Александр Васильевич Суворов

ВСТУПЛЕНИЕ.

В конце восемнадцатого века, в царствование императрицы Екатерины II, России пришлось вести несколько продолжительных войн со своими соседями — турками и поляками. Войны эти занесли не мало славных имен на страницы истории; первое место среди этих имен принадлежит знаменитому полководцу русскому — Александру Васильевичу Суворову. Имя Суворова, этого замечательного во многих отношениях человека и славные дела, совершенные им, будут долго жить в памяти народной. «Справедливо и смело, — говорит историк Суворова, — пред лицом всех веков и всех народов можем назвать Суворова одним из величайших полководцев. Победа ни однажды не изменила ему, и тридцать лет беспрерывных торжеств на полях битв лучше всего свидетельствуют о военном гении Суворова». Сто лет прошло со смерти Суворова и невольно хочется еще раз вспомнить про жизнь и дела этого замечательного человека.

ДЕТСТВО.

Суворов происходил из незнатного, но старого и почтенного дворянского рода, ведущего свое начало от шведского дворянина Сувора, переселившегося из Швеции в Россию в начале семнадцатого столетия, при царе Михаиле Феодоровиче.

Дети и потомки Сувора верно служили России и пользовались особенной милостью правителей русских, а отец будущего полководца, Василий Иванович Суворов, был крестником и любимцем Петра Великого. По своему времени он был хорошо образованным человеком, в совершенстве знал инженерное искусство и нередко, по поручению своего высокого восприемника, занимался переводом на русский язык иностранных сочинений по военным наукам. Дослужившись до чина генерал-аншефа, Василий Иванович, по смерти Петра Великого и Екатерины I, вышел в отставку с тем, чтобы поселиться на покое. В это-то время, 13 ноября 1729 года, и родился у него в Москве сын Александр. Замечательно, что будущий полководец родился в один год с императрицей Екатериной II, царствование которой он потом прославил своими изумительными подвигами.

Первые годы детства Суворова протекли среди тихой сельской обстановки новгородского имения Суворовых, куда Василий Иванович переселился по выходе в отставку. Слабый и хилый от природы мальчик сильно беспокоил заботливого отца, боявшегося потерять своего единственного сына и наследника. В то время дворяне имели обыкновение записывать своих сыновей еще с пеленок в тот или другой полк с тем, чтобы служба их считалась со дня их рождения. Такой обычай установился со времени Петра Великого, который требовал, чтобы каждый дворянин поступал непременно в военную службу и проходил ее с самых нижних чинов.

Люди знатные и богатые, записывая своих сыновей в полк с детства, достигали того, что дети их, не служа, часто еще в колыбели, получали уже офицерские чины и легко потом достигали высших званий. Не так было с Суворовым. Отец, боясь за слабое здоровье сына, не записал его в полк, а стал готовить к службе гражданской.

В мезонине деревенского дома Василия Ивановича было четыре комнаты; две из них занимал Александр со своим дядькой, а в двух других жил учитель. Занятия с маленьким Суворовым шли успешно, и мальчик скоро приобрел разнообразные и обширные познания, чему много способствовали его природные дарования: ум, память и страсть к чтению. В одиннадцать лет он знал гораздо больше многих взрослых людей того времени, считавших научные занятия несоответствующими дворянскому званию. С особою охотою изучал молодой Суворов иностранные языки, которые давались ему очень легко; он в совершенстве изучил французский, немецкий, польский и итальянский языки, и это дало ему возможность читать в подлиннике творения иностранных авторов. Русской литературы тогда еще не существовало, и знания приобретать можно было только из иностранных книг. К чтению пристрастился Суворов с ранних лет; эта благородная страсть не покидала его потом во всю жизнь; даже в походах и в дни битв он находил время для того, чтобы читать. Жизнеописания великих людей древности, истории войн и описания битв были любимым чтением мальчика. А читал он не просто, не ради праздного любопытства. Разложив географические карты, вооружившись карандашом и бумагой, он сам составлял планы сражений, следил за движением войск, делал отметки на картах и так углублялся в эти занятия, что часто не замечал, как входил к нему дядька, чтобы позвать его обедать или к гостям.

С детства же развилась в Суворове любовь к простой суровой жизни, которую вел он до самой смерти. Еще ребенком он иногда по целым часам оставался под дождем или на морозе и на все увещания близких людей, обыкновенно, отвечал, что солдату не полагается нежиться и привыкать к роскоши. В его детской комнатке не было ничего лишнего: деревянная кровать с жестким тюфяком, кожаная подушка, большой простой стол и несколько дубовых стульев — вот обстановка его комнаты в родительском доме. Но зато другое поражало в комнате Суворова - мальчика: это — обилие книг, глобусов, планов сражений и географических карт, во множестве развешанных по стенам, лежащих на полу и на столе. При таких условиях рос и развивался будущий чудо-богатырь русский.

ОТРОЧЕСТВО.

Время, между тем, шло. Отец Суворова по-прежнему рассчитывал определить сына на гражданскую службу, несмотря на то, что мальчик с каждым днем чувствовал все большее и большее влечение к военному делу. Будущему герою шел уже двенадцатый год, когда судьба его совершенно неожиданно решилась, наконец, сообразно его влечению и наклонностям.

В доме Суворовых часто бывал генерал Ганнибал, друг и товарищ по службе Василия Ивановича. Ганнибал был араб; в детстве он бедным арабченком был куплен Петром Великим, который привязался к маленькому невольнику, дал ему блестящее по тому времени образование и много способствовал выработке из него полезного государственного деятеля. Ганнибал или, как его называл Пушкин, «арап Петра Великого», был, как известно, прадедом великого поэта. Бывая в доме Суворовых, Ганнибал нередко обращал внимание на то, что сын его друга почти никогда не выходил к гостям, дичился посторонних людей и вообще представлялся каким-то странным, загадочным мальчиком.

Однажды, — дело было летом, — в доме Суворовых собралось много гостей; в числе их, по обыкновению, был и Ганнибал. Он первый заметил отсутствие в гостиной Саши и, улучив удобную минуту, озабоченно спросил Василия Ивановича.

— А где же Саша? Что, он по-прежнему дичится людей и все сидит у себя в комнате?

Отец безнадежно махнул рукой и, отведя своего друга в сторону, сказал печальным голосом.

— Крушит меня мой Саша. Поверишь ли, какие тяжелые минуты приходится переживать, когда раздумаешься, что за человек выйдет из него? Ведь он совершенно не похож на других детей! Он или по целым дням сидит за книгами и планами, или выкинет такую штуку, что никому и в голову не придет. Вот, на прошлой неделе, например, он под проливным дождем целый день бегал по полям и лесам. Пришел домой — на нем ведь нитки сухой не было. Или вот еще прошлой осенью: наступили уж заморозки, а он вдруг вздумал купаться. Ну, долго ли до греха? Здоровье у него слабое, — простудится, ну, и поминай, как звали.

— Что же тут печалиться-то — из него может выйти отличный солдат?

— Не хотелось бы мне пускать его по этой дороге. Ты ведь знаешь, какова солдатская служба. Разве Саша вынесет ее при своем здоровье? Да и в полк он не записан. Не начинать же ему службу с рядового, когда его сверстники давно уже в офицерских чинах состоят.

— Ну, это еще не большая беда. Вспомни, как служил России Великий Петр, как не пренебрегал он никакой работой, лишь бы только она была полезна. Почему же Саше не послужить и солдатом? Если у него такое непреодолимое влечение к военной службе, то он скоро опередит всех своих товарищей...

— Все это верно, только все-таки здоровье его ненадежно, и я ни за что не отпущу его в военную службу, хотя он и бредит ею день и ночь.

В это время к разговаривающим подошли другие гости. Василий Иванович переменил разговор, а его черный друг незаметно вышел из гостиной. Он осторожно пробрался наверх и заглянул в комнату Саши.

Мальчик, лежа на полу, углубился в книгу. Перед ним были разложены карты, на которых особыми значками были отмечены места, где находились войска. Будущий полководец так был погружен в свои занятия, что и не заметил, как посторонний человек вошел к нему в комнату и остановился сзади него. Долго Ганнибал любовался, смотря, как юноша в непринужденной позе — весь, безраздельно, отдался своему любимому занятию.

— Здорово, Саша! — Наконец, не выдержал и произнес нежданный гость.

Саша не ожидал такого посещения. Он поспешно вскочил на ноги и в смущении смотрел на говорившого.

— Что это, брат, как ты зачитался? Не хочешь и здороваться!

Саша стыдливо опустил глаза, подошел к гостю и, по тогдашнему обычаю, поцеловал у него руку.

— Ну, здравствуй! Как здоровье?

— Благодарю вас. Я здоров, слава Богу!

— Чем это ты здесь так занят, что не хочешь сойти даже к гостям? Совсем, брат, ты затворником живешь, — весело шутил Ганнибал. — Ну, что с тобой делать: сам не хотел сойти к нам вниз, так я пришел к тебе. Захотелось посмотреть, какие сокровища так привлекают тебя. Покажи-ка, покажи над чем засиживаешься ты дни и ночи!

Саша оживился, смущение его прошло, и он с охотой стал показывать своему гостю книги, карты, планы, делая очень меткие и верные замечания относительно каждой вещи.

— Да неужели ты все это перечитал? — с удивлением спросил Ганнибал.

— Я не знаю, чему вы так удивляетесь, — отвечал Саша, — книги так интересны, так увлекательны, что некоторые из них я прочитал даже по нескольку раз. Вот, например, «Жизнь великих людей» Плутарха; ее можно читать несколько раз и она никогда не надоест.

Ганнибал взял из рук Саши книгу и стал предлагать ему вопросы. Мальчик отвечал бойко, со смыслом; видно было, что он хорошо усвоил все, что читал.

— Прекрасно, прекрасно! — восхищался Ганнибал. — Ты знаешь больше, чем многие из взрослых. Ну, а эти планы, неужели ты сам чертил их?

— Да ведь это так легко, так интересно! — волнуясь, говорил Саша.

Ганнибал был в восторге. Он обнял мальчика и со слезами на глазах сказал:

— Если бы великий государь наш, Петр Алексеевич, был жив и видел твои работы, — возрадовалось бы его сердце, и он так же, как и я вот теперь, целовал бы тебя... Я не знаю, откуда отец твой взял, что ты так плох здоровьем. Правда, ты не толст, но крепок, и из тебя выйдет прекрасный вояка! Продолжай, брат, продолжай свои занятия... Ты далеко пойдешь!

— Вы вот думаете так, а папенька совсем иначе: он не любит моих занятий и ни за что не согласится, чтобы я сделался военным. Знаете, что? — говорил сквозь слезы мальчик, — попросите за меня папеньку... Вас он послушает и даст свое согласие. Я всю жизнь буду благодарен вам, если вы его уговорите.

Ганнибал был растроган. Он сошел вниз. Гости в это время уже разъезжались. Улучив удобную минуту, он увел Василия Ивановича в кабинет.

— Ну, друг мой, — начал он, — я был у твоего Саши и, знаешь, я поражен. Это — необыкновенный мальчик, из него выйдет великий человек. Грешно удерживать его и не пускать по тому пути, к которому он так стремится.

— Да, но ведь он не выдержит военной службы: он такой слабенький. Ну, какой солдат выйдет из него? Отпустить его в военную службу — это значит загубить его.

— Ну, уж и загубить! Он совсем не так слаб, как ты воображаешь. Правда, на вид он такой сухой, но это скорее признак здоровья и выносливости. Знаешь что, Василий Иванович, я не шутя прошу тебя за Сашу: не удерживай его! Позволь ему идти путем, начертанным самим Богом. Кто знает, судьба, может быть, назначила его упрочить силу и мощь России новыми победами. Может быть, он явится продолжателем того великого дела, которое начал твой крестный отец, бессмертный Петр, положивший всю жизнь, чтобы возвысить Россию и вести ее по пути счастья и славы!..

Слова Ганнибала, глубоко западали в душу Василия Ивановича. Он молча, задумавшись, ходил по комнате. Он почти соглашался с доводами своего друга, но в то же время его продолжала еще беспокоить мысль, что сын не выдержит тяжелой военной службы и преждевременно сойдет в могилу. Досадно ему было также, что он не записал Сашу в полк при рождении, благодаря чему так много лет прошло для него бесплодно.

— Что же, Василий Иванович, — прервал, наконец, молчание Ганнибал, — решайся; поверь мне, что будет гораздо хуже, если ты заставишь Сашу поступить против его желания. Это его сильно огорчит и расстроит здоровье почище всякой солдатской службы. Давай-ка, брат, позовем сейчас молодца; ты благословишь его, и — делу конец.

— Ты прав, Абрам Петрович, — согласился Суворов-отец. — Саша, действительно, не выдержит отказа. Будь по-твоему! Пусть Александр служит России, как верный солдат. Так, видно, судил Бог.

Трудно описать неподдельный восторг и искреннюю радость Саши, которые он испытывал, когда его позвали в кабинет, и отец торжественно благословил его поступить на военную службу. Со слезами радости бросился он к ногам отца, затем начал обнимать и целовать Ганнибала.

Так решилась судьба будущего великого полководца.

ЮНОСТЬ.

Целый год после описанного нами события Суворов продолжал еще свои научные занятия дома, под руководством отца, и только, когда ему исполнилось 12 лет (это случилось как раз в год восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны), Василий Иванович записал его простым рядовым в гвардейский Семеновский полк.

Еще три года после этого Александр Васильевич прожил под родительским кровом, но на шестнадцатом году он решительно заявил отцу, что ему уже «пора, наконец, учиться военному делу на практике», и перешел на действительную службу в полк.

В то время, как сверстники Суворова видели в солдатском учении и военных упражнениях только потеху, занятие от нечего делать, герой наш видел в этом серьёзное дело. Он хотел на своей спине вынести всю тяжесть тогдашнего солдатского житья, хотел как можно ближе узнать русского солдата, изучить его характер, нужды, научиться говорить его языком, научиться понимать его. Не даром впоследствии от немногих слов его вспыхивало и ярко горело солдатское сердце. С лишком восемь лет прослужил Суворов простым солдатом, без всяких льгот, как бы взятым из крепостных. Он жил в солдатских казармах, был товарищем, артельщиком, другом солдат и никогда не тяготился никаким служебным делом: исправно ходил в караул, не пропускал ни одного строевого учения, сам чистил свое ружье и, вообще, ничем не отличался от простого солдата, делал даже то, что совсем не требовалось от солдата-дворянина. «Научись повиноваться, прежде нежели будешь повелевать другими; будь добрым солдатом, если хочешь быть хорошим фельдмаршалом; помни, что у худого пахаря хлеб худо родится, а за ученого двух неученых дают», — говаривал часто Суворов.

В суровом образе жизни будущий герой видел еще и другую хорошую сторону: он видел в этом самое верное средство для укрепления своего хилого от природы здоровья, и он настойчиво, упорно, не торопясь, закаливал свой организм, приготовляя себя к будущему служению на военном поприще. Рассказывают, что он часто сам напрашивался на наиболее трудные работы и охотно ходил на караул даже за других, при этом его не пугала никакая погода. Наоборот, чем хуже была погода, чем сильнее мороз, тем с большей охотой он стоял на часах. В течение всей своей жизни, даже тогда, когда он достигнул самых высших ступеней на служебном поприще, Суворов часто горделиво вспоминал, что первую награду получил он за то, что был лихой солдат. Об этом историк его рассказывает следующее:

«Однажды летом Семеновский полк содержал караулы в Петергофе. Суворов, наряженный в караул, стоял у Монплезира и, несмотря на небольшой рост свой, так ловко отдал честь императрице, гулявшей по саду, что она остановилась, посмотрела на него и спросила у него об имени. Узнав, что он сын Василия Ивановича Суворова, императрица вынула из кармана серебряный рубль и подала ему.

— Государыня! Не возьму, — сказал ей почтительно Суворов. — Закон запрещает солдату брать деньги, стоя на часах.

— Молодец! — ответила императрица, потрепав его по щеке, позволила поцеловать руку и положила рубль на земле, говоря:

— Возьми, когда сменишься!»

Суворов берег крестовик императрицы всю жизнь и часто говаривал потом, что никогда и никакая другая награда не радовала его более этой первой награды.

ПЕРВЫЕ ПОДВИГИ.

Почти девять лет прослужил Суворов простым солдатом, и только на 24 году жизни был произведен в офицеры. Между тем, некоторые из его сверстников, по просьбам и хлопотам знатных родственников, в эти годы успели уже достигнуть генеральских чинов.

Получив офицерский чин, Суворов не изменил своей трудовой жизни. Правда, он жил теперь в доме отца, но все свое время делил лишь между учением и службой. Он совершенно избегал светских развлечений и удовольствий, в обществе казался неловким, нелюдимым, ничего не искал у знатных, стараясь до всего достигать лишь своим упорным трудом и терпением. В это время он с особым усердием изучал военные уставы и законы русские, которые и знал потом в совершенстве. В то же время, служа в пехотном полку, он старательно изучал артиллерийское дело, чтобы приобрести опытность в каждом роде оружия. Не забывал также и занятия литературой. Он не только с жаром читал творения великих писателей, но даже и сам писал сочинения, которые помещал в единственном в то время журнале «Ежемесячные сочинения».

В 1756 году в Европе началась знаменитая семилетняя война между Пруссией и Австрией. Прусский король Фридрих II завладел Силезией, принадлежавшей Австрии. Россия вступилась за Австрию, и русская армия под начальством Апраксина выступила в поход. Для Суворова, наконец, открылось то поприще, к которому он готовился так настойчиво в течение своих детских и затем юношеских лет; его неудержимо тянуло на боевое поле. Но в действующую армию он был определен лишь в 1759 году, и то сначала лишь в качестве дежурного майора при графе Ферморе; настоящая же боевая школа наступила для Суворова еще через два года, когда он был назначен в конный летучий отряд графа Берга; отряд этот должен был отражать одного из любимых полководцев Фридриха, генерала Платена. Здесь то Суворов впервые выказал свое необыкновенное военное дарование. Гусары и казаки под его командой обратились в стаю орлов, которые не знали, что значит неудача.

— Ребята, — говорил солдатам молодой офицер, — для русского солдата нет середины между победой и смертью. Если сказано вперед, так я не знаю, что такое усталость, холод и голод!..

Солдаты понимали Суворова и под его начальством они, действительно, геройски переносили все невзгоды военной жизни, и со славою довели до конца порученное им дело. Суворов был отличен, как «лихой кавалерийский офицер, каких мало». Во всей армии не было человека, который не знал бы Суворова. Среди войска только и разговора было, что про него. Между прочим, особенно удивлял всех следующий случай. В одном месте во время сражения русские гусары и конные гренадеры не выдержали натиска пруссаков и обратились в бегство.

Как вдруг, откуда ни возьмись, среди них явился Суворов.

— Стой! стой! Куда вы, — закричал он. — Я здесь!

Отступавшие остановились.

— Стройся! —скомандовал Суворов, и все опять пришло в порядок. Отряд во главе с Суворовым ринулся вперед, пруссаки не выдержали дружного натиска, дрогнули, и победа осталась за русскими.

Семилетняя война могла бы затянуться еще дольше, но в 1762 г. на престол вступила императрица Екатерина II, не пожелавшая продолжать войны с Фридрихом; русские войска были отозваны.

СУВОРОВ - ПОЛКОВНИК.

Суворов возвратился в Россию; здесь получил он в свое командование Суздальский полк. С большим усердием и удивительным рвением принялся молодой полковник за обучение вверенного ему полка особой военной тактике, которую выработал он сам и которая справедливо названа Суворовской. Суздальский полк квартировал в Новой Ладоге. Весь отдавшись любимому делу, Суворов жил здесь очень уединено, избегая праздной светской жизни.

