Евгения Смирнова

Школа в лесу

Часть первая

Глава первая

Девочку нашла тетя Соня в морозное зимнее утро. Прихрамывая, девочка брела рядом с дорогой, по рыхлому снегу. Резкий ветер развевал края ее старенького пальто и крутил помпон на вязаной шапке. Застывшими красными пальцами она придерживала пальто и забиралась почему-то все глубже в снег. Тетя Соня удивилась, догнала ее и заглянула в лицо. Девочка плакала.

— Ты чего? — спросила тетя Соня.

— Так, — тихо сказала девочка, глотая слезы.

— Да ты совсем закоченела! Дай-ка я застегну тебе пальто. Где же у тебя пуговицы?

— Нету, — прошептала девочка.

Тетя Соня пошарила у себя в карманах и нашла две булавки.

— Давай приколем. Ну вот! Не дует теперь? Надень вторую перчатку.

— Не надевается, больно…

Тетя Соня посмотрела на раздувшуюся синюю, с болячками руку, вздохнула и покачала головой. Она достала чистый носовой платок, сняла с шеи шарф и закутала девочке больную руку. Девочка морщилась, ее белые от мороза ресницы вздрагивали.

— Не надо в снег забираться, иди на дорогу.

— Мне мягче по снегу — у меня нога болит.

— И нога болит? — удивилась тетя Соня. — Ушибла?

— Нет, поморозила: щепки собирала.

— Кто тебя посылает?

— Мама.

Из-за поворота вылетела лошадь. Взрывая копытами снег, она мчалась навстречу. Еще издали лошадь громко заржала.

— Узнал! — засмеялась тетя Соня и помахала рукой. — Ты куда идешь, далеко?

— В больницу. Только… мне очень ногу больно! — Девочка всхлипнула.

— А мы с тобой на Буржуе поедем, — весело сказала тетя Соня. — Мне тоже туда. Вон как мчится ко мне, озорник!

Кучер круто осадил возле тети Сони.

— Ты куда, Федор? — спросила тетя Соня.

— Да мы с Феней за бельем, в прачечную.

— Подвезите нас сначала в больницу — у девочки нога болит. А уж ты за сахаром тянешься, баловень? — сказала тетя Соня, ласково похлопывая лошадь. — Нету сегодня.

— Как он вас знает, Софья Львовна, — издалека углядел! — засмеялась Феня.

— Еще бы! Ну, садись, девочка, — сказала тетя Соня. — Как тебя зовут?

— Зоя.

— Садись, Зоя, вот сюда. Феня, укрой ее тулупом.

— Но, Буржуй! — крикнул кучер, заворачивая лошадь обратно.

Девочка пригрелась.

— Где вы ее нашли, Софья Львовна? — спросила Феня.

— На дороге. Шла в больницу.

— Ой! — удивилась Феня, заглянув в лицо девочки. — Да я ее сколько раз видела! Все возле нашей лесной школы ходит, на ребят через забор смотрит. Я еще как-то ее окликнула, а она убежала. Мать-то у тебя есть?

Девочка кивнула головой.

Феня оглядела девочку.

— А отец есть?

— Есть.

— С тобой живет?

— Нет. Он на Дальнем Востоке снимает тигров для кино.

— Кинооператор, значит? — задумчиво проговорила тетя Соня, внимательно рассматривая девочку.

Подъехали к больнице.

— Вы меня подождите, — сказала тетя Соня. — Пойдем, Зоя, — и повела девочку в кабинет.

Зоя испуганно смотрела на женщину в белом халате и цеплялась за тетю Соню.

— Здравствуйте! — сказала тетя Соня. — Вот больную вам привела, — кажется, рука отморожена и нога.

— Доктор через час придет, — сказала сестра. — Да вы сами ее посмотрите, Софья Львовна.

Тетя Соня разделась и надела белый халат.

— Давай руку, Зоя. Ой, как запущена! Сейчас промоем.

Руку покрыли пушистой ватой и завязали.

— Теперь ногу посмотрим.

Кривясь от боли, Зоя сняла тесный ботинок. Грязный чулок прилип к ноге.

— Больно! — заплакала Зоя.

— Сейчас, сейчас, потерпи немножко.

Ногу забинтовали чистым бинтом.

— Как же ты теперь пойдешь? Ботинок не наденется, — сказала сестра. — Ах ты бедняжка!

Она обняла Зою.

— Ой! — охнула девочка.

— Ты чего? — испугалась сестра.

— У меня… все болит.

— Болит? Разденьте-ка ее, — попросила тетя Соня.

Спина и руки у девочки были в синяках.

— Кто это тебя? — ужаснулась тетя Соня.

— Ма-ма, — совсем-совсем тихо прошептала Зоя.

— Что ж это за мама? — негодующе сказала тетя Соня, выпрямившись во весь свой великанский рост. — Надо сейчас же послать за ней! Где ты живешь, Зоя?

