку сейчас речь идет не о Кате. Сейчас, как всегда у нас, речь о любви.

Она очень тихо стояла, смотрела. Ее голова вся покрылась росою. Она говорила окну, за которым он спал и держал в руках голую Катю:

– О, мой ненаглядный! Мой чистый! О выйди! Моя голова вся покрыта росою. Возлюбленный мой! Ты ведь слышишь меня?

Прошло минут десять. Полина стояла. Рассвет еще даже и не разгорелся. Молчали животные: козы, коровы. А впрочем, их, может, там вовсе и не было: одни только спящие люди, членкоры.

– О как ты прекрасен, возлюбленный мой! – шептала Полина. – О как ты прекрасен!

И он появился на темной веранде. Растрепанный, заспанный и возбужденный. Он был в белой майке и в брюках, босой. Не видя Полины среди нежных веток, он взял себе чашку, налил молока. Потом он всмотрелся в листву и весь замер. Заметил ее на траве серебристой. Полина махнула рукой. Он спустился. Глаза его были испуганно-счастливы. Она подошла к нему, поцеловала. И он ей ответил своим поцелуем.

– Пойдем, ненаглядный! – шепнула Полина.

Он быстро пошел за ней, не оглянулся. Все спали на даче: Безродная Кира с рабочим простого завода подшипников, которого прятала долго, но нынче, пока отдыхали родители в Цюрихе, смогла наконец привезти ночевать, Федюлина Таня с Давидом Федюлиным, и Лара с любимым, и Соня с любимым, и много других, очень славных людей. А в маленьком домике двое счастливых приникли друг к другу и не отрывались. И, кажется, даже заплакали оба. Ведь это бывает: что плачут во сне.

Не спрашивайте меня о том, что происходило после этой поездки на дачу! Ведь я понимаю, как вам интересно! Вот так вам и хочется влезть в чью-то жизнь, всю расковырять равнодушными пальцами, скорее закончить читать эту книгу и быстро опять в магазин за другой! А может быть, мне это и оскорбительно? А может быть, я вас ревную к Прилепину? К Татьяне Толстой, может, я вас ревную? Вот и не скажу, что случилось на даче в то ясное утро. Сидите – гадайте. Идите к Прилепину, может, он знает.

Ну, ладно, не буду я. Погорячилась. Прилепин, конечно, не знает. Откуда Прилепину знать? Я сама расскажу.

К завтраку, за которым лица у всех были помятые, томные, и все почему-то совсем не хотели ни есть и ни пить, только кофе, пожалуйста (поскольку тогда растворимый кофе большущей был редкостью в жизни народа!), к завтраку выплыла из маленького домика во глубине сада какая-то просто уже невозможно красивая эта Полина Алферова, взяла себе яблоко, села с ногами в огромное кресло и вся в нем застыла, как будто ее в это самое время старательно пишет великий художник: ну, Репин, к примеру, а может, еще кто.

Последними вылезли Костя Дашевский и с ним узкоглазая женщина Катя. Она была как-то печально задумчива и ела одни огурцы, причем с солью. А Костя совсем и не ел, и не пил. Но глаз своих не подымал от тарелки.

А дня через два, когда Таня Федюлина сказала, что он ее ждет у столовой – и он ее ждал, но в таком закутке, куда никогда и никто не заглядывал, – Полина к нему почему-то не вышла. Полина его так любила, что эти вот все закутки, закоулки, задворки ей вдруг показались не тем, что ей нужно. Ей жить было нужно, а вовсе не прятаться. Держать его за руку прямо в столовой, а не забиваться в подсобные щели. Она ведь была – как река, эта женщина. А что с рекой сделаешь? Не остановишь и дважды в нее не войдешь, в ту же реку.

Прошел еще месяц, прозрачный, зеленый, как и полагается месяцу маю. Она уже знала, что будет ребенок. Она это знала еще до того, как ей сообщили в районной больнице. В больницу Полина попала случайно: сознание вдруг потеряла в троллейбусе. Вокруг были только чужие. О, где вы? Ты, Луис, студент африканский и гордый, ты, милый Темур, превзошедший Менухина, и ты, лысоватый, но стильный прозаик, которого все узнавали по голосу? Вы все испарились, как капли воды, упавшие утром на ветку сирени! А может быть, вас просто выпили птицы, поскольку они пьют росу на заре?

Короче: Полина попала в больницу, и там, в этой душной районной больнице, где пахло пролитым на лавку кефиром, Полине сказали, что будет ребенок. Она просияла. Вот странный характер! Зачем же ребенок до брака, скажите? Вот ты выйди замуж, купи себе мебель, разбей огород на подсобном участке, а там и рожай – да хоть сразу троих! (Одна родила восьмерых. Правда, это случилось в далекой веселой Бразилии!)

Теперь нужно было сказать это Косте, но так нужно было сказать, чтобы Костя не чувствовал, что он ей чем-то обязан.

А Костя, биолог, запутался, да. Но я вас прошу: будьте же снисходительны. Ему – двадцать восемь, совсем молодой ведь. Вокруг столько женщин, хороших, красивых. Ведь он никого не хотел обижать. И нужно, конечно, все эти законы, что только одна, мол, жена полагается, давно упразднить, послать к чертовой бабушке. Зачем же одна, когда можно и много? Вы мне возразите: а как же с прокормом? Но женщины наши и сами прокормят любого мужчину. И сами его же, мужчину, пропоят. А как бы тогда хорошо было всем! Приходишь с работы, тут жены встречают: одна тебе тапки несет, а другая на кухне поставила чайник, а третья пиджак твой снимает и нежно хохочет. Никто никого не ревнует, не травит. Хорошая, ровная, чистая жизнь. Конечно, бывают такие мужчины (упертые, как говорится!), что им одна жена даже – большая нагрузка, но это, уверена я, исключение, а всем остальным будет очень удобно.

Костя Дашевский не только не разлюбил Полину, не только он не позабыл ее губ, запаха светлых волос, но – напротив! Теперь, после этой загадочной ночи, он просто с ума весь сходил по Полине. Но дома, где он сейчас жил, была Катя. А Катя варила гороховый суп, пекла пироги то с грибами, то с клюквой, и Катя душилась такими духами (и где их берут только, эти духи?), что, лишь вспоминал он, в НИИ утомившись, что скоро домой, и там Катя, и пахнет, и Катя ему принесет пирогов, уложит в постель и всего заласкает, – вот лишь вспоминал он все эти подробности, так не было сил что-то снова менять.

Поэтому он все смотрел на Полину в столовой, как смотрят на ангела с неба, и все норовил проводить до троллейбуса, и все утащить хоть в подьезд, хоть под арку и поцеловать ее сладкие губы. Однако Полина его избегала. Целуйся с другими, биолог Дашевский.

Тем временем осень пришла. И Полина вдруг так округлилась, что люди заметили. И Костя Дашевский заметил и ахнул. Вот тут-то он вдруг поступил очень круто. (Терпеть не могу это новое слово, но нужно хоть раз его вставить в роман. И так говорят: Муравьёва забыла родной свой язык, раз живет в отдаленье!) Он вдруг поступил очень круто: он взял Полину за локоть и вывел ее с зеленым пластмассовым вместе подносом из шумной столовой.

– Полина! – сказал ей биолог Дашевский. – Скажи: ты беременна?

– Да, – сказала Полина.

– Тогда я обязан… – сказал благородно ей Костя Дашевский, но фразы своей не закончил, поскольку она перебила его на полслове.

– Но, Костя, при чем же здесь ты?

– Как при чем? – Дашевский залился малиновой краской.

– Послушай! Но ты не сердись, потому что… короче: ребенок не твой. Ты прости.

– Как это: не мой?

– Так. Не твой. Я знала, что будет ребенок, когда мы… С тобой… Ну, у Киры на даче… Я все уже знала. Уже был почти целый месяц, вернее: уже было пять с половиной недель. Но я тебя правда люблю и любила. Поэтому я и подумала: можно с тобой провести хоть часок напоследок? И вот. Провела. Ты совсем ни при чем.

Она проглотила слюну очень звонко. Она была женщиной. Женщины лгут. Дашевский почувствовал вдруг облегчение. (А если бы это случилось в гареме – я все о своем! – так ведь драмы бы не было. И лгать не пришлось бы. Ну, как достучаться до глупых народов и их государств? Куда обратиться с таким предложением?)

– Ты замуж выходишь? – спросил он ревниво.

– Не знаю, не знаю, – сказала Полина. – Он очень хороший, заботливый парень. И любит меня.

– Ну, еще бы! Еще бы тебя не любить!

И Дашевский слегка даже скрипнул зубами от злости. Полина опять проглотила слюну.

– Зайдем на минутку! – сказала она.

Они очутились в подсобке, где тускло горела одна очень жалкая лампочка. И он ее обнял. И снова их губы, впиваясь друг в дружку, вдруг так раскалились, как будто бы их подожгли на костре.

Декабрь в том году оказался морозным. Сверкал и дымился. Полина, ступая совсем осторожно, боясь поскользнуться, пришла в поликлинику на консультацию. Ходить полагалось туда каждый месяц. Врачиха, усталая, с грубым лицом, помяла живот и пощупала ноги. Полина лежала, спокойно терпела.

– Как грудь? Не болит?

– Нет. Но тут твердое что-то…

Она показала, где: тут. Та помяла. Велела задрать кверху руки. Помяла подмышки и села за стол.

– Пройдешь маммограмму. Посмотрим, что там у тебя. И давно?

– Нет, не очень. Ну, месяц назад. Я не знаю…

– Посмотрим, – сказала врачиха и грустно вздохнула.

Еще через несколько дней сообщили Полине диагноз. Федюлин Давид и Татьяна Федюлина свозили ее в институт на Каширку, там был у Федюлиных блат: брат Федюлина.

– До родов вас с раком груди не оставим. Активная клетка. Процесс идет быстро, и это опасно.

Федюлинский брат почесал подбородок.

– Что будет с ребенком? – спросила Полина.

– Мы грудь ампутируем, это несложно, – сказал брат Федюлина. – Но вот наркоз… Наркоз этот вовсе не нужен ребенку.

– Что будет с ребенком? – как будто не слыша, опять повторила Полина.

– Мы вынем ребеночка. Через неделю. Кормить вы не будете. Выкормим формулой. Потом мы дадим отдохнуть вам дня три и будем снимать уже грудь. Вот и все.

Она обхватила руками живот. Федюлины переглянулись.

– Скорее! – сказала она очень хрипло и низко. – Скорее его вынимайте оттуда! Ему ведь там вредно сейчас находиться! Ведь рак у меня?! Вы спасайте его!

Оперировала молчаливая невысокая женщина. Брат Федюлина заглянул перед тем, как ввели наркоз, потрепал Полину по щеке.

– Ну, ты молодец! Настоящая мама!

Она провалилась. Проснулась в палате.

– Пацан у тебя! – сообщил брат Федюлина. – Хороший, здоровый. По виду не скажешь, что он недоношенный. Классный пацан!

На следующий день показали ребенка. Он был ярко-красный, курносый, кудрявый. Она ощутила такую любовь, что даже в глазах от любви потемнело.

– Бутылочку на! Покорми, он голодный!

Ей дали бутылочку, дали ребенка. Он был, показалось ей, очень горячим.

– Мне кажется, он заболел! Он горит весь! – вскричала она.

– Ничего не горит. – И низенькая медсестра на ходу пощупала лоб у ребенка. – Мамаша! Вы только родили, уже паникуете! А вам еще жить с ним да жить! Успокойтесь!

А через неделю снимали ей грудь. Ребенок был дома с Мадиной Петровной. Та стиснула зубы и помолодела. К тому же и муж все звонил да звонил. И голос плаксивым был и виноватым.

– Мадина! Позволь мне прийти и помочь! Ведь плоть наша общая! Кровь ведь. Мадина!

– Поползай! Поползай! – шептала Мадина, качая коляску с невинным младенцем.

Потом вспоминала про дочку, и ужас сжимал ее сердце. Пускай он поможет. Отец, не чужой. Что теперь пререкаться?

Она пасла коз. И не знала его. Потом он пришел и прижал ее к сердцу. Лежали внутри виноградной лозы, как будто вдвоем в колыбели зеленой.

– О как ты прекрасен, возлюбленный мой! – сказала она.

Он приподнял ее груди.

– О как ты прекрасна, голубка моя! – сказал он, целуя ей левую грудь.

Она ощутила смущенную радость.

– Сосцы твои, – он прошептал, – словно пара козлят, двойня серны…

Она испугалась: он правды не знает.

– Возлюбленный мой! – простонала она. – Я скоро умру. Я умру, мой любимый!

Он нежно прижал ее груди ко рту.

– Не думай об этом, – сказал он. – Мы оба ведь изнемогаем от нашей любви… Она защитит нас, не бойся, голубка…

На Гоголевском бульваре текло со всех деревьев и скамеек. Солнце было таким теплым, что впору без пальто ходить. Полина неторопливо покачивала коляску и щурилась от яркого света. Начало апреля, а как хорошо!

Он пискнул, как птенчик в гнезде. Не заплакал, а пискнул легко и затих. Но Полина взяла его на руки.

Каждое лишнее прикосновение к нему было радостью. Она бы и вовсе держала его на груди сколько можно. Таскала бы, как кенгуру кенгуренка. Откинула кружевце и посмотрела. Он спал и чему-то смеялся во сне.

– Чему ты смеешься? – спросила Полина, сама засмеявшись. – Чему ты смеешься?

И вдруг кто-то кашлянул рядом. Она обернулась, смеясь вместе с сыном. На лавочке рядом сидел Александр. Теперь с бородой, но такой же, как прежде.

– Кто? Мальчик? – спросил он.

– Да, мальчик. Алеша.

– Ты так посиди. Я тебя нарисую. Мадонна с младенцем. Я ведь обещал.

Шестая повесть И.П. Белкина, или Роковая любовь российского сочинителя

Прежде всего не мешает сказать, что Иван Петрович Белкин был самого нервного характера, и это часто препятствовало его счастью. Он и рад был бы родиться таким, какими родились его приятели, – люди веселые, грубоватые и, главное, рвущиеся к ежесекундному жизненному наслаждению, но – увы! – не родился.

Тревога снедала его.

Особенно утром, когда проснешься, бывало, в квартире на Подкопаевском, которую Иван Петрович даже и полюбил со временем, хотя первые недели после деревенского раздолья никак не мог привыкнуть к тесноте нового жилища. Столица наводила на него то страх, а то дикий какой-то восторг. Страшно было одиночество, особенно по ночам. В деревне ведь как? Всегда кто-то рядом: вот маменька спит, вот котенок, вот няня. А здесь, в Подкопаевском? Здесь никого. Постепенно Иван Петрович втянулся в столичное житье, и ни один человек, кроме самих участников горестной этой истории, не знал, зачем он впоследствии вернулся обратно в деревню, оставил столицу и службу оставил, и чем так изранен был весь и насквозь.

Об этом, собственно говоря, и пойдет речь. Но и тут нужно не торопиться, а сказать, что невинность свою Иван Петрович потерял за два года до переезда в столицу, и случилось это дома, то есть в деревне, на восемнадцатой весне его. Будучи неисправимым мечтателем, он часто покидал двор и уходил куда-то подальше: в поля, например, и в дубравы, и в рощи и там предавался мечтам.

Однажды, тем днем, когда сама природа, кажется, так и изнемогает от обилия света, разлившегося по каждой жилочке ее, по каждому листку и лепестку, а птицы поют и красивей, и жарче, чем даже певцы в самых лучших театрах, и нету не только что зла на земле, но даже намека на зло нигде нету, лежал совсем юный Иван Петрович в расстегнутой на груди белой рубахе под деревом и тихо, беспечно дремал в наслаждении. Вдруг шорох его пробудил. Иван Петрович открыл глаза и прямо перед собою увидел женщину, еще молодую, однако не слишком, с большой, ярко-рыжей косой, в просторном сарафане и с такими любопытными зелеными глазами, что он даже вздрогнул: ни разу не приходилось ему видеть таких глаз не только что на лицах простого сословия, но даже у дам недоступных и знатных. Глаза у крестьянки были чудо как хороши: огромные, цвета травы, в пушистых, как пчелы, ресницах, и веки казались немного зелеными, как будто зрачки разлились под их кожей своей этой жгучей и темною зеленью. Незнакомка смотрела на лежащего под деревом Ивана Петровича с удивлением, но бежать никуда не собиралась, и даже смущенья заметно в ней не было.

Иван Петрович тут же вскочил с примятого мха и вежливо приветствовал рыжую красавицу. Она, не говоря ни слова, наклонила немного крепкую свою шею, слегка блестящую от пота: день жарким был, душным. Губернское лето.

– Откуда ты? – робея, спросил ее Иван Петрович.

– Из Нефедова, – спокойно, густым и низким голосом ответила крестьянка. – Иду по грибы. А ты, видать, барин? Зареченский, что ли?

Крестьянка несла кузовок на веревочке.

– А много ли нынче грибов? – спросил, обмирая, взволнованный юноша.

– Искать – так найдешь, – прошептала она.

Иван Петрович подумал, что работящая женщина намекает на его праздность, и очень смутился.

– Вчера нездоровилось, вот задремал, – сказал он.

– Да мне что с того? – возразила она. – По мне ты хоть дрыхни весь день.

Испугавшись, что она сейчас уйдет, Иван Петрович спросил первое, что пришло ему в голову:

– Воды нет напиться?

Она удивленно блеснула глазами.

– Глухой али как? Ручей-то вон рядом.

И тут же Иван Петрович услышал, как шумит ручей.

– А жарко и впрямь, – сказала зеленоглазая и, плавно шагнув влево, раздвинула папортники, стала на колени, наклонилась к мелкой, переливчатой водице, и рыжая огромная коса ее, смешавшись с травой, так врезалась в сердце Ивана Петровича, как будто жила в этой яркой природе сама по себе, как жили в ней звери, деревья и птицы.

Крестьянка принялась жадно пить воду, глотая ее с упоительным звуком, от которого у Ивана Петровича остро заколотилось сердце. Он уже хотел было тоже опуститься на колени перед ручьем, как вдруг она обернула раскрасневшееся лицо свое и низко и влажно, как будто бы голос ее отсырел, шепнула ему:

– Почто ж ты не пьешь?

В голове у Ивана Петровича мелькнуло, что она слишком смела в своем с ним обращении, но тут же дурацкая барская мысль погасла, как будто ее вовсе не было. Он опустился рядом с нею на землю, губы погрузил в холодную струю, глотнул и взглянул на красавицу. И тут словно дьявол вселился в обоих. Зажглось все внутри: от затылка до пяток. Не соображая, что он делает, восемнадцатилетний мускулистый молодой человек протянул жадные руки к крестьянке и с силою кинул ее в эти травы. Навстречу ему всколыхнулась чужая упругая плоть, забилась под ним загорелая кожа с таким же огнем по своей всей поверхности, который сжигал и Ивана Петровича.

Пропала невинность и сладкие грезы, которые часто смущали его, особенно ночью, метельным рассветом, когда, завернувшись в свое одеяло, лежал он и думал о будущей жизни. В грезах своих Иван Петрович видел всегда одно и то же: неизвестную еще барышню, немного напоминавшую Лизаньку Друбецкую, дочку Марьи Никифоровны, но иногда не Лизаньку, которая, по совести говоря, казалась Ивану Петровичу слишком жеманной, а недавно приехавшую в их края молодую вдову Авдотью Андревну Барышкину, всегда во всем черном по случаю траура.

И с этою барышней, похожей то на Лизаньку, а то на Авдотью Андревну, Иван Петрович видел самого себя, счастливого жениха, прямо стоящего под венцом и сквозь умиленные слезы, застилающие глаза, смотрящего то на доброе, в крошечных красных веточках под кожей лицо священника, то на тонкий профиль невесты, сияющий прямо под белой фатою, в цветах и румянце. Вся жизнь с этой милой женой представлялась сплошным упоительным праздником. Конечно, включались и виды сраженья, когда, подхвативши намокшее кровью убитого ротного знамя, бежал он, с собой увлекая солдат и спасая царя и Отечество, но эти виды всегда заменялись счастливой картиной его возвращенья домой, где супруга, слегка похудевшая от ожиданья, сбегала с крылечка с ватагой детишек. И сразу на грудь припадала, рыдая.

Теперь же, после потери невинности, мечты эти утратили свою притягательность, а сам Иван Петрович словно бы даже огрубел. Женщина, к тому же крестьянка простая, рабыня (ведь можно сказать!), овладела душою и телом его безвозвратно. Он совершенно забросил прежние занятия, перестал готовиться к экзаменам в университет, а ждал только той весьма жгучей минуты, когда можно будет сбежать снова в рощу, где происходили свиданья влюбленных.