По Суворовской тактике главными качествами солдата должны быть смелость, решимость, настойчивость и стойкость. Эти-то качества и старался он выработать в своих солдатах. Без боевого учения у него не проходило ни одного дня. Едва взойдет солнце, он уже на ногах и велит бить сбор. Ни летний зной, ни суровые зимние морозы, ни осеннее ненастье — ничто не считалось у него помехой для солдатского учения. Наоборот, все это он считал лучшим средством для выработки у солдат выносливости и стойкости. Замечательно, что солдаты Суворова не только не тяготились такою службою, но всегда с любовью и охотой исполняли все распоряжения своего любимца командира — так умел он приохотить их к воинским занятиям.

Однажды Суворову пришла мысль показать своему полку, в чем состоит штурм и как нужно брать крепости. Дело было на маневрах. Невдалеке виднелись стены соседнего монастыря. Недолго думая, Суворов составил план штурма, расположил в боевом порядке свой полк и скомандовал: «На штурм!»

С быстротою молнии полк бросился на монастырские стены, солдаты взобрались на них с криком: „ура!“ — и монастырь был взят. Легко себе представить испуг монастырской братии. Суворов поспешил, однако, извиниться перед настоятелем, обяснив, что он не мог удержаться от удобного случая научить своих «орлов» штурму. Когда об этом поступке донесли императрице, она пожелала видеть этого чудака, милостиво приняла его и, отпуская, сказала: «Не троньте его, я его знаю». Императрица хорошо видела, какой гений скрывается в Суворове.

Живя с солдатами одной жизнью, Суворов не мог оставаться равнодушным при виде их умственной темноты, поголовной безграмотности и глубокого невежества. И вот он принимается за обучение солдат грамоте, молитвам; он сам толкует смысл их и всячески заботится, чтобы осветить солдатскую душу светом веры. Для солдатских детей он открывает две школы, сам поступает в них учителем, составляет краткий катехизис, учебник арифметики и молитвенник. Благодаря его же стараниям и хлопотам, были построены для открытых школ новые здания, заложена полковая церковь, при казармах разведен сад и т. п. Сам лихой и неутомимый работник, он не давал находиться в бездействии и своим людям, пуще всего боясь праздности и её последствий. «Смотрите, ужо птички Божии поднялись, а нам грешно не встретить солнышка в чистом поле», часто говаривал он солдатам, собирая их на ученье ранним утром.

С этого же времени у Суворова все больше и больше начинают развиваться странности в поведении, еще более укрепившие за ним название «чудака». Странности эти проглядывали во всем — в разговоре, в письмах, в походке, в движениях, — словом, во всем он был оригинален, во всем не походил на других. «Он ходил припрыгивая, — пишет его историк, — говорил отрывисто, вмешивал в речь свою поговорки и пословицы, всем и каждому высказывал правду в глаза; притворялся, что не терпит зеркал, боясь в них увидеть себя; иногда странно посмеивался, слушая других; молчал, когда все ожидали его речей, начинал говорить умно, красноречиво, вдруг останавливался, смеялся и убегал, прыгая на одной ноге. Раз навсегда отказался он от всякой роскоши: спал на сене, ходил зимою без шубы, ел простую грубую пищу, отрекся от светского общества, проводя время только с своими солдатами и офицерами. Первое требование его от подчиненного было — немедленный ответ на всякий, даже самый странный, нелепый вопрос. Слово не знаю возбуждало гнев Суворова, он притворялся рассерженным, кричал, бранился, топал ногами и т. п.» Все эти чудачества скоро обратили на Суворова всеобщее внимание, а некоторые недоброжелатели его даже старались объяснить их в дурную сторону и говорили, что «он дурачится пьяный». Но Суворова эта клевета не беспокоила: он хорошо знал ей цену. «Тот еще не умен, о ком говорят, что он умен», — часто говаривал он в таких случаях.

КОНФЕДЕРАТСКАЯ ВОЙНА.

Прошло пять лет после семилетней войны. В 1768 году в Польше началась конфедератская война, поднятая враждебными нам партиями, которые были недовольны избранием на польский престол Станислава Понятовского, сторонника Екатерины II. Противники Станислава составили союз (конфедерацию) и подняли восстание.

Для усмирения мятежников и прекращения беспорядков нужно было пополнить русские военные силы, находившияся в то время в Польше под начальством Веймарна. С этой целью в Польшу было послано еще шесть полков. Командование двумя из них было поручено Суворову, который в это время был уже бригадиром.

Глубокой осенью, в полное бездорожье, выступили полки Суворова из Ладоги в Смоленск. Приученные к выносливости, солдаты легко совершили переход в 850 верст от Ладоги до Смоленска, где отряд Суворова должен был провести зиму, чтобы весной выступить к Варшаве.

В течение зимы бригада Суворова не оставалась в бездействии: каждый день происходило учение, тревоги, примерные сражения и т. п. Нередко в полночь, когда на дворе стоял трескучий мороз, вдруг раздавалась тревога, в несколько минут солдаты выстраивались в боевой порядок и следовали за своим начальником, чтобы отразить неприятеля или сделать на него неожиданное нападение. Все это делалось без малейшого ропота или неудовольствия. Каждое слово Суворова считалось святыней. Не только солдаты, но и офицеры гордились тем, что они Суворовского полка.

Наступила весна 1769 года. Бригада Суворова выступила в Варшаву. Поход этот по неспокойному краю был делом рискованным; но, несмотря на это, он был исполнен блистательно. В 12 дней Александр Васильевич с своими „орлами“ прошел 600 верст и тотчас же, по прибытии в Варшаву, приступил к делу: предпринял два удачных поиска, не дал соединиться конфедератским отрядам, разбил двухтысячную партию мятежников под Ореховым и перешел в Люблин, чтобы управлять военными действиями в целом районе. Все это было сделано быстро, неожиданно, по-Суворовски.

Много трудностей представляли дальнейшия действия. Конфедераты разбились в мелкие отряды и действовали в разных местах; все они были на конях, благодаря чему быстро передвигались из одного конца в другой; кроме того, местное население, бывшее на стороне восставших, оказывало им и явную и тайную помощь во всем, в чем они нуждались. Едва Суворов успеет разбить один отряд, как он быстро собирается вновь уже в другом месте и действует с прежней силой.

Но чего не могли преодолеть Суворовские чудобогатыри? Казалось, не существовало таких препятствий, которые сломили бы их стойкость. Наиболее замечательным подвигом их в этой войне является победа над гетманом Огинским, поднявшим на восстание почти всю Литву. Войско Огинского вчетверо превосходило Суворовский отряд; одолеть его могли только чудо-богатыри Александра Васильевича. Вот что рассказывают об этом подвиге.

«При первой вести о восстании Огинского, Суворов извещает своего начальника, генерала Веймарна, об угрожающей опасности и о необходимости потушить мятеж в самом его начале. Генерал Веймарн присылает Суворову распоряжение: ожидать дальнейших приказаний и не двигаться с места.

Суворов, между тем, узнает, что войско Огинского ежедневно умножается охотниками, что регулярные польские полки пристают к нему, что он уже рассеял и взял в плен несколько русских отрядов и намерен двинуться к русской границе. Получив такие вести, мог ли Суворов спокойно оставаться на месте? Перекрестившись, он в тот же день с отрядом в тысячу человек двинулся из Люблина в Столовичи, где стоял Огинский.

— Спасем наших, — говорил он, — а там пусть делают со мною, что хотят! Я — ответчик.

К генералу Веймарну он написал кратко: Фитиль на пушке, Суворов в поле!

На четвертый день Суворов был уже в Слониме, пройдя более 200 верст. Человек полтораста от усталости осталось позади, но Суворову некогда было их дожидаться.

Где войско Огинского? — спрашивает он.

В 50 верстах отсюда, в местечке Столовичах, — отвечают ему.

—Чудо-богатыри! — говорит Суворов своим солдатам, — даю вам два часа отдыха... вперед, бить Огинского!

— У Огинского четыре тысячи человек войска и артиллерия, — сказали Суворову.

— Помилуй Бог! — восклицает он: — да ведь это только по пяти человек на одного нашего солдата, а они справлялись и с десятком!

На другой день, в 10 часов вечера, Суворов был уже перед Столовичами. Стоял сентябрь; небо было заволочено тучами, черная ночь нависла над землей, лишь с монастырской башни мерцал огонь, на который русские и шли. Поляки и не помышляли о неприятеле, а он уж тут как тут! Мигом сняты неприятельские пикеты; часовые, при входе в местечко, переколоты, но один из них спасся и, выбежав на улицу, закричал:

— К ружью! Неприятель!

В эту самую минуту русские врываются в город, с примкнутыми штыками, с громогласным ура!

Начинается ужасная резня, все бежит от русских в поле, за местечко, где большая часть отряда Огинского стоит на бивуаках.

Русские, взятые Огинским в плен при Речице и запертые в одном доме, бросаются из окон и примыкают к своим. Триста человек отборной гетманской стражи мужественно защищаются в домах. Все они переколоты, и к утру местечко очищено от неприятеля. Но тут началась новая, жестокая битва. Поляки, стоявшие за городом, сами напали на русских.

Чудо-богатыри! — сказал Суворов, — отступать некуда, или нам лечь здесь или им! На штыки, ура!

Поляки, особенно литовцы, сражаются отчаянно в открытом поле: штык против штыка, грудь против груди! Поле сражения покрыто трупами, и, наконец, поляки уступают...

Вдруг, во весь опор мчатся польские уланы из отряда генерала Беляка, стоявшого с двумя полками поблизости Столовичей. Уланы окружают слабый отряд Суворова, и битва возобновляется с прежним ожесточением.

Но при всех усилиях, при отчаянной храбрости неприятеля — нет возможности сломить Суворовского фронта! Люди его — каменные! Казаки, после продолжительной резни, наконец, прогнали польских улан. Колонна наша бросилась бегом на неприятеля, ударила в штыки, неприятель дрогнул и побежал!

Огинский скрылся еще ночью. Польский отряд, без вождя, рассеялся, оставив половину своих на месте сражения.

Число пленных превышало число победителей. Вся артиллерия Огинского (12 пушек), обоз, гетманские регалии, военная казна, знамена и множество лошадей достались победителям.

Дав своим храбрецам на отдых один только час, Суворов возвратился в Слоним и, оставив там пленных, раненых и тяжести, пошел немедленно к Пинску, где находилась свита Огинского и где было собрание его приверженцев, разогнал их, рассеял, принудил к покорности и через Брест возвратился снова в Люблин, успокоив Литву и лишив конфедератов последней надежды к возмущению этой провинции».

Подвиг Суворова был беспримерен; во всем войске только и разговору было, что о нем. Тем не менее, Веймарн был очень недоволен самовольным походом Суворова и послал на него, как на ослушника, жалобу в Петербург. Но, вместо наказания, Суворов получил благодарность императрицы и орден Александра Невского.

Герой был растроган таким милостивым отношением Екатерины II и, утирая слезы, промолвил: «Матушка меня не забывает».

Вскоре после этого последовала смена Веймарна; его заменил Бибиков, друг Суворова. Но многочисленные завистники и враги Александра Васильевича продолжали его беспокоить своими интригами и клеветой. Прошло еще несколько времени; русскими была взята сильная крепость Краков, чем нанесен был смертельный удар конфедерации, между тем, просьбы Суворова о том, чтобы его отозвали из Польши, повторялись все чаще и чаще.

Желание его, наконец, было исполнено: его перевели в Финляндию, где он, по данной инструкции, должен был осмотреть шведскую границу и сделать донесение о положении дела в пограничной Финляндии. Отношения между Россией и Швецией в то время были натянуты, и каждый час можно было ожидать военных действий. Данное поручение Суворов, по обыкновению, выполнил прекрасно.

ПЕРВАЯ ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА.

Настоящего военного дела в Финляндии, однако, не было. Суворов скучал и стал просить о назначении его в действующую армию в Турцию: Россия в зто время вела первую войну с турками. Желание его скоро исполнили, и в мае 1773 года он уже скакал в Яссы, где была расположена квартира русского главнокомандующого Румянцева.

В Яссах герой конфедератской войны встретил холодный прием. Причиной этого, с одной стороны, было то, что Румянцев был не в духе, так как незадолго перед этим война приняла неблагоприятный для нас оборот; с другой, — нерасположение Румянцева к Суворову, которого он считал выскочкой. Суворова назначили в дивизию графа Салтыкова и дали ему командовать маленьким отрядом, который был расположен на Дунае, против небольшого турецкого городка Туртукая.

Прибыв к отряду, Суворов немедленно стал готовиться к переправе через Дунай. Но первая попытка его была неудачна. Турки вовремя заметили приготовления русских и в первую же ночь, бесшумно переплыв Дунай, напали на передовой русский отряд. Сам Суворов, бывший всегда впереди, едва не погиб и спасся только благодаря присутствию духа. Но первое замешательство скоро прошло, русские быстро оправились и опрокинули неприятельский отряд, который поспешил снова переправиться на ту сторону реки.

После этого Суворов получил приказ от Салтыкова оставить пока Туртукай и не подвергать войско явной опасности. Не так, однако, смотрел на дело сам Суворов. Он хорошо уже успел изумить местные условия, победа казалась ему такой легкой, что он не мог удержаться и еще раз решился поступить самостоятельно, будучи вполне уверен в успехе.

«В ночь на 10 мая, — пишет историк [1], — пехота поплыла через Дунай в лодках; конница пустилась вплавь. Неприятель открыл пальбу с прибрежной батареи, но войска успели пристать к берегу благополучно. Часть их бросилась на турецкие лодки; другая напала на самый город. Суворов сам повел третий отряд на крепостные укрепления. На дороге нашли заряженную неприятельскую пушку, и выстрел из неё едва не погубил Суворова, так как пушку разорвало; он упал, жестоко контуженный, но тотчас же поднялся, схватил ружье, первый вскочил на турецкий редут, оттолкнул бородатого янычара, приставил к груди его ружье и закричал солдатам: „Бери его!“ Турки бежали из редута почти без боя. Город и флотилия были в руках русских также после слабого сопротивления. Шесть легких турецких орудий было увезено на лодках; восемь тяжелых пушек бросили в Дунай; 10 знамен, 50 лодок и других судов, в числе их многие с товарами, были трофеями первой победы Суворова над турками. Солдатам досталась столь богатая добыча, что после благодарственного молебна горстями сыпали они в церковную кружку червонцы и серебряные деньги».

О своем успехе Суворов сообщал фельдмаршалу кратко:

„Слава Богу, слава нам!

Туртукай взят, и я там!“,

— писал он, сидя на барабане, среди всеобщей суматохи.

Дело под Туртукаем вызвало всеобщее ликование. Но главнокомандующий, раздраженный, впрочем, другими событиями войны, отнесся к Суворову строго. Он лишил его командования и предал военному суду за ослушание. Суд приговорил Суворова к смертной казни. Приговор суда, вместе со стихами героя о взятии Туртукая, препроводили к императрице.

Страдая лихорадкой и мучась от полученной контузии, Суворов поселился в Бухаресте, ожидая окончания своего дела. Ответ императрицы не заставил себя долго ждать. Возвращая приговор суда, Екатерина написала на нем: «Победителя не судят», и в знак своего расположения к герою Туртукая, прислала ему крест св. Георгия 2-ой степени «за храброе и мужественное дело».

Следующими подвигами Суворова в этой войне были победы его над турками при Гирсове и Козлуджи. Гирсово был единственный пункт, остававшийся в руках русских по ту сторону Дуная. Положение его было очень опасно, так как турки решили во что бы то ни стало отнять его у русских и двинули туда значительное войско. Для защиты Гирсова Румянцев назначил Суворова.

Александр Васильевич продолжал еще проживать в Бухаресте, когда пришло к нему новое назначение. К прежним его недугам прибавился еще один: он упал с лестницы и сильно ушибся, вследствие чего ему пришлось пролежать лишних две недели. Наконец, силы его несколько окрепли, и он поспешил к Гирсову. Только теперь, прибыв к месту назначения, он увидал, насколько опасно и почти невыполнимо было порученное ему дело. К Гирсову двигалось одиннадцатитысячное турецкое войско, между тем как в распоряжении Суворова было только 2.500 человек, считая в том числе и несколько сотен казаков. Трудность предстоящего дела, однако, нисколько не смущала героя. Наоборот, он даже был очень доволен, что ему поручали почти всегда самые опасные дела, за которые другие не решались браться.

Битва началась на рассвете. Ночь перед этим Суворов провел без сна, обозревая позицию неприятеля. Рано утром он отдал приказ передним рядам подпустить турок, как можно ближе, отбиваясь от них лишь слегка. Хитрость удалась вполне. Турки, видя, что русские отступают, бешено бросились вперед, но были встречены убийственным пушечным огнем скрытой артиллерии; в то же время две скрытые колонны ударили на них в штыки с флангов.

Удар был рассчитан верно, турки не выдержали, смешались и в беспорядке обратились в бегство. Вся артиллерия их осталась на месте. Русские преследовали бегущих на расстоянии тридцати вёрст. Рассказывают, что Румянцев после этой победы велел во всей армии отслужить благодарственный молебен, а Суворову обявил благодарность «за храбрость и искусство».

Еще более замечательной является победа при селении Козлуджи. Турецкий отряд здесь состоял из сорока тысяч человек. Суворов должен был действовать вместе с Каменским, будучи ему подчинен, как генералу старшему по чину. (Такое распоряжение было явной несправедливостью к Суворову, который был лишь на год позже произведен в генералы). Неприятельские войска были разделены густым лесом. Суворов осмотрел лес и решил действовать самостоятельно, не дожидаясь распоряжений Каменского. Стояла нестерпимая жара, когда отряд Суворова вступил на лесную дорогу, которая была так узка, что с трудом можно было идти по четыре человека в ряд. Солдаты то и дело падали от усталости и жажды. Наконец, вдали показалась обширная поляна, где был расположен турецкий лагерь. Едва только русские показались на поляне, как турки открыли против них огонь. Но это не помешало молодцам Суворова быстро построиться в колонны и сейчас же двинуться вперед. Скоро турецкие батареи были уже в руках русских, которые, овладев пушками, неудержимо двигались к неприятельскому лагерю, где закипела вскоре отчаянная, ужасная битва. Турки стояли до последней возможности, но потом не выдержали дружного натиска суворовцев и обратились в постыдное бегство. День клонился к вечеру, когда Суворов вошел в оставленный турками лагерь и отдал его на грабеж солдатам.

Каменский явился к месту победы только на другой день. Он не стал упрекать Суворова в непослушании, но зато успех победы приписал себе и в таком духе сделал донесение Румянцеву. Нужно ли говорить о том, какую душевную горечь испытывал Суворов, видя явную несправедливость к себе. Он сдал свой отряд и поспешил уехать в Яссы, чтобы продолжать лечение от лихорадки, которая упорно не оставляла его.

Между тем, блистательная победа при Козлуджи совершенно изменила дело: турки пали духом, явилась возможность склонить их на мир, который и был заключен 10 июля 1774 года в Кучук-Кайнарджи, главной квартире Румянцева.

Так кончилась первая турецкая война. Россия приобрела Азов, Керчь, Кинбурн, при устье Днепра, и степь между Днепром и Бугом. Кроме того, русские получили право свободно плавать по Черному морю и Дарданельскому проливу.

ПУГАЧЁВ.

По окончании войны, Суворов приехал в Москву, где жил его отец. Подвиги героя давно уже обращали на себя всеобщее внимание, и народ всюду искал случая, чтобы видеть Александра Васильевича. Пребывание Суворова в Москве, однако, было непродолжительно: его ждало новое дело, на этот раз в юго-восточных окраинах России, где вспыхнуло народное восстание, поднятое Емельяном Пугачевым.