— Мамы нет, — всхлипнула перепуганная Зоя, — она уж пять дней у бабушки… в Рязани.

— А ты одна дома?

— Ага.

Тетя Соня в раздумье, тяжело переваливаясь, ходила по кабинету, Зоя тихонько плакала. Сестра гладила ее по голове и вопросительно посматривала на докторшу.

— Вот что, — решительно сказала тетя Соня, — возьму я ее к себе в лесную школу, а с матерью поговорим, когда приедет, и серьезно поговорим, — сурово нахмурилась тетя Соня.

— Вот хорошо! — просияла сестра. — Тебе там, девочка, понравится. Софья Львовна заведует лесной школой, она доктор, ребят там много, весело!

Тетя Соня похлопала Зою по бледной щеке.

— Пойдешь в школу, деточка?

— Пойду.

— Вот и отлично, вот отлично!

Весело потирая белые пухлые руки, тетя Соня позвала Феню.

— Вот что, Феня, поезжай с Зоей к ней домой, скажи соседям, что девочку, пока нет матери, возьмем в лесную школу. Мать, как приедет, пусть немедленно явится ко мне. Потом вот что, Феня… Пойди сюда. — Тетя Соня отвела ее в сторону и что-то зашептала.

— Все узнаю, Софья Львовна. Ну, дочка, поехали. Ногу-то я тебе шерстяным платком укрою. Пошли!

Зою закутали в тулуп. Соскучившаяся лошадь рванула, и они понеслись по укатанной дороге, взметая снежную пыль. Проехали лесок, поднялись на горку.

— Вон наш дом, с зеленой крышей, — показала Зоя.

Кучер натянул поводья. Буржуй, недовольно фыркая, остановился у крыльца.

Зоя, прихрамывая, взобралась на ступеньки, отыскала ключ за притолокой и вошла в дом.

— Ты, дочка, собирай, что тебе надо, — сказала Феня, — а я тем временем к соседке сбегаю.

Зоя собиралась долго. Она бродила по всем комнатам, заглядывала под кровати, за печку. Кучер замерз в санях. Он оглянулся на Феню, которая стояла у соседнего дома, и, сердито дымя трубкой, крикнул:

— Будет болтать-то, едем, что ли?

Феня только отмахнулась от него. Соседка что-то говорила ей, показывая на Зоин дом. Обе качали головами.

Зоя вышла с маленькой корзиночкой, накрытой теплым пуховым платком, заперла на ключ дверь и села в сани, а Феня все еще теребила соседку за рукав, ахала и поддакивала.

— Но-о, поехали! — крикнул кучер, трогая вожжи.

Феня на ходу прыгнула в сани. Вспугивая взъерошенных воробьев, они покатили под горку.

Лохматые елки кланяются Зое. Снег из-под копыт летит в лицо. Феня крепко обняла ее, а Зоя так же крепко прижала к себе корзиночку. Когда Феня отвернется, Зоя украдкой приподнимет платок и заглянет в корзиночку. Снова бережно прикроет и оглянется, не видела ли Феня. Но озабоченная Феня не смотрит. Она держит Зою, отводит рукой низкие ветви елей, тесно обступивших дорогу, и что-то бормочет себе под нос.

— Тпру! — Кучер натянул вожжи.

Буржуй с разбегу уткнулся лбом в ворота, потряхивая густой спутанной гривой. Заскрипели петли ворот, вышел одноглазый бородатый сторож.

— Приехали!

Глава вторая

Няня повела Зою к маленькому домику в глубине парка. На дверях — дощечка: «Изолятор».

В изоляторе — веселая тоненькая сестра Симочка.

— Ну, раздевайся, Зоя, — сказала сестра.

Зоя хмуро посмотрела по сторонам. Куда бы корзиночку поставить?

— Что ты какая пугливая? — засмеялась Симочка. — Корзиночку сюда поставь.

— Скорей, скорей, — заторопила няня, — ванна готова.

Зоя неохотно поставила в угол корзиночку и пошла за няней.

В ванне Зоя кое-как, торопливо поплескалась — ей мешала забинтованная рука — и полезла из воды.

— Куда, куда?

Няня схватила ее и изо всех сил трет мочалкой. Все ей кажется грязно.

Зоя рассердилась:

— Хватит! Не дамся я больше! — и плюх в воду. Окатила няньку с головы до ног мыльными брызгами.

— Да что ж это за девочка! — обиделась нянька. — Ее трешь, а она, спасибо тебе, водой обливает!

А Зоя еще сильней забила ногами. Мокрая, рассерженная няня выбежала из ванной.

— Серафима Петровна! Серафима Петровна!

Зоя выскочила, вытерла наспех мыльное тело и надела как попало казенную одежду. Прислушалась. Протопали в соседней комнате чьи-то тяжелые сапоги, дверь хлопнула, а больше ничего не слышно.