Избранницу Ивана Петровича звали Акулиною, и была она женой кузнеца Пахома, толстого и рябого мужика, за которого вышла по неволе, принуждаемая к ненавистному супружеству обстоятельствами несчастливой судьбы. Судьба ее, впрочем, поначалу была очень даже удачливой. Новорожденным младенцем была она подкинута на барское крыльцо, и молодая барыня Екатерина Федоровна, сама только что из-под венца, но уже брюхатая, вышедши утром из спальни, где крепко храпел ее муж, увидела весь увлажненный росою, прикрытый платком с ярко-синей каемкой, тугой, шевелящийся, нежно кряхтящий, малюсенький сверток. Но, может, не сверток, а что-то живое. Любопытная будущая мать наклонилась и к огромному своему удивлению обнаружила кряхтящего, как это бывает у всех только что появившихся на свет, попискивающего и нежно-румяного в утреннем свете младенца. С трепетом, однако без страха взяла она в руки чужого дитятю, вернулась с ним в спальню и прямо на кровать с непроснувшимся супругом своим положила подкидыша. Сильного характера была Екатерина Федоровна, потому что не заахала и не заохала, на помощь никого не позвала, даже и мужа не разбудила, а, развернувши тряпицы, высвободила из них голую и крепенькую девочку, которая взглянула в ясные глаза Екатерины Федоровны своими еще бессмысленными, густого зеленого цвета глазами. Несмотря на недоумение и недовольство пробудившегося наконец супруга, молодая дама тут же сказала, что девочку она оставляет, берет себе в воспитанницы и ни за какие деньги не отдаст ни на деревню, ни в людскую. Зеленоглазую окрестили Акулиной, нашли кормилицу и поместили обеих во флигеле. Екатерина Федоровна до самых родов своих очень интересовалась подкидышем, придумывала разнообразные истории для объяснения того, каким образом на крыльце ее дома появился этот живой, так сказать, подарок, и пришла, в конце концов, к мысли, что девочка Акулина могла быть и не обязательно рабского происхождения, а родилась, например, в результате запретной страсти какой-нибудь городской мещанки. К кому же была эта страсть – неизвестно.

Вся дворня гадала-рядила, считала по пальцем всех здешних брюхатых, однако загадка осталась загадкой. Между тем у Екатерины Федоровны родился мальчик, очень, к сожалению, хворый, с вывернутой, как у птенчика, шеей, и молодая мать, вся исплакавшись от страха, забыла про постороннюю ей зеленоглазую девочку, с головою уйдя в заботы о малокровном первенце. Супруг ее, разочарованный унынием семейной жизни, предался карточной игре и вечно пропадал в гостях, оставляя ее одну по целым неделям. Малокровный первенец умер, не проживши и года, Екатерина Федоровна снова забрюхатела, покрылась желтыми пятнами, стала раздражительной и на маленькую, крепенькую Акулину почти перестала обращать внимание. Акулина тем временем бойко бегала своими, похожими на бутылочки, детскими ножками по всему дому, никто ее не обижал и не трогал, обедала чаще в людской, но бывало, что, спохватившись, располневшая и грустная Екатерина Федоровна вдруг призывала к себе кормилицу вместе с зеленоглазой малюткой, гладила Акулину по отросшим рыжим волосикам, целовала ее в щечку и тут же немедленно плакала, представивши снова умершего птенчика.

После рождения близнецов, тоже болезненных и хрупких, однако же выживших, Екатерина Федоровна полностью растворилась в своих материнских обязанностях и даже на безответственного, проигравшего в карты половину ее приданого мужа махнула рукой.

Подросшая Акулина умела читать и писать, а ради забавы Екатерина Федоровна приказала гувернантке своих бледных и худеньких дочек англичанке мисс Харрис – набеленной, в буклях, затянутой так, что дворня лишь диву давалась, – еще научить эту бедную девочку играть даже на клавикордах. Эмилия Харрис была ошарашена, какие способности к разным художествам в себе заключала простая дворовая.

Прошло между тем лет четырнадцать. Возвращаясь из церкви в сильнейшую метель, кучер Екатерины Андревны сбился с дороги и вместо того, чтобы доехать до дома, завез карету с барыней совершенно в другую сторону, где ослабевшая лошадь его встала и не двинулась с места, пока не утихла безумная вьюга. Вернувшись домой, Екатерина Федоровна слегла в лихорадке и вскоре скончалась. Окончательно опустившийся супруг ее принялся устраивать в доме отвратительные оргии, сзывал таких же опустившихся дружков своих, а по весне неожиданно женился на молодой, но жесткой и суровой барышне, быстро прибравшей к рукам и самого вдовца, и дом его со всем еще не проигранным в карты имуществом. Акулине не исполнилось и шестнадцати, как новая барыня, не удосужившись понять ни истории бедной девушки, ни странного ее положения, сослала сиротку в деревню, где не привыкшая к черному труду Акулина познала все тяготы жизни крестьянства. Изредка вспоминала она еще мисс Харрис, нежные прикосновения ко лбу губ почившей благодетельницы Екатерины Федоровны, но постепенно воспоминания эти словно бы размылись под густыми рыжими волосами, заволоклись сумерками долгих осенних вечеров, застыли под неустанно сыпавшими снегами, и через три года никто не узнал бы в высокой и сильной простолюдинке с руками шершавыми от того, что вечно приходилось полоскать в проруби белье, доить на рассвете корову, а также и жать, и косить, и полоть, а также сгребать жирный теплый навоз на скотном дворе, – никто не узнал бы в ней прежнюю барышню, сидящую в платьице за клавикордами.

По полному отстутствию приданого и родительской заботы замуж ее выдали не только что не спросясь, а лишь потому, что она приглянулась рябому Пахому своею наружностью. И с этим рябым, неотесанным, вдовым, однако же к ней расположенным мужем такая настала судьба, что хоть в реку бросайся с обрыва, хоть голову в петлю! Пахом ревновал ее денно и нощно: к последнему пьянице, к нищему в церкви, к безносому страннику в струпьях и язвах, таскал ее за косы, бил, вожделея супружеской, простонародной любви.

Люто возненавидевшая его Акулина изредка даже и отвечала ему на удары, и двинула как-то коленом в поддых, – да так, что посыпались искры из глаз. Пахом попритих, но, увы, ненадолго. Шли годы. Детей у них не было, и в страшной тоске простаивала, бывало, бедная женщина перед образом Спасителя, молясь, чтобы Он подарил ей ребенка.

А тут вдруг пошла по грибы и наткнулась на спящего барина. Некоторое время она тихо стояла над распростертым посреди цветущего лесного ковра Иваном Петровичем, любуясь румянцем его и ресницами, пока молодой человек не проснулся, не заговорил с нею, не наклонились они над прохладным ручьем, не толкнула друг к другу их неумолимая сила, с которой не справиться нам, грешным людям.

Через короткое время Иван Петрович принялся размышлять о сложившемся положении так же, как он размышлял обо всем: с восторгом и вечной болезненной мукою. Он твердо знал, что не будь возлюбленная его замужем за рябым Пахомом, не стал бы он и сомневаться нисколько, а тут же бы с ней обвенчался. Что скажут при этом родня и соседи, нисколько его не интересовало. Желание жить своим трудом, никого не угнетая, не мучая, самому добывать кусок простого насущного хлеба, растить в благородных понятьях потомство так сильно охватило трепетную душу Ивана Петровича, что он в ужасе просыпался иногда посреди ночи от постыдных и навязчивых сновидений. Во сне он видел смерть ненавистного мужа, к которой был очень и очень причастен. К примеру, душил его подле рябины. А также бывало, что сбрасывал с лодки. Отнюдь не христианское чувство к Пахому, к тому же не равному ни по рожденью, ни по воспитанию, так угнетало порою Ивана Петровича, что однажды он не вытерпел и признался в этом Акулине. К удивлению его, рыжеволосая и зеленоглазая Акулина, оказывается, полностью разделяла это чувство и, быстро перекрестившись, сказала возлюбленному, что кабы не страх загробного наказания для них обоих, давно бы она собрала тех грибков, которые и помогли бы супругу уйти на тот свет и уже не вернуться. (Вкусны же грибки эти: чисто курятина!) В ужасе прижал Иван Петрович к груди своей обезумевшую крестьянку и просил ее никогда не думать об этом, поскольку нельзя строить счастье свободы на чьей-то насильственной смерти.

Акулина уныло согласилась с ним, на том разговор и закончился. А через пару недель, когда они, как обычно, сошлись утром в роще, и так хороша была стройная баба в просторном и пестром своем сарафане, что вздрогнул рассудок под шапкой кудрей, и тело Ивана Петровича сразу как будто огнем налилось, и желанье его охватило безумно и жадно, но тут-то она, эта стройная баба, возьми да скажи ему важную новость. При этом она провела смуглым пальцем в простом перстеньке по груди и шепнула:

– Ты титьки потрогай. Как камень. Гляди-ка.

С умилением и страхом потрогал Иван Петрович Белкин высокие пышные груди любезной. Они были точно как камень. А в том, что ребенок его, а не рябого и грубого кузнеца, он не сомневался, но что с этим делать, не знал. На свете должно появиться дитя, и это дитя будет жить здесь, в глуши, в пропахшей овчиной и щами избе, а он даже видеть не сможет младенца. И что станет с матерью? Как Акулина, столь гордая сердцем, правдивая, страстная, воспримет такую постыдную жизнь?

Единственное, что немедленно пришло в разгоряченную голову молодому человеку, было решение вырвать свою подругу из ненавистного супружества, увезти ее на край света и там, на краю, жить тяжелым трудом, зато уж по совести и без обмана.

Пока Иван Петрович обдумывал, как и на какие деньги осуществить свое намерение, наступила зима, обледенела приютившая влюбленных роща, и осталось им одно – переписываться. Спасибо помог старый дуб, чье дупло служило укромным хранилищем писем. Рябой туповатый Пахом и не ведал про их переписку, но в том, что жена понесла, был уверен, и часто смотрел на живот Акулины с сомнением горечи и неприязни. И кабы неграмотный этот Пахом был не крепостным рабом, а свободным, то он бы не сделал всего, что он сделал, поскольку отсутствие образованья родит в человеке косматого варвара.

Проснувшись однажды на самой заре (едва народившийся месяц, как пряник, облитый глазурью, сверкнул в небесах!) услышал Пахом, что жена Акулина сквозь сон повторяет какое-то имя. Тяжело спрыгнув с печи, он подошел к спящей на лавке под тулупом Акулине и грубо сорвал с нее жаркий тулуп. Она обхватила руками живот свой. Глаза почернели.

– Дите в тебе чье? – прошептал ей Пахом.

– Я мужня жена, – отвечала она. – Чьему ж во мне быть?

Он вдруг навернул на свой крепкий кулак большие ее, темно-рыжие косы.

– А коли не мой? – И он скрипнул зубами.

– А чей же тогда?

– Вот ты мне и ответь! – И он оттянул ее голову книзу.

Она захрипела.

– Винись, говорю! – Пахом побелел.

– А чего мне виниться? Я Господу Богу слуга, не тебе…

– Как так не мене? – удивился Пахом. – Ты ж, сука, жона! И блудить побегла?

Ловкая и яростная Акулина сильным локтем ударила Пахома в бок, чего он не ожидал, и, осев от боли, отпустил ее волосы. Акулина схватила медную ступку, удобную ей для ведения хозяйства.

– Убью тебя, ирода, не подходи!

Пахом отступил. Зная характер несговорчивой жены своей, он в который раз пожалел, что взял себе кралю с господского дома, а не обвенчался с простою крестьянкой.

– Акулька, погодь! Чей приплод, говори!

– А барский! – сказала шальная Акулька. И вся покраснела, как будто от радости.

Пахом безнадежно вздохнул. Скупые слезы выступили на тусклых глазах его.

– Зарыть тобя в землю, гадюка, живьем! – сказал он угрюмо. – Шо ступкой-то машешь? Махала кобыла хвостом да издохла!

Акулина еще крепче сжала ступку в широких ладонях.

– Вели кобелю, шоб тикал со двора, – сказал ей Пахом. – Тобе, окаянной, такой мой приказ: сиди тут и майся, а как разродишься, так буду решать: жить тобе али нет. Что зенки-то пялишь? Оглохла, поди? Жалею ведь, дуру! А так бы прибил. Дитятю жалею!

Любезным читателям невдомек, какие чувства вскипали порою в самых темных и невежественных сердцах русских людей первой половины девятнадцатого столетия! И не потому, что иные господа, угрызаемые наличием рабства в России, шлялись по деревням и обучали крестьянских ребятишек грамоте (они же за это потом поплатились!), а лишь потому, что равны перед Богом все грешные жители этой земли и можно вполне обойтись без ученья: не в грамоте дело, не в образованье.

Побелевшая, как снег, Акулина встала с лавки, положила на место медную ступку и низко поклонилась Пахому. А он весь затрясся рябым своим обликом.

Утром на следующий день, истерзанный заботами и тревогами, Иван Петрович просунул в дупло мускулистую руку и вынул записку.

«Свет Ваня! – писала ему Акулина. – Молю Христом Богом: беги и сокройся! Узнал он, что я на сносях. Сказала как есть. Ты меня не вини. Крест, Ваня, не мука душе, а подмога. Спаситель за нас на кресте принял смерть. Что будет, то будет. А мне бы тебя хоть разочек обнять. Прощай, ангел мой. Приходи завтра в полдень».

Светлыми хрусталями дрожали провисшие от тяжести выпавшего ночью снега стыдливые ветви берез в зимней роще. Когда Иван Петрович, потерявший от быстрого бега соболью свою шапку, раздвинул дрожащий хрусталь над полянкой, где летом заснул он когда-то, усталый, его Акулина была уже там. Горела вся от нетерпения встречи. Заснеженный платок покрывал ее рыжеволосую голову, и иней сверкал на ресницах. Увидевши любимого своего Ивана Петровича, неверная чужая жена так и припала к молодому человеку, так и обвила его, словно хмель, и слезы ее, прожигая тулуп, смочили Ивану Петровичу горло.

Долго целовались они разгоревшимися губами, и, не выдержав, Иван Петрович расстегнул на ней домотканную рубаху и начал ласкать ее пышную грудь. Мороз был в лесу минус двадцать, не меньше.

– Застудишь меня! Очумел! Погоди! – сказала она, наконец отдышавшись.

Он сразу опомнился и покраснел.

– Ну, вот и простились. Теперь уезжай! – шепнула ему Акулина сквозь слезы.

– Куда? – ахнул он. – Тебе скоро родить!

Акулина зачерпнула снега с еловой лапы и обтерла лицо.

– Убьет он тебя, душегубец чумной! Греха не боится! Ты верь мне, я знаю!

У Ивана Петровича задрожал подбородок. Нужно принять во внимание, что молодому человеку было в ту пору всего восемнадцать лет, еще молоко на губах не обсохло, и сердцем он был очень нежен и кроток. Крупная телом, засыпанная снежными искрами женщина, отступив на шаг от юного любовника, поглядела в глаза Ивана Петровича властными своими глазами.

– Ты будешь в земле сырой, Ваня, лежать. Его упекут, он там сдохнет, в Сибири. А мне-то с дитем тогда, Ваня, куда? По свету бродить да слезьми умываться?

Представивши страшную эту картину, Иван Петрович опустил голову. Ведь жить только начал, а тут уже в землю!

Простились они горячо и, поклявшись, что до смерти будут друг другу верны, расстались на той же знакомой поляне.

А к вечеру на следующий день резвая тройка унесла заплаканного и голубоглазого героя нашего далеко-далеко, так что только через два года, вернувшись обратно в деревню, увидел он снова свою Акулину. Однако не будем покамест об этом. Всему свое время.

По настоятельной просьбе маменьки своей, Елены Александровны Белкиной, женщины пылкой, нервной, влюбленной в единственного сына своего Ивана Петровича до затемнения рассудка, что, впрочем, часто бывает свойственно российским, турецким и итальянским матерям в отличие от австралийских, ненецких и жительниц островов Южной Африки, – так вот, по настоятельной просьбе маменьки Иван Петрович не поступил на военную службу, а, использовав родственную протекцию, принялся служить в департаменте. Нечего и говорить, насколько тяжелы были первые месяцы новой московской жизни! С самого начала обнаружилось, что у выросшего на природе Ивана Петровича, хотя и получившего прекрасное, как думала его наивная маменька, домашнее образование, не хватало ни приличных манер, ни знания света, ни той ловкой юркости, которой обладают люди, с малых ногтей втершиеся в гостиные и бальные залы. Оказалось, что самым большим недостатком нашего героя было наличье той самой души, которая прежде так выгодно отличала Ивана Петровича от равнодушных и заносчивых приятелей. Директор департамента, под непосредственным началом которого служил Иван Петрович, долгое время повергал его прямо-таки в смятенье: казалось, что, лишь только господин этот появлялся утром в приемной, как тут же он и принимался ловить на своей физиономии чужие и подобострастные взгляды и ради вот этого жил. Да как жил! Роскошно, по мненью Ивана Петровича. Но стоит ли жить, если ты забываешь, зачем человеку отпущена жизнь? Не ради же только нарядного платья! Не ради же подобострастных улыбок!

Маменька, оставшаяся в деревне, и представить себе не могла, как сжималось сердце у ее единственного сына оттого, что самые тоскливые и надсадные мысли по многу раз на дню приходили ему в голову! Она заботилась лишь о том, чтобы у Ивана Петровича не было нужды в деньгах, но откуда ей было знать, какие огромные средства нужны молодому человеку для нахождения в роскошной столице?

С первых же недель Иван Петрович почувствовал, что ни того, что присылалось ему из деревни, ни жалованья не хватит, чтобы жить так, как жили другие, то есть ходить в театр, ездить на балы и музыкальные вечера, регулярно навещать знакомых. Маменька происходила из хорошей фамилии, родни было много, пешком не пойдешь по морозцу с визитами! Несколько раз решался он на то, чтобы собрать манатки и вернуться в деревню, но всякий раз веские причины удерживали его. Главной причиною было, разумеется, обещание, данное Акулине, которую Иван Петрович часто видел во сне, и всякий раз она плакала, но только лишь он пытался обнять ее, как возлюбленная крестьянка отскакивала прочь и несколько раз даже погрозила Ивану Петровичу пальцем! Он не мог разгадать странного этого сновидения, мучился, но грозно поднятый палец ее действовал на него магнетически: Акулина явно запрещала ему возвращаться.

При этом вокруг были женщины. Вот что ужасно! Представьте себе: вы выходите утром, румяный со сна, полный сил и здоровья, выходите вы, словом, из Подкопаевского, спеша, чтобы не опоздать в департамент, а тут! Да уж что говорить! Тут женщины! Много! В платках, в капорках! И ножка, бывает, мелькнет из-под юбки! И щечки, как розы!

Женщина в человеческой жизни, конечно, наваждение и непосильное испытание. С этим даже младенец не станет спорить. Радость человеку от женщины – короткая: ну, час, полтора, а страданий достаточно. Любезный читатель, ведь я – от души: давайте обсудим. Зачем нужна женщина? Прибрать, приготовить? Наймите кухарку. Она вам навертит таких трюфелей – тарелку оближете, вилку проглотите! Прибрать – это мелочь. Ну, пыль вам любая смахнет, а постелю вообще можно не застилать: ни к чему, ведь вечером снова в нее же ложиться. Короче: в хозяйстве без женщины легче. Любая прислуга дешевле жены. Так, значит, все дело не только в хозяйстве. А в чем тогда дело? В любви? Ах, увольте! Ведь чем все любови-то эти кончаются? А тем, что проснетесь вы ночью однажды, а рядом лежит крокодил крокодилом! И светит луна на него, крокодила. И вздрогнете вы и покроетесь потом: откуда же здесь крокодил-то, в квартире? Потом только вспомните: «Я ведь женился! Но та вроде Катя была! Или Маша. Так все-таки кто же? Хоть Катя, хоть Маша, но не крокодил же! Я точно ведь помню!» А дети пойдут? Тут совсем не до жиру. Откуда же, кстати, они вдруг «пойдут»? Ну, это у доктора надо спросить. Заплатите доктору, он вам расскажет.

Пишу вот, а кровь так и льется из сердца: ну, что вы молчите, любезный читатель? Не верите мне? Хорошо, будь по-вашему. Потом убедитесь, а поезд – тю-тю!