Пугачев был донской казак. Раньше он служил в войсках; участвовал сначала в семилетней войне, затем — в турецкой кампании. Заболев, Пугачев оставил службу и вернулся опять на Дон. Здесь у него явилась мысль объявить себя императором Петром III. Свое намерение он исполнил, однако, лишь тогда, когда перебрался на Яик (нынешний Урал), где и начал свое смелое дело. На призыв Пугачева откликнулись тысячи разного народа: к нему шли раскольники, крепостные крестьяне, бежавшие от господ, беглые русские люди, киргизы, башкиры и т. п. Отряд, высланный Екатериной против Пугачева, был разбит им наголову, и восстание широкой волной разлилось по всей Волге, от Астрахани до Нижнего. Мятежники всюду грабили и убивали помещиков и дворян, а верные слуги императрицы предавались лютой казни. Селения и города один за другим переходили в руки Пугачева. Положение становилось опасным, так как почти все войска были в Турции и Польше, а небольшие отряды, высланные против мятежников, действовали безуспешно. Тогда против Пугачева императрица выслала значительный отряд под начальством Бибикова. В первой же схватке самозванец был разбит, но Бибиков внезапно скончался; пугачевцы ободрились и безнаказанно продолжали хозяйничать на Волге. Для скорейшего подавления мятежа Екатерина назначила графа Панина, дав ему в помощь, для заправления военной частью, Суворова.

Не теряя ни минуты, Суворов поскакал сначала к Панину, который в это время жил у себя в деревне, а оттуда, получив приказания и полномочия, пустился по следам Пугачева. Прибыв в Саратов, Суворов узнал, что Пугачев потерпел под Царицыным жестокое поражение от Михельсона, перебрался за Волгу и гуляет с толпой казаков и беглецов в обширных степях между Волгой и Уралом. Суворов немедленно спустился до Царицына, а оттуда с небольшим отрядом казаков вступил в безлюдную заволжскую степь на поимку злодея.

Предприятие это было тяжелое и опасное, так как пустынная степь грозила гибелью смельчакам; приходилось отыскивать путь днем по солнцу, ночью — по звездам, терпя в то же время крайний недостаток даже в хлебе. Через девять дней, после неимоверных лишений, Суворов достиг, наконец, Уральска, где узнал к великой радости, что Пугачев пойман и выдан тамошнему начальству. Скованного по рукам и ногам Пугачева отправили в Москву в особой железной клетке на четырех колесах; для сопровождения пленника Суворов снарядил пеший и конный конвой с пушками.

В Москве Пугачева приговорили к смертной казни. Но волнение, поднятое им, улеглось не сразу: отдельные разбойничьи шайки долго еще бродили по Волге; умиротворение края производилось постепенно. Это трудное дело вначале было поручено также Суворову. Ему вверили начальство над всем 80-тысячным войском, расположенным на Волге.

Действуя большей частью путем милосердия и оказывая снисхождение к виновным, Суворов оставил по себе добрую память в жителях волжских областей, где он с обычным рвением работал всю зиму 1774—75 годов.

ЖЕНИТЬБА СУВОРОВА. СУВОРОВ НА КАВКАЗЕ И В КРЫМУ.

К этому же времени относится большая перемена, происшедшая в личной жизни Суворова: в 1775 году он, уступая просьбам престарелого отца, женился на дочери своего сослуживца, князя Прозоровского, княжне Варваре Ивановне. Брак Суворова был полной неожиданностью для всех, так как трудно было рассчитывать, чтобы 40-летний холостяк, посвятивший всего себя военной жизни, более двадцати лет ночуя на полях битв и походов, мог иметь сильное расположение к тихой семейной жизни.

От брака с Прозоровской у Суворова было двое детей — сын и дочь, которых он страстно любил. Дочь его впоследствии воспитывалась в Смольном монастыре; отец называл ее «Суворочкой» и говорил, что она служит единственным утешением в его личной жизни, которая для героя сложилась вообще не особенно счастливо.

Вслед за женитьбой для Суворова наступает самая разнообразная деятельность по устройству наших крымских и кавказских дел. В то время Крым только что отошел от Турции, но не был еще окончательно присоединен к России. Оба государства содержали там часть своих войск. На полуострове, по проискам турок, постоянно происходили смуты и волнения. Получив начальство над крымскими войсками, Суворов в короткое время сумел утвердить значение и власть русских среди крымского населения. Турки потеряли здесь всякое значение, и даже их флот не смел приставать к крымским берегам. Чтобы усилить народонаселение по берегам Азовского моря, Суворов уговорил крымских христиан (армян и греков) к переселению в Россию. Дело это было одним из трудных, так как крымский хан не хотел отпустить от себя христиан, доставлявших ему значительные доходы. Но, несмотря на это, Суворову в несколько месяцев удалось вывести из Крыма до двадцати тысяч армян и греков с их имуществом и стадами. Новоселы заняли обширные земли по Дону, где греки основали себе город Мариуполь, а армяне — Нахичевань. Возникшие после этого греческие и армянские колонии по берегам Азовского моря много способствовали оживлению земледелия и торговли в этой пустынной тогда местности. Суворов оставил Крым лишь тогда, когда там водворилось полное спокойствие.

Не мало труда было положено Суворовым и по устройству наших кавказских окраин. В то время Кавказский край нам еще не принадлежал. Наша пограничная линия шла по Кубани, где кочевали ногайцы. В первый раз Суворов здесь пробыл всего сто дней, но и за этот короткий промежуток времени он успел сделать многое: составил описание края, обучил войска на Суворовский лад, положил конец набегам кубанских татар и гораздо сильнее и надежнее прежнего укрепил пограничную линию. Вторично прибыл Суворов на Кубань уже в начале восьмидесятых годов, когда произошло окончательное присоединение этой области к России. Местное население нужно было привести к присяге, а это было делом далеко не легким, так как среди населения не улеглись еще смуты, да и турки не прекращали своих всегдашних козней.

«Суворов, которого на Кубани знали с 1778 года и хранили добрую о нем память, — пишет один из историков героя [2], — взялся за дело умелой рукой. В степь под Ейском прикочевали, по его зову, до трех тысяч ногайцев, здесь они были приняты дружески и угощены на славу. Суворов обласкал старшин и приятелей; те обещались помогать. На второй зов прибыло шесть тысяч кочевников; были стянуты русские войска и приняты другиt меры предосторожности. Однако, все обошлось спокойно; обед был гомеровский, ужин также; съедено сто быков, восемьсот баранов, кроме разной мелкой живности, выпито пятьсот ведер водки. На другой день опять, пир, на третий — тоже. Суворов был везде сам, у всех на виду, как хозяин; гости остались им очень довольны, приняли присягу, откочевали в свои места и там привели к присяге остальных».

За труды по устройству крымских дел Суворов получил от императрицы драгоценную табакерку с её портретом, осыпанным бриллиантами; за усмирение ногайцев ему пожалован орден св. Владимира 1-ой степени.

Таким образом, мы видим, что заслуги Суворова перед родиной были не только на войне, во время битв, но и в мирное время, когда он трудился, как мудрый устроитель вновь приобретенных окраин. Всюду он оставлял по себе добрую память, действуя всегда ласкою, дружеским обращением и простотой. Великий человек сказывался во всем!

ПУТЕШЕСТВИЕ ЕКАТЕРИНЫ. НАЧАЛО ВТОРОЙ ТУРЕЦКОЙ ВОЙНЫ.

После первой турецкой войны среди сановников того времени быстро стал возвышаться Потемкин. Он пользовался неограниченным доверием императрицы и получил в управление только что присоединенный Новороссийский край, обнимавший собою весь юг Европейской России. Здесь предстояла большая работа: нужно было укрепить пределы России новыми городами, заселить необозримые степи переселенцами, преобразовать казацкие войска и, наконец, укрепиться на берегу Черного моря чтобы создать русский флот на южных водах. Деятельным помощником Потемкина во всех этих начинаниях явился Суворов, которого любимец императрицы выделял из всех своих сотрудников.

Когда новый край был, наконец, устроен, Екатерина задумала сама посетить эти места, чтобы собственными глазами увидеть, «что там сделано, как сделано и сколько остается еще сделать».

Путешествие императрицы было обставлено неслыханной роскошью и великолепием. Потемкин хотел показать все в лучшем виде, в особенности же — состояние войск, служивших верным оплотом русского владычества в новозавоеванном крае. Наиболее сильная дивизия была расположена под городом Кременчугом. Командование ею было поручено Суворову, только что произведенному тогда в генерал-аншефы.

Государыня прибыла в Кременчуг в конце апреля 1787 года и здесь произвела смотр Суворовским чудо-богатырям. Состояние войска было, действительно, замечательное, и парад представлял собою зрелище поразительное, удивлявшее людей не только малоопытных, но и знатоков военного дела. Показать могущество и силу русского войска было необходимо еще и потому, что в свите Екатерины было не мало иностранцев, сопровождавших ее в путешествии. Императрица была очень довольна виденным и поспешила выразить свою признательность Суворову пред лицом всей многочисленной свиты.

В это время герою было уже под шестьдесят лет. Сгорбленный, маленького роста, с седой головой, он казался хилым, но на самом деле был „крепок, здоров, проворен, неутомим, ловко ездил верхом, легко переносил труды, бессонницу, голод и жажду“. Присоединившись после маневров к свите императрицы, он поражал всех своими странностями и чудачеством, которые настолько укрепились в нем, что он уже не мог от них отказаться. Рассказывают, что, когда государыня, желая наградить его за маневры, спросила: «Чем мне наградить вас, Александр Васильевич?» — «Ничего не надобно, матушка, — отвечал Суворов, — давай тем, кто просит, ведь у тебя таких попрошаек, чай, много?» Императрица, однако, продолжала настаивать. „Если так, матушка, спаси и помилуй: прикажи заплатить за квартиру моему хозяину — покою не дает, а заплатить не-чем!“ — «А разве много?» — поинтересовалась Екатерина. „Много, матушка, — три рубля с полтиной!“ Деньги эти, конечно, сейчас же были заплачены квартирохозяину.

По окончании путешествия, императрица наградила Суворова богатой табакеркой, стоимостью в семь тысяч рублей.

Между тем, Турция, которая еще не забыла недавнего присоединения Россией Крыма, приняла путешествие Екатерины за вызов и обявила в 1787 году войну России. Началась вторая турецкая война, прославившая Суворова, как величайшего из полководцев русских.

Как и всегда, Суворову было поручено самое трудное и ответственное дело: он должен был охранять побережье Черного моря; под его начальство поступил тридцатитысячный корпус войска и Черноморский флот. Первое столкновение между воюющими произошло под Кинбурном, небольшой крепостью, лежавшей при Днепровским лимане, против сильной турецкой крепости Очакова. Битва была отчаянная. Турецкие суда высадили свои войска на берег и отплыли снова в море. Турецкий отряд, имея впереди неприятеля, а позади — море, принужден был сражаться с удвоенной храбростью; ему было два выхода: победить или умереть — отступать было некуда. Вначале, действительно, русские не устояли и дрогнули, но достаточно было Суворову крикнуть: „Ребята! за мной!“ чтобы ободрить колебавшихся. С каждой минутой битва разгоралась все сильнее и сильнее. Скоро обе стороны смешались в одну ужасную разъяренную толпу. Неприятельское ядро оторвало морду у лошади Суворова, а самого его осколком картечи ранило в бок. Он упал на землю и лишился чувств, но скоро пришел в себя и распорядился двинуть против неприятеля остаток своего отряда. В это время новая пуля прострелила ему левую руку. Истекая кровью и теряя сознание, герой все-таки продолжал руководить сражением и не оставлял поля битвы. Положение русских с каждой минутой становилось опасней. Наконец, из Херсона подоспело подкрепление. Эта помощь решила битву. Турки не выдержали и обратились в бегство, но путь им был отрезан, они столпились на берегу моря и здесь или гибли от неприятельских пуль, или в ужасе бросались в море, где и находили себе верную смерть. Только теперь Суворов решился отправиться в крепость, чтобы как следует перевязать свои раны. Победа эта имела большое влияние на дальнейший ход войны, ободрив русских и повергнув в уныние турок.

Государыня наградила Суворова орденом Андрея Первозванного, собственноручным рескриптом благодарила его за подвиг и выразила глубокое соболезнование по поводу полученных им ран.

„Не нахожу слов благодарить тебя, сердечный друг! — писал Суворову Потемкин, — да восстановит Бог твое здоровье для общих трудов!“ Солдаты сочинили в честь кинбурнской победы особую песню:

„Наша Кинбурнская коса

Вскрыла первы чудеса!"

Сам герой, делясь своей радостью с дочерью, писал ей в Смольный монастырь:

„У нас были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы. А уж как мы танцовали! В боку картечь, на руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку оторвало! То-то была комедия: насилу через восемь часов с театра отпустили. Я только что воротился — проездил пятьсот верст верхом. А как у нас весело: на море поют лебеди, утки и кулики, на полях жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди да осетры — пропасть! Прости, мой друг Наташа!“

Целый месяц пролежал потом Суворов, лечась от ран.

ОЧАКОВ И РЫМНИК.

После Кинбурнской победы прошло несколько месяцев. Наступила весна. За это время русские разбили сильный турецкий флот на Черном море, что повергло неприятеля еще в большее уныние. Теперь следовало взять турецкую крепость Очаков, и все, от императрицы до простого солдата, ждали этого с нетерпением. Но Потемкин (он был главнокомандующим екатеринославской армией) впал в непонятное бездействие, робел и медлил сделать решительный шаг. В течение двух месяцев Потемкин с сорокатысячным войском медленно подвигался к Очакову и только в конце июля 1788 года обложил крепость. Суворов командовал левым крылом Потемкинской армии и горел нетерпением начать штурм крепости. Прошел, однако, еще месяц в бездействии, а приказа идти на штурм все еще не было; главнокомандующий по-прежнему медлил. В это время совершенно неожиданно случилось одно событие, едва не отнявшее у русских их славного героя — Суворова. Вот как рассказывает об этом историк [3]: «27 июля турки сделали сильную вылазку на прибрежные укрепления, где был Суворов. Удар в штыки заставил их бежать. Наши гренадеры, разгоряченные преследованием неприятеля, подошли близко к крепости. Оттуда явились на помощь своим. Суворов должен был подкрепить гренадер. Битва завязалась упорная. Турки выходили тысячами. Суворов усиливал подкрепления, наконец, сам бросился в огонь, ведя несколько полков. Тревога распространилась по крепости и по всему лагерю. Турки уступали; победа одушевляла русских. Они легко могли ворваться в Очаков. Суворов послал просить Потемкина двинуться на крепость со всех сторон. Приближенные Потемкина умоляли его о том же, но он не внял их мольбам. Минута была решительная. Может быть, дело решилось бы и без помощи, но, к несчастию, Суворова жестоко ранили: пуля прошла сквозь шею и остановилась в затылке. Он чувствовал, что рана была опасная, захватил ее рукою и поскакал в свою палатку, сдав команду генерал-поручику Бибикову. Не зная, что делать, и не видя подкрепления, Бибиков смешался и поспешно велел отступать. Турки ободрились, ударили на отступающих и обратили их в бегство. Несколько сот человек русских погибло под саблями янычар».

Рана Суворова была признана опасной. Врачи хотя и вовремя успели вынуть пулю, но положение больного не улучшалось: его мучила изнурительная лихорадка, сопровождавшаяся беспрестанными обмороками. Каждый день ждали кончины Александра Васильевича, уныние распространилось по всей армии. Больному сделали вторичную операцию: вынули из раны оставшиеся там кусочки сукна и подкладки.

Закаленная натура Суворова, однако, взяла свое; герой стал понемногу оправляться. Он покинул лагерь под Очаковым и переехал в Кинбурн, где выздоровление его пошло быстрее. Но тут случилось новое несчастье: недалеко от дома Суворова взорвало артиллерийскую мастерскую. Одна из бомб пробила потолок комнаты, где лежал выздоравливающий больной, и ранила его в лицо, болезнь затянулась.

Герою Кинбурна не удалось присутствовать при взятии Очакова, который пал в декабре 1788 года; тем не менее, государыня пожаловала ему бриллиантовое перо в шляпу. На пере была изображена буква „К“ — в честь кинбурнской победы.

Шел уже третий год войны. Россия склонна была заключить мир, так как ей приходилось вести еще войну со Швецией и готовиться к войне с Пруссией, но в Турции только что вступил тогда на престол новый султан Селим, который ни за что не хотел начинать свое правление унизительным для себя миром, и военные действия начались снова.

Потемкин был назначен теперь главнокомандующим всеми войсками. Он поручил Суворову крайний правый фланг армии, благодаря чему Александр Васильевич очутился в ближайшем соседстве с принцем Кобургским, который командовал левым крылом австрийцев, воевавших в союзе с русскими против турок. Эта позиция была наиболее опасною, так как турки стягивали сюда главные свои силы. Суворову было приказано действовать сообща с Кобургским и не допускать пред собой скопления неприятельских войск, атакуя их при первом удобном случае.

Первая стычка была при Фокшанах. Кобургский, узнав о приближении турок, послал к Суворову просить помощи.

— Иду! Суворов, — был ответ героя, выступившего, не теряя ни минуты, на помощь союзнику. По невозможной дороге двигался отряд Суворова в течение 28 часов и за это время успел сделать переход в 80 верст. Все были поражены необычайной быстротой движения. Принц немедленно пожелал отправиться к Суворову на свидание, но последний, боясь потерять напрасно время в бесполезных разговорах, велел ответить, что «Суворов идет сзади». Прошла ночь. С рассветом был отдан приказ выступать против турок. Кобургский сначала был в нерешительности, так как неприятель значительно превосходил русских и австрийцев своей численностью, но затем он доверился опытности Суворова, и войска двинулись. Быстро был опрокинут передовой турецкий отряд в пять тысяч человек; затем началась горячая атака турецкой кавалерии. Турки нападали отрядами и каждый раз были отбиваемы русскими, которые гнали их к Фокшанам, где был расположен главный турецкий лагерь. Когда, союзники были уже недалеко от лагеря, турки открыли по ним жестокий пушечный огонь. Суворов отдал приказ идти вперед, не останавливаясь. Скоро наши войска были вне выстрелов и ударили в штыки. Турки не устояли, в беспорядке бросились бежать по направлению к реке Рымнику. Русским достался весь лагерь с 16 знаменами и 12 пушками. Бой продолжался почти 10 часов; со стороны союзников в нем участвовало двадцать пять тысяч человек, силы неприятеля достигали пятидесяти тысяч.

После сражения Суворов и Кобургский съехались и крепко обнялись; с этого времени между ними установилась самая тесная дружба.

Но еще более жестокое поражение понесли турки при Рымнике. Здесь у неприятеля было войска более ста тысяч человек, у союзников же, как и при Фокшанах, всего только двадцать пять тысяч. Общий план сражения здесь был тот же, что и при Фокшанах. Быстрота действий Суворова была изумительна. Великий визирь спокойно пил в своей палатке кофе, когда послышались первые выстрелы русских. Чашка выпала из рук турецкого предводителя, и он не хотел верить, чтобы Суворов так быстро мог приблизиться к их главному лагерю.

Союзная конница, подкрепляемая пехотой, быстро надвигалась на турок. Янычары (отборное турецкое войско), отстаивая лагерь, бились отчаянно, но все было безуспешно: союзники брали одну позицию за другой; казалось, никакая сила не может устоять против «орлов», предводимых Суворовым. Турки не выдержали и побежали. С Кораном в руках визирь тщетно пытался остановить бегущую армию. Преследуемые союзниками, турки гибли тысячами. Особенно много погибло их при переправе через Рымник. Победителям досталась богатая добыча: сотни знамен, 80 пушек, несколько тысяч повозок с разным добром, целые стада скота. Потеря турок простиралась до пятнадцати тысяч человек.

Рассказывают, что в числе взятых пушек было много австрийских; во время дележа между союзниками возник спор. «Отдайте им все, — сказал Суворов, — ведь они свое берут. Мы себе еще достанем, а им где взять!»