Прибежала Симочка.

— Зачем же ты, Зоя, няню обрызгала? Так нельзя, милая. Странная ты девочка — то от тебя слова не добьешься, а то шалишь! Вот и с корзиночкой. То берегла ее, а то на пол бросила!

Зоя вздрогнула и чулок выронила.

— Где она?

— Да ты не пугайся, цела твоя корзиночка. Я ее в дезинфекцию отправила.

— Куда, куда? — заволновалась Зоя.

А Симочка объясняет, как поставят корзиночку в камеру, наглухо закроют дверцу, зажгут ядовитую серу, и все микробы задохнутся…

И тут Симочку позвали.

Задохнутся! Зоя в одной туфле заковыляла в другую комнату. Нет корзиночки, нет и платка. Пропал Мик! Задушат его серой, бедненького, пушистенького! Опустилась Зоя на пол и горько-горько заплакала.

Вдруг из-под шкафа показался рябенький мохнатый хвостик.

«Миу, миу!» Вылез крохотный пестрый котенок. Смотрит на Зою мутными синими глазками, качается на слабых ножках, тычется мордочкой. Молока ищет.

— Ах ты мой миленький, глупышечка! Как же ты вылезть догадался?

Скрипнула дверь. Ахнула Зоя и закрыла Мика юбкой.

— Иди завтракать, — обиженно сказала обрызганная няня.

Зоя даже головы не повернула, сидит и не дышит. Вдруг Мик запищит!

— Завтракать иди, — снова позвала няня.

Молчание. Посмотрела няня на Зоину спину, еще больше обиделась и хлопнула дверью.

А Зоя скорей за стол и Мика на колени. Налила в ладонь теплого молока. Мик лакает, как из чашечки. Пофыркивает, вздрагивает, а Зоя тревожно прислушивается.

— Да вот сами посмотрите, — услыхала Зоя нянькин голос за дверью. — Сперва водой облила, а теперь и говорить не хочет. Сидит и голову не повертывает. Вы уж кормите ее сами.

Зоя быстро сунула Мика под кофту. Кофта удобная, с резинкой. Улегся Мик, как в колыбельку, а Зоя подвинула завтрак и ест как ни в чем не бывало.

— Что вы, няня? — удивилась Симочка, заглянув в дверь. — Да она хорошо кушает!

Зоя прячет под стол босую ногу. Сердитая нянька принесла чулок и туфлю. Смотрит — правда, завтракает дикая девочка, белоголовая, с бледным курносым лицом и угрюмыми голубыми глазами. Покачала головой, молча поставила туфлю и ушла.

Показали Зое в изоляторе ее кроватку и столик.

— Ты не скучай, — утешила Симочка, — через несколько дней отведем тебя в школу. Видишь в окне зеленую крышу? А пока надо узнать, не больна ли ты. Это называется карантином. Ну, я пойду.

Зоя села у окна, слушает, как похрапывает Мик в своей уютной постельке.

— Ай, ай! — закричал кто-то визгливо.

Влетела вихрем девочка, захлопнула дверь и навалилась на нее изо всех сил.

— Отдавай, Сорока несчастная! — сердито крикнул кто-то за дверью и забарабанил кулаками.

Девочка мотнула жидкой светлой косичкой, громко засмеялась и с торжеством показала Зое рисунок.

— Пусть позлится!

— Отдавай, Сорока, а то плохо будет!

Дверь трещала.

— Заяц белый, куда бегал! — дразнила нараспев Сорока. — На́ уж, на́ твой дрянной рисунок.

Она подсунула бумажку под дверь. Кто-то за дверью пообещал ей «всыпать», и рисунок уполз в щель.

— Это Занин, — объяснила девочка Зое. — Я его зайцем дразню. Вот разозлился! Мы с ним ангиной болели. А ты новенькая? Как тебя зовут? А, Зоей. А меня Катей зовут, — болтала вертлявая девочка. — Только меня все Сорокой зовут, а фамилия моя Сорокина, и я ничуть не обижаюсь. У нас весело в школе. Мы песни поем, играем. Ты кино любишь? У нас каждый выходной кино. Ты думаешь, какое? Звуковое! Потом артисты приезжают, кукольный театр. Хочешь я тебе своего голышка покажу? — Она запрыгала на одной ножке и скрылась.

— А во-от идё-ё-ёт мой голышок! — запела Сорока еще издали.

Забралась с ногами на Зоину кровать и развернула перед ней свое богатство: голышка, тряпочки, нитки.

— Это все шелковые лоскутья. Потрогай-ка, — с важностью объяснила Сорока.

Бойкая веснущатая девочка Зое понравилась. «Сказать или не сказать про Мика? — раздумывала она. — Вот удивится! Это не то что голышок».

Но тут вошла сестра Симочка и увела Катю одеваться. Сегодня ее отправляли в школу.