Ивану Петровичу, от природы романтичному и возвышенному, женщина всегда представлялась загадкой. История с Акулиной разбудила в нем молодую и здоровую чувственность, которая теперь не давала одинокому Ивану Петровичу ни минуты покоя. Под утро особенно. Под утро – как раз когда начинался завораживающий душу колокольный звон – в Иване Петровиче просыпался прямо-таки зверь. И выл, и ревел, и когтями рвал плоть. Под утро маячило перед глазами растение, что ли, пушистый цветок, с которого он обрывал лепестки, и мял его, и прижимал к пересохшим губам своим, чувствовал сладость и тут же какую-то терпкость во рту и удушье. Потом он стонал, потом опоминался и, радуясь, что он один, и букашка, – случись запозти ей к нему на постелю, – и та никогда его стыд не узнает, скорей звал Федорку охрипшим баском, прося принести ему свежей водицы. И лучше холодной. Со льдом, из колодца. (Колодцев в Москве уже не было, впрочем. Везде процветал неуемный прогресс.)

Мещерский, старинный приятель Ивана Петровича по детству и отрочеству, давно перебравшийся в Москву и теперь опекавший только что приехавшего новичка, взял на себя труд ознакомить «румяную деревенщину», как он про себя окрестил нашего героя, со всеми соблазнами шумной столицы. Иван Петрович Мещерского слушался, а от комментариев по врожденной стыдливости старался удерживаться.

Получив солидную долю отцовского наследства, молодой, высокий, с немного бульдожьим лицом, Ипполит Мещерский зажил на широкую ногу, хотя немедленно влез в долги, ибо даже и значительных отцовских денег не хватило. Скромный Иван Петрович так и ахнул, когда приятель пригласил его осмотреть кабинет, в котором находились диковинные и ни разу не виденные Иваном Петровичем предметы. Во-первых, оказалось, что лентяй и бездельник Мещерский весьма интересуется познанием мира и пристальным взглядом следит за Вселенной. Иначе к чему ему были и глобус, и микроскоп с застывшей под ним невесомою бабочкой, напомнившей Ивану Петровичу вольное деревенское житье, и многочисленные зрительные трубы, и инструменты для рисования с натуры? Видать, изменился он с детства и отрочества, когда только бил колотушкою кошек и все норовил ущипнуть (да покрепче!) задастую Дуньку, служившую в комнатах. Теперь, кроме сразу бросавшейся в глаза образованности, Мещерский поразил Ивана Петровича особым вниманием к своей внешности: отрастивши, например, густые, шелковистые усы, он следил за формой их с тем же трепетом, с которым какая-нибудь засидевшаяся девица следит за появлением прыщиков на своей переносице, и так же, как эта девица, приходил почти в отчаянье, если оказывалось, что надетые им на ночь специальные современные приспособления – «наусники» – соскочили, и тут же усы, очутившись на воле, утратили строгую нужную форму. При всех этих новшествах Мещерский характером своим не слишком изменился, любил удовольствия жизни и пуще всего любил женщин, что, в общем, понятно и даже простительно.

Любезный читатель! Вот вам сколько лет? Зарделись, однако. С чего это вдруг? Положим, что вам сорок пять. Что ж такого? Неужто побольше? Однако… По виду я вам не дала бы. Ни-ни! Конечно, гимнастика. Гимнастика, ванна со льдом, ананасы. Но все это – тьфу! – если вы не любили, не любите и не решили до гроба любить и страдать от любви. Любите, не бойтесь! Поскольку любовь получше гимнастики, слаще, чем фрукты. Ее с ананасом и сравнивать глупо.

Разумеется, Ипполит Мещерский, хоть и понаставил в своем кабинете микроскопов и глобусов, хоть и смотрел на московские улицы исключительно через стеклышко лорнета, ни о какой-такой философии и думать не думал, а просто влюблялся, бросал, вновь влюблялся и снова бросал, ибо в этом загадка всегдашних волнений, полезных здоровью. Обрадовавшись приезду в столицу Ивана Петровича, Мещерский немедленно приступил к нему с вопросами, касающимися столь интимных сторон человеческого существования, что мы пересказывать их не желаем. Кидает, по правде, и в холод, и в жар. Сейчас вот другие совсем времена, сейчас вот стесняются люди разврата, а во времена крепостничества – ужас! Совсем никогда ничего не стеснялись. Изнывающий от тоски по Акулине, Иван Петрович простодушно поведал Мещерскому трагическую историю своей любви с крестьянкой и, всхлипнув, сказал, что ей скоро родить. Мещерский поправил усы, крепко обнял унылого деревенского друга, вздохнул от избытка сочувствий, но тут же залился веселым раскатистым смехом.

Иван Петрович отскочил от него как ошпаренный.

– Постой! – И Мещерский закашлялся даже. – Постой, я тебе обьясню… Тут ведь как? Тебе нужна женщина, это понятно. Поскольку без этого самого… Короче: без этого… Ты понимаешь…

Иван Петрович стал такого же цвета, как малиновая бархатная кушетка, на которой, хохоча, развалился его приятель.

– Да что ты стесняешься, Ванька, ей-богу! Неужто ты думаешь, что твоя Фекла, пардон: Акулина, пардон, я ошибся, неужто ты думаешь, что Акулина заменит тебе наслаждения жизни?

Иван Петрович стиснул челюсти и кивнул. Столичный приятель перестал смеяться и посмотрел на него с состраданием.

– Да-а-а… Вы там, в деревне, совсем одичали, – сказал ему скороговоркой Мещерский. – Но я тебя вылечу. Прямо сегодня! Поедем-ка мы с тобой к Эльзе Иванне.

– А кто это? – мрачно спросил его друг.

– Увидишь, увидишь! – ответил Мещерский. – Отборные девочки, просто картинки!

Проклиная свое малодушие, Иван Петрович уселся с ним в сани, которые вскоре остановились у довольно приветливого, свежепокрашенного деревянного дома в самом центре Замоскворечья. Приятель его откинул медвежью полость, оба вылезли. На двери желтела медная табличка с затейливой надписью: «Мадам Эльза Карловна фон Обергейм. Девицы и дамы». Мещерский дернул звонок, раздался писклявый звук, как будто бы за дверью наступили на мышонка, и тут же она отворилась с помощью немолодого, брюзгливого вида лакея в поношенном фраке, рукава которого были слишком коротки для его больших и волосатых рук. Мещерский хлопнул лакея по плечу и тут же взбежал вверх по покрытой красной вытертой ковровой дорожкой лестнице. Опустив глаза, словно испугавшись, что неприятный лакей узнает в нем своего родственника или близкого знакомого, Иван Петрович поспешил за ним. В гостиной, обставленной дешевою, но чистой и чинною мебелью, сидела молодая девица в открытом розовом платье, с шелковыми розами в волосах и делала вид, что разучивает пьесу на клавикордах. Она щурилась, глядя в ноты, и неуверенно нажимала пальцем на клавиши, хотя по отсутствующему, нарумяненному лицу было понятно, что музыка совершенно не трогает ее сердце. Увидев вошедших друзей, девица привстала со стула, и Иван Петрович поразился выражению жалобной готовности, остановившемуся в ее глазах. Мещерский взял руку девицы и чмокнул ее чуть повыше запястья.

– Мадам сейчас выйдут, – сказала девица, – они отдыхают. Легли очень поздно.

– А мы не торопимся, – игриво ответил Мещерский. – Вот друг мой. Недавно приехал в Москву. Пока не обжился, но все впереди.

«Бедная девушка», как мысленно окрестил ее Иван Петрович, еще жальче улыбнулась и поправила шелковые розы в волосах.

– Желаете вы лимонаду? – спросила она.

В это время, торопливо шумя платьем, из смежной комнаты вышла хозяйка заведения Эльза Карловна фон Обергейм, которая, судя по чертам старого и красного лица своего, была когда-то красавицей и теперь, в шестьдесят с лишним лет, вела себя так, словно вся ее прелесть осталась при ней.

– Дафно вас не фидно, – с акцентом заговорила она, улыбаясь Мещерскому своими все еще пухлыми губами. – Ви где пропадал?

– Дела, Эльза Карловна, неотложные дела, душа моя, – ответил Мещерский все так же игриво. – Приятель вот прибыл из нашей губернии. Росли мы с ним вместе. Любите и жалуйте.

Эльза Карловна перевела умные и хитрые глаза на Ивана Петровича.

– Ах, мы ошень рады! Крюшону? Шампанского?

– Да вы лучше нас познакомьте с девицами, – строго сказал Мещерский, давая ей понять, что дело – прежде всего. – А после уж можно шампанского.

Эльза Карловна мигнула сидящей за клавикордами «бедной девушке», и та торопливо ушла. Не прошло и минуты, как из той же двери, в которую скрылась розовая, появились еще три девушки. Вошедшая первой, высокая и очень полная, блеснула на гостей какими-то исступленными глазами и тут же хихикнула, словно смутившись. На этой высокой и смешливой девушке было красное платье, цвет которого казался слишком ярким и резал зрачки, будто бритвой. Вторая была очень худенькой, хрупкой, по виду не больше тринадцати лет, с едва выступавшею бледною грудкой, однако столь сильно открытой, что даже немного торчали соски. На впавших щеках ее горели чахоточные пятна, и на худеньком личике было то же выражение жалобной готовности, которую Иван Петрович успел заметить у девушки с розами. И, наконец, третьей оказалась испанского или, может, даже цыганского вида красотка в коротеньком платьице, с белым мехом, накинутым на круглые, оливкового цвета, плечи. Все эти девушки, включая и ту, которая только что сидела за клавикордами, разом заговорили что-то очень приветливое, бессмысленное и развязное, отчего небольшая комната наполнилась звуками, похожими на те, которыми наполняется птичник, едва в него входит, согнувшись, чтобы не удариться о притолку, суровая хмурая птичница. Сердце так сильно заколотилось в груди Ивана Петровича, что даже в глазах потемнело, и горло сжалось, словно его сдавили веревкой. Он остро почувствовал женское тело, почувствовал запах духов, и их голоса, этих женщин развязных, звучали в ушах, словно песни сирен. Ноги его задрожали, и, чтобы скрыть это, он опустился на затянутый суровым чехлом, однако с пузатыми, золочеными ножками диванчик. Красотка с оливковыми плечами немедленно опустилась рядом, придвинулась близко и нежно спросила:

– Вы, верно, совсем здесь недавно, в Москве?

– В Москве? Да, совсем. Я недавно. Хотя я привык, – не слыша себя, залепетал Иван Петрович.

– Пойдемте наверх, – прошептала она и смуглым пальцем провела ненароком по горячей щеке молодого человека. – Там из моего окошка Москву всю видать. Так прелестно!

– Идите, мон шер, – строго приказал отвлекшийся от беседы с Эльзой Карловной Мещерский. – Идите, взгляните.

Блестя оливковыми плечами, красавица побежала наверх, поскольку оказалось, что из смежной комнаты, дверь в которую была теперь отворена, вела на антресоли узенькая и шаткая лесенка. Чувствуя, что надетая утром свежая сорочка прилипла к спине, Иван Петрович последовал за ней и сам не заметил, как очутился в очень душной комнатке, слабо освещенной свечным огарком. Все пространство этой комнатки было занято кроватью, аккуратно застеленной лоскутным одеялом. На стенах висели цветные картинки, а в углу тускло светилась небольшая икона Богородицы. Еще было зеркальце, немного надтреснутое, и на туалетном столике стояла раскрытая пудреница, от которой поднимался слабый, но приятный запах. Девушка, только что предложившая Ивану Петровичу осмотреть всю Москву из окошка, как будто бы совершенно забыла о своем предложении и, схватив пуховку и обмакнув ее в пудреницу, быстрым и шаловливым движением провела ею по носу молодого человека. Иван Петрович тут же закашлялся, а она звонко расхохоталась и упала на лоскутное одеяло, изнемогая и задыхаясь от хохота. Потом подрыгала немного в воздухе крепкими ногами в белых чулках и вдруг ухватила Ивана Петровича за руку. От прикосновения ее руки по жилам его побежал огонь, и, не помня себя, Иван Петрович опустился рядом с ней на кровать. Смуглая и высокая грудь красавицы взволнованно поднималась и опускалась в двух сантиметрах от его глаз. Иван Петрович разглядел прикрытую еле заметным пушком ее губку, изогнутую наподобие лука, и вдруг почувствовал желание такой силы, что застонал вслух, не зная, что делать. Сорвать с нее платье? Но если ее обидит такое его обращенье? Видя его нерешительность, смуглая красавица прижалась к нему всем своим разгоряченным, пахнущим все тою же пудрою телом и поцеловала его в рот так крепко, что зубы их стукнулись.

Не случилось между ними ничего хоть сколько-нибудь похожего на то, что происходило между Иваном Петровичем и Акулиной. Всего только несколько судорог, стон и сразу за стоном такая неловкость, что хоть провалиться. Иван Петрович продолжал лежать поверх лоскутного одеяла, потом спохватился и, стыдясь своего местами обнаженного тела, нащупал рукою упавшие на пол панталоны и торопливо надел их. Огарок почти догорел. Не обращая на Ивана Петровича никакого внимания, девушка достала откуда-то свежую свечку, зажгла ее от догорающего огонька, и комната осветилась намного ярче прежнего. Иван Петрович вдруг разглядел, что новая его любовница не столь молода, как ему показалось, и даже не очень красива. Нос у нее оказался с небольшою горбинкою, а волосы несколько сальными. Действительно хороши были только глаза: ярко-черные, с длинными ресницами под пушистыми бровями, но вдруг изменившееся, холодное и даже враждебное выражение этих глаз поразило Ивана Петровича. Он вспомнил, какие глаза бывали у его крестьянки, когда он, счастливый и измученный, наконец отпускал ее, скатывался обратно на траву, и Акулина наклонялась над ним, всматривалась в его лицо, а глаза у нее были полны тех же восторженных и благодарных слез, которые едва не разламывали широкую грудь Ивана Петровича.

Вспомнив наставления Мещерского, он, красный от стыда, вынул из кармана бумажную купюру и, стесняясь того, что делает, вложил ее в руку девушки. Она крепко зажала деньги в кулаке, сказала «мерси» и выжидательно взглянула на него. Он с ужасом догадался, что немым этим взглядом она спрашивает его, хочет ли он продолжать их постыдные отношения и нужно ли ей снова ложиться на лоскутное одеяло, и отчаянно замотал головой. Она поняла, усмехнулась тихонько и равнодушно пожала своими круглыми оливковыми плечами.

Он спустился вниз. Мещерского в гостиной не было, но были двое незнакомых мужчин. Один – совершенно лысый, с блестящей поверхностью головы, насаженной крепко на плечи; другой – очень полный и очень высокий, с глазами пустыми, хотя беспокойными. На коленях у лысого сидела барышня с чахоточными пятнами на щеках и отхлебывала из бокала шампанское. А полный и очень высокий все шарил пустыми глазами по призывно открытым телам других барышень, которые плотно его обступили и что-то ему говорили приветливо.

Не обращая внимания на Эльзу Карловну, которая принялась было объяснять ему, что Мещерский очень просил Ивана Петровича немного подождать, наш герой, бормоча извинения, вырвался от нее и наконец очутился на улице.

Стояли первые дни марта. С самого начала недели было тепло, текло даже с крыш, и сосульки струились на землю ручьями, теряя свои очертанья и формы. Казалось, что вдруг наступила весна и скоро зажгутся цветами поляны. Ведь мы так наивны! Ведь нас помани хотя бы мизинцем, мы сразу бежим! Вот так и с погодой: тепло стало в марте, цыгане пришли с медведями и скрипками, так многие тотчас открыли окошки. Чудесное время для сердца: весна!

Иван Петрович точно помнил, что когда они с Мещерским ехали в заведение к Эльзе Карловне, то было тепло и не нужна была медвежья полость, которой Мещерский укутал им ноги, а сейчас, когда он вышел из приветливого домика в Замоскворечье, внезапно опять наступила зима. Лавиной шел снег с потемневших небес, как будто стыдился за всю эту землю, желая ее побыстрее сокрыть от грустного ангела там, в поднебесье. И он облепил всех прохожих во тьме, они стали тихо сверкать, попадая под свет фонарей, освещающих их пушистые, заиндевевшие спины. Иван Петрович почувствовал себя в безопасности, когда сам стал похожим на снеговика, неотличимого от других таких же снеговиков, торопливо идущих по улицам. Жгучий стыд, пронзающий его насквозь, стал не таким жгучим: снег охлаждал его своими прикосновениями. Дома, в Подкопаевском, Иван Петрович бросился на кровать, накрыл голову подушкой и сразу заснул, однако не долее, как через полчаса почувствовал, что рядом с ним кто-то лежит. Не веря глазам своим, он увидел, что это Акулина, которая, раскинувши по плечу его свои рыжие волосы, крепко спит от усталости. Не помня себя, он не стал даже и выяснять подробности того, как отчаянная крепостная женщина, к тому же с дитем в животе, добралась сюда, в Подкопаевский, а просто протянул обе руки, чтоб крепко обнять возлюбленную, но руки схватили сперва пустоту, потом кусок шелковой белой подушки.

– Ты где, Акулина? – спросил он ее.

Но рядом, оказывается, лежала не Акулина, а толстая Эльза Карловна, которую он принялся неучтиво сталкивать на пол, отчего она сперва захихикала, будто они играют в какую-то ребячью игру, а потом, чтобы не ушибиться при падении, уцепилась за него жесткими своими пальчиками, сплошь в крупных бриллиантовых кольцах.

И тут он проснулся. Светало. Постель была смятой, в пуху, словно в ней всю ночь дрались куры. Иван Петрович понял, что никакой Акулины вовсе не было, но настолько живо чувствовало голое плечо его эти слегка пропитавшиеся печным дымом рыжие волосы, что он вскочил, кликнул Федорку, велел подать чаю, но, не дожавшись, опять вышел на улицу. В мягких сумерках утра белел усыпавший переулок снег. Иван Петрович вдруг догадался, что так вот и будет всегда: ему на роду суждена одна боль, Мещерскому же суждена одна радость. И это у всех так, и это всегда: рождается кто-то лишь для удовольствий, а кто-то – для боли и грусти душевной.

А вечером на следующий день чисто выбритый, с лоснящимися щеками и идеально подрученными шелковистыми усами, Ипполит Мещерский повез Ивана Петровича в театр. В недавно открывшемся Малом театре давали нашумевшую оперу-водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом», в котором обе главные роли – и брата, и сестры – исполняла только что заблиставшая на сцене молодая актриса Машенька Львова-Синецкая.

Вот здесь-то оно и случилось.

Приятели сидели в одиннадцатом ряду кресел – места не бог весть какие, но вполне приличные, – и провинциальный Иван Петрович с простодушным любопытством разглядывал публику. Раздался третий звонок, духами запахло особенно сильно, и в самую последнюю секунду перед тем, как открыли занавес, в ложу, нависшую справа, вошли дама и господин. У Ивана Петровича перехватило дыхание. Скользящие искры света, который должен был вот-вот погаснуть, осветили маленькое, с высокими восточными скулами лицо, прямой пробор в черных волосах и глаза, совершенно ни на что не похожие, – глаза, которыми вошедшая скользнула по залу: стоял в них какой-то усталый туман, и были они бирюзового цвета. В зале стало темно, на сцене уже пели и громко разговаривали, перебегая из одного угла ее в другой, Машенька Львова-Синецкая смело меняла парики, превращаясь то в разбитную девицу, то в столь же разбитного молодого человека, а недавно выкупленный из рабства великий актер Михаил Щепкин, стоя за кулисами, наблюдал за ее игрой, – везде, словом, что-то кипело, текло, и дерево жизни дрожало листвою, готовой осыпаться, ибо вот здесь сидели и те, кто сегодня помрут, и те, кто помрут не сегодня, а завтра, а в нескольких женщинах, в темных их лонах, подобно плодам, наливалось потомство. Наш Иван Петрович, забывши обо всех остальных, обо всем остальном, следил неотрывно за ложею справа. Почти ничего нельзя было разглядеть внутри ее, но овал маленького лица на высокой шее поблескивал в темноте точно так же, как поблескивает своим перламутром выброшенная на песок морская раковина. Наконец закончился первый акт, дали свет, публика неистово захлопала, худенькая, с длинным напудренным личиком, раскланивалась Машенька Львова-Синецкая. Щепкин, стоя за кулисами, думал, удастся ли ему сегодня поужинать с нею наедине, Мещерский кричал: «Браво! Браво! Мерси!», и тут Иван Петрович опомнился: женщина в ложе уже встала, чтобы уйти, но бывший с нею чопорного вида господин продолжал медленно и гулко аплодировать, и она, дожидаясь, пока уляжется его восторг, порывисто обмахивала черным веером бледное лицо свое и с тем же усталым пустым равнодушием смотрела на сцену.

– Скажи, Ипполит, кто вот эта? Там, в ложе? – спросил он Мещерского.

– В ложе? В какой?

– Да справа.

– Ах, справа!

Мещерский поправил монокль.

– Мон шер, ты прости, – вздохнув от души, сказал он на ухо Ивану Петровичу. – Прости, не советую даже и пробовать.