Рымникская победа произвела всеобщий восторг в России и Австрии. Суворов получил орден св. Георгия 1-й степени и графское достоинство, с наименованием Рымникского; кроме того, императрица пожаловала ему богатую шпагу и бриллиантовый перстень. От австрийского императора герой получил титул графа Священной Римской Империи.

Богатые награды получил также и принц Кобургский.

ИЗМАИЛ.

Рымникская победа не принудила турок к миру. Война продолжалась. После Рымника Суворов стоял в Берладе, где занимался обучением войска. Поздней осенью 1790 года он получил приказ от Потемкина, во что бы то ни стало, взять турецкую крепость Измаил. Это была одна из сильнейших крепостей того времени не только у турок, но и во всей Европе. Расположенный при истоке Дуная, Измаил считался неприступной твердыней. Его крепостной вал тянулся на 6 верст, при высоте до 4 сажен; глубина рвов доходила также до 4 сажен при шестисаженной ширине. Со стороны Дуная крепость была защищена каменною стеною. Гарнизон Измаила состоял из сорока тысяч человек, при 250 пушках. Взятие этой крепости, несомненно, должно было ускорить переговоры о мире, которого с нетерпением ждала Россия, истомленная продолжительной войной.

Чтобы судить о трудности дела, которое предстояло совершить Суворову, достаточно указать на то, что в распоряжении полководца находилось лишь двадцать восемь тысяч человек войска, изнуренного недостатком жизненных припасов, ослабленного болезнями, усилившимися с наступлением осени.

Сборы Суворова были непродолжительны: второго декабря он был уже под Измаилом и делал приготовления к приступу. На военном совете крепость решено было взять штурмом. Мигом закипела работа во всех частях войска: где насыпали окопы для батарей, где заготовляли штурмовые лестницы и фашины [4]. Когда все было готово, Суворов послал письмо к сераскиру (начальнику крепости) с предложением сдать Измаил без боя.

„Скорее небо упадет на землю, и Дунай потечет кверху, нежели я сдам Измаил“, — отвечал гордый сераскир.

Дальнейшие переговоры были бесполезны. Штурм крепости был назначен на 11 декабря.

Накануне Суворов собрал из каждого полка лучших старых служак и говорил им о важности предстоящего дела. Его слова воодушивили солдат, безгранично любивших своего предводителя. Все с нетерпением ожидали начала штурма. Наступила ночь с 10 на 11 декабря. В лагере русских была торжественная тишина, хотя едва ли кто спал в эту последнюю для многих ночь. В воздухе свежело, мороз затянул жидкую грязь, что значительно облегчало движение войска.

В три часа ночи взлетела первая ракета, тысячью искр осветившая темное пространство. Все взялись за оружие. Через час взвилась новая ракета, и войска построились в боевой порядок. Еще раз Суворов объехал войска, всюду делая наставления и распоряжения. В пять часов пустили третью ракету, и колонны двинулись на штурм.

Картина страшной, ужасной резни, которая происходила перед стенами и на стенах Измаила не поддается описанию. Это было нечто невероятное. Сам Суворов говорил впоследствии, что только раз в жизни можно предпринять такой штурм. Несмотря на убийственный турецкий огонь, русские неустрашимо взбирались на вал, переходили рвы, лезли на стены. В одном месте офицеры целого отряда были перебиты, люди пришли в замешательство; минута была критическая, но среди колебавшихся явился полковой священник с крестом в руке и повел их вперед.

В другом месте отрядом командовал Кутузов (впоследствии герой отечественной войны); его небольшой отряд быстро редел под градом неприятельских пуль; Кутузов послал к Суворову за помощью и велел сказать при этом, что он не в силах идти дальше. Суворов отправил к нему на помощь двести человек и поздравил с званием коменданта крепости Измаила. Это так воодушевило Кутузова и его отряд, что уже больше никто не думал об отступлении.

Штурм продолжался три часа; в 8 часов утра крепостные стены все уже были в руках русских, но сражение далеко еще не кончилось, так как турки проявляли изумительную стойкость: приходилось брать с боя каждую улицу, каждый дом, каждую площадь, каждую мечеть. Даже женщины с оружием в руках отстаивали каждый клочок земли.

К 4 часам дня бой, наконец, кончился. Двадцать шесть тысяч турок, во главе с сераскиром, сложили свои головы, отстаивая грозный Измаил. Русских пало более восьми тысяч.

В кратких, но сильных выражениях сообщал Суворов о взятии Измаила. Императрице он писал: «Гордый Измаил у ног Вашего Величества!» Потемкину: „Не бывало крепости крепче, не бывало обороны отчаяннее Измаила, но Измаил взят. Поздравляю В. С.“.

Шесть дней потом очищали город от трупов убитых. Войска получили богатую добычу: одних лошадей было взято более десяти тысяч голов; драгоценностей — более чем на миллион рублей и несметное множество боевых и харчевых припасов.

Дело, совершенное Суворовым, было беспримерно в военных летописях. Имя героя стояло теперь выше всех его современников.

Живший в то время поэт Державин воспел взятие Измаила в особой оде. Вот отрывок из неё:

„Везувий пламень изрыгает.

Столп огненный во тьме стоит,

Багрово зарево зияет,

Дым черный клубом вверх летит;

Бледнеет понт, ревет гром ярый.

Ударам вслед гремят удары,

Дрожит земля, дождь искр течет,

Клокочут реки рдяной лавы.

О, Росс! Таков твой образ славы,

Что зрел под Измаилом свет!.."

Во время взятия Измаила Потемкин жил в Яссах. Для Суворова он велел приготовить пышную встречу. Но измаильский герой, избегавший роскоши, приехал в Яссы ночью в простой повозке. Потемкин встретил Александра Васильевича на лестнице, восторженно обнял его и поцеловал, говоря:

— Чем могу вознаградить вас, Александр Васильевич, за ваши заслуги?

— Помилуй Бог, ваша светлость! — отвечал Суворов. — Я не купец и не торговаться с вами приехал. Вознаградить же меня могут только Бог и императрица.

Нечего и говорить, как эти слова оскорбили гордого временщика. Отношения его к Суворову сразу изменились, и они расстались холодно.

Любимец императрицы, Потемкин имел громадное влияние при дворе. Он воспользовался своим положением, чтобы отомстить Суворову за его прямой и искренний ответ. Александр Васильевич был тотчас же отозван с театра военных действий в Петербург, и здесь, вместо фельдмаршальства, которое он вполне заслужил, его зачислили лишь подполковником в Преображенский полк, где сама императрица числилась полковником. Кроме этого, Суворову был пожалован орден Георгия 3 степени, для возложения, по его усмотрению, на достойнейшего.

Зато неисчислимые милости посыпались на Потемкина. Все успехи военных действий приписывались ему одному, для него велено было воздвигнуть особый дворец, перед которым должен быть поставлен памятник Потемкину; наконец, ему был пожалован фельдмаршальский мундир, обшитый бриллиантами.

В ознаменование славных побед, Потемкин, по возвращении своем в Петербург, устроил в Таврическом дворце неслыханный по своей роскоши пир. Вся столичная знать была налицо; не было только самого главного виновника побед над турками — Александра Васильевича Суворова. По желанию Потемкина, он, за три дня до бала, был послан в Финляндию, чтобы осмотреть шведскую границу. Тяжелое чувство переживал герой Измаила, видя такую явную несправедливость к себе!

В 1791 году окончилась война с турками. Мир был подписан 29 декабря. Потемкин прожил после этого несколько месяцев. Он умер по дороге в свой любимый город Николаев, куда поехал, чувствуя приближение смерти.

«Се человек, се образ мирских сует; беги от них, мудрый!» — писал Суворов, получив известие о смерти Потемкина.

СУВОРОВ В ПОЛЬШЕ.

Осмотрев шведскую границу и составив план укрепления её, Суворов прибыл в Петербург с докладом к государыне. Императрица одобрила предположения Суворова и назначила его строителем крепостей и командующим финляндскими войсками. Он деятельно принялся за выполнение данного ему поручения, но в то же время сильно скучал: мирная деятельность была ему не по натуре.

Тяжесть его положения еще более усиливалась тем, что приходилось вести постоянную и упорную борьбу с многочисленными завистниками и врагами. А последних было у нашего героя не мало. Его прямой и открытый характер, его честный образ действий вызывали всегда неудовольствие среди тех, кто пробивал себе дорогу в жизни не трудом и знаниями, а лестью, хитростью, родовитостью и т. п. средствами, к которым прибегают души низкие и личности незначительные по своим дарованиям.

Два года работал Суворов в Финляндии и много уже успел сделать и по укреплению границы и по приведению в порядок воинских дел; но недоброжелатели окончательно измучили его своими интригами и сплетнями. Александр Васильевич стал усиленно просить императрицу о переводе его или в Польшу, или на юг, во вновь завоеванные области.

Желание героя исполнили: его назначили в Херсон, где он должен был заняться также укреплением границ и приведением войска в боевой порядок. На юге Суворову жилось лучше; здесь он скучал меньше, хотя все-таки мирная деятельность не удовлетворяла его.

Незадолго перед этим во Франции произошла революция. Вся страна была объята волнением. Соседние государства составили союз против Франции. Суворова тянуло в союзные войска. Он дважды посылал просьбу к государыне о том, чтобы ему разрешено было ехать добровольцем к союзникам. Но оба раза он получал отказ. Императрица не хотела отпустить полководца, которого ждали новые славные подвиги на родине. Приближался третий и последний раздел Польши.

После второго раздела Польша представляла из себя государство обессиленное и не могла уже мечтать о восстановлении своей независимости. Во время продолжительных волнений много поляков выселилось за пределы своего отечества и жило в разных местах Европы. Французская революция подняла упавший дух польских выходцев и поселила в них надежду увидеть свою страну вновь восстановленной и самостоятельной. Эта надежда особенно усилилась тогда, когда руководить делом восстания Польши взял на себя Фаддей Костюшко, незнатный шляхтич по происхождению, но искусный полководец, отличившийся в войне за независимость Америки; Костюшко был друг Вашингтона, известного американского деятеля конца восемнадцатого столетия.

Восстание началось с Кракова, куда Костюшко прибыл из-за границы в начале 1794 года. На его голос поляки отозвались со всех сторон, так как вполне доверяли его опытности и военному искусству. На первых же порах восстанцы одержали победу над русским отрядом; это еще больше воодушевило поляков, и мятеж разлился по всей стране. Около этого же времени в Варшаве произошла кровавая резня: поляки, воспользовавшись оплошностью начальника русского отряда, расположенного в городе, внезапно напали на русских и перебили более двух тысяч человек. С каждым днем положение становилось все серьёзнее. Мужеству Костюшки и смелости поляков, сознававших, что они выходят на последнюю борьбу, нужно было противопоставить человека настолько же сильного духом, насколько и опытного в военных делах. Екатерина остановилась на Суворове.

— Я посылаю в Польшу двойную силу: армию и Суворова, — говорила она, назначая измаильского героя главнокомандующим против поляков.

— Слава Богу! Слава Богу! — говорил герой, получив назначение. — Пойдем и покажем, как бьют поляков!

Следуя всегдашнему своему правилу — действовать быстро, Суворов, не теряя ни минуты, выступил из Немирова, где застало его назначение. По невозможной дороге в 13 дней сделал он более 450 верст и в Ковеле принял начальство над отрядом в двенадцать тысяч человек.

Трудно описать тот восторг, с которым войска встретили своего любимого предводителя.

— Где он, наш родимый? Где он? Покажите его нам, — говорили солдаты, которым не удалось еще видеть Суворова.

Нет ничего удивительного, что молодые солдаты просили своих более старых товарищей указать им Суворова: в низеньком, невзрачном старичке, расположившемся, по прибытии к войскам, отдыхать на сеновале, трудно было признать величайшего полководца того времени.

Отдых Суворова был непродолжителен. Через несколько часов по приезде, он, бодрый и деятельный, уже был на ногах, отдавая распоряжения перед выступлением.

Свои распоряжения он всегда делал в кратких, но сильных выражениях. Эта Суворовская манера говорить без лишних слов особенно сильно действовала на солдат, воодушевляя и ободряя их. Вот образчик Суворовской речи:

„Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова. Без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетних не трогать. Кого из нас убьют — царство небесное! Живым — слава, слава, слава!“

Первая стычка с поляками была под Кобриным. Без особых усилий Суворов опрокинул польский отряд и занял Кобрин. Поляки соединились под начальством Сераковского и заняли позицию близ Крупчицкого монастыря, куда, не теряя ни минуты, двинулся и Суворов. Переход был сделан в одну ночь; на рассвете противники были уже друг против друга; их разделяло небольшое болото, посредине которого протекал ручей. Первая попытка перейти через болото была неудачна: лошади вязли по колено и не могли двигаться. Тогда, по приказанию Суворова, пехота разобрала несколько соседних изб и стала мостить переход через болото. Все это делалось спешно, под непрестанными выстрелами неприятелей. Переход скоро был налажен, и отряд Суворова, имея при себе четыре пушки, с большим трудом перебрался через топь. Построившись в боевой порядок, русские ударили в штыки, поляки были смяты, в то же время конница ударила на них с флангов. Сераковский, потеряв более трех тысяч человек, поспешил укрыться с уцелевшим отрядом в ближайший лес.

Суворов дал своим солдатам на отдых лишь несколько часов. Поляки, однако, были только побиты, но не разбиты. Мог ли Александр Васильевич при таких обстоятельствах успокоиться на лаврах? В полночь был уже отдан приказ выступать к Бресту. Хотя расстояние до Бреста было и небольшое, но переход был не из легких: приходилось два раза переходить вброд р. Мухавец и один раз р. Буг. Несмотря на это, русские ранним утром были уже невдалеке от Бреста и строились в боевой порядок. В это время Сераковский укрылся в Тирасполе, откуда спешил выступить к Варшаве. Но Суворов в следующую же ночь, через леса и болота, двинулся за ним. Сераковский был настигнут врасплох; не видя другого выхода, он решился на битву. Нестройные отряды поляков, конечно, не могли выдержать дружного натиска Суворовских молодцов и были разбиты наголову.

Сераковский бежал в Варшаву, а русские заняли Тирасполь и Брест.

Действовать дальше можно было только с большой осторожностью. Дело в том, что в это время стояла глухая осень; дороги были испорчены, передвижение войск было затруднено до крайней степени, чувствовался большой недостаток в продовольствии, а в довершение всего, русские не знали даже, где сосредоточены главные силы неприятеля. Приходилось действовать наудачу.

Суворов укрепился в Бресте и отсюда стал рассылать во все стороны легкие казацкие отряды для разведок о неприятельских силах. В это время другой русский отряд под начальством Ферзена двигался от Варшавы к русской границе. Корпус Ферзена не мог оставаться под Варшавой, так как союзный нам прусский король, действовавший совместно с Ферзеном, поспешил домой, где также поднималось польское восстание. Суворову необходимо было соединиться теперь с Ферзеном, чтобы уже вместе действовать против поляков. После долгих исканий, посланные Суворовым, наконец, вернулись и донесли ему, что Ферзен перешел р. Вислу и идет к Бресту.

Поляки поняли план русских и решили воспрепятствовать соединению двух отрядов. Под начальством Костюшки они бросились наперерез русским. Но они плохо рассчитали свои силы. Десятитысячный отряд Костюшки со всех сторон был окружен сильным корпусом Ферзена. „Долго, хладнокровно, отчаянно оспаривал предводитель поляков победу и потом, безнадежный, искал смерти: победа не внимала ему, смерть забыла его. Видя совершенное поражение поляков, в отчаянии бросился он на лошадь и думал спастись бегством. Но, преследуемый казаками и гусарами, он попал в болото и завяз в нем. Казаки налетели и кололи всех без пощады. Костюшко, пораженный пикою, лишился чувств. Уже сабли засверкали над его головою, но один из бывших при нем, умирая, собрал последние силы и закричал: это Костюшко! Имя Костюшки было так известно, что остановило сабли и пики. Костюшко опомнился в плену.“ [5]

Со стороны поляков пало шесть тысяч человек, тысяча шестьсот человек было взято в плен. Русские потеряли восемьсот человек убитыми и тысячу пятьсот — ранеными.

ВЗЯТИЕ ВАРШАВЫ.

Получив известие о поражении Костюшки, Суворов немедленно выступил к Варшаве. Туда же должны были двинуться Ферзен и Дерфельден, командовавший третьим русским отрядом в Польше. Под командой Александра Васильевича собралось теперь до двадцати пяти тысяч человек, с 86 орудиями. Разбив близ Кобылки четырехтысячный польский отряд, Суворов беспрепятственно стал подвигаться к польской столице.

Варшава была уже недалеко, но прежде чем вступить в нее, нужно было овладеть сильно укрепленным предместьем столицы — Прагой. Прага отделялась от Варшавы р. Вислой, через которую был переброшен мост, прикрытый небольшим укреплением. Старинный земляной вал окружал Прагу со всех сторон; недалеко от вала тянулся ретраншамент [6], только что возведенный жителями Варшавы. Гарнизон Праги состоял из трех тысяч войска с 100 артиллерийскими орудиями большого калибра.

22 октября Суворов был уже в виду Праги, а в ночь с 23 на 24 назначен был штурм. В приказе по ротам, прочитанном вечером 23 октября, говорилось почти то же самое, что было сказано еще так недавно пред штурмом Измаила.

Между тем, в самой Варшаве с каждым днем усиливались волнения и беспорядки. Весть о поражении Костюшки у многих отняла теперь надежду на счастливый исход задуманного восстания. Новый главнокомандующий польских войск — Вавржецкий не мог заменить Костюшки, так как не отличался воинскими дарованиями. Король потерял почти всякое значение — всем управлял и ведал народный совет. Всюду были несогласия, раздоры. Одни хотели мира, другие стояли за то, чтобы биться до последней капли крови. Вавржецкий также стоял за войну, но он не находил нужным защищать Прагу. По его мнению, все войска следовало стянуть в Варшаву, чтобы противопоставить Суворову значительные силы. Однако, выполнить этот план Вавржецкому не удалось: прежде чем в Праге получен был приказ об отступлении в Варшаву, Суворов начал штурм, — волей-неволей приходилось защищать Прагу.

Не поддается никакому описанию та ужасная картина, которую представлял штурм Праги. Тут все смешалось в одну страшную кровавую, огненную массу. Поляки защищались отчаянно, и это еще больше раздражило Суворовских чудо-богатырей; они дрались, как львы, не давая пощады никому и ничему, что становилось им поперек пути. Когда укрепления были взяты, и русские ворвались уже в самую Прагу, резня не только не прекратилась, но еще более усилилась. Жители Праги стреляли в неприятеля с крыш и из окон, бросали ему на голову тяжести, обливали горячей водой; это еще больше раздражало русских, которые, в свою очередь, гнали поляков к Висле, где они и гибли в волнах. Раздражение русских скоро дошло до крайней степени; каждую минуту можно было ожидать, что они бросятся через мост в Варшаву и обратят ее в пепел. Чтобы предупредить подобный исход, Суворов велел зажечь мост через Вислу, и тем спас Варшаву от окончательной гибели.

Поражение поляков было ужасное: их пало в Праге тридцать тысяч человек. Сам Суворов вошел в Прагу уже тогда, когда стихли ужасы резни. Немедленно, по его приказанию, всюду были расставлены русские караулы, а на берегу Вислы расположилась сильная батарея. Для героя раскинули простую солдатскую палатку, где он и расположился завтракать. К столу были приглашены пленные генералы. Суворов обошелся с ними ласково и возвратил им шпаги.

Утром следующего дня из Варшавы прибыла депутация к Суворову. Король польский писал ему, что жители Варшавы просят перемирия на неделю, после чего обещают начать переговоры. Но Суворов не соглашался ни на какие переговоры: на поляков он смотрел, как на мятежников, и требовал от них немедленной покорности. «Договоры не нужны, — писал он, — войско обезоруживается, и всякое оружие отдается русским. Король утверждается в своем достоинстве. Русские немедленно вступают в Варшаву. Жизнь и имение жителей безопасны. Ответ через 24 часа».