— Ты не бойся, — сказала Сорока Зое на прощанье. — У нас все хорошие, я тебя в свое звено попрошу. Ну, приходи скорей.

Несколько дней Зоя с Миком жили в изоляторе. Крохотный котенок спал в своей уютной колыбели-кофте, лакал молоко из ладони, иногда гулял. На это время Зоя затворяла дверь на крючок.

— И чего ты запираешься? — сердилась няня. — Нет у нас таких порядков, чтоб запираться! И воров нет.

Зоя упрямо молчала.

Однажды вечером принесла Симочка пальто, шапку, платье и корзиночку из дезинфекции.

— Одевайся, Зоя. В школу пойдешь.

Вскочила Зоя, уронила книгу и чуть Мика не вытряхнула.

— Обрадовалась! — засмеялась Симочка.

А Зоя вовсе не обрадовалась, а испугалась так, что коленки задрожали. Как же скрыть Мика от ребят в общей спальне, в классе, в столовой? А сказать нельзя — выбросят.

Натянули на Зою пальто (застегнуться она не дала), шапку надели и повели. А под пальто Мик сладко спит. Не знает, глупенький, куда его несут.

В школе к ней радостно кинулась Сорока, обступили лесношкольцы.

— Новенькая! Новенькая!

Сорока помогла раздеться, дернула за руку и потащила по коридору. Перевалился Мик на другой бок и мяукнул чуть слышно.

— Бежим, бежим! — теребила неугомонная Сорока. — Звонок был на ужин, вон наш класс собрался итти.

Ребята окружили Зою.

— Ты в наш класс? Да?

— Тебя в какое звено?

— Как тебя зовут?

— Она немая, язык проглотила.

Новенькая молча смотрела в пол и держалась за кофту. Не понравилось ребятам ее некрасивое лицо без бровей, маленькие глазки и белесая стриженая голова.

— Что же ты не отвечаешь? — пристали они к Зое.

— Ну что вы, девочки, все сразу! — заступилась Сорока. — Видите — она боится.

— Ужинать, ужинать! — заторопили воспитательницы.

— Марь-Пална! У нас новенькая!

— Она немая, Марь-Пална!

— Как тебя зовут, детка? — спросила высокая худощавая Марья Павловна.

— Зоя Голубева, — буркнула растерянная Зоя.

— Марь-Пална, я с ней сяду и в свое звено ее возьму, можно? — спросила Сорока.

Марья Павловна позволила.

— Ты не бойся, Зоя, — сказала она с доброй улыбкой и хотела обнять девочку, но та испуганно отскочила, схватившись за живот.

Пошли на ужин.

В голубой столовой сиял свет, вкусно пахло чем-то жареным. Белоснежные нянечки внесли груды пирожков, кисель, молоко. Зоя села рядом с Сорокой под развесистой пальмой. Ребята хрустели пирожками, шушукались, дразнились. Только Зое было не до еды. Потревоженный Мик ворочался с боку на бок и никак не мог удобно устроиться.

— Кушай, Зоя, кушай, — уговаривала Сорока, — а то скоро спать.

Зоя угрюмо молчала и словно к чему-то прислушивалась.

Глава третья

В спальне Сорока показала Зое ее кроватку.

— Вот твое полотенце и тумбочка твоя, а плюшевый коврик на полу общий: твой и Иды. С тобой рядом хорошая девочка, Ида Мартынова, а я сплю у окна.

Сорока повертелась и убежала.

Девочки шалили, смеялись, раздеваясь на ночь. Уложили вещи стопочкой, надели фланелевые халатики, намотали чалмой полотенца и пошли в душ. Прискакала на одной ножке говорливая Сорока.

— Ты еще не разделась, Зоя? — ужаснулась она. — Пойдем скорей в душ, опоздаем.

Зоя растерялась. Как раздеться? Куда Мика спрятать?

— Ну, чего ж ты? — торопила Сорока. — Видишь, я уж халатик надеваю.

— Я не пойду!

— Как же? Нельзя!

— Ты… иди, а я… потом.

— Нет, пойдем вместе. Ты же не знаешь, где душ.

Няня позвала Сороку к сестре. Зоя осталась одна. Она быстро разделась, сунула кое-как вещи и улеглась с котенком. Хорошо, что она накормила Мика в изоляторе. Сейчас он был сыт.

Вошла сестра Клавдия Петровна, седая, важная, в роговых очках. Она зажгла зеленую лампочку и заметила Зою.

— Ты уже была в душе?

— Д-да…

— Умница, — похвалила сестра. — Скорей, скорей ложитесь! — заторопила она входивших девочек.

Зоя долго смотрела на лучистую зеленую лампочку и незаметно заснула.

Сорока последняя проскользнула в тихую спальню. Не успела она еще заснуть, как вдруг раздался громкий визг.