– Да кто это? Ты мне ответь!

– Это кто? – с внезапною робостью молвил приятель. – Княгиня Ахмакова. Вот это кто. – Он вдруг оглянулся, шепнул воровато: – Известная стерва. Прости, это так.

Иван Петрович с такою силою сжал его локоть, что Мещерский едва не вскрикнул.

– Я вас вызываю, – потемнев, сказал он Мещерскому. – Не вздумайте даже отлынивать. Я – слышите, черт вас возьми! – вызываю…

У Мещерского из выпуклого и водянистого глаза его вывалился монокль.

– Постой! Ты… того… Да ведь что я сказал? Тебе бы другие и хуже сказали!

– Я всех вызываю, – как полоумный, скрипнул зубами Иван Петрович. – Вы все мне ответите! Завтра стреляемся!

Он бросился вон из залы, прыгая через две ступеньки, добежал до гардеробной и тут снова с ними столкнулся. Чопорный господин укутывал в меха маленькую, как девочка, княгиню Ахмакову, которая, опустив безразличные глаза, кривила слегка свои полные губы и темные брови сдвигала, как будто в досаде. Иван Петрович еле успел затормозить и сделал это на манер конькобежцев, которые, разогнавшись на льду, останавливаются на немыслимой скорости, едва не сломав себе обе ноги. Она удивленно взглянула на него. Иван Петрович низко поклонился. Чопорный господин пробормотал что-то себе сквозь зубы и бросил монетку в розовую впадину лакейской ладони. Не дожидаясь его, княгиня первой прошла в дверь, отворенную другим лакеем, и первою скрылась в струящемся снеге.

Вы мне не поверите, любезный читатель, но на следующий день состоялась эта немыслимая, эта глупейшая дуэль, ибо при всем своем застенчивом простодушии Иван Петрович имел твердость характера необыкновенную, и сила внезапного, острого чувства сейчас диктовала его поведенье. Мещерский едва не плакал от отчаяния, понявши, что этот цветущий дурак отнюдь не шутил и что нужно стреляться, и, может быть, этот цветущий дурак сейчас ненароком лишит его жизни.

Поскольку вся ссора случилась стремительно, стрелялись они вовсе без секундантов, исключительно на честное слово, неподалеку от Дьякова городища, места, известного своею глушью и всякими темными штуками. Квартального там и не встретишь, а местные люди, кривые и дикие, сидят по домам, как по норам. Перед самым началом дуэли Мещерский всхлипнул, не выдержав, и, доставши из кармана шинели немного подгнившую грушу, вдруг с жадностью сгрыз ее, словно волчонок. Совсем сдали нервы. Вот эта подгнившая бледная груша спасла положенье. Доброе сердце Ивана Петровича моментально размякло, почувствовав, до чего не хочется умирать его щеголеватому приятелю, который и в грушу-то вгрызся, как будто вся сладость повисшей на ниточке жизни была в этой груше. Пользуясь отсутствием свидетелей, они обнялись горячо и смочили слезами взаимными юные лица.

На обратном пути Мещерский, успокоившийся и повеселевший, сообщил Ивану Петровичу вот какие подробности. Княгиня Ольга Ахмакова была первою красавицей Москвы и отличалась тем, что сводила людей с ума. Увидит ее человек и – капут. Теряет рассудок.

– Одних дуэлей, – отводя глаза, сказал Мещерский, – не счесть было, Ваня.

– А кто это был с ней в театре вчера? – спросил его друг.

– В театре? Да муж! Она с ним, я слышал, вполне откровенна. Он все ее эти истории знает.

– И что же он? Терпит?

– Вот то-то и оно! Не просто что терпит, а предоставляет ей полную волю! Живи, мол, как хочешь. Он даже на воды ее посылает. Причем совершенно одну… Я, Ваня, тебя Христом Богом прошу: подальше держись! Ты сгоришь, как полешко!

Иван Петрович невесело засмеялся. В пятом часу пополудни он подошел к дому князя Ахмакова на Поварской. Опять шел густой мокрый снег. Не было ни малейшего намека на весну. Иван Петрович стоял и смотрел на окна, затянутые портьерами. Дом был похожим на все остальные дома этой роскошной в ту пору улицы, но Ивану Петровичу мерещилось что-то странное даже в самой архитектуре его, и особенно странным показался ему цвет особняка: слегка бирюзовый, напомнивший цветом глаза малорослой княгини.

Он стоял и не чувствовал холода, только ноги его постепенно становились деревянными да глаза начали часто моргать от напряжения, как будто пытаясь согреться. В парадной зале зажгли свет, горничная в высоком чепце подошла к окну и плотнее задернула штору. Задвигались тени, и в одной из них – хрупкой и словно невесомой, настолько легка она была, – он угадал княгиню и сам поразился себе: вместо бешеного колотья сердца, с которым он подходил к ее дому и три часа стоял на морозе, в душе стало тихо, светло, как в раю. А лучше сказать: так, как в храме на праздник. Он чуть не заплакал от кроткого счастья. Она была девочкой, нежным цветком, с усталым загадочным взором. И то, что вокруг все сходили с ума, стрелялись, и вешались, и уезжали под пули чеченцев, живущих в горах простою и бедной кавказскою жизнью (однако разбойники, как ни крути!), как все это стало вдруг просто, понятно! Увидеть однажды и не полюбить, и не захотеть ей отдать свою жизнь – да это ведь так же, как если стоять, смотреть, например, на лицо Богородицы, а думать при этом о чем-то другом! О службе, о карточном долге, о женщинах. Он понял, что самой большою нелепостью было бы добиваться ответной любви, стремиться к телесному обладанию ею, потому что нельзя обладать чудом, им можно только любоваться издалека, губами ловить излучаемый свет, глотать его, пить, наслаждаться им молча. Решившись, что он и поступит вот так, Иван Петрович отошел наконец от бирюзового дома, но не успел он сделать и нескольких шагов, как двери парадного распахнулись, и вышел сначала сам князь с лицом недовольным, немного брюзгливым, а за ним укутанная в драгоценные меха крошечная жена его. Подали карету. Иван Петрович торопливо шагнул в тень, чтобы тусклый фонарь не осветил его, хотя трудно было предположить, что при таком снеге они разглядят его черты, наполовину закрытые поднятым воротником. Княгиня подошла к карете, а ступив на подножку, вдруг оглянулась на Ивана Петровича и посмотрела на него из-под нависшего надо лбом голубоватого песца так, как будто уже поняла, что это отнюдь не случайный прохожий. Запомнившиеся Ивану Петровичу туманными и рассеянными, глаза ее ярко сверкнули сквозь снег. Он вздрогнул. Карета отъ-ехала.

Всю ночь он не спал, думая о том, как оказаться представленным знатной чете этой, но ничего не мог придумать. Под утро же он задремал. Жуткий сон пришел к нему: Иван Петрович увидел себя, бросающегося под тяжелую карету князя Ахмакова. Во сне он не чувствовал боли, но чувствовал сильный озноб во всем теле. Потом вдруг его, в липкой, черной крови, живого еще, потащили куда-то, и маленький зверь вроде, может быть, белки с руки его принялся слизывать кровь.

Он сразу проснулся. Сон был безобразным. Он быстро затряс головою, как будто хотел, чтобы сон этот выпал. Нужно было вставать, идти на службу, но не было сил. Вечером заехал Мещерский. Безо всяких церемоний зайдя в комнату, где Иван Петрович, нечесанный и небритый, в халате, лежал и пытался заснуть, Мещерский ему широко улыбнулся. Секрет его однообразной улыбки заключался в большом промежутке между крупными передними зубами: от этого вот нарушенья улыбка казалась всегда привлекательной.

– Есть случай тебе познакомиться с нею, – сказал он и стал вдруг серьезным. – Представь себе только, что князь дает бал! В пользу каких-то почтовых служителей. Да нам-то не все ли равно: пусть и в пользу! Поедем вдвоем. У меня приглашенье.

Приятель его подскочил, как безумный.

– Ты шутишь?

– Какое! – воскликнул Мещерский. – Пропал ты, как швед под Полтавой, Ванюша!

Говорят, что в первой трети XIX века все молодые дворянские люди сходили с ума от политики. Кружки и закрытые тайные общества. Не то все масоны, не то декабристы. Рылеев с Волконским, Бестужев с Марлинским. Не верьте, не верьте вы этим ученым! Балы, маскарады и всякие праздники – вот жизнь молодежи во все времена! И чтобы погромче гремели оркестры! И чтобы атласная белая ручка лежала в ладони твоей, словно голубь! И чтобы какой-нибудь там поцелуйчик, безешку, какую ни есть, с нежных губок сорвать незаметно средь шумного бала! Какая республика? Что за монархи? Зачем это вдруг, когда всем умирать? Так дайте пожить, поплясать до упаду и ручку атласную, голубя этого, так зацеловать, чтобы даже перчатка размокла, как будто попала под дождик!

Короче: вы глупостям этим не верьте. Вам скажут, что, мол, и сейчас в головах – политика да идеалы устройства. А это – клянусь вам – одна ерунда, одни только взрывы ненужной энергии. Всем хочется славы, да денег, да женщин. И денег побольше, поскольку она (голодная женщина!) – хуже акулы.

До назначенного благотворительного бала в пользу инвалидов, служивших в почтовом ведомстве, оставалось девять дней, и все эти дни Иван Петрович провел словно в сильном чаду. На службу ходил он, однако, исправно. Деньги, присланные маменькой из деревни, потратил на новое платье. За два дня до праздника посетил самого лучшего московского куафера, к дому которого стояли кареты в два ряда, пришлось дожидаться. И день наступил. Вечером в девятом часу за ним заехал Мещерский, надушенный и разряженный до невозможности. Иван Петрович, похудевший за последние две недели, в белой рубашке со стоячим, тугим, накрахмаленным воротником, темно-синем, зауженном по последней моде фраке и пестром галстуке, имевшем вид легкого шарфа, обвязанного вокруг шеи, бегло взглянул на него и странно, словно Мещерский был мальчиком, а сам он – седым стариком, усмехнулся.

Слегка розовел хрупкий мартовский вечер. Проехали мимо какого-то дома, с которого только что счистили краску, и дом стоял будто бы голый, стыдился. В душе ощутив с этим домом родство, он вспыхнул и снова взглянул на Мещерского. Мещерский поцокал слегка языком, желая хоть как-то подбодрить приятеля.

– Представлю тебя. Ты, гляди, не зевай.

– Не буду.

– Ну, то-то. Приехали!

По пылкому нетерпению молодости они приехали одними из первых. Княгиня еще не выходила, а князь Ахмаков в парадной гостиной беседовал неторопливо с широкоплечим полковником, волосы надо лбом у которого были мелко-кудрявыми и разложенными на прямой пробор двумя выступающими надо лбом бараньими валиками. Полковник хрипел. Голос у князя Ахмакова оказался тонким и мелодичным, почти как у женщины. В креслах у окна какая-то немолодая дама оживленно и неестественно, стесняясь того, что так рано приехала, шепталась с пунцовой от робости дочерью. Завидев вошедших, князь Ахмаков извинился перед собеседником и, прервавши на секунду разговор, удивленно приподнял брови, явно не узнавая Мещерского. Однако не подал и виду, пожал крепко руку и тут же глазами, как черными стеклами, блеснул на Ивана Петровича.

– Сосед по имению. Белкин, – сказал, чуть смутившись, Мещерский. – Недавно в столице. Любите и жалуйте.

– Да, да, непременно, – с учтивой улыбкой сказал князь Ахмаков. – Жена сейчас выйдет. Она приболела немного сегодня.

Ивану Петровичу показалось, что князь Ахмаков вспомнил, как он, Иван Петрович, едва не сломал себе ноги, сбегая и прыгая через ступени, чтоб только еще раз взглянуть на княгиню, и лишь положенье хозяина дома сдержало его: он с трудом промолчал. Ивана Петровича бросило в жар.

– А, вот и она! – молвил князь.

Княгиня Ахмакова в белом платье на бледно-розовом чехле, с бриллиантовой диадемой в высоких черных волосах, безжизненно зажав в левой руке сложенный веер, а правой механически и рассеянно поправляя прическу, вышла в гостиную. Взгляды присутствующих обратились к ней, она улыбнулась и сразу же приблизилась к смущенной немолодой даме с пунцовой от волнения дочкой.

– Я рада, Катишь, – глухим и хрипловатым голосом, который Иван Петрович слышал впервые и который сразу околдовал его, сказала княгиня. – Давно бы так, право. И Маше пора выезжать. А то все в деревне, в деревне…

– Твоя правда, Оленька, – просто ответила ей немолодая дама, сразу же успокоившись. – В деревне, конечно, расходы поменьше…

Княгиня обеими руками пригнула к себе голову краснеющей молодой барышни и в лоб поцеловала ее. Потом расцеловалась с матерью. В соседней с гостиной, большой зале, где предполагалось быть балу, послышался шум, голоса, шорох платьев.

– Ну, надо идти, – со вздохом сказала княгиня. – А я нездорова сегодня. Мы после с тобой обо всем потолкуем.

Она повернула голову на очень высокой, тонкой шее, и ее бирюзовый взгляд упал на Ивана Петровича. Он низко, точь-в-точь как в театре тогда, поклонился. Княгиня чуть сдвинула темные брови.

– Позволь, душа моя, представить тебе Белкина Ивана Петровича, – мелодично пропел князь Ахмаков. – Недавно приехал сюда из деревни. А пляшет, наверное, как сам Аполлон!

И князь засмеялся визгливо, как женщина. Иван Петрович не понял, шутит ли он или же говорит всерьез. Княгиня протянула ему невесомую руку в длинной белой перчатке. Дрожащими губами Иван Петрович поцеловал ее.

– Ивану Петровичу нетрудно будет доказать нам сегодня свое искусство, – усмехнулась княгиня.

– Позвольте же мне пригласить вас тогда… – прерывистым голосом сказал Иван Петрович.

– Постойте, взгляну. Может, что-то осталось…

Она достала крохотную перламутровую книжечку на золотой цепочке, сощурившись, посмотрела в нее и вновь перевела глаза на Ивана Петровича.

– Остался один только вальс. Остальное разобрано.

– Позвольте позвать вас на вальс, – сказал он, не слыша себя.

Вальс шел вторым после бесконечного полонеза танцем. Огромная зала была полна народу. Ивану Петровичу представилось, что в ней, должно быть, собралось не меньше двухсот человек. Но все эти люди сливались в одно как будто немного дрожащее пламя. Она была в самом нутре, в глубине, откуда и распространялся огонь, который их должен был всех уничтожить. Иван Петрович чувствовал этот огонь кончиками своих оголившихся нервов, но было не страшно, а весело, словно он жил только ради вот этого дня.

Раздались первые, словно бы неуверенные еще, словно бы нарастающие под силой ветра звуки вальса. В этих звуках не было ни веселья, ни праздника, в них было раскрывающееся прямо на глазах, как в рассветной мгле раскрываются стыдливые бутоны, томление будущей страсти, и страх перед нею, и даже тоска. Княгиня Ахмакова подняла безжизненную худую руку на плечо Ивана Петровича. Рука ее была так легка, что другой человек, может, и не почувствовал бы вовсе ничего (ведь трудно бывает почувствовать, скажем, как вам на плечо сел ночной мотылек!), но речь ведь идет не о ком-то другом, а только о нем, нашем скромном герое: а он ощутил, как сквозь плотную ткань прожгли его эти бескровные пальцы.

Они были третьей парой, вошедшей в круг. Иван Петрович и в самом деле, несмотря на свое деревенское воспитание, неплохо вальсировал, а сейчас, когда руки его сжимали ее хрупкую талию – столь хрупкую, что страшно было, – сейчас он летел, не касаясь паркета, и рядом летела княгиня Ахмакова. На бледном лице ее не проступило ни капли румянца, как будто бы танец не стоил ей вовсе трудов и усилий, как будто ей проще летать, чем ходить. Глаза ее вдруг изменились: туман их рассеялся. Княгиня Ахмакова, не отрываясь, смотрела на самое дно испуганных зрачков Ивана Петровича, и блеск его взгляда смешался с ее, как может смешаться блеск моря и неба, когда поднимается шторм.

Оркестр замер. Они остановились неподалеку от скромно сидящей у стены, немолодой, приехавшей из деревни родственницы княгини, рядом с которой, как пришпиленная, сидела ее красная застенчивая дочка.

– Мерси, – сказала княгиня Ивану Петровичу.

Он поклонился в замешательстве. Она резко обмахнулась веером и снова безжизненно опустила его.

– Прошу вас, Иван Петрович, – продолжала она. – Помогите мне в моих дружеских обязанностях: пригласите на танец мою кузину. – Она кивнула подбородком в сторону застенчивой девицы, которая, догадавшись, что речь идет о ней, испуганно вспыхнула. – Они здесь совсем никому не знакомы.

Глаза ее вновь затуманились.

– А вас, Иван Петрович, – сказала она равнодушно и снова резко обмахнулась веером, – я очень прошу зайти ко мне завтра часа в четыре. По важному делу.

Ивану Петровичу показалось, что он ослышался. Как это: зайти? И по делу? Какому? Но она уже отошла, вернее сказать, отлетела от него, и он увидел, как какой-то молодой человек очень жгучей наружности, расталкивая толпу, бросился следом за ней, и она, краем своего безразличного взгляда заметив это, исчезла куда-то, как будто растаяла.

Что было потом, он почти и не помнил. Дикая радость переполняла его. Все лица, все звуки казались прекрасными. Молоденькая деревенская барышня, с которой он танцевал остаток вечера, к великому удовольствию ее маменьки, вызвала у Ивана Петровича почти отцовское заботливое чувство. Жалко было, если такая стыдливая, никому на свете не сделавшая ничего дурного девочка просидит рядом со своей родительницей, подпирая стены, всю эту весну и вернется в деревню, не сделавши партии.

Светало, когда Мещерский, сильно пахнущий шампанским и сигарами, высадил молчаливого Ивана Петровича у подъезда на Подкопаевском.

– Я завтра в имение еду! – сказал он. – Маман там какой-то лесок продает, просила помочь ей с делами управиться. Но я ненадолго! Недельки на три, а может, и меньше!

Иван Петрович не слышал его слов и потому не ответил на них.

Несмотря на сильнейшее возбуждение, он бросился на кровать и тут же заснул. Во сне перед ним скользили какие-то тени, среди которых он пытался угадать княгиню, но княгини не было, и страх, что он потерял ее, заставил Ивана Петровича сделать над собою усилие и проснуться, хотя не пробило еще и полудня. На улице было так ярко и солнечно, словно наступило лето. Отсветы голубого неба сияли на таявшем снегу. Через два часа тщательно выбритый, вымытый, нарядный, но бледный при этом, с запавшими глубоко глазами, взгляд которых был испуганно-счастливым и одновременно вопросительным, Иван Петрович уже подходил к бирюзовому особняку князей Ахмаковых на Поварской.

Она сказала: в четыре, стало быть, нужно как-то убить два часа. Он принялся слоняться по улице, глубоко дыша этим острым, как эфир, воздухом. Голова его слегка кружилась, и он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня. Во рту было сухо. Нужно было найти какую-нибудь ресторацию и выпить хоть чаю. Незаметно он добрел до Никитской, где роскошные особняки новой знати соседствовали с домиками небогатого московского купечества. Внимание Ивана Петровича привлек уютный и радостный от своей ярко-желтой свежей покраски дом, над воротами которого возвышалась вывеска, изображающая толстого и кудрявого амура с опрокинутым факелом в дородной руке. Под Амуром чернели витиевато написанные слова: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные. Отдаем напрокат новые и починяем старые». Как ни волновался Иван Петрович от предстоящего свидания, как ни перехватывало у него горло, как ни пересыхало во рту, но он остановился и несколько минут простоял перед этой затейливой надписью. Ему было страшно, хотя и смешно. Ворота между тем приоткрылись, и боком вышел узкоплечий и угрюмый человек, заросший оранжево-желтой щетиной. Подозрительно оглядев Ивана Петровича, он двинулся вверх по Никитской, подняв воротник и кося по домам мышиным, немного испуганным взглядом.

«А это ведь, верно, и есть гробовщик!» – успел подумать Иван Петрович и поспешно перешел на другую сторону улицу.

Так и не выпивши даже чаю, он вернулся обратно на Поварскую. Часы показывали без четверти четыре.

«Пойду-ка сейчас! – отчаянно подумал он. – Нельзя же минута в минуту!»

Вчерашний лакей, старый, с красными, как сукно, щеками, отворил дверь и строго посмотрел на разгоряченного Ивана Петровича.

– К княгине Ахмаковой, – скороговоркой проговорил Иван Петрович, и вдруг его обожгло: а в самом ли деле она позвала его прийти сегодня? Не послышалось ли ему?