Обращаясь затем к депутатам, Суворов воскликнул: „Мир, тишина и спокойствие пусть будут между нами!“ Вслед за этим он стал обнимать депутатов, которые начали было что-то говорить, но Суворов не дал им докончить, повторяя беспрестанно, что он воюет не с Польшей, а с мятежниками.

Сдача Варшавы произошла 29 октября. Утром в этот день при звуках музыки и барабанном бое началось вступление русских войск по возобновленному мосту. Суворов, окруженный генералитетом, ехал на простой казацкой лошади. Члены варшавского магистрата дожидались его в конце моста, держа на блюде хлеб-соль и серебряные ключи города. Дружески обнял Александр Васильевич правителей города, поцеловал поданные ему ключи и, обращаясь к окружающим, сказал: «Благодарю Бога, что они куплены не такою ценою, как...» — полные слез глаза его при этом обратились к Праге. Народ спокойно принял русских, занявших польскую столицу.

В этот же день вечером Суворов доносил императрице: «Всемилостивейшая государыня! Ура! Варшава наша!»

С побежденными Суворов был в высшей степени мягок и снисходителен. Оставаясь твердым и неуступчивым в своих требованиях, он в то же время всюду выказывал милосердие и готовность забыть старую вражду. Когда на другой день польский король просил его освободить из плена одного из близких ему лиц, Суворов с полной готовностью выразил желание освободить не только одного, но целых пятьсот. В этот же день пятьсот польских офицеров было отпущено из плена.

Подвиг Суворова вызвал всеобщее ликование в Петербурге. Удар, нанесенный им неприятелю, был окончательный. Остатки Польши были разделены затем между Россией, Пруссией и Австрией. С этих пор Польша, когда-то могущественная и гордая, перестала существовать как самостоятельное государство.

Нечего и говорить, какими богатыми милостями был осыпан Суворов. Он был возведен в генерал-фельдмаршалы; ему было назначено в полное и потомственное владение одно из столовых имений польского короля — Кобринский Ключ, где насчитывалось около семи тысяч крестьян. Австрийский император прислал герою свой портрет, осыпанный бриллиантами, а король прусский — орден Красного и Черного Орла. Жители Варшавы поднесли ему золотую табакерку с надписью: «Варшава — своему избавителю».

Из всех наград выше всего Суворов ставил чин фельдмаршала. Только два лица в России имели тогда этот чин: Разумовский и Румянцев. Его радовало это еще и потому, что девять генералов, считавшихся старше его по службе, остались позади на служебной лестнице.

Замечательно, что странности, которыми всегда отличался Суворов, в это время как будто еще усилились. Известие о возведении его в чин фельдмаршала получил он в присутствии многочисленных сановников, собравшихся в его варшавскую квартиру. Прочитав бумагу, Суворов велел своему слуге, Прошке, сейчас же расставить вдоль залы 9 стульев на одинаковом расстоянии друг от друга. Стулья эти должны были изображать собой тех генералов, которых новый фельдмаршал обогнал по службе. Присутствовавшие были в недоумении и ждали, чем кончится вся эта история. Когда был поставлен последний стул, Прошка крикнул: «Готово, ваше сиятельство!» Суворов подбежал к первому стулу, перекрестился и прыгнул через него, говоря: «Слава Богу, такого-то обошел!» Прыгая через следующий стул, он произносил фамилию другого генерала, отставшего от него по службе. Так продолжал он прыгать через каждый стул, пока не обошел все девять.

— Вот как!.. — закричал он, перескочив последний стул: — всех обошел, никого не уронил и даже не задел! Помилуй Бог, как это знатно!.. Милостива ко мне, старику, наша матушка царица!

Быстрое повышение Суворова по службе прибавило ему еще больше врагов и завистников. А два генерал-аншефа даже подали в отставку.

УСТРОЙСТВО ПОЛЬШИ. ПРЕБЫВАНИЕ В ПЕТЕРБУРГЕ.

После взятия Варшавы, Суворов прожил в Польше еще целый год, занимаясь устройством потрясенной восстанием страны. Много труда и сил положил он в этом трудном деле. Под его начальством была восьмидесятитысячная армия, для которой почти невозможно было достать продовольствия в разоренном крае. В то же время нужно было подумать и об облегчении положения обедневших жителей. Суворов всегда был на стороне обездоленных, несчастных бедняков. Так, когда стали говорить, что с жителей Варшавы нужно взять военную контрибуцию, Александр Васильевич сильно воспротивился этому, говоря, что было бы большой несправедливостью брать контрибуцию с тех, кто и без того еле-еле снискивает себе пропитание. Воспротивился он также и бесцельному перемещению войск с одного места на другое, говоря, что зимой такие перемещения и затруднительны и бесполезны.

К заботам внутреннего устройства края присоединилась еще нелегкая обязанность по умиротворению наших союзников по разделу Польши — Пруссии и Австрии. Всюду Суворов проявлял то дипломатическую тактичность, то кротость, милосердие и ласковость; грозный на поле брани, — в мирных делах он являлся защитником угнетенных и обездоленных, благодаря чему и оставил по себе благодарную память в сердцах поляков.

Получив почти неограниченную власть по управлению целым краем, достигнув высшего служебного положения, Суворов по-прежнему избегал роскоши, предпочитая вести простой, суровый образ жизни. Своих чудачеств не оставлял он и тогда, когда являлся в обществе важных иностранных сановников, приезжавших познакомиться с покорителем Измаила и Варшавы.

Прошел год. Дела с Польшей мало-помалу улаживались. Суворов начинал уже скучать в Варшаве. К тому же его все чаще и чаще беспокоили постоянные интриги его недоброжелателей. Многое, о чем писал он в Петербург, или вовсе не исполнялось, или исполнялось не так, как хотел Суворов. По устройству гражданской части в крае он должен был во всем руководиться предписаниями из Петербурга, и очень часто являлся бессильным в исполнении многочисленных просьб, поступавших к нему со стороны местных жителей. Рассказывают, между прочим, про такой случай. Однажды собрались к Суворову знатные сановники и стали просить его о каком-то деле. Своею властью Суворов не мог исполнить их просьбы, и вот, чтобы показать свое бессилие, он тут же поднял руку и подпрыгнул вверх, насколько мог, говоря: «Императрица вот какая большая! — После этого присел на корточки, пояснив: — А Суворов вот какой маленький!» Затем поклонился и вышел, не говоря ни слова.

Наконец, фельдмаршала вызвали в Петербург. Императрица решила в это время вступить в союз с европейскими государствами, чтобы положить конец переворотам, начатым французской революцией. Кому же можно было поручить это трудное и ответственное дело, как не Суворову, на которого все смотрели как на непобедимого полководца?

Путешествие Суворова из Варшавы в Петербург было настоящим триумфом. Его всюду встречали губернаторы, высшие чиновники, войска; горожане подносили ему хлеб-соль, народ кричал в честь него ура! Герой плакал, произнося постоянно: «Помилуй Бог! Помилуй Бог! Они меня уморят!»

Он всячески старался избежать пышных встреч и проехать незаметно. Между прочим, интересный случай вышел под Гродно. В то время губернатором там был князь Репнин. Он сделал все приготовления к пышной встрече Суворова. Когда все было готово, адъютант Репнина выехал за город, чтобы уловить первый миг появления дормеза [7], в котором ехал герой. Вдали что-то зачернелось; адъютант всматривается — мчится кибитка. Когда она поровнялась с ним, он остановил ее и спросил у сидевших на козлах:

— Не слышно ли там, далеко ли едет фельдмаршал Суворов?

— Кажись, что недалеко, — отвечал сидевший на козлах.

— А вы-то кто? — спросил адъютант.

— Я — повар графа, — отвечал сидевший на козлах. Кибитка помчалась дальше. Через несколько минут опять зачернелось что-то вдали. Адъютант всматривается — дормез! В это время подъезжает к нему адъютант Суворова и говорит:

— Прошу вас довести до сведения князя, что фельдмаршал проехал.

— Когда? в чем?

— Сейчас в кибитке. А дормез едет пустой.

— Быть не может: графа там не было, там ехали его люди... я разговаривал с его поваром.

— А видели ли вы, кто сидел за рогожею, которою была закрыта кибитка?

— Неужели там сидел фельдмаршал?

— Да!

Так и пропали все приготовления Репнина.

При въезде в Петербург, Суворова встретила придворная карета, которая и доставила его в Зимний дворец. Императрица при свидании была очень милостива и очаровала растроганного героя своим вниманием и ласковым обхождением. Между прочим, она подарила ему табакерку с изображением Александра Македонского.

— Никому другому не приличествует иметь этот портрет, кроме вас, Александр Васильевич: вы велики так же, как и этот герой древности, — говорила императрица, подавая Суворову драгоценный подарок.

Для Суворова, по приказанию государыни, был отведен Таврический дворец — прежнее местопребывание Потемкина. При этом приказано было узнать все, даже незначительные привычки Суворова в домашнем быту и, сообразно с этим, устроить все необходимое в Таврическом дворце.

Подъезжая к своей новой квартире, Суворов промолвил:

— Давно ли здесь жил Потемкин, тот самый, который... под Очаковым... под Измаилом... а теперь пришлось мне жить в его дворце — моя квартира: что за превратность судьбы, помилуй Бог!

Сохранилось много рассказов про жизнь Суворова в это время. Он не скупился на чудачества ни при каких условиях, даже присутствие императрицы не останавливало его от шуток.

Однажды на балу государыня спросила его:

— Александр Васильевич! Чем могу вас потчевать?

— Будь милостива, матушка-государыня, вели дать водочки!

— А красавицы что скажут, услыхав от вас запах водки?

— Ничего, матушка! Они увидят, что Суворов — солдат.

В другой раз государыня заметила, что Суворов даже в трескучие морозы ездит без шубы. Она стала упрекать его, что он не бережет своего здоровья, и в заключение подарила ему дорогую соболью шубу. Суворову хотелось исполнить волю государыни и в то же время он не мог расстаться с своими привычками. Он сумел, однако, это сделать почти без всякого противоречия. Отправляясь во дворец, он брал с собой камердинера, который должен был держать всю дорогу фельдмаршальскую шубу на руках, и только тогда, когда приходилось выходить из кареты, Суворов надевал на себя шубу.

— Не смею ослушаться императрицы, — говорил он в таких случаях, — шуба со мной, а нежиться солдату не хорошо!

Живя в великолепном Таврическом дворце, он занимал маленькую комнатку, спал на сене и ел самую грубую солдатскую пищу.

В этот же приезд свой в Петербург он отпраздновал свадьбу своей дочери, Суворочки, с графом Николаем Зубовым, братом Платона Зубова, занявшего по смерти Потемкина первое место при дворе.

Среди празднеств и торжеств, которыми особенно славился Петербург в зиму 1795—96 г., Екатерина не раз удалялась с Суворовым в кабинет, где подолгу беседовала с ним о предстоящем походе против Франции.

Весною 1796 года Суворов выехал из Петербурга в Тульчин (на Днестре), где, приготовляясь к походу, принял командование над войсками трех южных губерний.

Жизнь в Тульчине проходила у него в приготовлениях к походу и в обучении солдат Суворовскому строю.

Вот что рассказывают про жизнь Суворова в Тульчине.

«Просыпался он, обыкновенно, в два часа ночи, окачивался холодной водой и обтирался простынею перед камином; потом пил чай и, призвав к себе повара, заказывал ему обед из четырех или пяти кушаньев, которые, обыкновенно, подавались в маленьких горшочках. После чая Александр Васильевич занимался делами и потом читал или писал на разных языках. Обедал в 8 часов утра; отобедав, ложился спать. Проснувшись, учил солдат. В 4 часа пополудни — вечерняя заря; после зари, напившись чаю, отдавал приказания правителю своей канцелярии и, наконец, ложился спать в 10 часов.

Накануне праздников, в домовой походной церкви всегда была всенощная, а в самый праздник-обедня.

По субботам войскам было общее учение и потом развод. Перед разводом фельдмаршал говорил солдатам поучение".

Никогда еще Суворов не занимался обучением войска с таким рвением, как теперь. Со дня на день он ждал приказания о выступлении в поход. Но судьба решила иначе: 6 ноября 1796 года внезапно скончалась императрица Екатерина II; на престол вступил Павел Петрович. Все приготовления к войне тотчас же были отменены... Горько, неутешно плакал Суворов, получив известие о кончине императрицы. «Матушка царица! — говорил он при этом, — без неё не видать бы мне ни Кинбурна, ни Рымника, ни Измаила, ни Варшавы».

ГЕРОЙ В НЕМИЛОСТИ.

С воцарением императора Павла I, многое изменилось во всем строе государственной жизни, от самого крупного до самого мелкого. Люди, занимавшие при Екатерине высшее положение, были удалены; наоборот, стали возвышаться те, кто до этого времени почти не имел никакого значения. Нововведения коснулись и военного дела. Были изменены не только одежда и вооружение войск, но и самая команда, учение, даже разделение полков.

Не по душе пришлись Суворову новые порядки в военном деле, и он, как человек прямой и открытый, не мог удержаться, чтобы не говорить об этом откровенно при всяком случае. Недоброжелатели его, конечно, поспешили этим воспользоваться и старались передавать императору слова Суворова в извращенном виде. Суворова не раз предупреждали о грозившей ему опасности, но он не мог изменить своих привычек и продолжал критиковать новые порядки.

— Матушка Екатерина тридцать лет терпела мои причуды, и я шалил под Рымником и под Варшавою, а для новых правил я уже стар стал, — говорил Суворов в тех случаях, когда ему указывали на неуместность его шуток.

Враги его, между тем, делали свое дело и, наконец, достигли своего: сначала Суворову было повелено сдать командование Екатеринославским корпусом Беклешеву, а затем он совершенно был удален со службы. Удар был слишком жесток, и нужно было иметь суворовскую силу воли, чтобы перенести его стойко. Необыкновенно трогательно было прощание фельдмаршала с своими чудо-богатырями. На Тульчинской площади был выстроен его любимый Фанагорийский полк. В блестящем фельдмаршальском мундире, увешанный орденами и знаками отличия, явился Суворов перед полком. „Прощайте, ребята, товарищи, чудо-богатыри!“ — сказал он солдатам. Сняв затем все ордена и положив их на барабан, он продолжал: „Оставляю здесь все, что я заслужил с вами. Молитесь Богу! Не пропадает молитва за Богом, а служба за царем! Мы еще увидимся; мы еще будем драться вместе! Суворов явится среди вас!“ Солдаты плакали, слушая своего предводителя. Герой подозвал к себе одного из них, обнял его, зарыдал и побежал на свою квартиру. Через час в простой тележке Суворов ехал в Москву...

Но недолго пришлось ему прожить и в Москве. Скоро ему был объявлен приказ удалиться в свое Коншанское имение, где он провел детские годы.

Вздрогнул старик, когда полицейский чиновник объявил ему об этом, но скоро оправился и спросил:

— Сколько времени дается мне на сборы?

— Четыре часа, — отвечал тот.

— Слишком много! Не только в деревню, но бить турок, поляков сбирался я в час!

Он взял под мышку небольшой ящик с бумагами, накинул на себя старый свой плащ, наскоро простился с домашними и сказал чиновнику: „Я готов!“ Вышли на крыльцо. Суворов смотрит — стоит дорожная карета. «Для чего мне карета? И во дворец царский я езжал в почтовой тележке!» — сказал он и воротился в комнаты. Пришлось переменить карету на тележку.

В Коншанском герой Измаила и Варшавы принужден был поселиться в полуразвалившемся господском доме и жить одиноким, всеми забытым. Господский дом оказался настолько ветхим и плохим, что с наступлением зимы фельдмаршалу пришлось перебраться в простую крестьянскую избу, на краю села.

Все эти невзгоды Александр Васильевич переносил с замечательной твердостью: ни жалоб, ни ропота на судьбу от него никто не слыхал. Он был, как всегда, весел, спокоен, и, казалось, с ним не произошло ничего особенного. Не изменил он и своих привычек. Вставал до света, обливался холодной водой, пил чай, а на рассвете отправлялся в церковь, где стоял утреню и обедню, исполняя обязанности причетника. По праздникам после службы заходил он к священнику на завтрак. Обедал, как и всегда, очень рано; после обеда ложился отдыхать, потом снова обливался водой и шел к вечерне.

С крестьянами Суворов жил, как говорится, душа в душу, помогая каждому, чем мог. Одних он мирил, другим давал полезные советы, у третьих крестил ребят, у четвертых пировал на свадьбе, — словом, среди простого народа он был свой человек. Но особенною его любовью пользовались дети: в будни он учил их грамоте и церковному пению, а в праздники играл с ними в бабки, бегал взапуски, прыгал как маленький мальчик. И только вечером отправлялся он к себе, где иногда до утра проводил время за книгами и планами.

Но отсутствие любимого дела мало-помалу давало себя чувствовать; герой начинал скучать и, чем дальше, тем больше. Скоро скука стала переходить в острую душевную боль; вместе с тем и физическое здоровье его заметно пошатнулось, он сделался раздражителен и придирчив. Желая найти исход своим душевным мукам, Суворов намеревался даже поступить в монастырь, о чем и послал прошение государю в конце 1798 года.

Вот это прошение:

„Всепресветлейший, Державнейший, Великий Монарх! В. И. В., всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову Новгородскую пустынь, где намерен я окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердый государь! Повергаю себя к священнейшим стопам В. И. В.

Всеподданнейший богомолец, Божий раб, Граф Суворов-Рымникский“.

Ответа, однако, на это прошение не последовало. Зато скоро обстоятельства так изменились, что Суворову снова возвратили его прежнее положение при армии.

ГЕРОЯ ВСПОМНИЛИ.

Как мы уже говорили, по смерти Екатерины II, император Павел отменил приготовления к войне с французами. Но военные успехи французов заставили встревожиться всю Европу. Против Франции составился теперь союз из европейских государств. Россия не могла оставаться в стороне и принуждена была примкнуть к союзникам.

Союз составился из Англии, России, Австрии и Неаполя. При этом Англия, вступая в союз, поставила условием, чтобы предводителем союзных войск был назначен Суворов; Австрия также присоединилась к этому требованию. Тогда-то и призвали Суворова снова к его чудо-богатырям.

Не поддается описанию радость великого старца, которую он испытывал, когда в начале 1799 года флигель-адъютант привез к нему в Коншанское собственноручное письмо государя. Герой плакал от восторга, целовал письмо; затем побежал в церковь и велел служить молебен. После молебна начались сборы в дорогу. Как и всегда, сборы были непродолжительны; приказания были короткие и отдавались быстро. «Час собираться, другой отправляться, — распоряжался Суворов. — Еду с четырьмя товарищами. Приготовить 18 лошадей. Денег взять на дорогу 250 рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил. Еду не на шутку, да ведь я же служил здесь дьячком и пел басом, а теперь еду петь Марсом».

В половине ферваля 1799 года Суворов был уже в Петербурге. При приеме государь был с ним милостив и возложил на него крест св. Иоанна Иерусалимского. Старец-герой был растроган до слез.

Приезд Суворова вызвал небывалое оживление во всем петербургском обществе. На улицах толпы народа ожидали проезда фельдмаршала. В армии назначение Суворова произвело магическое действие, особенно в тех полках, которые должны были выступать за границу.

Сам герой чувствовал себя обновленным, помолодевшим. Шуткам и остротам его не было конца.

Милостивое отношение к нему государя сделало то, что даже недавние враги Суворова искали теперь случая оказать ему свое внимание и были с ним почтительны и любезны. Царедворцы с раннего утра теснились в его приемной.