— Ай, ай! — кричал кто-то пронзительно и дико.

Все проснулись, захныкали, запищали и попрятались с головой в подушки. Зоя тоже проснулась, пошарила рукой — нет Мика! Под боком нет, в ногах нет. Похолодела Зоя. Видит — в зеленом неясном свете копошится около кровати пушистый комочек.

Только успела сунуть котенка под одеяло, вбежала испуганная Клавдия Петровна, за нею нянечка Феня.

— Что такое? Что случилось?

Зажгли свет.

— Ай, крыса! — кричит Ида.

Из-под одеяла высунулись взъерошенные головы, лица у всех испуганные.

— Ой, Клавдия Петровна! — тараторила Сорока. — У нас тут крысы!

Наконец-то Ида решилась вытащить из-под подушки лохматую голову. Нос у нее распух, зубы стучали от страха.

— Где ты крысу видела?

— Да-а я пи-ить за-ахотела, — всхлипывая, заговорила Ида. — Спустила но-оги на ков-ков-рик, а она ту-ут рядом. Мо-охнатая! Противная! Ка-ак царапнет ногу!

Нянечка Феня под все кровати заглянула, но крысы не нашла.

Долго не могла успокоиться потревоженная спальня.

— Наверное, она из отдушины в полу вылезла. Ой, Сорока, отдушина-то под твоей кроватью!

— Ай! — вскочила Сорока. — Не буду я на этом месте спать! Там, может, целое гнездо!

— Да нет там ничего, — успокаивала Клавдия Петровна, — во сне ты, Ида, видела крысу.

— Хорошее «во сне»! — обиделась Ида. — Я и глаза зеленые видела, и шерсть мохнатую, и даже хвост.

Улеглись только после того, как няня Феня заложила отдушину доской.

Все стихло. Виновник этой суматохи Мик спал, свернувшись клубком, подле испуганной Зои. Зоя боролась со сном, терла глаза, считала до ста, но сон скоро одолел ее.

Утром она выждала, пока все ушли в умывалку, оделась и сунула Мика под кофту. Но упрямый Мик не ложился. Он ползал, тыкался носиком и тихонько мяукал, потому что был голоден.

Сорока удивилась, увидев ее одетой.

— Когда же ты успела умыться? Ну, пойдем в столовую.

«Миу! Миу!»

— Кто это? — закричала Сорока. — Опять! Слышишь?

Сорока полезла под кровать. Никого нет.

— Зоя, слышишь?

Еще бы! Зоя очень хорошо слышала. Острыми коготками голодный Мик цеплялся за рубашку, полз вверх и мяукал.

Сорока остолбенела.

— Ой! — закричала она. — Что это у тебя шевелится?

— Это… это… — смутилась Зоя и вдруг заплакала. — Это… Ми-ик… Он… он голодный.

Сорока вытаращила глаза, схватила Зою за руку и утащила в темный уголок под лестницу. Потом стрелой слетала в столовую, отхлебнула молока и опять под лестницу. Мик, захлебываясь и фыркая, напился молока с ладони, улегся под кофту и заснул.

За уроком Сорока таинственно посматривала на Зою, делала ей знаки и вертелась, как вьюн. На переменке она подбежала к Зое, зашептала, захихикала. Смуглая армяночка с длинными косами отвела Сороку в уголок.

— Катя, расскажи.

— Ой, что я знаю! — завизжала Сорока. — Только сказать нельзя.

— И мне нельзя? — вспыхнула смуглая черноглазая Эмма. — Ну, и я тебе не скажу! У меня тоже есть хороший секрет!

— Эммочка, честное пионерское, нельзя!

Подкрался забияка, рыжий Занин.

— Ты чего, Сорока, скрываешь? Эй, Тройка! Держи ее! Сейчас мы узнаем ваши секреты.

— Убирайся, Заяц! — вырвалась Сорока.

Но тут подскочил бледный худой Миша Рябов — классный санитар. Он захохотал, задвигал черными густыми бровями.

— А-а-а, попалась, Сорока-белобока! Говори: что знаешь?

— Знаю, да не скажу! — поддразнила Сорока.

— В класс, в класс! Звонок был! — загонял председатель, маленький Подколзин.

— Все равно узнаем в перемену.

На уроке Зоя чуть не плакала: Мик все время ворочался. Пухлый, румяный Игорь Прокопец, сидевший впереди, обернулся и без спроса спокойно взял ее промокашку.

— Отдай! — вспыхнула Зоя и рванула промокашку.

Ошеломленный Прокопец посмотрел на рваные клочья в руке, на щетинистую голову соседки, напыжился и со злостью прошипел:

— У…у… ёж!

Ребята зашушукались. Марья Павловна сдвинула брови.

— Тихо, тихо! — сказала она строго.

Игорь Прокопец снова сердито обернулся к Зое… и разинул рот.