Но лакей уже осторожно снял с него подбитый мехом плащ и голосом мягким, грустным и почтительным произнес:

– Пожалуйте, сударь. Княгиня вас ждут.

Не чувствуя ног, Иван Петрович стрелой взлетел наверх и не видел, как старый лакей проводил его своим укоризненным взглядом. В комнатах наверху было пусто. Иван Петрович растерянно оглянулся. Часы мелодично пробили четыре. За спиной его послышался какой-то шорох, словно пролетела птица. Он оглянулся. Княгиня Ахмакова в белой холщовой блузе, напомнившей ту, которую носят живописцы, вся перемазанная краской, с туго заплетенной косой, просто уложенной на затылке, смотрела на него в упор своими бирюзовыми глазами.

– Благодарю, что выбрали время зайти ко мне, – глухим и хрипловатым голосом сказала она. – Я балуюсь живописью от скуки. Хотела бы вас написать. Портрет. Вы согласны? – Она усмехнулась, глаза потемнели. – Но в том, что получится, я не уверена. Быть может, совсем ничего не получится… Но вы не ответили мне. Вы согласны?

– Конечно. Согласен, конечно. И очень польщен. Я ведь не ожидал…

Она прошла вперед и кивнула ему черноволосой головой, предлагая следовать за ней. Потом обернулась. Глаза ее сонно сощурились:

– Вы не ожидали чего?

Иван Петрович замешкался.

– А вы так покорны – всегда? – С ударением на «всегда» спросила она. – А может быть, я вас пугаю?

– Нет, – неожиданно громко ответил Иван Петрович. – Нет, вы не пугаете. Просто я очень…

И он замолчал.

– Очень: что? – спросила княгиня Ахмакова.

– Я очень мечтал вас увидеть. Безумно! И с самого первого дня. Вот что: очень.

Красные пятна зажглись на ее скулах.

– Ну, вот и увидели, – хрипло сказала она. – Теперь вы садитесь, и будем работать.

Они оказались в небольшом кабинете. Перед окном стоял мольберт с чистым холстом; другие холсты, прислоненные лицом к стене, создавали ощущение беспорядка. В узком и высоком окне, выходящем, как понял Иван Петрович, на задний двор, работник прогуливал гнедого жеребца. Жеребец косил на работника сизым сверкающим глазом.

– Садитесь же, – хрипло сказала княгиня.

Иван Петрович послушно сел на полосатый шелковый стул. Княгиня вплотную подошла к нему.

– Постойте, – сказала она и обеими руками слегка повернула к окну его голову. – Вот так. И плечо чуть повыше. Вот так. Смотрите на небо.

Тело ее в белой, перепачканной красками блузе поверх какого-то легкого платья было так близко от его глаз, что Иван Петрович зажмурился.

– Откройте глаза, – прошептала она, склонившись к нему и дыша в его волосы.

Он открыл глаза. Держа руки на его плечах, она не отрываясь смотрела в лицо Ивана Петровича, словно пыталась что-то понять. Он поразился странному выражению страдания и одновременно жестокости, блеснувшему в ее взгляде.

– Да, да, – прошептала она. – Да, конечно… Нет, я не ошиблась. Отнюдь не ошиблась…

Иван Петрович положил ладонь на ее хрупкую талию, как давеча в вальсе. Она не шевелилась.

– Я вас, – задыхаясь, пробормотал он, – я так вас…

– Я знаю, – она перебила его. – Я все давно знаю. Вы только молчите! Я слов не люблю.

Иван Петрович покорно и испуганно замолчал. Она отошла к окну и опустила шторы. В комнате стало почти темно. Иван Петрович поднялся с полосатого стула и опять положил ладони на ее талию. Он плохо соображал, что делает: сердце билось так сильно, и так сильно сдавило всю голову, что даже если бы она вдруг вновь откинула штору, он и не заметил бы этого света. Она подняла как будто погасшее разом лицо. Иван Петрович, чуть дотрагиваясь, поцеловал ее бледные губы.

– Еще, – простонала она. – Что так слабо?

Тогда он губами разжал ее губы, и оба они задохнулись как будто. Княгиня припала к нему, и с восторгом он вдруг ощутил ее твердый сосок. Слюна его стала соленой, как кровь. А может быть, это к ней кровь примешалась.

Наконец княгиня оторвалась от Ивана Петровича и отступила к своему мольберту. Волосы ее двумя блестящими черными волнами свисали по обе стороны лица.

– Ступайте сейчас, – приказала она. – Сегодня не нужно позировать.

Она как-то странно произнесла это слово.

– Когда же? – спросил он.

– Не знаю. Не здесь, – сказала она с тем же странным значеньем.

Он медлил.

– Ну, что вы молчите? Я завтра приеду. В четыре. Скажите: куда?

– Приедете? Вы? Неужели же правда?

– Хотите вы этого?

Вместо ответа Иван Петрович опустился на колени, зарылся лицом своим в белую блузу и жадно, с каким-то израненным стоном стал вдруг целовать ее ноги сквозь эту холщовую плотную ткань.

Спустившись по парадной лестнице и вырвав из рук старого лакея с красными, как сукно, щеками свой плащ, он бросился по Поварской совсем не в направлении своего дома, а сам не зная куда, и вскоре опять очутился на Никитской. Там он вошел в первую попавшуюся ресторацию, заказал себе простых русских щей и с жадностью съел всю тарелку, выпив заодно две рюмки водки. Голова его сильно кружилась. По-прежнему было тепло, и на небе синели совсем уже летние тучи.

На следующий день он опять не пошел в департамент и, приказав Федорке вымести и убрать всю квартиру, отправился на Кузнецкий мост. Это прелестное место издавна было сосредоточием человеческой суетности. Если бы житель столицы, имеющий развитое воображение, мог представить себе, что он увидел бы сверху, взлетев в облака на каком-нибудь шаре, то он бы себе самому не поверил. Под ним потекла бы бурливо река, вся сплошь из людей, потерявших солидность и ту величавую мину, какая удачно разнит от какой-нибудь мошки и блошки венец мирового творенья. Многочисленные экипажи с трудом протискивались сквозь пешеходное месиво, и огромные белые коробки, в которые картавые по требованию парижской моды приказчики упаковывали только что приобретенные товары, казались судами во вздыбленных водах.

Иван Петрович зашел в один из самых дорогих магазинов и спустя полчаса вышел из него с долгом, превышающим все, что должны были через месяц прислать ему из деревни, зато с тоже очень нарядной коробкой, увитой зеленою шелковой лентой.

Пробило полдень. Ожидание истомило его. Он отпустил Федорку и попробовал уснуть. Сон не шел к нему. С двух часов выбритый, надушенный, в новом фраке и в тончайшей батистовой рубашке, Иван Петрович стоял, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел вниз, на тихий, весенний и сонный Подкопаевский переулок. Наконец к дому, в котором Иван Петрович снимал свою уютную, но небольшую квартиру во втором этаже, подьехала карета с наглухо зашторенными окошками. Крошечная женщина под густою вуалью вылетела из нее стремительно, как птица вылетает из клетки. Иван Петрович бросился к двери и отворил ее. Очутившись в прихожей, княгиня Ахмакова молча подняла вуаль и подставила губам Ивана Петровича бледное лицо свое. Уста их слились. Не прерывая поцелуя, Иван Петрович подхватил ее на руки и понес в спальню.

Ее обнаженное тело было словно бы выточенным искусным резцом итальянского мастера. Каждая линия достигла совершенства. Над левою грудью краснели две родинки. Иван Петрович не успел ни сказать ей чего-то важного, ни спросить: все, что сейчас происходило между ними, происходило стремительно и страшно по той беспощадно нахлынувшей силе, которая их сокрушила обоих. Наконец оба они откинулись на подушки, тяжело дыша, и Иван Петрович, ослепший в самую последнюю секунду своего блаженства, открыв глаза, искоса взглянул на княгиню Ахмакову и не узнал ее. Голова у нее была немного приподнята, словно ей не хватало воздуха, на лице было то же страдальческое и страстное выражение, которое он уже несколько раз ловил у нее, а покрытый потом лоб морщился. Она оперлась на правый локоть и близко-близко посмотрела на него. Узкие ноздри ее тонкого носа раздулись. Иван Петрович опять потянулся к ней губами, как нежный теленок, бывало, напившись вовсю молока, снова тянется к матери, но она быстро зажала его губы горячей ладонью:

– Нет, нет!

И вскочила с постели. Он с обожанием и каким-то даже отчаяньем, причины которого никто на свете не может объяснить, впился глазами в это точеное, маленькое, как у девочки, тело, и мысль, что, ежели бы она сейчас приказала ему умереть, он умер бы, не рассуждая, восторгом пронзила его.

Она поспешно надела платье, подбитую легким дорогим мехом накидку, потом потянулась рукой к башмакам. Стыдясь своей наготы, Иван Петрович стал на колени и начал зашнуровывать ее высокие ботинки с выгнутыми каблуками.

– Вы любите, верно, стоять на коленях, – сказала она, усмехнувшись. – И давеча тоже стояли…

Его обожгло.

– Нет, не на коленях… Но вас я безумно… люблю. Вот в чем дело…

Она перебила его:

– Об этом прошу вас молчать! Умоляю!

– Зачем же молчать? – от души удивился Иван Петрович. – Вы – вся моя жизнь отныне. Навеки.

Княгиня поморщилась.

– Не провожайте!

– Когда я увижу вас снова? – спросил он.

Она подошла к нему вплотную и слегка приподняла вуаль.

– Вы любите, вы говорите?

– Люблю.

– Тогда вы докажете мне ваше чувство. Ведь вы не боитесь любых доказательств?

– Нет, я ничего не боюсь, – отвечал он. – Хотя… Я боюсь одного: потерять вас…

Она опустила вуаль.

– Увидимся через неделю. Прощайте. Старайтесь со мною нигде не столкнуться на этой неделе. Вы слышите, милый?

– Но это же вечность! – воскликнул он пылко. – Ведь целая вечность!

Но княгиня уже отворила дверь на лестницу. Иван Петрович, прикрывшись рубашкой, рванулся за ней.

– Куда вы? – спросила она, засмеявшись. – Куда вы? На улицу, что ли? Безумный!

Он спохватился и отступил. Дверь звонко захлопнулась. Иван Петрович подбежал к окну, увидел, как подъехала карета, как она исчезла в ней…

Любезный, любезный читатель! Разве мы заставляем вас верить тому, что написано в книгах? Напротив. Не верьте вы книгам. Их пишут с одною лукавою целью: прославиться, разбогатеть и так далее. И нет никого холоднее душою, чем те, кто сейчас вот (пока мы беседуем!) сидит над каким-нибудь лживым романом. Зачем он сидит? Шел бы да прогулялся. Какая луна-то сегодня, глядите! А он – нет: строчит да строчит! Ах, бездушье! Ах гадкая жажда наживы и разных (мы вас уверяем!), отнюдь не духовных, а даже напротив: практических ценностей!

Но этой вот повести, чистой, как снег, прозрачной, как горный поток, и глубокой, как благословенная матерь Тереза, прошу вас: поверьте! Она не похожа на прочие книги.

На исходе мучительной недели – жестокого срока, который поставила влюбленному Ивану Петровичу княгиня Ахмакова, – в департамент, где бледный, с темными кругами под глазами герой наш уныло сидел над бумагами, ворвался внезапно Мещерский.

– Ты нужен мне срочно! – вскричал он, как гора нависая над Иваном Петровичем, который ничего и никого вокруг себя не замечал.

Прочие чиновники оглянулись с неудовольствием на этого пышущего жаром, как будто сейчас только с русской печи, молодого человека.

Приятели поспешно вышли на улицу.

– Ванька! – восторженным голосом заговорил Мещерский. – Тут, видишь, такая случилась история… Ты только не думай, что я негодяй! Что я совратитель невинности! Боже! Да кто бы на месте моем устоял? Представь себе: еду – не перебивай! – и лошадь одна захромала. Что делать? Заехал к смотрителю. Старый болван! «Сейчас поменять не могу, – говорит. – Вон там, – говорит, – генерал дожидаются». Ну, я его, дурня, схватил за грудки, тряхнул, миль пардон, как подохшую кошку, и тут отворяется дверь… Боже мой! Богиня! Русалка! И ангел к тому же! Глаза! Ванька, ты таких глаз не видал! А косы! А формы! Я сразу подумал: «Прекрасные формы: и пышно, и тонко!» А шея! У лебедя, Ванька, такой не бывает. И это лукавство в глазенках, лукавство! Я сразу заметил, что девочка с перцем. Конечно, обмяк. Выпил чаю, потом приказал подать рому, хлебнул. Смотрю на нее – не могу оторваться! Влюблен, Ваня, страстно, мучительно даже. Она все заметила – экий бесенок! И смотрит, как будто ласкает глазенками. Тут старый дурак этот входит, папаша. «Пожалуйте, сударь, лошадка готова». Что делать-то было? Я – шмяк! И свалился. Упал как бы в обморок, руки раскинул. Они надо мной: «Ах, ах, ах! Умирает!» Позвали прислужницу, перетащили меня на постель. Я глаз приоткрыл и беру ее за руку: «Не уходите. Побудьте со мною, пока не помру». Она покраснела вся, слезы блеснули. «Не бойтесь, – бормочет, – я вас не оставлю». А искры-то, Ванька! По телу, как мыши! Держу ее ручку, а сам весь пылаю! Послали за лекарем. Немец, хитрюга. Родную мамашу продаст за копейку. Ну, я говорю по-немецки: мол, сударь, прошу подтвердить, что мне нужно лежать, поскольку я в самой сильнейшей горячке. И тут же сую ему десять рублей. Зажал в кулаке, поклонился, мерзавец. «Я вижу, что вы в самой сильной горячке. Извольте лежать и меняйте примочки, а то, – говорит, – воспаление ваше ударит, не дай бог, вам сразу же в голову». Ударило, Ванька! По всем моим органам! И в голову тоже, конечно! Лежу. Она сидит рядом: то морсу подаст, то клюквы какой-то. Жрать, Ваня, охота! Однако терплю. Опять этот лекарь: «Ну, как? Вам получше?» Хриплю ему, бестии, что, мол, пожрать бы, а то в самом деле возьму да помру. Плечами пожал, говорит ей: «Послюшай, мамзель, прикашите бульону, и можно какой-нибудь шиденькой кашки». «Ну, – думаю, – сволочь! Поправлюсь – убью!»

Мещерский перевел дыхание. Иван Петрович слушал внимательно.

– И где же теперь эта юная барышня? – спросил он негромко.

Мещерский потемнел.

– Да где, Ваня? Здесь! Я квартиру ей снял. А что теперь делать, ей-богу, не знаю!

Иван Петрович так и подскочил.

– Ты что, к ней посватался?

– Кто? Я посватался? Меня бы мамаша в чулан заперла, сидел бы я там до второго пришествия!

– Так как же… позволь… Что-то я не пойму…

– Да нечего и понимать, очень просто! Увез я ее, вот и все!

– Как увез?!

– Ну, как… В воскресение утром я встал, нашел ее в горнице. Старый дурак менял лошадей, его не было в доме. Ну, я на колени, конечно! Стою. Она испугалась: «Ах, встаньте! Не надо!» – «Нет, я, – говорю, – помираю без вас! Не встану ни в жизни! Позвольте признаться!» Она побелела вся, просто как снег. Потом покраснела, как вишня, и шепчет: «Да, да, говорите…» И смотрит мне в рот. Сама, видать, до смерти как полюбила! Ну, я объяснил ей, что нужно бежать. Что раз друг без дружки мы больше не можем, то нам один выход: в карету и в путь! Сюда, мол, в столицу, а здесь уж венчаться!

– И что же она?

– Согласилась. Сперва, конечно, поплакала, посомневалась. Потом говорит: «Что за жизнь мне без вас? Ведь вы же меня не обманете, верно?» Я ручки целую: «Мне вас? Обмануть? Вы ангел, мне посланный Богом! Вы ангел!» Она (ведь я сразу тебе объяснил, что с перцем девчонка!) серьезно мне так говорит: «Но ведь здесь папаша один мой останется. Как же? Ведь я без папаши совсем не могу». Пришлось обещать, что возьмем и папашу. «Сперва, – говорю, – обустроимся там, наймем новый дом, а потом и папашу…» Короче: приехали мы. Но Иван! Ведь я тебе должен признаться: в дороге попали мы в Тверь. Там гостиница. Ваня! Отнюдь никогда не хочу экономить! А тут эта девочка! Снял бельэтаж! Ну, что ты мне скажешь? Была не была! Эх, выдалась ночка! Наутро проснулись, она говорит: «Теперь я жена вам? Жена? Ну, скажите!» – «Конечно, жена», – отвечаю. А сам весь похолодел: вот ведь как обернулось!

– Так ты на ней женишься?

– Как я женюсь? А жить на какие шиши?

– Что же делать?

– Ты «Бедную Лизу» читал?

– Да, читал. При чем здесь она?

– Как при чем? Я боюсь. Сказать ей как есть просто духу не хватит.

– А духу хватило ее совратить? – спросил наш герой удрученно и тихо.

Мещерский понурился.

– Вот говорят, что мы совращаем, а это неправда! Они совращают нас, Ванька, они! Проклятые женщины, ангелы с крыльями! Могла бы ведь мне отказать, посуди! Сказала бы, мол, без венца не отдамся. Я разве насильник? Я б, Ванька, не стал! А так ведь сама же разделась, разулась!

– Какой ты мерзавец, как я погляжу…

Мещерский вздохнул.

– Экий ты Робеспьер! Ведь я не за этим пришел к тебе, Ваня. А что я мерзавец, так кто ж без греха? Мне помощь нужна. Помощь друга и брата. Пойдем сейчас к ней! Это здесь, за углом! И сам все увидишь, войдешь в положенье… Квартирку хорошую снял, все купил. Ну, что там на первый-то случай? Чулочки, ботиночки, шляпку купил. Конфет шоколадных одних – три коробки! «Люблю, – говорит, – чиколад! Так люблю! Как вас, – говорит, – может, даже побольше!»

Он снова вздохнул.

– Простудилась она. Лежит, вся горит. Доктор мне объяснил, что это еще сотрясение нервов. Мол, надо беречь и пылинки сдувать, а то и чахоткою может закончить!

Иван Петрович с брезгливой жалостью посмотрел на Мещерского.

– Женился б ты лучше на ней, Ипполит! А то ведь помрет – тебя совесть замучит!

– А так меня, Ваня, мамаша замучит! Куда мне жениться? Мамаша сожрет. Наследство-то я ведь давно разбазарил!

За этими невеселыми разговорами они миновали Пречистенку и оказались в Штатном переулке.

– Я ей здесь в доме купчихи Макаровой квартирку-то снял, – бормотал Мещерский, открывши калитку во внутренний дворик небольшого и довольно-таки облупленного дома. – Ты на внешность, Ваня, не смотри, а внутри очень даже прилично.

По темной скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж. Дверь отворила заспанная горничная.

– Что Аграфена Андреевна? – испуганным шепотом спросил у нее Мещерский.

– Все то же, – вздохнула она. – Так кашляют, страсть!

Мещерский пальцем поманил Ивана Петровича следовать за ним, и оба друга, пройдя темный коридорчик и маленькую, заставленную убогой мебелью гостиную, вошли в спальню, освещенную тускло одною всего, очень жиденькой свечечкой. На кровати спала и металась во сне очень хорошенькая, темнобровая девушка с обветренными пухлыми губами и мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу в виде крутых колечек. Глубокий пронзительный кашель то и дело сотрясал ее.

– Доктор заходил? – со страхом спросил Мещерский у горничной.

– Заходили-с, – прошептала та. – Еще вот бумажку оставили.

– Верно, счет, – махнул рукой Мещерский и сунул, не глядя, бумажку в карман.

Девушка открыла черные, не до конца проснувшиеся глаза, узнала Мещерского и протянула к нему руки.

– Пришел, ненаглядный! – сказала она и светло улыбнулась. – А я не спала, не спала да заснула. Ты где столько долго ходил?

– По делам, – ответил Мещерский и обнял ее.

Удерживая кашель, она изо всех сил сцепила руки у него на шее. Иван Петрович услышал нежнейший шепот ее, напомнивший ему то, как по весне воркуют голуби – влажно, хрипловато и самозабвенно. Слезы навернулись ему на глаза.

– Вот, Грунечка, друг мой пришел. Познакомиться. Сосед по имению. Белкин.

Не разнимая рук, она лукаво выглянула всем своим хорошеньким чернобровым личиком из-под уха Мещерского.

– Зовут-то их как? – засмеялась она. – Не стану же я называть его: Белкин!