Александр Васильевич по-прежнему не изменял своей привычки говорить всем правду, не смущаясь тем, какое действие его слова и поступки произведут на других. Так, вскоре же по приезде в Петербург, он встретил во дворце одного выскочку, который стал униженно раскланиваться с фельдмаршалом. Суворов показал вид, что не замечает поклонов и в свою очередь усердно начал кланяться придворному лакею.

— Вы не замечаете, что кланяетесь лакею! — сказал ему выскочка.

— Лакею, лакею! Помилуй Бог! — вскричал Суворов. — Вот вы теперь знатный человек, и я знатный человек, а он, может-быть, знатнее нас будет. Надобно его задобрить!

Рассказывают еще такой случай. К Суворову приехал знатный человек, не по заслугам выдвинувшийся вперед.

— Куда мне посадить такого великого, такого знатного человека! — проговорил хозяин, встречая важного гостя. — Прошка! Прошка! Давай скорей стульев сюда!

Когда стулья были принесены, Суворов поставил несколько стульев один на другой и, кланяясь, стал просить гостя садиться на верхний стул.

— Туда, туда, батюшка! Садитесь выше всех, ну, а если свалитесь, не моя в том вина.

Ближе других сошелся Суворов в этот приезд с графом Растопчиным. Он ценил в нем обширный ум и доброе, отзывчивое сердце. Герой часто беседовал с ним по целым часам и в этих беседах открывал ему все тайны души своей и все величие своего гения. Но и в этих случаях он не всегда мог удержаться от обычных своих шуток. Так, однажды, когда Растопчин, слушал Суворова с напряженным вниманием, герой наш вдруг остановился и запел ку-ка-ре-ку.

— Как это можно! — с негодованием воскликнул Растопчин.

— Поживи с мое, запоешь и курицей! — смеясь, отвечал ему Суворов.

Между тем, приближалось время отъезда Суворова за границу. Сборы, как и всегда, шли быстро. Накануне отъезда фельдмаршала посетил любимец императора, Обольянинов, и застал его прыгающим через чемоданы, разложенные посреди комнаты.

— Учусь прыгать, — сказал Суворов гостю, — ведь в Италию-то прыгнуть — ой, ой! велик прыжок, поучиться надобно!

СУВОРОВ В ВЕНЕ.

В простой почтовой тележке выехал Суворов из Петербурга, направляясь к австрийской границе. Здоровье его теперь было уже не то, что прежде; два раза в день принужден он был останавливаться «для пищеварения».

В половине марта герой был уже в Вене. Недалеко от австрийской столицы он догнал корпус русских войск.

— Здорово, ребята! Здорово, чудо-богатыри! — закричал Суворов, выскочив из тележки. — Вот, видите ли, я опять с вами!

Восторженные крики ура и слезы умиления были ответом на слова Суворова.

В город въехал он вечером и остановился у русского посла, графа Растопчина. На другой день утром Суворов уже представлялся австрийскому императору. Густые толпы народа переполняли те улицы Вены, по которым должен был проезжать русский фельдмаршал. Всюду раздавались в честь его приветственные клики. Во дворце Суворову был оказан блестящий прием. Император встретил его с почетом и после продолжительной беседы пожаловал ему чин австрийского фельдмаршала.

Представители высшего венского общества искали случая видеть Суворова и наперерыв старались оказать ему знаки внимания и уважения, но герой избегал пышных приемов и торжественных встреч. Ссылаясь на то, что стоял великий пост, он отказался даже от придворного обеда, данного по случаю возведения его в фельдмаршальский чин. Он не хотел задерживаться в Вене, спеша в Италию, на театр военных действий против французов, успевших занять уже Рим и Неаполь.

Все-таки в Вене пришлось пробыть ему еще несколько дней: австрийцы желали знать его планы и намерения. Суворов явился в военный совет, и здесь сам император показывал ему план войны, утвержденный советом. Рассмотрев внимательно представленный ему план, Суворов сказал в заключение, что план этот никуда не годится, и что он имеет свой, лучший. «Покажите нам, — сказал император, — мы охотно согласимся с мнением столь опытного полководца». Суворов подал чистый лист бумаги, подписанный рукою государя Павла Петровича. Император, увидя бланкет, воскликнул: «О! я согласен, план ваш превосходен, и я охотно его подписываю».

Но все это были лишь одни слова, на самом же деле австрийцы вовсе не хотели предоставить Суворову полной свободы действий, желая воспользоваться лишь его опытом и знанием военного дела. В особенности против русского полководца старался действовать австрийский министр Тугут.

Перед отездом из Вены Суворов получил от императора Франца утвержденную военным советом инструкцию начальных действий в Италии; хозяйственная часть армии была передана в ведение австрийского генерала. Союзники объясняли это желанием освободить Суворова от лишних хлопот и не отвлекать его от военных соображений. Но для героя было ясно, что в этом распоряжении скрывались действия, направленные против русского полководца. Это были первые тернии на последнем пути Суворова к вечной славе.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ИТАЛИИ.

При вступлении Суворова в Италию, население всюду устраивало ему торжественные встречи. Особенно пышно и шумно встретили его в Вероне, куда он прибыл в начале апреля. Радостные клики многотысячной толпы приветствовали русского вождя при въезде его в город. Несмотря на поздний вечер к Суворову собрались многочисленные сановники, с местным архиепископом во главе. Суворов всех благодарил за оказанные ему почести. После иностранных депутаций были приняты русские генералы, среди которых нашлось не мало старых знакомцев. Свидание было сердечное, трогательное.

На следующее утро назначено было выступление войск, собравшихся в Вероне. Под начальством Суворова здесь собралась 60-тысячная армия. Передний отряд был под начальством князя Багратиона. Густые толпы народа сопровождали выступавшие войска. Солдаты шли бойко, с песнями; народ всячески старался выказать свою благодарность русским и щедро раздавал солдатам вино, табак и хлеб.

Французы быстро начали отступать, очищая занятые города и крепости. Этот успех в самом начале еще более воодушевлял союзные войска. Слава Суворова росла с каждым днем. Через несколько дней он уже был на берегу реки Адды, за которой собирались отступавшие французы. Со стороны французов была сделана очень крупная ошибка: они растянули свои войска на значительном расстоянии и поэтому ослабили себя в тех местах, где союзники предполагали перейти реку. В это время только что прибыл новый французский главнокомандующий, генерал Моро. Но он не успел стянуть войска, вследствие чего союзники без особенных усилий перешли Адду в трех местах, почти наголову разбив неприятеля и захватив до пяти тысяч пленных, знамя и 27 пушек. Между прочим, в плен был взят французский генерал Серюрье со всем его отрядом.

Рассказывают, что когда пленного Серюрье привели в палатку к Суворову, то последний принял его очень приветливо и несколько раз повторял: «Рад, рад! помилуй Бог, рад! прошу садиться... пожалуйста, садитесь». Затем Суворов спросил, не желает ли он отведать русского военного ужина, и приказал подать кусок ржаного хлеба, крепко посоленного. Серюрье из вежливости откусил кусок, но едва мог его проглотить и попросил воды. Суворов подхватил: „Нет! квасу, подайте русского квасу!“ Когда квас был подан, Суворов продолжал: „Пей, братец, пей, помилуй Бог, хорошо! Русские все хлеб едят и квас пыот, оттого они здоровы, сильны и смелы. Не правда ли?“

Остатки армии Моро быстро отступали. Суворов, преследуя их, беспрепятственно вступил в город Милан, только что оставленный французами.

Вступление союзников в Милан пришлось как раз на первый день Пасхи. Встреча была торжественная. Вот как описывает ее один из историков [8]: «Улицы, окна, балконы, крыши были набиты народом; от приветственных криков стоял гул; всю ночь горела иллюминация, а на другой день торжество как бы поднялось еще на несколько градусов. Суворов поехал на парадное молебствие в золотой карете, между шпалерами войск; в соборе встретил его архиепископ, а по выходе из собора он сделался предметом народных оваций: под ноги бросали ему цветы, ловили руки, целовали полу кафтана».

Дальнейший план действий у Суворова был такой: не теряя времени, преследовать отступающих французов, не давать им опомниться и спешить очистить города и крепости, занятые неприятелем. О своем намерении он написал в Вену, но там план его не одобрили и предписали ему другой образ действия. Распоряжение из Вены, однако, не застало Суворова в Милане: с своими чудо-богатырями он двигался уже к реке По.

Всюду союзные войска теснили французов; небольшия укрепления и крепостцы одна за другой сдавались Суворову. Войска приближались к Турину, бывшей столице Сардинского королевства, служившей оплотом для французов.

Была средина мая, погода стояла невыносимо жаркая. Войска двигались с трудом. Сам Суворов, привыкший ко всякого рода лишениям, видимо, изнемогал под знойными лучами палящего солнца. Он то ехал верхом на лошади, то садился в карету, то удалялся вперед и ложился где-нибудь под тенью дерева. Но вместе с тем старался пользоваться каждым случаем, чтобы быть среди солдат и ободрять их своим примером, разговорами, шутками. В одном месте наши солдаты после усиленного марша остановились на отдых на берегу небольшой речки. Достав сухари и ложки, они стали хлебать воду прямо из речки. Суворов подошел к завтракавшим.

— Здорово ребята! — крикнул он богатырям. — Что вы делаете?

— Хлебаем итальянский суп, ваше сиятельство!

— Помилуй Бог, как хорошо! — сказал Суворов, садясь между солдатами. Затем, взяв ложку у одного из них, он принялся сам хлебать «итальянский суп», приговаривая: — Славный суп!.. Помилуй Бог, славный!.. Ваш фельдмаршал теперь сыт. Ну, ребята, французы близко, один переход, а у них много напечено и нажарено всякой всячины... Все будет наше!..

Не доезжая до Турина, Суворов послал к коменданту крепости предложение сдать город без боя. Комендант отказался и приказал осыпать союзников бомбами. Тогда Суворов снова послал сказать коменданту, что если он не прекратит пальбы, то под выстрелы будут выведены пленные и больные французы. За сдачу города стояли также и жители. Угрозы Суворова подействовали, и Турин сдался.

Въезд героя в город поражал своею торжественностью. Католический епископ благословил его по обряду православной Церкви. Вечером был назначен парадный спектакль в театре. При входе Суворова, публика встала со своих мест и радостными кликами приветствовала героя. Сцена изображала храм Славы, с бюстом фельдмаршала. Суворов был растроган до слез.

Весть о занятии Турина быстро долетела до Петербурга. Император Павел в собственноручном рескрипте писал Суворову:

«Граф Александр Васильевич!

В первый раз уведомили вы нас об одной победе, в другой о трех, а теперь прислали реестр взятым городам и крепостям. Победа предшествует вам всеместно, и слава сооружает из самой Италии памятник вечный подвигам вашим. Освободите ее от ига неистовых разорителей! а у меня за сие воздаяние для вас готово. Простите, Бог с вами! Пребываю к вам благосклонный

Павел».

Чрезвычайные успехи и быстрые победы Суворова в Италии привели французскую директорию в смущение и она, не зная, что делать, обещала тому, кто привезет голову Суворова, в награду 2 миллиона франков. Суворов, узнав об этом, приказал привести к себе пленного француза и, отпуская его на свободу, сказал ему:

— Желаю тебе счастливого пути домой, но прежде всего объяви от меня директории: сумма, назначенная за мою голову, велика; да у вас и денег столько нет. Скажи своей директории, что я постараюсь сам принести к ней свою голову, да еще вместе с руками.

ДАЛЬНЕЙШИЕ УСПЕХИ ИТАЛЬЯНСКОГО ПОХОДА.

Слава Суворова гремела по всей Европе, но это не спасло его от интриг и неприятностей, исходивших от венского двора. После взятия Турина, австрийский военный совет еще больше старался мешать герою блистательно докончить, начатое им дело. Теперь причиной неприязни со стороны австрийцев было следующее обстоятельство. Исполняя волю императора Павла, Суворов всеми силами старался восстановить Сардинское королевство, приглашая сардинского короля возвратиться в Турин. Между тем, Австрия сама давно добиралась до Турина. Этим и объясняются все те препятствия, которые ставились Суворову на каждом шагу. Так, из Вены было получено им уже вторичное напоминание, чтобы он ничего не предпринимал по своему усмотрению и во всем согласовался бы с предписаниями от венского двора. Кроме того, по проискам Тугута, австрийские генералы должны были тайно следить за Суворовым и доносить в Вену о каждом его шаге. Все это породило шпионство, сплетни, раздоры, мешавшие свободе действий фельдмаршала и тормазившие самое дело. Суворов живо чувствовал всю тяжесть и несправедливость подобного положения, скорбел душою, но не падал духом, и чисто по-суворовски переносил эти невзгоды, нанося французам одно поражение за другим.

Следующее славное дело было на берегах реки Требии. Упорная битва продолжалась здесь в течение трех дней. Под начальством Магдональда французы соединили здесь большую часть своих войск. Успеху дела много мешала нестерпимая жара, стоявшая все время. Люди падали и задыхались под палящими лучами солпца. Без мундира, в одной рубашке Суворов три дня не сходил с лошади, всюду являясь там, где нужно было воодушевить солдат, поднять упавший дух, вдохнуть новые силы. Тяжело раненый, Магдональд не мог сидеть на лошади, его носили в качалке. За три дня французы потеряли шесть тысяч убитыми и двенадцать тысяч взятыми в плен. Суворов и Магдональд хотели сражаться и на четвертый день, но ужасные потери французов заставили их отступить к реке Нуре, где они были охвачены с трех сторон союзными войсками, и почти все рассеялись или попали в плен. Победа эта была тем более знаменательна, что Магдональд по стойкости и храбрости являлся вполне достойным соперником Суворова.

В это же время другая часть французской армии, под начальством Моро, шедшая на помощь Магдональду, узнав о поражении последнего, поспешила отступить в горы. Почти одновременно с этим союзники заняли Александрию и Мантуа, одну из самых сильных крепостей в Европе. Победителям досталось 675 орудий. Нечего и говорить, с какою радостью известие о неслыханных подвигах Суворова было встречено в Петербурге, Вене и Лондоне. Павел пожаловал Суворову княжеское достоинство, с прозванием „Италийского". При благодарственном молебне, по повелению государя, провозглашено было многолетие „высокоповелительному фельдмаршалу графу Суворову-Рымникскому". Король Сардинии прислал герою свои ордена и диплом на княжеское достоинство, с титулом своего двоюродного брата. В Англии на всех торжественных праздниках пили за здоровье Суворова, а поэты сочиняли стихи в честь непобедимого русского полководца. Граф Растопчин писал Суворову из Петербурга:

„Воин непобедимый! Герои любят истину; вот она: вами славится Россия и избавляется Европа. Горжусь, что я земляк ваш!“

Во Франции в это же время, наоборот, победы Суворова порождали всеобщую печаль и негодование. Наполеон Бонапарте, воевавший в это время в Египте, на берегах Нила, всем своим существом рвался в Италию, чтобы сразиться с непобедимым вождем, «пожиравшим его победы». «Безумцы! — восклицал Наполеон, — они погубили все мои победы! Суворов уничтожил в один поход годы трудов моих!»

Правители Франции решили сменить главнокомандующего своих войск. На место Моро был назначен Жубер. Это был едва ли не самый молодой из всех французских генералов, но уже успевший обратить на себя всеобщее внимание своею храбростью и воинскими познаниями. Под начальством Наполеона он уже сражался на полях Италии и после одной битвы получил такую аттестацию от Наполеона: «Жубер показал себя гренадером по храбрости и великим генералом по военным знаниям». Узнав о назначении Жубера, Суворов заметил: «А! видно, что Жубер — молодой человек, приехал к нам поучиться. Дадим ему урок.»

Силы Жубера равнялись пятидесяти тысячам человек. С ними он занял очень выгодную позицию близ городка Нови, расположившись по склону гор, уступами спускавшихся к городу. Под начальством Суворова войска было несколько больше, но зато позиция его была менее выгодна. Таким образом, силы противников уравновешивались.

Вечером третьего августа противники были уже в виду друг у друга, но битвы не начали. Спустилась тихая теплая ночь, последняя для многих тысяч воинов и для самого Жубера.

Суворов решил начать битву с первыми лучами солнца, и вот, едва только занялась заря, как послышалась перестрелка, сначала редкая, но постепенно усиливавшаяся. К четырем часам утра битва была в полном разгаре, союзники успели уже овладеть частью высот. Жубер, видя опасность, бросился в ряды сражающихся, желая собственным примером ободрить солдат, но роковая пуля сразила неустрашимого французского полководца. Жубер упал с лошади, последними его словами было: «Товарищи, вперед, вперед!» Начальство над войсками тотчас же принял опять Моро. Смерть Жубера, любимого генерала во Франции, удвоила силы французов, и они дрались как львы, занимая почти неприступную позицию. Между тем, день начинал разгораться, жара усиливалась и союзникам приходилось все труднее и труднее. Во многих местах они начинали уже колебаться, но появление Суворова действовало магически на солдат, восстанавливая их силы. То там, то здесь раздавалась команда фельдмаршала, — «Друзья-богатыри! Не задерживайся! Вперед! — слышалось в одном месте. — Дети! Ура! Бей штыком! Катай! С нами Бог!» — раздавалось в другом конце.

К вечеру победа явно склонилась на сторону союзников. Французы были разбиты на всех пунктах. Им приходилось теперь думать лишь об отступлении. Это было дело не легкое: горы мешали быстрому и свободному движению. Приходилось или сдаваться целыми отрядами, или падать под градом пуль и картечи. С обеих сторон потери были значительные: французы потеряли убитыми и взятыми в плен до пятнадцати тысяч, у союзников было убито и ранено до восьми тысяч человек.

Наступившая ночь была истинным благодеянием для измученных воинов. Усталые и обессиленные расположились они на ночлег; скоро мирный сон сковал отяжелелые очи храбрых бойцов.

Дело при Нови превзошло своими трудностями все предыдущие подвиги Суворова, он сам потом говорил, что более жестокого сражения ему не приходилось еще видеть. А он ли не видал ужасов войны!

Снова почести и награды полились на Суворова, «Не знаю кому приятнее, — писал государь Александру Васильевичу, — вам ли побеждать или мне награждать вас, хотя мы оба исполняем свое дело, я, как государь, вы, как полководец, но я уже не знаю, что вам дать: вы поставили себя выше всяких наград».

Однако, награда нашлась: государь повелел отдавать князю Италийскому, графу Суворову-Рымникскому, даже в присутствии самого императора, такие же воинские почести, какие отдаются особе государя. „Достойному достойное!“ — писал при этом Павел Петрович. В Англии в честь Суворова выбили медаль. Римские кардиналы прислали к нему особую депутацию и просили его быть покровителем столицы пап. «Целую руку великого человека», — писал Суворову Растопчин.

Победа при Нови, вознесшая русского полководца на вершину славы, была последним делом его в Италии. Венский двор усилил свои интриги и, вместо благодарности, ставил Суворову одну преграду за другой, стараясь действовать на его самолюбие, нередко посылая ему оскорбительные предписания. Великий старец страдал и просил своего государя скорее отозвать его обратно в Россию. Павел Петрович в письмах старался утешить Суворова и советовал не придавать значения неблагодарности и зависти союзников.

Суворов мечтал уже двинуться в Геную, когда совершенно неожиданно был получен из Вены приказ сдать начальство над австрийскими войсками другому лицу, а самому с остатками русского войска идти в Швейцарию. Происками и хитростью австрийцы успели склонить на сторону своих распоряжений и императора Павла. Суворову оставалось лишь повиноваться состоявшемуся решению, хотя обида была слишком велика и нестерпимою болью отзывалась в сердце героя.

Четыре месяца пробыл Суворов в Италии, и вот результаты этого беспримерного похода: выиграно десять больших сражений, взято двадцать пять крепостей, около трех тысяч пушек, двести тысяч ружей и около восьмидесяти тысяч пленных. Неблагодарная Австрия хорошо видела теперь, что все уже сделано для освобождения Италии и поспешила удалить Суворова в Швейцарию. Фельдмаршал нашел в себе силу бодро выполнить отданный ему приказ; любезно и даже дружески простился он с союзниками. «Никогда не забуду я австрийских воинов, почтивших меня любовию и доверенностию и подвигами своими соделавших меня победителем», — писал он в последнем своем приказе.