— Ма-а-рь-Пална! — закричал он на весь класс. — У новенькой что-то шевелится!

Сорока громко ахнула и вскочила с парты, чтобы броситься на помощь Зое.

И все увидели, что кофта, правда, шевелится.

«Миу, миу!» Рябенькая головка высунулась из ворота.

— Котенок!

Ребята завизжали и сорвались с мест. Все пропало! Отнимут Мика и выбросят за ворота.

Зоя схватила котенка. Ее лицо покрылось розовыми пятнами, голубые глаза сердито заблестели. А уж Прокопец тянется к пушистой мордочке.

— Не отдам! — крикнула Зоя и ударила его по руке.

— Подожди, подожди, Зоя, — сказала Марья Павловна. — Ида, позови няню.

Сейчас няня Феня возьмет Мика толстыми, неуклюжими пальцами и выбросит, бедного, за ворота. Сердце у Зои стучало. Дрожащими руками она прятала Мика под кофту, а он цеплялся и жалобно мяукал.

— Какой хорошенький! — сказала Марья Павловна. — Что ж ты раньше не сказала? Он ведь голоден, наверное. Принесите-ка ему кто-нибудь молока.

Десять человек опрометью кинулись в столовую. Вошла Феня.

— Ой, котенок! — удивилась она.

— Феня, найдите нам корзиночку и постелите туда сена.

Мик лакал теплое молоко на классном столике, а ребята охали, визжали и стонали от восторга.

— Миленький, милюсенький, дорогусенький! — Сорока вертелась и кричала. — Я уж давно все знала! Я его еще утром кормила!

Зоя ревниво охраняла котенка.

Принесли корзиночку. Занин добыл ваты. Мика уложили в ватное гнездышко. Он свернулся клубочком, и только носик да ушки выглядывали из пушистого одеяльца. Каждый погладил его рябенькую шерстку.

— Ну, Зоя, — сказала Марья Павловна, — котенка отнесем в живой уголок. Там ему будет хорошо.

Зоя надула губы.

— Нельзя, детка, здесь его ребята задавят. Ты его навещать будешь.

— Ну конечно, Зоя, — сказала Сорока, — здесь его обязательно задавят, а там тепло, хорошо.

Прозвенел звонок. Ребята надели шубы, шапки и всем классом понесли Мика в живой уголок.

Глава четвертая

Утром няня Феня обходила спальни. Она вошла к мальчикам третьего «А» и отдернула шторы.

— Вставайте, вставайте, солнышко-то как светит!

На белых стенах заплясали веселые зайчики. Занин зажмурился от ярких лучей, поднял рыжую голову и закричал:

— Эй, вы! Вставайте!

Маленький Подколзин, розовый от сна, с растрепанными светлыми волосами, перегнулся к уху соседа:

— Тройка, Тройка! Вставай!

Тот вскочил, как ошпаренный, а уж Занин нацелился в него, и не успел длинный Троицын глаза протереть, как хлоп — прямо в лицо подушка.

— А, ты так! — Троицын тоже ухватился за подушку.

— Эй, лейтенант! — тоненько крикнул Подколзин. — Защищайся!

Закипел подушечный бой.

По спальне летал пух. Свисток физкультурницы звал на зарядку. По коридору зашлепали тапочки. Ребята из других спален бежали в зал, а мальчики из третьего «А» все еще хохотали и возились.

Девочки давно ждали на лестнице. Сложив руки рупором, они звали по очереди и хором тонкими голосами:

— Ма-альчики, ухо-о-дим!

Заспанные, взъерошенные, они ежились от свежего воздуха и в нетерпении топали ногами. Мальчики хохотали и возились до тех пор, пока в дверь не заглянула румяная от холода Марья Павловна.

— Здравствуйте, Марь-Пална, — смущенно сказали ребята, держа в руках подушки.

Марья Павловна посмотрела на летающий пух и покачала головой.

— Мы сейчас! — засуетились ребята и побежали гуськом, поддергивая трусики и теряя на ходу тапочки.

В зале солнышко било в высокие окна, отражалось в натертом паркете и стеклах аквариумов, разбегаясь сияющими пятнами.

Тетя Олечка встретила их бодрым маршем. Она улыбалась, встряхивала кудряшками и жмурилась, потому что солнышко, посылая в лицо зайчиков, мешало играть.

— Здравствуйте, тетя Олечка! — несся радостный крик, и она каждому улыбалась и кивала головой.

Физкультурница в зеленом лыжном костюме, с короткими, как у мальчика, волосами, сердито смотрела на опоздавший класс.

— Здравствуйте, Людмила Петровна, — уже не так шумно и радостно здоровались ребята, смущенные ее строгим видом.

Они суетливо стали строиться в линейку, толкая друг друга плечами.

— Да Занька же, подвинься! Ну, чего толкаешься?

— Это мое место, я стоял рядом с Занькой.