– Иван Петрович, – сказал торопливо Иван Петрович. – Простите, что вас беспокоим.

– Какое же мне беспокойство? – спросила она и снова закашлялась. – Вот уж сказали! Ведь я его с вечера жду, ненаглядного! Вставала, садилась в окошко смотреть: все пусто, одни только птички на улице. Так скучно мне здесь, Ипполит, ты бы знал! Скорей бы поправиться да переехать! Ведь мы совсем скоро с ним переезжаем, – обратилась она вновь к Ивану Петровичу. – Обвенчаемся и заживем своим домом. Папаша мой, верно, извелся совсем. Вот я говорю Ипполиту: «Ты съезди к папаше и сам объясни, какие у нас обстоятельства», верно? А он все боится! А я говорю: «Папаша мой добрый! Да он не обидится! Поймет, что ты честный, прямой человек! Не мог поступить в это время иначе».

– Конечно, не мог, – забормотал Мещерский. – Такие теперь обстоятельства…

Грунечка несколько раз порывисто поцеловала его и разжала руки.

– Мальчишка-то из ресторации был? – заботливо вдруг спохватился Мещерский.

– Мальчишка-то был, – отвечала она. – Принес мне обед. Потом груш с виноградом.

– Ты ешь фрукты, ешь! Тебе это на пользу…

– Я ем, – сказала она, засмеявшись, и смуглой своей, очень крепкой рукой взъерошила кудри Мещерского. – Все кормит меня, как дитятю! Все кормит!

И снова закашлялась.

– Я, Грунечка, скоро вернусь, – заверил Мещерский. – Вот друга сведу только вниз и обратно!

– Смотри не соври! – погрозила она и снова светло улыбнулась, как давеча. – А то я вот встану, да шляпку надену, да сяду в карету, поеду на бал! Он все мне балы обещал да театры! – Она обратилась к Ивану Петровичу: – А я тут лежу и лежу…

– Хвораешь, – нахмурился было Мещерский, но тут же и сам просиял всем лицом. – Сперва тебе нужно поправиться, Груня.

На улице Иван Петрович изо всех сил встряхнул мерзавца за плечи.

– Ты завтра же с ней обвенчаешься, слышишь!

– А не обвенчаюсь? Так что? На дуэль?

– Дуэль не поможет, – отрезал приятель. – Тебе нужно жить, хоть ты есть и подлец! Какая мне польза тебя убивать? А с ней-то что будет? Куда ей деваться?

Мещерский схватился за голову.

– Ванька! Ведь как хорошо все пошло! А в Твери! Какой бельэтаж снял, кормил шоколадом! И что же? За мелочь такую венчаться? Отдать псу под хвост и свободу, и волю? А я ведь желаю пожить для Отечества! Кто знает, что там нам Европа готовит? Другой Бонапарт, может, скоро нагрянет?

– Даю тебе сроку до завтра, вояка.

И резко повернувшись на каблуках новых своих французских башмаков, Иван Петрович решительно зашагал в сторону Пречистенки.

До обещанной княгиней Ахмаковой встречи оставался один день. Никаких известий от нее не было, и Иван Петрович совершенно извелся. Вечером ему принесли две записки. На одной стояла цифра 4 и больше не было ничего. Он понял, что это княгиня ему назначает свиданье назавтра. На второй торопливым и размашистым почерком Мещерского было написано следующее: «Венчаемся ночью без всяких свидетелей. Пусть все человечество знает, что в нашем роду подлецов еще не было! Кладу свою жизнь на всеобщее благо по искорененью пороков в России». Потом была подпись и жирная клякса.

В другое время Иван Петрович рассмеялся бы до упаду, но сейчас ему было не до смеха. Завтра она будет здесь. Завтра он дотронется до ее обнаженного тела, губами почувствует две этих родинки, потом… Боже мой! Отчаянье вдруг охватило его. Она ведь – чужая жена! Он прелюбодействует с нею! Мещерский, кудрявый и сонный дурак, и то обвенчается с дочкой смотрителя, и станет супругом, и станет отцом! Иван Петрович схватил Евангелие, лежащее на ночном столике, и судорожно прижал его к губам.

– Я завтра скажу ей, что нужен развод и чистая жизнь, раз мы любим друг друга!

Внезапно он вспомнил свою Акулину, которая, верно, давно родила, и сам поразился себе: как могла душа его так очерстветь, что он даже ни разу и не пожалел ее, бедную! Ни разу себе не представил хоть мысленно, что там, на деревне, дитя его дышит и глазками смотрит на небо, а с неба на это дитя смотрит Бог?!

Любезный читатель! А вам ведь, конечно, и в голову не приходило, что рабство не только способствует нежной чувствительности, не только умеет развить в человеке желанье любви, милосердия, жалости, но даже и вовсе вогнать его может в такое сознание вечной вины, что больше уже ничего не поможет. Спиваются люди, из дому уходят. И нам лично кажется, что часть загадки – извечной загадки души нашей русской – и проистекает из этого рабства, наследие которого мы не изжили.

К чему же приводит отсутствие рабства? А я вам скажу, что отсутствие рабства приводит лишь только к другому отсутствию. Давайте я вам перечислю, чего: «Записок охотника» – раз, «Бэлы» – два, «Максима Максимыча» – три, «Тамани» – четыре, Крамского, Толстого, частично Чайковского. Наверное, что-то я и пропустила. Вернемся, вернемся еще к этой теме!

На следующий день с самого утра хлынул ливень, природа нахмурилась и походила на мину врача у постели больного, который, наверное, вот-вот скончается. За ночь Иван Петрович утвердился в своем решении начистоту поговорить с возлюбленной им женщиной и прямо обьяснить ей свою позицию. Доводы, которые он подготовил, должны были убедить княгиню, что стыдно грешить, если страсть их чиста, а браки свершаются на небесах. Пробило четыре. Кареты все не было. Иван Петрович стоял у окна и грыз свои только что аккуратно подстриженные и отполированные ногти. В четверть пятого он уже забыл о принятом ночью решении встретить княгиню душераздирающим разговором, а думал только о том, что, если она не приедет сейчас, то впору ему застрелиться от горя. В половине пятого знакомая карета остановилась на том же месте, что и неделю назад. Иван Петрович кинулся к дверям. Не прошло и тридцати секунд, как на руках его уже висела крошечная княгиня Ахмакова, которую он прямо через вуаль и накидку осыпал судорожными своими поцелуями. Увы! Ему было не до рассуждений! Прелюбодеяние все проглотило: и совесть, и разум, и чувство приличия. Наспех сорванная одежда, состоящая из предметов женского и мужского туалета, включая интимные всякие мелочи, летала по комнате. Мягкий сапог свернулся под столиком, словно собака. Но что говорить об одежде! Княгиня лежала навзничь на белых подушках, и скулы, горящие от возбужденья, цвели, словно розы, а пальцы цеплялись за потные плечи Ивана Петровича. Страшно! Да, страшно, когда вот останутся двое в какой-нибудь комнате или в лесу, и что тут творится! Святых выноси.

– Скорее, скорее! – шептала княгиня, впиваясь зубами ему прямо в губы. – Мне вовсе не больно! Не больно, не больно…

Иван Петрович почувствовал, как тоненькая струйка горячей крови потекла по его подбородку, и поспешно слизнул ее, боясь, что княгине вдруг станет неловко. Но она и не заметила этого. Точеное тело ее извивалось, а красные родинки над левой грудью припухли и стали похожи на ягоды.

Когда же закончились юные силы, и хриплые вскрики затихли, и руки повисли, устав от объятий и боли, княгиня сказала с печальным упреком:

– Я думала, вы в прошлый раз догадались…

Иван Петрович посмотрел на нее с обожанием. Ему было так сладко, что ни о чем – даже о грехе и необходимости развода – говорить не хотелось. Они полежали еще, помолчали. Он взял ее тонкую хрупкую руку и поцеловал от избытка любви.

– Пора мне, – устало сказала она.

Потом осмотрелась, как будто впервые.

– Я больше сюда не приду, мон ами.

Иван Петрович не понял, о чем она говорит, и растерянно улыбнулся.

– Когда я увижу вас?

– Вы? Никогда.

Он обмер. Она была очень спокойна.

– Позволь, я оденусь, – сказала княгиня.

Иван Петрович поспешно натянул панталоны, попытался застегнуть сорочку, но пальцы дрожали, пуговки не слушались.

– Сядь, Ваня, – шепнула княгиня Ахмакова.

Он сел на постель. Она подошла к нему вплотную, взяла его голову в свои ладони и поцеловала Ивана Петровича в лоб.

– Мой бедненький мальчик! – сказала она. – Какой же ты чистый, какой ты невинный! Прости меня, милый, за все, не сердись.

– Нам нужно венчаться, – сказал он испуганно. – Нельзя жить в грехе, нам Господь не простит…

Она замахала руками, смеясь.

– Да ты еще глупенький, Ваня, к тому же. Прощай, мне пора. Я и так задержалась.

Он подошел к окну точно так же, как и неделю назад. Увидел, как она впорхнула в карету и карета отъехала. В висках стучало, он ничего не понимал. Ливень, вроде бы переставший и уступивший место робкому весеннему солнцу, опять зарядил с еще большею силой.

Так начался ад. Никаким другим словом нельзя назвать жизнь, которая наступила для Ивана Петровича в ту минуту, как от его парадного отъехала карета и дождь торопливо размыл ее след.

Сперва он уверял себя, что, верно, ослышался, просто не понял, но, восстанавливая в памяти слова княгини и в особенности печальное лицо ее, с ужасом понимал, что она действительно разорвала их отношения, и разорвала навсегда. Уверившись в этой мысли, Иван Петрович принялся объяснять себе причины, по которым в его жизни могло произойти столь непоправимое несчастье. Снова и снова воображение рисовало ему их первую встречу в театре. Снова и снова он видел в полутьме ложи это маленькое круглое лицо с полузакрытыми рассеянными глазами необычайного цвета, который присущ океанской воде в тот час, когда солнце встает над волнами. (Иван Петрович, к великому нашему сожалению, никогда не бывал на океане, но мог догадаться по славным работам больших и не очень больших живописцев.) То, что он рванулся за четой Ахмаковых и чуть было не упал в гардеробной, не могло отвратить княгиню от Ивана Петровича – скорее, могло рассмешить, хотя он ни разу не видел улыбки на этом чудесном и странном лице. Потом быстрый вальс, ее легкие руки и шепот, и это ее приглашенье. Здесь еще все шло как по маслу: княгиня как будто сама с ним искала сближения. А дальше? Ведь как она это сказала? «Сегодня не стоит позировать». Боже! Его обожгло. Как только воспаленный мозг Ивана Петровича восстанавливал подробности их первого свидания, к горлу его подступал ком, и глаза переполнялись слезами. Особенно страшен и чуден был миг, когда она резким и легким движеньем расстегнула высокий сборчатый воротник своего платья, и он вдруг увидел под тонкой сорочкой две яркие красные родинки эти… Нет, это свидание было счастливым! Не зря же пришла ему мысль о разводе! Поскольку представить себе, что он будет вот так отпускать ее к мужу, бросаться на эту кровать, задыхаться от запаха черных волос, пропитавшего подушки и простыни, – о, никогда!

Да, да, все божественным было, безумным! Они не грешили, они – погибали на ложе любви, и их единенье должно было кончиться браком, семьею! Зачем же княгиня сказала, что больше сюда никогда, никогда не вернется? Быть может, он был слишком груб в своих ласках? Быть может, он многого слишком просил? Но нет. Его вдруг затошнило. Он вспомнил: слюна была очень соленой и красной. Все эти три раза: соленой и красной! Княгиня кусала его прямо в губы. Смеялась при этом. И чем ему было больнее, тем громче. Он тоже смеялся. Да, он хохотал! Ему было любо, ему было сладко…

Иван Петрович быстро зашагал по комнате. Инстинкт подсказал, что разгадка здесь, близко.

Давайте, любезный читатель, расстанемся ненадолго с Иваном Петровичем Белкиным и посмотрим, что происходило в тот же день с Мещерским и милой ему Аграфеной Андреевной. Узнав, что сегодня венчание, Аграфена Андреевна как-то очень быстро справилась со своим недомоганием, велела горничной растереть ей грудь и спину горячим свиным жиром, купленным на рынке у заставы и пахнущим так, что Мещерский, изнеженный с детства, чуть не задохнулся от этого запаха. Потом обмоталась платком козьей шерсти, надела поверх его белое платье, недавно купленное на том же Кузнецком мосту, и, похорошев от волненья и счастья, сказала, что ехать венчаться готова. Мещерский, загодя пославший слугу своего договориться со священником одной из скромных подмосковных церквей, надел черный фрак и усы надушил. Себе самому он казался героем, не меньше нисколько, чем Багратион. Выйдя из Груниной квартирки, он вспомнил, что оставил у себя в кабинете портмоне с деньгами, а потому нужно сделать небольшой крюк, чтобы попасть домой на Покровку. Подъехав же к дому уже со своею невестой, он с ужасом увидел во всех окнах свет, большую знакомую повозку у подъезда и маменькину горничную Арину, с сердитым лицом вынимавшую из повозки какой-то узел.

«Пропал я! – тоскливо подумал Мещерский. – Придется сейчас обьяснять всю историю!»

Груня тоже заметила неладное и удивленно посмотрела на него в надежде объяснений.

– Душа моя! – нежно сказал ей Мещерский. – Поедем, пожалуй, обратно.

– Зачем нам обратно? – спросила она и сдвинула черные брови.

– Тут, видишь ли, маменька… Право, не знаю, с чего она вдруг из деревни…

Мещерский запнулся. У Груни глаза ярко вдруг заблестели.

– Какая удача! Вот ты и представишь меня сейчас маменьке! Ведь, чай, не чужие.

Мещерский не успел ничего ответить на это нелепое предложение, поскольку старый лакей в заношенной и обтрепавшейся, золотом расшитой ливрее старинного, еще прошлого века покроя, появился в открытых дверях и поклоном пригласил барина пожаловать в дом.

– Я здесь не останусь! – сказала тем временем Груня и снова закашляла.

– Душа моя, – пролепетал ей Мещерский, – я живо туда и обратно…

– Ни-ни! – закричала она. – Не пущу ни за что! А то я сейчас вам истерику сделаю!

И козочкой выпрыгнула на тротуар. Мещерский вылез следом. Ноги его дрожали. Груня смело взошла по лестнице мимо лакея, на лице которого отразилось замешательство.

«Была не была! – вдруг подумал Мещерский. – В конце концов, завтра же и застрелюсь!»

Маменька сидела в глубоких креслах. На праздничном чепце ее прыгали золотистые блики от только что зажженных свечей.

– Ты где же гуляешь, дружок? – начала было маменька, не сразу разглядевши закрытую широкой спиной своего сына Аграфену Андреевну.

– Я занят по службе был, маменька, – ответил Мещерский и сделал шаг, чтобы поцеловать родительнице руку.

Тут-то и обнаружилась незнакомая совершенно и очень миловидная барышня в нарядном, не по погоде надетом белом платье, от которого распространялся крепкий и нежный запах какого-то деревенского животного. Маменькины брови поползли наверх, под самый чепец, освещенный свечами. Аграфена Андреевна присела в грациозном реверансе.

– Позволь, мон ами, что-то я не пойму… – И маменька вся побелела.

Мещерского заколотило от страха. Он начал глотать воздух ртом, как будто бы в горле застрял кусок мяса.

– Сейчас я вам все объясню, – сказала весьма миловидная барышня. – Я думаю, ваше сиятельство поймет и простит двух несчастных влюбленных, которых судьба их толкнула, чтоб скрыться… Но мы через пару часов узаконим связавшие нас узы чистой любви…

Незнакомка плела немыслимую чепуху, но ловко, как будто бы в пьесе играла.

– Кто это? – спросила испуганно мать и пальцем своим указала на Груню.

– Супруга! – ответила Груня. – Супруга! Сегодня венчаемся, так что уже…

Она не успела и договорить. Старуха, привстав было в креслах, упала.

– Прочь, дерзкие! Прочь! – завизжала она. – Лишаю всего! И отец твой тебя, во гробе очнувшись, накажет за дерзость!

Мещерский хотел было выбежать вон, но Грунечка сильной рабочей рукою схватила его прямо за воротник.

– Я девушка честная, – ноздри раздув, сказала решительно Груня, – а если за мною приданого нет, так это поскольку папаша сам беден. Но ведь не в деньгах добродетель-то, верно?

Она задохнулась от искренних слез.

– Вы можете выгнать меня за порог, где я и помру, ни родных не имея, ни денег, ни кровли, но вы мне скажите: когда вас Господь призовет, разве вы не вспомните, как вы меня… как вы нас…

Маменька перестала взвизгивать.

– Гоните меня! – продолжала невеста. Глаза ее высохли и заблистали. – Зовите сюда ваших слуг! Пусть они меня сейчас вытолкнут прямо под дождик! Уйду в этом платье, почти босиком! – И она выставила, задравши слегка подол своего нарядного платья, изящную ножку в простом башмачке. – А он-то, единственный сын ваш, он разве останется мучиться здесь без меня? Он сразу же ринется прямо под пули и кровью своей обагрит поле битвы!

Маменька слушала с испугом.

– Что медлите? – Груня спросила чуть слышно. – Хотите: мы сами уйдем на мороз?

Мещерский, которого она уже не держала за воротник, не выдержал и всхлипнул.

Маменька заерзала в креслах.

– Мигренью страдаю, а тут еще… эта… оказия, право…

– Пойдем, Ипполит! – сказала решительно бедная Груня.

– Куда же? Я разве гоню вас? Постойте!

Аграфена Андреевна и Мещерский были уже в дверях. Страшная картина сыновьей смерти, столь ярко обрисованная Груней, сделала свое дело.

– Дитя мое! Сын! Подойдите ко мне! – Несчастная еле могла говорить.

Мещерский зарылся бульдожьим лицом в атласные юбки старухи.

– Ну, можно ли так? – зашептала она. – Секреты от маменьки… Где это видано?

– Единственно от уваженья, маман… Единственно только боязнь огорчить…

– Ах, Господи! Да подойдите и вы!

Аграфена Андреевна ловко опустилась на колени рядом с плачущим женихом своим. Теперь уже плакали трое. Да как!

Любезный читатель! Простите меня за то, что сейчас я не в силах продолжить. Есть в жизни моменты, когда лучше тихо, почти не дыша, незаметно уйти. Пускай люди плачут. Никто им не нужен.

Ивану Петровичу Белкину, наверное, стало бы легче, если бы и его настигли слезы. Но слез больше не было. Он сидел на кровати в одном белье и пил. На полу стояла уже опустошенная бутылка немецкой водки особой крепости и валялся кусок недоеденного хлеба, а в дрожащих руках Ивана Петровича поблескивала другая, только что начатая бутылка, из которой он старался налить себе содержимого в стакан, но пальцы не слушались: зелье стекало на ноги героя.

– Ей нужен порок, да, порок! – шептал он во тьму. – Вот в чем дело! Разгадка! Я думал: любовь! Как же я ошибался! Ей нужен порок!

Перед глазами белело лицо княгини Ахмаковой и дразнило его: княгиня то щурилась презрительно, и бирюзовые зрачки ее закатывались прямо под веки, то вдруг сильно закусывала себе нижнюю губку, которая вспухала на глазах, то со странным смехом прижималась к Ивану Петровичу горящим лицом своим и вдруг так щипала его, что он чуть не вскрикивал. Он вспоминал ее странные забавы: как, например, она внезапно сталкивала его с постели и приказывала ползти, словно уж, в угол комнаты, потом принималась манить нежным пальчиком. А он лишь смеялся. И все ему нравилось, все принимал он! И эти укусы, и эти пощечины, и кровь из губы, и внезапная нежность. Ведь он ничего и не понял бы, если бы она не сказала ему: «Я устала». Тогда он подумал: устала от страсти. Он сам чуть дышал, сам был мокрым насквозь. Но нет, не от страсти! Он ей надоел. Он, может быть, ей опротивел, наскучил! Поэтому больше она не придет. И он не увидит ее. Это – гибель.

Иван Петрович пил водку из горлышка, потом отламывал кусочек лежащего на ковре хлеба и торопливо глотал его, не разжевав. От водки тошнило и очень уж сильно кружилась и словно плыла голова. На рассвете он, наконец, заснул. Через час Федорка заглянул в барскую спальню: Иван Петрович громко храпел, лежа на полу. Лицо его было белым, как снег, и таким, что бедный лакей не сразу даже и распознал в этом разодранном, мокром от слез человеке всегда дружелюбного славного барина.