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ СУВОРОВА.

Итальянский поход, сделавший Суворова всесветною знаменитостью, был не последним его подвигом. Ему суждено было свершить еще одно великое дело, обессмертившее имя его среди героев всех времен и всех народов. До сих пор великий человек боролся с людьми и выходил победителем, теперь предстояло ему вступить в борьбу с самою природою — грозною, могучею. Суворову предстояло перейти через высочайшие горы Европы — Альпы. И здесь герой вышел победителем: природа не сломила его стойкой натуры, — он довел начатое дело до конца, удивив мир беспримерным подвигом.

Стояла дождливая осень, когда фельдмаршал с двадцатитысячным отрядом своих чудо-богатырей вступил в Швейцарию. Для перехода можно было выбрать несколько горных дорог; Суворов доверился австрийцам и выбрал наиболее трудную из них. Отряд двинулся налегке, так как весь тяжелый обоз и артиллерия были отправлены другим путем. С каждым шагом дорога шла все выше и выше, идти было все труднее. В небольшом городке Таверне австрийцы обещали припасти Суворову для легкой артиллерии и провианта более тысячи мулов, но не исполнили своего обещания. Эта небрежность, вернее — вероломство, привело Суворова в негодование. Пришлось употребить целых пять дней, чтобы нанять мулов, уговориться с погонщиками и приспособить под вьюки часть строевых лошадей, совершенно непригодных для такого рода службы. Трудность похода в горах увеличивалась еще тем, что в разных местах французы занимали позиции одну крепче другой. Приходилось быть всегда настороже и каждый шаг брать с бою.

Неприветливо и сурово смотрела на двигающийся русский отряд высочайшая гора Сен-Готард; увенчанные снегом вершины её уходили под небеса. Суворов ехал среди войска на маленькой казачьей лошади; на нем была широкополая шляпа и суконный плащ. Он пользовался каждым случаем, чтобы воодушевить войско и ободрить падавших духом солдат.

„Вот там, в горах, — говорил он, — засели французы; мы будем бить их по-русски!.. Пусть горы высоки, пусть там пропасти, водотоки, но мы их перейдем, перелетим! Мы русские!.. Нас ведет сам Бог! Когда взберемся на горы, стрелкам стрелять по головам врага... Стреляй редко да метко!.. А прочие действуй шибко, врассыпную! Бери в штыки, бей, коли, гони, не давай отдыху! Просящим — пощада, грех напрасно убивать!“

Воодушевлять солдат приходилось все чаще и чаще, так как дикая горная природа действовала на них угнетающе. «Зрелище невиданных дотоле гор с их льдами, водопадами, пропастями, пустынями, — пишет историк, — при недостатке запасов; утомление, уныние и мысль, что через эти горы нужно проходить и сражаться с неприятелем, поражающим из-за каменьев и засад, где каждый выстрел смертелен, — это зрелище ужаснуло бесстрашных воинов Суворова. Солдаты роптали. Некоторые из полков осмелились даже не слушаться начальников».

— Что он делает с нами! — говорили солдаты.

— Он из ума выжил! Куда он нас завел!

Начинавшееся волнение Суворов прекратил быстро. Выстроив недовольные полки, он велел рыть в виду их могилу.

Когда все было готово, неустрашимый полководец обратился к ослушникам с такою речью:

— Вы бесславите мои седины, — говорил он дрожащим от слез голосом, — я водил к победе отцов ваших, но вы не дети мои, я не отец вам! Ройте мне могилу! Положите меня в могилу! Я не переживу моего стыда и вашего позора!

С этими словами он побежал к могиле. Солдаты заплакали.

— Отец наш! веди нас, веди — умрем с тобою ! — раздавалось в их рядах. Толпою бросались они к Суворову, падали на колени, целовали его руки и клялись умереть с ним. И никакие опасности, никакие ужасы горной войны не извлекли потом ни одного слова недовольства из груди чудо-богатырей.

Первая стычка с французами произошла у подошвы С.-Готарда, затем схватки продолжались все время, пока Суворов не достиг вершины. Войска были разделены на три колонны, каждая из них должна была действовать по намеченному плану и выбивать неприятеля из его позиции. Неприятель оборонялся отчаянно; одна атака следовала за другою; наконец, отряд Багратиона выбил неприятеля из его самых верхних позиций, и вершина С.-Готарда была в руках русских. Рассказывают, что здесь Суворов посетил древний католический монастырь, где долго беседовал с престарелым настоятелем, который в заключение благословил русского вождя.

Достигнув с неимоверными усилиями вершины С.-Готарда, русские совершили лишь меньшую половину дела; главные трудности были еще впереди. Приходилось спускаться вниз по реке Рейсе. В одном месте дорога представляла собою, на расстоянии 80 шагов, узкий, шириною в 4 шага, темный проход, пробитый в горе; затем она извивалась узкой тропинкой по отвесному скату гигантской скалы и круто сбегала к мосту. Уже несколько дней дождь лил, как из ведра. Темные ночи сменялись пасмурными туманными днями. Северный холодный ветер тоскливо завывал в узких ущельях гор. Глубокая тишина царила в рядах двигавшегося войска; слышались только сдержаные вздохи, когда несчастный солдатик, поскользнувшись или выбившись из сил, падал на крутом скате и изчезал в бездонной пропасти.

Но вот войска подошли к проходу и тут только увидали, что воспользоваться им не было никакой возможности, так как по другую сторону расположились французы, ни один выстрел которых не мог пропасть теперь даром. Пришлось искать обходного пути, справа — по горам, слева — вброд, через быструю горную реку. Маневр удался превосходно: по пояс в ледяной воде, по загроможденному камнями руслу реки суворовцы быстро перебрались на противоположный берег и ударили в штыки. Изумленные французы принуждены были поспешно отступить за реку. Уходя, они разрушили знаменитый Чёртов мост, перекинутый через страшную пропасть с отвесными стенами. Но и это не задержало русских. Быстро разобрали суворовцы ближайший сарай; явились доски, бревна; офицерские шарфы пошли на связку отдельных частей, и вот — мост готов. С большими предосторожностями перебрались чудо-богатыри на другую сторону пропасти и беспрепятственно направились к городу Альторфу.

Отсюда Суворову с войском приходилось или плыть по Цюрихскому озеру, находившемуся в руках французов, или пробираться по узкой тропинке, по которой с трудом могли ходить лишь опытные швейцарские охотники. Доверившись австрийцам, Суворов не предполагал, что ему предстоит такой трудный, почти невозможный путь, но выбора не было, — пришлось пуститься опасным путем, по узкой тропинке. Солдаты были измучены до крайней степени, провиант почти весь был истреблен, обувь изорвана, патроны истрачены, медлить уже было нельзя: нужно было спешить, чтобы вовремя соединиться с союзными войсками, которые находились в Швейцарии, под начальством Готца и Корсакова.

Рано утром войска двинулись в путь. Дорога была невыразимо трудная. Взбираясь со ступеньки на ступеньку, солдаты принуждены были идти в одиночку, рискуя каждый момент оступиться и изчезнуть в пропасти. На привалах измученные люди находили лишь один голый камень, нельзя даже было развести огня, чтобы хотя несколько отогреть свои окоченелые члены. Эти мучения пришлось переживать в продолжение 12 часов, пока войска не достигли Мутена [9], сделав за это время 16 верст.

В Мутене Суворова ждало новое разочарование: его уведомили, что отряд Корсакова и Готца разбит французами. Положение было отчаянное. Славный полководец с горстью войска был окружен со всех сторон неприятелем. Он просил помощи у эрцгерцога Карла, но ему отказали. Всеми покинутый, вдали от родины, среди неописуемых бедствий, Суворов думал теперь лишь о спасении русской армии. 18 сентября он собрал военный совет и пред ним „излил свою исстрадавшуюся душу“. Перечислив все затруднения и бедствия швейцарского похода, напомнив о вероломстве австрийцев, он закончил свою речь следующими словами:

— Помощи ждать нам неоткуда, одна надежда на Бога да на величайшее самоотвержение войск, нами предводимых!

— Какие бы беды впереди ни грозили нам, — отвечали растроганные словами фельдмаршала генералы, — какие бы несчастья ни обрушились, войска вынесут все, не посрамят русского имени; а если не суждено им будет одолеть, они лягут со славою!

Чтобы скрыть от войска тревожное состояние духа и казаться как можно спокойнее, Суворов приказывал подавать себе шкатулку с орденами и другими знаками отличия; раскладывал их перед собой, любовался ими, приговаривая: «Вот это за Очаков! Это за Прагу» и т. д.

Провидение, однако, хранило своего избранника: Суворову не только удалось проложить себе дорогу, но и разбить наголову французский десятитысячный отряд под начальством Массены. Поражение французов было настолько тяжелое, что они в паническом страхе бежали с поля битвы, оставив нам весь свой лагерь. Русские свободно двигались теперь к Гларису, где солдаты, после целого ряда испытаний и лишений, получили, наконец, возможность подкрепить свои силы пшеничными сухарями и сыром.

Совершив еще один очень трудный переход через горный кряж, армия Суворова соединилась, наконец, с остатками корпуса Корсакова и расположилась бивуаком в долине между реками Иллером и Лером.

Отсюда славный герой писал императору Павлу:

«Подвиги русских на суше и на море надлежало увенчать подвигами на громадах недоступных гор. Оставляя за собою в Италии славу избавителей и сожаление освобожденных нами народов, мы перешли цепи швейцарских горных стремнин. В сем царстве ужаса на каждом шагу зияли окрест нас пропасти, как отверстые могилы. Мрачные ночи, беспрерывные громы, дожди, туманы, при шуме водопадов, свергающих с вершины гор огромные льдины и камни. С.-Готард — колосс, ниже вершины коего носятся тучи, — все было преодолено нами, и в недоступных местах не устоял перед нами неприятель... Русские перешли снежную вершину Бинтнера, утопая в грязи, под брызгами водопадов, уносивших людей и лошадей в бездны... Слов недостает на изображение ужасов, виденных нами, среди коих хранила нас десница Провидения».

«Всюду и всегда побеждали вы врагов, — писал в ответ Суворову государь, — и вам не доставало одной славы — победить природу. Ставя вас на высшую степень почестей, уверен, что возвожу на нее первого полководца нашего и всех веков».

Пожаловав героя званием генералиссимуса, Павел I тогда же повелел воздвигнуть ему памятник в Петербурге. Вместе с тем военной коллегии было повелено списываться с Суворовым не «указами», а «сообщениями». Вместе с этим государь решил разойтись с коварными союзниками. Войска Суворова должны были возвратиться в Россию.

Так кончился этот героический поход Суворова, поставивший имя его на недосягаемую высоту славы и величия. Не взирая, что герой «не достиг той цели, которая имелась в виду при его отправлении на театр войны, но он достиг кое-чего даже большего. Обстоятельства так сложились, что он должен был погибнуть вместе со всею русскою армией; а между тем, он спас ее при обстоятельствах совершенно безнадежных, — спас именно, как армию непобедимую во все время этой беспримерно-бедственной и беспримерно же славной кампании!.. Это — венец его военного дарования, блестящее подтверждение всей его военной теории» [10].

Почти через сто лет, в 1898 году, Суворову поставлен в Швейцарии памятник.

За свое вероломство австрийцы были жестоко наказаны: не прошло и года после описанных событий, как французы окончательно разбили Австрию, которая сразу лишилась всех завоеваний великого Суворова.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ, БОЛЕЗНЬ, ОПАЛА И СМЕРТЬ.

Медленно возвращался Суворов в Россию. Его задерживали на пути дипломатические переговоры с союзниками, которые хотели снова вернуть героя на поле битв. Но все эти предположения и планы не привели ни к чему, они задерживали лишь героя, стремившегося на родину. Особенно продолжительно было пребывание Суворова в Праге (в Богемии). Здесь провел он рождественские праздники. Как бы предчувствуя близкий свой конец, великий старец особенно шумно и весело провел эти последние в своей жизни святки. Каждый день дом его наполнялся множеством гостей, которые, заражаясь шутками и причудами хозяина, веселились до упаду.

Курфирст Саксонский прислал в Прагу своего живописца, чтобы снять с Суворова портрет для Дрезденской галлереи.

— Ваша кисть, — сказал живописцу Суворов, — изобразит черты лица моего: они видимы, но внутренний человек во мне скрыт. Я должен сказать вам, что я лил кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближнего; в жизнь мою никого не сделал я несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не раздавил моею рукою ни одного насекомого; бывал мал, бывал и велик.

Эти слова прекрасно характеризуют нам Суворова, как военного героя, в котором не было и тени жестокости.

В Праге же генералиссимус сдал Розенбергу начальство над войсками. Трогательно прощался Суворов с своими чудо-богатырями. Они как будто чувствовали, что видят своего кумира в последний раз. «Старые, седые солдаты, сподвижники славных дел великого полководца, рыдали, как дети, целуя полы мундира того, кого они привыкли считать своим отцом». Больше, чем когда-либо, удручали теперь Александра Васильевича душевные муки от горького сознания, что его последний поход, стоивший таких лишений и жертв, окончился так неожиданно.

В начале января 1800 года оставил Суворов Прагу. Предшествовавшие труды и душевные муки сломили, наконец, могучую натуру героя: перед Краковым он почувствовал себя уже настолько нехорошо, что принужден был остановиться в этом городе на несколько дней с тем, чтобы отдохнуть. В Кобрине Суворов слег окончательно.

Весть о болезни полководца быстро долетела до Петербурга. Государь прислал к нему своего лейб-медика, но больной не хотел принимать никаких лекарств. «Мне надобны деревенская изба, молитва, баня, кашица да квас», — говорил он, когда ему предлагали серьёзно заняться лечением. Болезнь свою называл он фликтеной. Она выражалась тем, что все тело больного, с головы до ног, было покрыто сыпью и нарывами, руки и ноги пухли.

Курьер за курьером летели из Петербурга, привозя больному известия о царских милостях. „Вот это вылечит меня лучше, чем Иван Иванович Вейкарт!“ — говорил Суворов.

К концу великого поста больной почувствовал себя лучше. Он мог ходить теперь каждый день в церковь, разумеется, в сопровождении врача, петь на клиросе, читать Апостол, класть земные поклоны. Погода стояла еще холодная; следуя всегдашней своей привычке, Суворов выходил налегке, а на все увещевания доктора одеваться потеплее возражал:

— Я солдат!

— Вы генералиссимус! — замечал ему доктор.

— Так, да солдат-то с меня пример должен брать.

Светлое Христово Воскресение встретил Суворов в Риге, куда доехал с большим трудом. Здесь силы снова оставили больного, и он мог двигаться лишь с большим трудом. Единственным утешением для него теперь была мысль, что он скоро будет в Петербурге, куда он стремился всей душой. «Дайте, дайте мне только увидеть государя!»говорил он, когда ему рассказывали, с каким нетерпением ждут его в столице.

Император, между тем, придумывал ему почести одну торжественней другой: для пребывания Суворова готовились комнаты в Зимнем дворце; в Гатчине его должен был встретить флигель-адъютант с письмом от государя; придворные кареты должны были выехать в Нарву. Войскам приказано было выстроиться шпалерами по обеим сторонам улицы и далеко за заставою столицы. Они должны были встретить генералиссимуса барабанным боем, криками „ура“, пушечною пальбою, при колокольном звоне. Вечером была назначена иллюминация всей столицы.

Все эти вести ободряюще действовали на больного и давали ему силу двигаться вперед. Но вдруг обстоятельства совершенно изменились: Суворов впал в немилость государя. До сих пор история еще не выяснила, что послужило причиной этой немилости. Во всяком случае, одно можно утверждать с достоверностью, что серьёзных причин к этому не было.

Героя обвиняли, между прочим, в том, что в Италии он имел при себе, вопреки устава, дежурного генерала. Но это было такое мелкое обвинение в сравнении с величайшими заслугами Александра Васильевича, что само по себе едва ли могло служить причиной столь явной и жестокой несправедливости к славному герою. Вернее всего, причина изменившихся отношений лежала в неровности и странности характера самого императора Павла Петровича.

Известие об опале и о том, что все приготовления к торжественной встрече отменены, как громом поразило Суворова. Обессиленный организм его не мог вынести этого потрясения, и герой окончательно слег, чтобы уже больше не вставать.

Тихо подвигался дормез, в котором на перинах везли в Петербург умирающего Суворова. Едва двигаясь, герой находил еще в себе силу, чтобы шутить: „Ох! Что-то устарел я!“ — говорил он слабеющим голосом.

Недалеко от Петербурга, в Стрельне, его ждали родные и знакомые. Сюда собралось много и посторонней публики, чтобы приветствовать славного полководца. Когда дормез остановился, собравшиеся с горечью увидели, что перед ними не больше, как тень того славного Суворова, при одном имени которого еще так недавно трепетала вся Европа. Слабым, едва слышным голосом отвечал Александр Васильевич на приветствия. Ему поднесли цветы и фрукты, затем стали поднимать детей для благословения. Все это до глубины души трогало и самого героя и окружающих.

Поздно вечером, 20 апреля, Суворов медленно, как бы тайно, въехал в Петербург. Незаметно дорожный дормез пробрался по улицам столицы до Коломны и остановился на Крюковом канале у дома Хвостова, родственника генералиссимуса. Так встретил Петербург того, кто подвигами своими прославил русское имя и в несколько раз возвеличил политическое значение России!

С трудом больного перенесли в комнаты. На другой день его ждало новое тяжелое испытание: от имени государя явился генерал Долгорукий и оставил записку, в которой говорилось, что генералиссимусу не приказано являться к государю. Это переполнило чашу страданий умирающего Суворова. С каждым днем он угасал все больше и больше. «Зачем не умер я там, в Италии», — не раз повторял он едва слышным голосом.

В начале мая болезнь приняла острый характер. Ни для кого не было уже тайной, что дни страдальца сочтены. Окружающие напомнили умирающему об исповеди и причастии, но он не хотел еще признавать, что расчеты с жизнью покончены, и согласился не сразу. В ночь на 6 мая началась агония и бред. Умирающий произносил несвязные слова: «Генуя... Сражение... Вперед!» К утру бред стих, и жизнь великого человека выражалась лишь хриплым дыханием.

В полдень 6 мая Суворова не стало...

Люди всех званий и состояний спешили к дому Хвостова, чтобы поклониться праху славного вождя русской армии. Спокойно и величаво смотрело лицо почившего. Собравшиеся отдать последний долг не могли удержаться от слез... Плакали даже старые инвалиды, участвовавшие в походах Суворова, — люди, видевшие не раз уже смерть лицом к лицу...

Похороны Суворова происходили 12 мая. Было прекрасное весеннее утро, когда похоронная процессия тихо подвигалась из Малой Коломны по направлению к Александро-Невской лавре. Бесчисленные толпы народа наполняли собою улицы, по которым везли гроб с дорогими останками; даже крыши и балконы домов были покрыты народом, желавшим отдать последний долг почившему герою. За гробом следовало множество сановников и духовенства, войска были в том составе, какой положен по уставу для фельдмаршала. Гвардия в процессии не участвовала.

На углу Садовой и Невского, близ Публичной библиотеки стоял государь. Он был задумчив. При приближении гроба, он снял шляпу, крупные слезы текли по его щекам. Проводив процессию, он тихо возвратился во дворец; весь день был молчалив и грустен, ночь провел без сна и часто повторял: „жаль, жаль...“

Когда балдахин приблизился к воротам лавры, то многие сомневались, что он пройдет в ворота. «Не бойтесь, пройдет! Он везде проходил!» заметил один из старых солдат, бывавший в походах вместе с Суворовым. Гроб внесли в церковь; началась литургия. При отпевании не было сказано даже надгробного слова. Когда запели концерт — «Живый в помощи Вышнего», присутствовавшие не могли удерживать рыданий, но громко плакать было опасно: можно было накликать на себя беду.