— Нет, я! Правда, Чешуйка?

— Новенькая! Голубева! Куда ты вылезла из ряда?

— Да тише вы!

Затих последний аккорд.

— Рапорт физорга, — сказала физкультурница.

С правого фланга отделился Занин, физкультурный организатор третьего «А».

— Группа, смирно! — важно скомандовал он и, вытянувшись, отрапортовал четко и ясно: — На зарядке присутствует двадцать восемь человек, одна новенькая — Зоя Голубева. Больных, опоздавших нет.

— А почему весь класс опоздал?

— Это мы подушками сражались, — фыркнул Занька, оглядываясь на ребят. — Обрадовались, что солнышко!

Линейка зафыркала.

— Очень плохо. Группа, смирно! Направо шагом марш!

Зоя, почесываясь, зевала и рассеянно делала движения. То она опаздывала поднять руки, то повертывалась не в ту сторону. «Как там Мик? Хорошо ли ему? Обязательно надо сбегать до урока…»

Тетя Олечка заиграла марш, и ребята, обойдя зал, вышли в коридор. Тут они пустились наперегонки, теряя тапочки и перескакивая на лестнице сразу через две ступеньки.

Зоя тоже бежала вместе со всеми. В спальне она взяла полотенце и собиралась переодеть халатик, чтобы итти с девочками в душ. Вдруг взлохмаченная Ида Мартынова с разбегу налетела на Эмму.

— Ой! — захныкала Эмма, потирая спину. — Как не стыдно, Мартышка!

— Да ведь я не нарочно, — удивилась Ида Мартынова.

— Знаю я, как не нарочно, — плаксиво заныла Эмма. — Ты всегда не нарочно.

— Подумаешь, какая! — вспылила Мартышка. — Дотронуться нельзя, из-за пустяка уж плачешь. Мать бьет, так не плачешь! — ядовито добавила она.

У Эммы сразу высохли слезы. Она подступила к Иде.

— Когда меня мама била? Когда? Скажи!

— Ну и скажу.

— Да ведь ты не знаешь, Мартышка, — примирительно заметила Сорока.

— Нет, знаю, — воинственным тоном крикнула Ида и гордо посмотрела на красную Эмму. — Мы с ней на одном дворе живем. Помнишь, Эмма, летом в салки играли. Помнишь? Тебя мама звала, а ты не шла. Она тебя как шлепнет по спине! Что, забыла?

— Неправда, неправда! — настаивала пунцовая от обиды Эмма.

— Как уж не стыдно, — презрительно сказала Ида, — мать бьет.

— Ну что ты, Мартышка, придираешься? — вступилась Сорока.

— Молчи! — огрызнулась Ида.

Все девочки вмешались в ссору.

— Ой, Эмму мать бьет!

— А тебя не бьет? Нечего уж на Эмму нападать.

— А тебе нечего заступаться!

— Битая, битая! — высунув язык, дразнила Ида.

— Сама битая, — крикнула сквозь слезы Эмма. — Тебя Ленька хлестнул прутом!

— Ну что ж, все-таки не мать!

Зоя, снимавшая рубашку, чтобы переодеть халат, вспыхнула и опять торопливо оделась. А девочки спорили всё задорнее: стыдно или не стыдно, если мать бьет? И все, даже Сорока, решили, что это очень стыдно.

— Хорошую бить не будут, — язвительно сказала Мартышка, сердито поглядывая на Эмму.

Сестра Клавдия Петровна заглянула в дверь.

— Почему вы не в душе? — заворчала она на девочек. — Скоро завтрак, а они еще не мылись!

Девочки побежали вниз.

Зоя взволнованно держала халатик и переминалась с ноги на ногу. Как быть? Если девочки увидят синяки, они засмеют ее. Нет, она ни за что не пойдет в душ.

— А ты почему не моешься?

— Я… я… потом, — замялась Зоя.

— Почему потом? Иди со всеми.

— Не могу я со всеми.

— Почему не можешь?

— Так.

— Что это за так? Скажи, почему.

— Я тете Соне скажу.

— Софья Львовна уехала в Ленинград на две недели на конференцию.

Зоя раскрыла рот.

— Уехала?.. — Рассказать же Клавдии Петровне Зоя не могла, такая та была строгая и важная. Очки, как колеса, глаза сердитые и голос скрипучий. Пока Зоя раздумывала, сестра быстро подняла у нее на спине рубашку.

— А-а, вот что, — протянула она.

И, сжав тонкие губы, вышла из спальни.

У Зои выступили слезы. «Противная Клавдия Петровна! Все равно не пойду в душ!»

Девочки вернулись свежие, с мокрыми волосами. Они обступили Зою.

— Почему ты, Зоя, не ходила?

— И не пойду, — резко сказала Зоя.

— Тогда нашей спальне «плохо» из-за тебя поставят, — сказала Ида Мартынова.