Беда, говорят, в том, что проклятая настойка способна принести человеку облегчение. Ведь бес так и ловит себе свою жертву: мол, ты, братец, пей, а потом разберемся. Иван Петрович пил неделю и неделю не покидал своей квартиры. Ипполит Мещерский, ближайший ему человек в этом городе, наслаждался новизною своего положения и не торопился узнать, что происходит с его одичавшим от горя приятелем. В субботу Грунечка с присмиревшей и ласковой маменькой уехали на Кузнецкий мост за покупками, а разрумяненный Мещерский решил навестить Ивана Петровича.

Страшную он, однако, застал картину: пьяный, с дрожащими руками, Иван Петрович обнял своего друга и разрыдался.

– Княгиня? – спросил его сразу Мещерский.

Друг молча кивнул.

– Ах, Ваня, голубчик! Ведь я говорил! Куда ты полез? В это адское пекло!

– Постой! Погоди! Погоди, Ипполит! Я только увижу ее и скажу… Я ей объясню… Она сразу поймет! Ведь я обожаю, я боготворю! Ведь речь же о жизни и смерти… Ведь это…

– Нельзя тебе видеть ее. Ни к чему.

– Да как же нельзя?

– Так. Нельзя. Уезжай. Мы с Груней проводим тебя до деревни.

– Нет, я не уеду! Я должен ее на прощанье увидеть. Я должен! Она же ребенок…

Он вдруг громко ахнул:

– Ты знаешь, душа моя, женщина эта… Она же ребенок! Ее кто-то бил, наверное, прежде, наверное, мучил… Теперь вот она… Я ей все объясню… Скажу, что не этим… а только любовью… Одною любовью и лечится сердце…

– Добро, – согласился Мещерский. – Добро! Я вижу, что ты не в себе и не слышишь. Голицын опять дает бал-маскерад. Поедем, увидишь ее, объяснишься.

Иван Петрович стиснул обеими руками толстую красную шею Мещерского и ничего не сказал.

В огромный, заново отстроенный после московского пожара дворец князя Голицына съезжались на бал-маскерад. Дворец так полыхал всеми своими окнами, что виден был не только издалека, но, казалось, что нет и не может быть такого места на земле – даже и острова какого-нибудь, совершенно уж дикого, – откуда остался бы он незамеченным. Весна была в полном разгаре, но несмотря на сухую и даже успевшую прогреться землю, к каждой подъехавшей карете стелили красный ковер, по которому величаво и одновременно поспешно, с плохо скрываемым возбуждением, шли гости к раскрытым дверям. Многочисленные зеркала с подобострастием ловили голые плечи, припудренные лопатки, корсетом приподнятые и оттого особенно влекущие к себе груди, открытые так иногда откровенно, что взгляды, упавшие в эту открытость, тонули в ней, словно в меду. Повсюду были расставлены цветущие тропические растения, душистые дымы поднимались из курильниц, смешиваясь с запахами нежнейших цветов, только что сорванных в оранжереях и переплетенных в букеты, зажатые женскими пальцами. Сверкали перчатки своей белизною, сверкали глаза из-под пышных ресниц, стремилось к веселью жестокое племя, стремилось к тому, чтобы новой уловкой сейчас, на балу, на развратнейшем празднике, сгубить еще больше невинных мужчин, летящих, как мошки, в их крепкие сети.

Иван Петрович Белкин, погубленный голою ведьмой, пропавший, как швед под Полтавой, как птица, которой зачем-то разрезали горло, как рыба, какую достали из моря и бросили прямо в кипящий котел, – короче: несчастный Иван наш Петрович, тверезый, как стеклышко, бледный собою, стоял наверху у колонны и ждал. Нынешний маскерад предполагал стиль а ля рюс, и потому приглашенные имели в роскошном своем туалете какую-то древнюю русскую черточку. У самого Ивана Петровича волнистые волосы его были расчесаны на прямой пробор, а шелковая голубая рубашка навыпуск украшалась домотканым пояском. Маску, которую требовалось непременно надеть на лицо, чтобы не быть узнанным, он снял по рассеянности и сейчас крутил ее на затянутом лайкой пальце правой руки, нимало не обращая внимания, что вокруг него уже шептались: маску можно было снять только в самом конце маскерада, иначе волнующая интрига праздника мгновенно нарушится и ослабеет.

О, все это было обманом и ложью! Все знали друг друга бесстыдно и больно. И все узнавали друг друга мгновенно: по локтю, по локону, по подбородку, по взгляду, походке и голосу. Что там! Чего нам скрывать, пока жизнь еще длится! Когда вот придет беспробудная вечность, тогда и сокроемся в томных могилах!

Князь Ахмаков с женою были наряжены российскими крестьянами. На нем была сермяжная рубаха, однако вышитая по вороту серебром и усыпанная драгоценными камнями. Длинное лицо князя Ахмакова, никак не походившее на простодушное лицо честного труженика-поселянина, скрывала рисованная искусным художником маска с приклеенной к низу курчавой, большой бородой. Княгиня, жена, ему не уступала: сиреневого тяжелого бархата, открытый до самой груди сарафан, почти прозрачная белоснежная сорочка, толстая, до пояса, чернокудрявая коса со вплетенным в нее крупным розоватым жемчугом и мягкие лапти, в которых княгиня ступала легко и почти не касалась блестящего пола.

Иван Петрович едва устоял на месте, когда эта пара рука об руку прошла мимо него. Воспаленным взглядом он тут же угадал под ожерельями на теле княгини две красные родинки и весь затрясся. Как будто бы в родинках дело! А вот ведь поди же…

В дверях танцевальной залы гостей встречали хозяева. Князь Голицын выступал в костюме сокольничего: желтый, перетянутый бархатным кушаком кафтан его особенно выгодно подчеркивал могучее сложение князя, шапка не скрывала высокого лба, а в прорезях маски блестели полные сметливости карие глаза. Жена его, женщина пышная и ладная, предстала гостям в виде русской боярыни в богатом, из белой парчи с черным мехом, костюме и белом платке, на котором сиял, как солнце, весь в крупных бриллиантах, кокошник. По случаю особого, подлинно народного характера праздника заимствованные из других стран танцы были заменены своими: исконными русскими плясками. Князь Голицын славился, однако, остроумными проделками и, будучи человеком большого и свободного ума, позволял себе часто рискованные забавы. Так и на этом балу-маскераде по настоянию хозяина парадный польский, который спокон веку было принято исполнять как церемониальный проход по всему залу под торжественную музыку, сочиненную господином Козловским, заменился на весьма куртуазную игру с лукавым оттенком обмана. Кавалеры и дамы, с большою охотой подстроившись под явно с шутливым намеком убыстренную мелодию гимна «Гром победы раздавайся», принялись изворачиваться, делать слишком уж вольные па, выписывать то кренделя, то зигзаги, основною целью которых являлась быстрая и успешная замена прежнего партнера на другого. В эту игру в конце концов были вовлечены почти все гости, и всем стало очень смешно и приятно, поскольку считалось, что, так вот играя, достигнешь желаемой всеми свободы.

Иван Петрович наблюдал, как женщина, тело которой любил он и душу которой стремился спасти, меняла партнеров, и видел, что каждый, кого она вдруг оставляла, пытался опять ее заполучить. Когда закончился первый тур и запыхавшиеся участники веселья остановились, сверкая зубами и громко смеясь, он быстро подошел к одной из немолодых, судя по ее увядшим плечам, дам, которая скромно сидела у стенки в костюме боярышни, и тоже вовлек ее в танец. Бешенство вдруг охватило его. Крутя свою испуганную партнершу, которая несколько раз чуть было не упала со всего размаху на зеркально блестящий пол, он до-крутился до того, что оказался, в конце концов, лицом к лицу (он был уже в маске!) с княгиней Ахмаковой, которая презрительно оттопырила до отчаяния знакомую Ивану Петровичу полную нижнюю губу, как будто желая ему отказать. Иван Петрович с решительной дерзостью перехватил ее тонкую руку в длинной лайковой перчатке и почти насильно положил эту руку на пропотевшее под голубым шелком крепкое и молодое свое плечо. Но не успел он сделать и одного движения, как кто-то в костюме запорожского атамана вклинился между ним и княгиней Ахмаковой, оттесняя Ивана Петровича от его возлюбленной. Вся кровь бросилась в голову нашему герою.

– Ответите мне! – не понимая даже до конца того, что он произносит, выдохнул Иван Петрович. – Вы так не уйдете, я вас разыщу!

Атаман приподнял маску, и Иван Петрович узнал того самого молодого человека жгучей наружности, которого он встретил месяца три назад в доме князей Ахмаковых. Еще тогда он запомнил, как этот жгучий молодой человек, расталкивая гостей, бросился за нею, и она, скользнув по безумцу рассеянным взглядом, исчезла, как будто растаяла. Тогда он и не успел как следует разглядеть лица его, но черные, вьющиеся, как у арапа, волосы и черно-сизые, с яркими белками глаза врезались в память.

– И вы мне ответите, не сомневайтесь! – близко наклонившись к Ивану Петровичу, прохрипел атаман.

В танце началось замешательство: партнерша Ивана Петровича с увядшими плечами неловко приседала на одном месте, как это делает иногда курица-несушка, если зашедший в курятник ребенок хватал ее, бедную, и от неловкости уже раздавил в яйцеводе яйцо. Князь Голицын, шедший в первой паре со своею величавою княгинею, успел вовремя заметить случившееся: передав жену в руки одного из новгородских витязей, он быстро и ловко развел противников и, подхватив под руку жгучего молодого атамана, увел его вовсе из залы.

Иван Петрович бросился вниз по устланной ковром лестнице, выскочил на улицу, и через минуту быстрые и сильные ноги несли его домой, в Подкопаевский переулок. Он понимал, что утром последует вызов, и радовался этому, как дитя. Ничего другого он и не желал себе, кроме быстрой смерти. При этом потребность раздавить, как давят иногда не заслуживших казни насекомых, – да, именно так: раздавить атамана – пожаром горела внутри. Он точно хотел умереть. Но умереть с одним условием: чтоб одновременно погиб его враг. Теперь он понимал, что княгиню Ахмакову с этим врагом его связывали те же самые отношения, которые связывали княгиню и с ним самим, что черноглазый, со вьющимися, как у арапа, волосами запорожец точно так же, как он, и ползал, и плакал, и били его, и так же щипали его, и кусали, и так же его целовали бессчетно, и так же в конце концов бросили. Вот что! И как его, бедного, не пожалеть? Когда он прошел тот же путь на Голгофу, который прошел наш герой? Да, загадка…

Любезный читатель! Какая загадка? Опомнитесь. В чем она? Ведь человек не просто так жаден. Он жаден вне смысла. А что это значит? А я вам отвечу. Вы, может быть, думаете, что человек не любит делиться своими деньгами, невестами, женами и ископаемыми? (Имею в виду лишь полезные, кстати!) Ан, нет! Он устроен иначе, сложнее. Бывает, что невмоготу поделиться своим унижением, очень бывает. Бывает, что даже тоску и кручину нельзя поделить, а не то что подругу! А стыд? Стыд забыли? Ну, то-то. Продолжим.

В половине седьмого утра на двери Ивана Петровича, не спавшего в эту ночь ни секунды, зазвонил колокольчик. Федорка пропустил в прихожую белобрысого и веснушчатого офицера, который назвался бароном Фридериксом и сообщил, что он имеет честь присутствовать на дуэли господина Белкина с господином Азариным в качестве секунданта последнего. Пришел сообщить лишь условья дуэли. Иван Петрович сказал, что он на все согласен и просит полчаса времени, чтобы слуга его успел отнести записку господину Мещерскому, коего Иван Петрович Белкин приглашает быть секундантом со своей стороны.

Опускаем утомительные подробности этого разговора и переносимся в спальню мирно спящего в Грунечкиных объятьях ближайшего друга героя. Никогда не поверил бы Ипполит Мещерский тому человеку, который еще неделю назад сказал бы ему, что и в супружестве бывают приятные стороны. (Читатель со мной согласится, что их не бывает!) Возьмем, например, переезды на дачу. Все эти кастрюли, коробки и пледы! Ну, ладно там дача. А деторожденье? Пока их, несчастных, родишь, воспитаешь, пока им утрешь их носы и проверишь, как он, этот отпрыск, усвоил законы какой-нибудь хоть географии, скажем! А, кстати, к чему их вообще усваивать? И так можно жить. По законам природы.

Короче: Мещерский боялся смертельно. Готов увезти был, готов обесчестить, купить на Кузнецком французскую шляпку, готов был платить за квартиру, но не… Вы поняли все, мой любезный читатель!

Оказалось, что он вовсе ничего не смыслил ни в жизни, ни в лучших ее наслажденьях. Оказалось, что приятнее всего засыпать именно в своей постели, не опасаясь того, что в любую минуту в спальню может нагрянуть разгневанный, хоть и законный супруг. От коего нужно сокрыться в шкафу и даже чихнуть там нельзя: враз отыщут. А нынче? Входи и ложись. А там уже, вся в кружевах, твоя Грунечка. И глазки блестят у лукавой чертовки! Потом еще можно и поговорить. Лежишь, утомившись, и гладишь за ушком, а сам не спеша рассуждаешь о чем-то. Как нам обустроить Россию, Америку. Она тебя слушает, вся замирая. Потом ты ей что-нибудь бухнешь такое! К примеру: «Скажи мне, душа, а вот ранят меня да и принесут без ноги в эту спальню, ты как в этом разе поступишь?» Она зарыдает, начнет уверять, что ей он любой, даже и без ноги, в сто крат драгоценней всех этих двуногих!

Новые горизонты бытия и сознания распахнулись перед Ипполитом Мещерским, и даже когда Грунечка сообщила ему, что на следующей неделе они отправляются на воды в Европу, а после должны перевезти к ним в столицу папашу-смотрителя, чтобы папаша не спился в медвежьем углу и не помер, – он даже и с этим со всем согласился. Ну, воды так воды. И даже папаша отнюдь не помеха семейному счастью.

Вчера проговорили с Грунечкой далеко за полночь. Грунечка пеняла ему на необдуманные расходы и грозилась сама заняться счетами. Он лишь умиленно поддакивал: вот, кажется, крошка, совсем ведь девчушка, а как рассуждает! Когда они наконец замолчали, и Грунечка заснула первой, и личико нежно раскрылось губами, и пряди волос его обволокли, и стало все вместе похоже на розу, и он, чуть дыша, взял цветок сей в ладони и тихо сложил его рядом с собою на той же удобной, семейной подушке, а сам лег, прижавшись к ней, и захрапел, ему, Ипполиту, приснился вдруг сон. Весьма, кстати, странный и очень нелепый. Он увидел своего друга Ивана Петровича Белкина в том возрасте, в котором они вместе играли в пятнашки, будучи соседями. Девятилетний Иван Петрович в хорошенькой белой рубашечке бежал по цветущему лугу с сачком, ловя очень странную птичку. Всмотревшись, Мещерский разглядел, что это не птичка, а бабочка вовсе, но только большая, со злыми глазами. Она и вела себя как-то загадочно. Скосив на невинного мальчика взгляд, она давала ему приблизиться вплотную и тут же, взмахнув ярко-черным крылом, опять улетала. Иван Петрович, залитый слезами отчаянья и желания завладеть именно этим садовым насекомым, бежал, спотыкался и падал. Хорошенькая рубашечка его была вся испачкана землей и местами позеленела от травы, но он не сдавался: бежал и бежал. Когда же он упал в очередной раз, то к нему бросились какие-то люди, принялись поднимать его и что-то очень быстро говорить, но Иван Петрович уже не шевелился и лежал как мертвый.

На этом жуткий сон оборвался, Мещерский проснулся в холодном поту. Грунечка по-прежнему крепко спала, но солнце уже било сквозь шторы, и ясно было, что там, на улице, загорается теплое весеннее утро. Слуга постучал осторожно в дверь спальни. Барин вышел к нему в темно-синем халате с золотыми кистями. Слуга доложил, что его дожидаются по важному делу, и протянул карточку. Фамилия на карточке была незнакомой. Мещерский сполоснул лицо над фарфоровым тазом и велел просить. Неприятной наружности веснушчатый господин представился и сообщил, что намерен выполнять обязанности секунданта на предстоящем поединке господина Белкина Ивана Петровича с господином Азариным Евгением Урбеновичем. Одновременно с этим сообщением Мещерскому протянули и записку от друга его со следующими словами: «Умоляю тебя не отказываться».

Ноги подкосились у счастливого молодожена. Подробности безобразного сновидения предстали перед ним с особенной яркостью. Он с трудом взял себя в руки и, с трясущимся подбородком, путаясь в словах, объявил, что согласен. Обсудили условия. Стреляться завтра в пять часов поутру в небольшом леске неподалеку от деревни Помираньино на десяти шагах. Мещерский осмотрел и пистолеты, принесенные веснушчатым офицером. Пистолеты были совсем новенькие и чудо как хороши.

Не успела захлопнуться дверь за неприятным этим и, главное, незваным гостем, Мещерский бросился обратно в спальню и нырнул к Грунечке под одеяло.

– Что ноги как лед? – спросила жена сонным голосом. – Босым, что ль, ходил?

– Какое: босым! – отвечал ей Мещерский. – Тут, Груша, такое творится, что страсть!

У Грунечки вспыхнули глазки.

– А ну, говори! Что творится? И где?

– Не смею сказать! – испугался Мещерский. – Не женское дело, душа, не проси!

Он еще не догадался до конца, на ком он женат, и совсем не знал женщин. Вернее, он знал их с другой стороны. Не прошло и пяти минут, как Аграфена Андревна вытащила из него все подробности предстоящего поединка: и место, и время, и тип пистолетов.

– А может, они и помирятся, а? – спросила она с очень робкой надеждой.

Но муж лишь махнул безнадежно рукою. После завтрака, за которым он съел, однако, несколько очень вкусных французских булочек с маслом и выпил чаю со сливками, Мещерский пошел в Подкопаевский. Погода была чудесной, птицы распевали вовсю, на небе стояло всего одно облачко. Присмотревшись к этому облачку, он ясно увидел, что оно имеет форму большой и костлявой рыбы, в прозрачном животе которой лежит новорожденный серый щенок с ушами и мягким приплюснутым носом.

«Однако зачем же нам всем помирать?» – подумал Мещерский и чуть не заплакал.

Иван Петрович к нему не вышел, а Федорка испуганно сообщил, что барин просили их не беспокоить. Мещерский поплелся обратно.

Вы, верно, думаете, любезный читатель, что весь этот день Иван Петрович то ли, может быть, пьянствовал по обыкновению последних двух недель, то ли лежал на диване, уткнувшись лицом в подушку. Но я вас сейчас удивлю. После ухода секунданта господина Азарина, которого судьба, судя по всему, выбрала своим орудием, Иван Петрович почувствовал сильнейшее сердцебиение, и какая-то славная мелодия всплыла в голове точно так, как всплывает корабль на прежде пустом горизонте. Все гладко, все тихо. Спокойное небо. И вдруг одинокий сей парус белеет! И все это, словно видение счастья, а может быть, облик бессмертной души. Кто знает? Никто. Все ведь тонет в тумане.

Не отдавая себе отчета, Иван Петрович придвинул лист бумаги, обмакнул перо и написал:

Сияние жизни, о сколь ты обманно!

Мы верим тому, что ты будешь всегда,

но осень холодным тоскливым туманом

накроет природу, придут холода…

Написав эти четыре строчки, он отложил перо и расхохотался так громко, что рядом, в лакейской, проснулся Федорка.

«Я что, стихотворец?» – подумал он лихо.

Сердце заколотилось еще сильнее, рука опять потянулась к перу.

Я вас любил. Я вас еще люблю.

Я чую смерть, но мне уже не больно.

Я благодарен, что вы жизнь мою

перевернули. И того довольно.

Стихи получились какими-то странными: Иван Петрович никогда не встречал ничего подобного в родной ему российской словесности. Он продолжал писать, и это занятие так развлекло его, что он почти забыл о времени. Он слышал, как приходил Ипполит Мещерский, слышал, как Подкопаевский переулок наполнился весенними звуками, слышал, как стекала вода по желобу, и звук был тяжелым и чистым.

Ночью пошел мелкий, как речной жемчуг, дождик. Иван Петрович с Ипполитом Мещерским прибыли первыми. Было без двадцати минут пять. Противник с секундантом приехали вскоре. Иван Петрович обратил внимание на желтизну под глазами Азарина и его замедленные, словно бы стиснутые изнутри движения. Секунданты отмерили десять шагов. Время вдруг остановилось и стало сочиться по капле. Вот пискнула птица. Вот вздрогнула ветка. Вот секунданты в третий раз осмотрели и проверили пистолеты.

– Господа! – дрожащим голосом произнес Мещерский. – Нашей обязанностью является еще раз предложить вам помириться и не рисковать жизнью…

– Нет! – резко ответил Азарин. – Нет даже и речи о мире!