По окончании отпевания, гроб внесли в нижнюю Благовещенскую церковь и здесь опустили в приготовленную могилу. В последний раз загремели Суворову пушки... Печальная церемония кончилась, а вместе с нею кончил свое земное странствование и величайший полководец русский.

На надгробной плите Суворова, по его собственному желанию, высечена следующая краткая надпись: „Здесь лежит Суворов“.

Сохранилось предание, что, когда герой посетил в Австрии гробницу Лаудона, знаменитого австрийского полководца, то обратил внимание на длинную латинскую надпись на его гробнице и сказал присутствующим: «К чему такая длинная надпись? Я желал бы, чтобы на моей гробнице было написано только три слова: Здесь лежит Суворов».

Если бы на гробнице героя вздумали привести весь его титул, то пришлось бы написать следующуее:

Александр Васильевич Суворов-Рымникский, светлейший князь Италийский, граф Российской и Римской империй, генералиссимус Российских сухопутных и морских сил, фельдмаршал австрийских и сардинских войск, сардинского королевства гранд и принц королевской крови (cousin du Roi) и кавалер орденов: российских — св. апостола Андрея Первозванного, св. Георгия 1-ой степени, св. Владимира 1-ой степени, св. Александра Невского, св. Анны 1-ой степени, св. Иоанна Иерусалимского большого креста; австрийского — Марии Терезии 1-го класса; прусских — Черного орла, Красного орла и за достоинство; сардинских — Благовещения и св. Маврикия и Лазаря; баварских — св. Губерта и Золотого льва; французских — Кармельской Богородицы и св. Лазаря; польских — Белого орла и св. Станислава.

Нет никакого сомнения, что все это сказало бы нам не больше, чем одно слово Суворов, с которым привыкли мы соединять представление о великом и славном.

ЛИЧНОСТЬ СУВОРОВА.

Проследив шаг за шагом жизнь и деятельность Суворова, мы видим, что он, действительно, представлял собою личность необыкновенную во всех отношениях. Все в нем было оригинально, своеобразно, он ни в чем не походил на других. Война и военные подвиги — вот та область, в которой герой чувствовал себя на своем месте; всякая другая деятельность была для него чужда, не удовлетворяла его. Военные дарования Суворова, стяжавшие ему всемирную известность, явились плодом усиленной, многолетней, кропотливой работы над собой, — работы, которая началась еще в детстве под влиянием врожденных склонностей ребенка. Результатом этой работы явилась и та Суворовская тактика, следуя которой герой сделал свои войска непобедимыми. Эта своеобразная тактика вполне определенно и ясно выражалась тремя словами: глазомер, быстрота и натиск. «Глазомер, или военная смётка, — говорит историк, — доходили у него до совершенства; по немногим данным он знал иногда неприятельскую позицию лучше, чем сам неприятель. Быстрота его движений и действий удивляла своих и озадачивала чужих, и это тем замечательнее, что русская армия того времени отличалась порядочною тяжеловесностью. Последствием глазомера и быстроты являлся натиск, т. е. наступление, атака, удар холодным оружием». Вся эта система, простая и ясная, никем не проводилась ни до ни после Суворова с таким постоянством, как её создателем — самим Суворовым.

Работая над собой, Суворов всю жизнь неустанно трудился и над обучением войска, воспитывая в солдатах военные качества, делавшие их непобедимыми, «каменными», как верно выразился один из современников героя. Свои требования к солдатам он выражал всегда кратко, в сжатых выражениях. Он составил даже особый военный катехизис, который солдаты должны были знать в совершенстве. Вот выдержки из этого интересного руководства для солдат.

Субординация, экзерциция.

***

Каблуки сомкнуты; подколенки вытянуты; солдат стоит стрелой; четвертого вижу, пятого не вижу.

***

Ученье свет, а неученье тьма. Дело мастера боится. Нам за ученого дают трех неученых; нам мало трех: давай пять, десять! всех повалим, побьем, в полон возьмем.

***

Военный шаг — аршин; в захождении — полтора. Голова хвоста не ждет.

***

Неприятель не ждет; поет и веселится, а ты из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, чрез топи и болота пади на него, как снег на голову. Ура! бей! коли! руби! неприятель в половину побежден; не давай ему опомниться. Гони, доканчивай! Победа наша! У страха глаза велики. Просящого пощады — помилуй. Он такой же человек: лежачего не бьют.

***

Береги пулю на три дня, а иногда на целую кампанию, когда негде взять.

***

Пуля бьет в полчеловека, стреляй редко, да метко; штыком коли крепко. Пуля обмишулится, штык не обмишулится. Пуля дура, а штык молодец. Трое наскочат — одного заколи, другого застрели, третьему штыком карачун. Много наскочат: отскочи шаг, ударь одного, коли другого, стреляй третьего, притисни четвертого! последние — твои! В сражении — картечь на голову! согнись, беги вперед, картечь летит сверх головы. Тогда пушки — твои; люди — твои!

***

Жителя не обижай. Он нас поит и кормит. Солдат — не разбойник.

***

Чем ближе к врагу, тем лучше. Храбрый впереди — и жив; трусишку и назади убивают, как собаку; ему — если и жив останется — ни чести ни места нет.

***

Мы уже говорили, что Суворов хорошо изучил русского солдата и вследствие этого умел действовать на него, как ни один из полководцев. Здесь нужно добавить, что и солдаты прекрасно понимали и любили своего полководца, к которому они проникались благоговейным чувством, считая его высшим существом, ведающим «Божию планиду». Современники удостоверяют, что «личное присутствие Суворова, даже одно имя его производили на войска чарующее действие». Суворова сравнивали даже с талисманом, который довольно развозить по войскам, чтобы победа была обеспечена. В войсках, а через солдат и в народе, Суворов еще при жизни сделался легендарным героем. Про его подвиги и про него самого складывались песни и сказания, часто баснословного характера. Мало этого, легендарные рассказы про подвиги Суворова распространялись не только в простом народе, но и в высших слоях общества, и ходили в России, Турции, Польше и Швейцарии...

Будучи величайшим полководцем, Суворов вместе с тем был первым и совершеннейшим солдатом, являясь в то же время их отцом и другом и живя с ними одною жизнью. Этим и объясняется их взаимная любовь и понимание. Пройти Суворовскую школу, однако, было не легко; в особенности тяжело было новичкам, но Суворов умел достигать своего, и молодые солдаты скоро привыкали к его требованиям. «Они ропщут на меня — вздор! Слюбится! — говорил он, когда до него доходили слухи о недовольстве солдат. — Детей купают в холодной воде, они плачут, а зато бывают потом здоровы!»

Сохранилось не мало рассказов, характеризующих отношения Суворова к солдатам. Приведем два из них.

Однажды при разводе, будучи недоволен своим Фанагорийским полком, Суворов призвал адъютанта и сказал ему: «Поди скажи Мондрыкину, чтобы он написал прошение: пусть меня переведут в другой полк. Не хочу с ними служить, они немогузнайки». Уныние овладело полком, и в следующую очередь Фанагорийского полка развод был образцовый. Суворов, по своему обыкновению, начиная благодарить от полковника до рядового, закончил речь свою так: «Я вам друг, вы мне друзья», а потом приказал адъютанту взять его прошение обратно, так как он теперь желает остаться в том же полку: «Они добрые солдаты; они исправились; они русские», — говорил он при этом.

В другой раз на разводе того же Фанагорийского полка присутствовало несколько иностранных генералов. Когда один гренадер подошел к Суворову с рапортом о смене, он отскочил со словами: „Боюсь, боюсь: он страшен!“ Потом он спросил у гренадера, может ли он на свой штык взять полдюжины.

— Этого мало будет, ваше сиятельство, я справлюсь и с дюжиной, — отвечал гренадер.

Расхвалив гренадера, Суворов приказал адъютанту наградить его, а сам, обратившись к иностранным генералам, сказал:

— У меня все богатыри; колют по дюжине; этот гренадер сейчас сказал, что ему полдюжины мало!

Будучи требователен к солдатам, Суворов, однако, не был мелочен и придирчив в своих требованиях. Не придавал он большого значения и внешнему военному лоску. Сохранился рассказ о том, как отнесся герой к нововведениям, касавшимся внешности и обмундировки, которая составляла предмет особенных забот императора Павла при восшествии его на престол. Как известно, в русской армии, по образцу прусской, вводились тогда напудренные парики и букли. Суворов первый высказался против этих стеснительных новшеств и очень остроумно заметил: „Пудра не порох, букли не пушки, косы не тесаки; мы же не немцы, а природные русаки“.

Военная походная жизнь, полная всевозможных лишений и неудобств, могла быть по силам только человеку с простыми привычками; и мы видим, что Суворов раз навсегда отказался от роскоши и до самой смерти вел суровый образ жизни. Свой день он всегда начинал с того, что окачивался холодной водой со льдом, — безразлично, было ли это зимой или летом. Не только дома и в походах, но и в царских палатах спал он на сене или на соломе. В мирное время пищу его составляли: щи, каша, пирог; на войне герой довольствовался сухарем и водой. На балах и пирах он бывал очень редко и всегда оставался на них лишь несколько минут; за роскошными зваными обедами он почти ничего не ел. Музыку он ценил постольку, поскольку она возбуждала бодрость воинов, и считал ее необходимою лишь в битвах и походах. Вся прислуга его состояла из двух или трех человек, из них наибольшею любовью полководца пользовался камердинер Прошка, пьяница и грубиян но преданный слуга.

Суворов был набожен и благочестив, он строго исполнял церковный устав, но в то же время терпимо относился и ко всем другим религиям: «принимал благословение от католических священников» и не прочь был выдать дочь свою за протестанта. Подобно многим своим современникам, на иноверцев он никогда не смотрел, как на «поганых недоверков», и войнам, в которых участвовал, никогда не придавал религиозного характера. Свободное время он посвящал занятиям военными науками и литературе. Читал он много; знание иностранных языков, которые изучил он самоучкой, давало ему возможность читать многие произведения иностранных писателей в подлиннике.

Чтобы вполне охарактеризовать нравственную личность Суворова, необходимо упомянуть еще, что наиболее украшавшими его добродетелями были: милосердие, благотворительность, правдолюбие и целомудренность. «Страшный в дни битв, неотступный требователь исполнения должности, — говорит историк, — Суворов миловал и щадил врагов, строго наказывал обиду мирных жителей и благодеяниями означал следы свои всюду, где протекал с громами битв — в Турции, Польше, Италии. Никогда не подвергал он суду и несчастью, если видел раскаяние, и нередко платил от себя деньги, растраченные или потерянные по неосторожности его подчиненным». Нередко являлся он крупным благотворителем, Но делал это тайно, скрывая даже от самых близких людей. «Только после смерти Суворова узнали имя благотворителя, ежегодно присылавшего в петербургскую городскую тюрьму перед светлым праздником по нескольку тысяч рублей на выкуп неимущих должников». Никогда не отказывался также Суворов быть ходатаем за угнетенных и несчастных. Ненавидя ложь, клевету и наушничество, он всем и каждому, прямо, не колеблясь, говорил правду в глаза и этим самым нажил себе не мало врагов. Данное раз слово он соблюдал свято, не нарушал обещания даже и в том случае, если давал его своему врагу.

Лишенный радостей семейной жизни, он, однако, был нежным отцом, и отношения его к детям часто бывали трогательны. Рассказывают, что, будучи послан однажды на службу, «он свернул с дороги и вечером прискакал в деревню, где жили дети его. Запретив тревожить малюток, так как они уже спали, добрый отец тихо вошел в их спальню, полюбовался ими, благословил их и немедленно уехал, вознаграждая скоростью езды время, отданное чувству родительской любви». Вот те качества, которые определяют нам Суворова — человека.

В большую заслугу Суворову надо поставить еще и то, что войны его никогда не сопровождались ненужными жестокостями, хотя противники и стремились обвинить его в этом. Наоборот, при всяком удобном случае он напоминает своим солдатам, чтобы они не воевали с женщинами и детьми, не заходили в дома мирных граждан и щадили тех, кто просит пощады. Нужно заметить, что это было более ста лет тому назад, когда нравы и в мирное время были еще грубы, на войне же страсти разгорались с неудержимою силой, часто превращая человека в разъяренного зверя.

Нельзя обойти молчанием склонность Суворова к чудачеству. Некоторые думают, что, развивая в себе странности, герой тем самым хотел завоевать себе популярность среди солдат. Но это объяснение едва ли соответствует истине уже потому, что не чудачества и странности ценили солдаты в Суворове, а его простоту, героизм и любовь к ним; кроме того, свои чудачества Суворов проявлял гораздо чаще не в обществе солдат, а среди людей высшего круга. Большого внимания заслуживает мнение тех, кто видит в странностях Суворова нечто врожденное, с чем даже и сам герой впоследствии не мог уже справиться, и что, во всяком случае, создало ему немало врагов и тем самым значительно тормозило ему карьеру. По свидетельству современников, странности героя под конец его жизни дошли до такого предела, что они «понизили даже его военную славу, особенно в глазах иностранцев», сталкивавшихся с ним на военном поприще.

Приведем в заключение нашего очерка несколько выражений и изречений великого полководца, в которых наиболее ярко отразились его взгляды и убеждения.

***

Про самого себя Суворов однажды сказал: «Не трудитесь меня разгадывать: я вам сам себя раскрою: цари меня хвалили, солдаты любили, друзья мне удивлялись, враги меня ругали, придворные надо мною смеялись; Эзопом являясь при дворах, побасенками говорил я правду, был Балакиревым для пользы отечества и пел петухом, пробуждая сонливых, а родись я Цезарем, я был бы горд как он, но удержался бы от его пороков».

***

Идеал военного героя Суворов обрисовал так: „Герой должен быть смел без запальчивости, быстр без торопливости, деятелен без опрометчивости, подчинен без изгибчивости, начальник без самонадеянности, победитель без тщеславия, честолюбив без надменности, благодарен без гордости, доступен без лукавства, тверд без упрямства, скромен без притворства, приятен без легкомыслия, обязателен без хитрости, проницателен без коварства, искренен без оплошности, благосклонен без изворотов, услужлив без своекорыстия и решителен. Рассудок он должен предпочитать остроумию. Враг зависти, ненависти, мщения, он низлагает соперников добротою, управляет друзьями верностью. Он утомляет тело, укрепляя его. Он властитель стыдливости и воздержания. Нравственность — его религия; его добродетели суть добродетели великих людей. Исполнен откровенности, он презирает ложь; правый по характеру, он отвергает лживость. Он в сношениях только с достойными людьми. Честь и честность сокрыты во всех делах его. Он любим своим повелителем и войском. Все ему предано и исполнено доверенности к нему. В день битвы или похода он взвешивает предметы, уравнивает меры и вполне предается Божественному Провидению. Не увлекаясь потокам обстоятельств, он подчиняет события. Всегда действуя предусмотрительно, он неутомим каждое мгновение“.

***

Высшие военные добродетели: храбрость солдату, мужество офицеру, бесстрашие генералу.

***

Никогда не презирайте вашего неприятеля, каков бы он ни был, и хорошо узнавайте его оружие, образ действовать им и сражаться, свои силы и его слабости.

***

Во всю жизнь мою не знал я отступлений, как равно и оборонительной войны.

***

Никакого препятствия не надобно считать великим и никакого сопротивления важным. Ничто не должно устрашать нас в военном деле.

***

Беспрерывное изучение взгляда (глазомер) сделает тебя великим полководцем. Умей пользоваться местностью, управляй счастьем: мгновение дает победу. Приучайся неутомимой деятельности. Будь терпелив в военных трудах и не унывай при неудаче. Умей предупреждать обстоятельства ложные и сомнительные, но не увлекайся неуместною горячностью.

***

Будь открыт с друзьями, умерен в необходимом, бескорыстен в поведении. Заранее учись прощать ошибки других и никогда не прощай своих ошибок.

***

„Вера, Надежда, Любовь — вот три сестры, которые перевели наши войска через Сен-Готард“, — говорил Суворов после перехода через Альпы.

***

Желая показать, сколько неприятностей перенес он от интриг в придворном мире, Суворов говорил: „В жизни своей я был ранен тридцать два раза: дважды на войне, десять раз дома и двадцать раз при дворе“.

***

По мнению Суворова, в мире было три самых смелых человека: Курций, князь Яков Федорович Долгоруков и Антон староста. Первый потому, что для спасения Рима бросился в пропасть; второй потому, что для блага России говорил правду Петру I, а третий потому, что один на медведя ходил.

***

Убегайте роскоши, праздности, корыстолюбия и ищите славы через истину и добродетель, — говорит Суворов в завещании потомству.

Такова в общих чертах личность Суворова, как человека и полководца. Заслуги его перед Россией громадны: благодаря им политическое значение её разом выросло в глазах наших западных соседей. Как гениальный полководец, он заставил всю Европу обратить внимание на поразительные успехи русского оружия. В сравнении с ним, из деятелей прошлого столетия выделяется лишь Петр Великий, — этот колосс, создавший могущество и славу России, вдохнувши в нее новую жизнь. „Между всеми же остальными, — говорит историк, — нет равного Суворову, и он остается до сих пор явлением исключительным, неподражаемым, по самобытности его военной теории, по оригинальности его приемов и по размеру его дарования“.

В царствование императора Александра Благословенного Суворову был поставлен памятник в Петербурге на площади, близ Троицкого моста. Герой изображен в виде рыцаря. Щитом закрывает он жертвенник. На щите изображен герб России; в правой руке героя — меч. На пьедестале — бронзовая доска с надписью: князь Италийский, граф Суворов-Рымникский, 1801. Площадь около памятника получила название Суворовской.

Примечания

1

Н. А. Полевой. «История графа Суворова».

2

Петрушевский: «А. В. Суворов».

3

Полевой. «История графа Суворова».

4

Фашины — связки хвороста для наполнения рвов.

5

Полевой. «История Суворова».

6

Ретраншамент — вторичная преграда внутри укрепления.

7

Дормез — дорожный экипаж.

8

Петрушевский. «А. В. Суворов».

9

Мутен — швейцарская деревня.

10

Песковский. «А. В. Суворов».

Content

Александр Васильевич Суворов

ВСТУПЛЕНИЕ.

ДЕТСТВО.

ОТРОЧЕСТВО.

ЮНОСТЬ.

ПЕРВЫЕ ПОДВИГИ.

СУВОРОВ - ПОЛКОВНИК.

КОНФЕДЕРАТСКАЯ ВОЙНА.

ПЕРВАЯ ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА.

ПУГАЧЁВ.

ЖЕНИТЬБА СУВОРОВА. СУВОРОВ НА КАВКАЗЕ И В КРЫМУ.

ПУТЕШЕСТВИЕ ЕКАТЕРИНЫ. НАЧАЛО ВТОРОЙ ТУРЕЦКОЙ ВОЙНЫ.

ОЧАКОВ И РЫМНИК.

ИЗМАИЛ.

СУВОРОВ В ПОЛЬШЕ.

ВЗЯТИЕ ВАРШАВЫ.

УСТРОЙСТВО ПОЛЬШИ. ПРЕБЫВАНИЕ В ПЕТЕРБУРГЕ.

ГЕРОЙ В НЕМИЛОСТИ.

ГЕРОЯ ВСПОМНИЛИ.

СУВОРОВ В ВЕНЕ.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ИТАЛИИ.

ДАЛЬНЕЙШИЕ УСПЕХИ ИТАЛЬЯНСКОГО ПОХОДА.

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ СУВОРОВА.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ, БОЛЕЗНЬ, ОПАЛА И СМЕРТЬ.

ЛИЧНОСТЬ СУВОРОВА.

Примечания