И вновь – вот странное дело: душа человечья! – вновь заколотилось, как давеча днем, сердце Ивана Петровича Белкина, и вдруг захотелось ему описать и дождь этот мелкий, как жемчуг речной, и мокрые эти деревья, и воздух, настоянный крепко на талой листве. Собственное недоумение перед этим странным порывом отрезвило его: даже и голова перестала кружиться.

– Нет, нет, – торопливо сказал он. – Не стоит.

– Сходитесь тогда, господа, – громко предложил веснушчатый.

Иван Петрович сделал шаг вперед. Такой же шаг сделал и господин Азарин. Они шли медленно и смотрели друг другу в глаза. Секунд через двадцать оба остановились.

– Стреляйте! – закричал Мещерский.

Иван Петрович услышал резкий звук пистолетного выстрела у самого своего уха. Пуля просвистела мимо, не причинив ему никакого вреда. Он опустил руку:

– Я отказываюсь от своего выстрела.

– Вы не смеете, – возбужденно заговорил веснушчатый. – Это оскорбление противной стороне!

Иван Петрович увидел окруженные табачной желтизной глаза своего врага. Они были полны животного ужаса. Он выстрелил в воздух.

– Закончено, закончено! – закричал Мещерский. – Выстрел произведен по правилам!

В эту минуту послышался шум колес, и между деревьями замелькала подъехавшая карета, которая сразу же остановилась. Из кареты выскочила женщина с опущенной на лицо вуалью. Мещерский скрипнул зубами. Женщина откинула вуаль и оказалась Аграфеной Андреевной.

– Боже мой! – закричала она и бросилась на шею своему побледневшему мужу. – Боже мой! Я успела! Никто не убит, слава богу!

Мещерский схватился за голову обеими руками. Азарин и его секундант смотрели на странную сцену в замешательстве. Иван Петрович горько усмехнулся.

– Господа! – звонким голосом заговорила Грунечка. – Мне муж мой сказал, что вы нынче стреляетесь. Но так же нельзя, господа! Вы же сами…

Веснушчатый взял под руку господина Азарина и оба они, поклонившись взбалмошной даме, пошли по направлению к деревеньке Помираньино, где ждал их возок. Мещерский чуть не плакал.

– Ваня! – пролепетал он, заливаясь краской. – Голубчик, пойми! Совсем невозможная женщина, право! Я и говорить ничего не хотел! Клещами из сердца, буквально: клещами!

Грунечка обеими руками зажала ему рот. Иван Петрович подошел к ним.

– Я вас благодарю, Аграфена Андреевна. Я рад, что мой друг в вас нашел свое счастье…

Аграфена Андреевна победно посмотрела на своего огненно-красного мужа и чмокнула его в щеку.

На следующий день Иван Петрович покинул суетную столицу. Покончено было с житьем в этом городе. В деревню, в деревню, любезный читатель!

Мало что изменилось в деревне за это время. Так же нежно поскрипывали половицы в барских комнатах, так же пахло по вечерам свечами в маленьком кабинете, и запах этот словно бы пытался успокоить смятенного Ивана Петровича, настаивая на том, что пройдут годы, а может быть, даже века, а запах домашней свечи не изменится. Березовая роща, в которой он прежде так любил предаваться юношеским мечтаниям своим, потихоньку зазеленела, и так трепетали на легком ветру совсем молодые листочки, что даже казалось, что каждый из них имеет свой голос, рассудок и сердце. Матушка Ивана Петровича постарела за время сыновьего отсутствия и стала еще суетливее. Она всякую минуту должна была знать, что происходит с вернувшимся из Москвы сыном, зачем он так бледен и худ. Родительский инстинкт подсказывал ей, что Иван Петрович пережил какое-то сильнейшее потрясение, но невинность ее собственной жизни и удаленность от мест, пораженных бесовскими соблазнами, не давали ее воображению развернуться и хоть на малую долю представить себе те страдания, которые выпали на долю нашего героя. По вечерам, убедившись, что Иван Петрович улегся в постелю, и глазки закрыл, и, похоже, заснул, матушка выходила в гостиную, призывала к себе экономку, с которой они были когда-то молоды, а нынче состарились вместе, и начинала задушевный разговор о том, что происходит с ненаглядным Ванюшей.

– Как ты понимаешь, Анисьюшка, что это Ванюша моргает все время и щурится, а?

– Должно отгоняет кого-нибудь, барыня.

– Кого ж отгонять, коли все далеко?

– Ну, что в голове-то, оно ведь при нем.

– Ах, да! Как ты верно сказала!

– Вот он и страдает, сердечный, и щурится.

– Да что ж там, в Москве-то, могло приключиться?

– А кто его знает!

На этом беседа и заканчивалась. Иван Петрович часто уходил гулять и благодаря прекрасной и теплой погоде целые дни проводил на воздухе. Он не забыл своей Акулины и теперь не знал, что делать: идти ли в деревню, пытаясь хотя бы увидеться с нею? А может быть, ждать? Но чего? Любви он, однако, не чувствовал вовсе, была только нежная жалость да горечь, что столько мучений она испытала. Княгиня Ахмакова – вот наважденье! – сумела все вытравить прямо из сердца. А он ведь когда-то любил Акулину. И даже жениться хотел на крестьянке.

А вы вот, любезный читатель, хотели? Бывало у вас в вашей жизни такое, чтоб женщину вовсе и без образованья, к тому же замужнюю и крепостную, вы вдруг полюбили всем сердцем? Бывало? Смотрите в глаза мне и не шевелитесь. Отсюдова вижу, что нет, не бывало.

Проснувшись как-то на заре и распахнувши окно в сад, Иван Петрович поразился тому блеску и ликованию в природе, которое пришло на смену холодам и сумеркам. Душа его болезненно сжалась: чем радостнее и светлее было все вокруг, тем острее и неотступнее саднило внутри, как будто бы там была ранка какая: все время горела, сочилась и ныла.

Он дал себе слово, что непременно постарается сегодня подкараулить где-нибудь Акулину, повиниться перед нею и спросить, как их ребенок. К полудню он отправился по дороге, ведущей к полю, на котором уже начались весенние работы. Не успел он пройти и половины пути своего, как его обогнала телега, поднявшая тучу пыли. Иван Петрович протер глаза и всмотрелся. На телеге, запряженной в старую, со впавшими облезлыми боками клячу, сидела его Акулина и баюкала младенца, сосавшего ее розовую от теплого солнечного света грудь. Акулина сидела боком, так что Иван Петрович смог прекрасно разглядеть ее суровое и большое лицо, волосы, крепко зачесанные под бабий платок, ресницы и руки. Младенец, почти безо всякой одежды, прикрыт был какою-то тряпкой – должно быть, от мух. Спиною к Ивану Петровичу сидел и правил клячей старый, но еще крепкий, как потемневший белый гриб, Пахом, лица которого Иван Петрович не успел разглядеть. Акулина, не оборачиваясь и не взглянув даже на Ивана Петровича, еще ниже наклонила голову к младенцу и тихо, протяжно запела:

Прежестокая-а-а судьбина-а разлучила

нас с тобой…

Я-то плакала, стонала-а-а,

густы во-о-олосы-ы рвала-а-а…

Телега повернула налево, к деревне. Иван Петрович стоял и смотрел им вслед. Он понял вдруг главное: это конец. Все, что связывало его с Акулиной, как будто бы оборвалось. Осталось лишь облачко пыли. У них: у Пахома, младенца и женщины – была своя жизнь, в которую он даже хода не знал. И жизнь эта мягко, под голос крестьянки, запевшей ему незнакомую песню, прошла стороною, как туча, бывает, проходит по краю налившихся влагой и очень далеких небес.

Вернувшись домой и откушав стакан простокваши, Иван Петрович объявил матушке, что принимается за неотложное дело и просит пока что его не тревожить. Матушка закивала подбородком, как будто бы все поняла и одобрила, но губы поджала и, видно, обиделась.

Иван Петрович сел за стол и, чувствуя, как от невыносимой тоски разламывается грудь и хочется сладить с напавшей тоскою, утишить ее и погладить, как гладишь котенка, собаку, как утром на речке лицо погружаешь в холодную воду и видишь, что ты и лицо твое стали всего только частью счастливого неба, плывущего медленно в сонной воде, – ощутив, что он сейчас примется за то, что – единственное! – спасет его, Иван Петрович обмакнул перо в чернильницу и своим нерешительным, но приятным почерком написал заглавие: «Барышня-крестьянка».

Любезный читатель! Ведь вам доводилось читать эту повесть? Давно? В раннем детстве? Но только вы не говорите в глаза мне, что это – безделка российского гения. Теперь-то вы знаете, как оно было, теперь-то вы поняли, что подвигает российских писателей к этим безделкам!

На следующий день к обеду сочинение было почти готово, и Иван Петрович, только что описавший, как Акулина не в сарафане, а в утреннем белом платьице, сидит и читает его же собственное страстное письмо с предложением обвенчаться, тихо положил голову на страницу с не до конца просохшими кое-где чернилами и вдруг заснул.

…Во сне он увидел себя тем юнцом, которым он был еще вроде недавно, когда засыпал посреди белой рощи, мечтал о соседской взволнованной барышне, и так хорошо было, так было сладко! Он видел, как он опускается в траву, желая немного прилечь и забыться, и вдруг под затылком его начинает дрожать вся земля. Иван Петрович приподнимает голову и хочеть привстать, но земля его держит, как будто руками, и не отпускает, и он вместе с нею дрожит и трясется, и кажется, что этим жутким объятьем она ему хочет сказать: мол, куда ты? Куда ты, родимый, все время стремишься? Каких тебе нужно небес да соцветий? Вот я родила тебя, ты – моя горстка, ты – детка моя, ты – мой птенчик последний, и я тебя, детка, укрою и спрячу, и будет тепло и во мне, и на мне…

– Погоди! – отчетливо произнес Иван Петрович, резко очнувшись от своего сновидения. – Я так не хочу! Возьмешь, когда время придет. Погоди.

«Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. «Акулина! Акулина!» Лиза старалась от него освободиться. «Mais laissez-moi donc, monsieur, mais etes-vous fou?» – повторяла она, отворачиваясь. «Акулина! Друг мой! Акулина!» – повторял он, целуя ее руки».

Представьте себе, как удивилась матушка Ивана Петровича, переглянувшись с Анисьюшкой, когда обе они услышали громкий смех из маленького, пахнущего свечами кабинета! Иван Петрович задыхался от хохота и громко произносил неразборчивые слова, как будто читал вслух какую-то книжку.

– Пойти поглядеть, что он там… – прошептала испуганно матушка. – Ровно щекочут…

– Кому же его щекотать-то там, барыня? – степенно спросила Анисьюшка. – Там нет никого. Может, мышь забежала?

– Ну, скажешь, Анисьюшка… Мышь забежала… Он что, ненаглядный мой, мыши не видел?

Но через пять минут Иван Петрович вышел в гостиную сам, весь какой-то расхристанный, растрепанный, без башмаков – в одних только серых, столичных носках – и очень румяный, как будто он выпил. Однако: не пахло. Анисьюшка переглянулись с матушкой.

– А ты не обедал ведь нынче, Ванюша…

– Так я лучше выпью наливочки вашей! – ответил он весело. – Есть не хочу. А дайте мне вашей наливочки, маменька, да, может быть, хлебца какого. И с солью…

– Не барское блюдо, – сказала Анисьюшка. – Федот постарался сегодня на славу: напек кулебяк, бланманже изготовил…

– Какое еще бланманже? – навострился вдруг барин.

– Известно, какое. По мне: лучше синее и полосатое. А маменька к красному очень охочи. Теперь, значит, девки-то все и съедят. Не свиньям выбрасывать, пусть лучше девки…

Не дослушав хозяйственных рассуждений Анисьюшки, Иван Петрович прихватил большую, аккуратно заткнутую тряпочкой бутыль с вишневой наливкой, стаканчик граненый и бросился снова к себе в кабинет. Там он отыскал нужную страницу в своем сочинении и приписал сбоку следующие слова: «…а сидели мы часа три, и обед был славный, пирожное бланманже синее, красное и полосатое… Вот вышли мы из-за стола и пошли в сад играть в горелки… А молодой барин тут и явился».

Написав эти строчки, он принялся за вишневую наливку, выпил чуть больше половины и сам не заметил, как заснул тут же, на весьма неудобном и проваленном диване.

С этого дня наступила совсем другая, ни на что не похожая жизнь. Рано утром, когда тоска мучила его особенно сильно, он надевал высокие сапоги и отправлялся далеко в поля или в лес, где никого не было, и одиночество помогало ему, и мокрый, уже по-летнему маслянистый блеск на коре деревьев, и мелкие, еле заметные, слезящиеся звезды на небе, еще не успевшие скрыться от взгляда, и жирные черные пашни словно бы разговаривали с ним, и все, что они говорили беззвучно, он стал понимать, и ему было легче. Гораздо труднее оказалось встречаться и разговаривать с людьми. Но гости в имении Ивана Петровича и его матушки были нечасты, а сам Иван Петрович, отговариваясь меланхолией, ни к кому не ездил.

Анисьюшка имела обыкновение беседовать вечерами с барыней, вспоминая разные интересные происшествия, и к этим рассказам Иван Петрович иногда и прислушивался.

– А у Захара Порфирьевича и Марьи Антоновны шестая дочка родилась, – сказала как-то Анисьюшка, считая при этом петли на своем вязанье.

– Да что ты! – воскликнула матушка. – Правда: шестая?

– Шестая, шестая, – кивнула Анисьюшка. – Парнишечка был, так ведь помер, а доченьки – все на подбор.

– Вот пара! – сказала с большим одобрением матушка. – Ведь он с нее просто пылинки сдувает. Она и сама на него не надышится.

– А этому тоже причина имеется, – кивнула Анисьюшка. – Дело как было? Не помните разве?

– Да мне говорили, но я не запомнила. Какой-то жених был у Марьи Антонны, и вроде убили его на войне… А тут и Бурмин…

– Что жених! – считая по-прежнему петли, вздохнула Анисьюшка. – Жених точно был. Решили они повенчаться. Но тайно, поскольку родители Марьи Антонны его не хотели: мол, беден. Зачем нам? Невеста – красавица, горы приданого. Такую в Москву повезти, так ведь выскочит замуж, двух дней там, в Москве, не пропляшет. Ну, вот. А эти решили венчаться. Зимой. Метель поднялась, зги не видно. Одни только волки из лесу-то воют, видать, и им страшно, волчарам проклятым. Ну, Марья Антонна, одна, со служанкой, доехали быстро до церкви. И ждут. А нету и нету его. Жениха-то. А снег-то метет и метет.

– Ах, страсть-то! – воскликнула матушка пылко и перекрестилась. – А где же жених?

– А он заплутался. Заехал куда-то, а лошадь-то встала. Свалился в овраг. Хотел, видать, выбраться – не получилось. Замерз там, в овраге, наутро нашли.

– Живого?

– Куда! Очень мертвого даже. В кусок просто льда превратился за ночь-то.

– А что же она?

– Что она? Возвратилась к папаше с мамашей. И в ноги: «Простите!» Они уж не чаяли, как успокоить. Какое «Простите»? Спасибо: живая! Болела, болела, вся прямо иссохла. Потом поднялась и сказала родителям: «Я замуж не выйду. Верна ему буду. Он смерть свою принял за нашу любовь».

– Хорошая женщина – Марья Антонна!

– Да что говорить? А хозяйка какая? Ну, стали опять, значит, жить все втроем. Она ни к кому не выходит, с гостями два слова промолвит и – шмыг к себе в комнату! Мужчин сторонилась, как словно чумных. И так вот пять лет! Ну, значит, решили: останется в девках. Такая судьба. А тут появился Захар наш Порфирьич. И стал к ним ходить. На нее не глядит. Стыдится, вестимо. Сам славный такой! На гитаре играет. Она говорит ему: «Я бы хотела, как вы, на гитаре играть. Научите». Ну, он ее начал учить. Научил. Потом говорит: «Жить без вас не могу. Решайте, мол, значит, судьбу мою горькую». Она сразу в слезы. «На мне, – говорит, – лежит одна смерть. Это я виновата. Я все говорила: «Давай повенчаемся!» Я это ему ведь сама предложила. Теперь как подумаю: ветер, метель, и лошадь в снегу коченеет, и он…» И прямо на грудь ему так и упала. Дрожит вся, бедняжка, колотит ее. А он ее обнял, к себе-то притиснул – и ну целовать! Очень сильно любил. «Я вас, – говорит, – никогда не обижу. Вы – радость души моей. Ангел-хранитель…» И свадьбу сыграли, хорошую свадьбу! Теперь вот шестая вчера родилась. А мальчик-то помер. На все божья воля…

Сидя поодаль в креслах и потягивая наливочку, Иван Петрович внимательно выслушал это рассказ и сразу ушел к себе. Писал почти целую ночь. Наутро допил всю бутылку, заснул. Во сне бормотал чье-то имя и всхлипывал. Проснулся уж в сумерках. Матушка заглянула к нему:

– Обедать-то будешь, Ванюша?

– Попозже.

Она покачала чепцом и ушла.

Иван Петрович взял отдельный чистый листок и написал: «Сочинения господина Ивана Петровича Белкина, человека весьма несчастливого и мизантропа». Потом зачеркнул это. Почесал пером в голове, в кудрявых своих волосах. Переправил на простую строчку: «Повести Ивана Петровича Белкина: Выстрел. Метель. Гробовщик. Станционный смотритель. Барышня-крестьянка».

Часы в большой столовой пробили семь. Иван Петрович с заднего крыльца вышел на двор, прошел на конюшню и отвязал молодого и резвого своего жеребца. Жеребец с испуганным восторгом посмотрел на него и негромко заржал. Иван Петрович потрепал его по скользкой спине и вдруг заметил, как сильно дрожат его пальцы.

– Должно: от наливки, – подумал он горько. – Ведь пью каждый день. Что с того? Помогает…

Ему почему-то стало казаться, что все, что он видит сейчас вокруг себя, он видит в последний раз, но это не пугало его, а, напротив, наполняло сердце какой-то блаженной и кроткою радостью. Он медленно, шагом выехал со двора. Полевая дорога, на которой он вскоре очутился, казалась бледно-фиолетовой в сгущающихся сумерках. А как хорошо, как свободно дышалось! Он поднял голову к небу, вся кровь отлила от его лица, по кудрям побежали холодные мурашки…

«Господи! – вдруг подумал Иван Петрович. – Ежели бы я не чувствовал Тебя, я бы и не любил так сильно…»

И тут же спросил сам себя:

«Кого я люблю?»

Княгиня Ахмакова в тяжелом сиреневом сарафане, в хрустальном ожерелье, под которым проступали две яркие красные родинки, с кудрявою черноволосой косой, как будто живая, была перед ним. Она шла по мокрой меже рядом с лошадью, держалась за повод. Иван Петрович опустил правую ладонь и медленно погладил ее по голове. Волосы были слегка влажными. Она подняла лицо, взглянула на него своими рассеянными бирюзовыми глазами и вдруг улыбнулась так просто, светло!

«Вот видишь? – сказал он. – Ведь все так и вышло, как я говорил. Что ж ты раньше не верила?»

Она виновато пожала плечами. И вдруг хлынул дождь. Он хлынул так яростно, бурно и громко, что сразу исчезло и поле, и лошадь, и лес вдалеке, и само даже небо. Осталась лишь темная эта вода. Иван Петрович начал шарить в темноте руками, пытаясь опять нащупать ее черноволосую голову, ее лоб, плечи, но под руками его были потоки. Он спрыгнул с лошади, ноги увязли в мягком, проваливающемся месиве, шагнул в черноту и споткнулся, упал. Упал в грязь лицом и остался лежать, а лошадь, почувствовав это, дыханьем, горячим и нежным, дышала над ним, не двигаясь с места, лишь переступая тихонько копытами.

Нашли его утром. Он был еще жив. На руках перенесли в дом, переодели во все сухое, уложили, укутали, как младенца, послали за лекарем. Лекарь приехал немедленно.

– У вашего сына удар, – сказал он печально. – Молитесь. Он молод. Быть может, подымется. Я не ручаюсь…

Маменька хотела упасть ему в ноги, Анисьюшка и девушки поддержали ее.

Иван Петрович Белкин скончался вечером на следующий день, так и не придя в сознание. Благодаря усилиям соседа и друга его покойного батюшки, переславшего рукопись Александру Сергеевичу Пушкину, все пять повестей были напечатаны под общим названием: «Повести покойного Ивана Петровича Белкина».

Content

Ирина Муравьева
Полина Прекрасная (сборник)

Полина Прекрасная

Шестая повесть И.П. Белкина, или Роковая любовь российского сочинителя