— Пойдем, Зоя, — попросила Сорока, — я с тобой схожу.

Зоя крепко держала рубашку.

— Не пойду!

— Вот еще! — заговорили девочки. — Наша спальня всегда «отлично» получает, а из-за Голубевой — «плохо».

— Иди, и всё!

Зоя беспокойно озиралась. Шалунья Мартышка подкралась сбоку и схватила ее за рубашку.

— Давай я тебе помогу снять!

Зоя, не помня себя от страха, пнула ее ногой. Мартышка заплакала и схватилась за коленку. Ее обступили девочки.

— У-у, дикая! Не водитесь с ней, девочки, она дерется!

Зоя забилась в угол. Сердце у нее стучало. Понемногу Ида Мартынова успокоилась, окруженная подругами. Даже Эмма забыла недавнюю обиду и подала ей резинки.

— Ты драчунья, и мы с тобой не водимся, — объявили Зое обиженные девочки.

И Сорока тоже была с ними.

Все оделись и, лаская наперебой заплаканную Мартышку, пошли вниз.

Ушли! Зоя судорожно вздохнула, надела халатик и пошла искать тетю Соню. Она где-нибудь тут. Клавдия Петровна, наверное, сказала неправду.

Зоя заглянула в умывалку. Здесь мылись мальчики из ее класса.

— Ай! Ой! — кричали мальчишки на разные голоса.

Подколзин старательно чистил зубы. Занька же помочил щетку и, оглянувшись, положил на полочку. Никто этого не заметил, кроме Зои. Санитар Миша, обязанный следить за умыванием, возился с краном. Но тут к Заньке подскочил толстый Лерман. Он завертелся и закричал, поддерживая трусики:

— Ага, ага, сжулил? Я сам видел — не чистил зубы!

Зоя, заинтересовавшись, смотрела в дверь. Лерман брызгал слюной и захлебывался от радости, что уличил Заньку. Тот, весь красный от досады, сунул ему в нос зубную щетку.

— На-а-а вот! — заорал Занька. — Это что? Видишь — мокрая!

— Не чистил, не чистил! — настаивал Лерман.

Занька к самому его носу придвинул лицо, вытаращил страшно глаза и разинул рот:

— Смотри.

Редкие зубы были грязные и желтые.

— Ну и не чистил, — не совсем убежденно сказал Лерман, смущенный его настойчивым тоном.

Занька открыл кран и, зажав пальцем, брызнул ледяной водой.

Няня Феня вошла в умывалку и ахнула:

— Батюшки, сколько воды налили! Мойтесь хорошенько. Федя, намыливай лучше шею. Боря, оттирай чернила! Нет, нет, не выпущу с такими руками! А ты почему не обтирался?

— Да я обтирался, — захныкал Игорь Прокопец, — я уж высох.

В конце коридора мелькнул белый халат. Зоя побежала навстречу, но это была не тетя Соня, а Марья Павловна. Лицо у нее было доброе, в мелких морщинках, карие глаза ласково блестели, блестела и золотистая прядка волнистых волос на лбу.

— Ты почему, Зоечка, не одеваешься?

— А где тетя Соня? — с надеждой спросила Зоя.

— Уехала.

— Уехала! — печально повторила Зоя и пошла одеваться.

В перемену Марью Павловну позвала встревоженная Феня. Они отошли в сторонку.

— Мать приходила, — таинственно зашептала Феня, — этой новенькой-то. Расспрашивала у сторожа Кузьмы, верно ли она у нас. Ну только это такая мать, просто горе! Соседка мне все рассказала. Отец-то девочки уехал с осени на Дальний Восток, тигров для кино снимать. Ну вот. Отец хороший, любит девочку, заботливый, а мать-то — это мачеха, значит, — недавно с ними живет. Чудная она какая-то. То поет и смеется, а то вдруг заплачет. Соседка говорит, она раньше на сцене пела. Очень, говорят, хорошо пела артисткой. Ну, а потом голос у ней пропал, вот она на девочке злость и срывает. «Мне, — говорит, — надо к морю ехать голос лечить, а отец твой меня нянчиться с тобой оставил». Ну, известно, девочка-то ни при чем, да и отца тоже послали от кино работать.

— Что ж, она хочет взять девочку? — спросила Марья Павловна.

— Ничего не сказала. Порасспросила и ушла. Вы уж не отдавайте ее, Марья Павловна, до Софьи Львовны.

Глава пятая

В живом уголке всем распоряжался Печенин — Печенька — изобретатель. Он заведовал кормом и отпускал его ребятам, ухаживавшим за животными. Он наблюдал за тем, чтобы клетки всегда были вычищены, а в кормушках налита чистая вода, чтобы все обитатели живого уголка были сыты, довольны и веселы.

Ребята беспрекословно слушались изобретателя и даже уважали его. Был он черный, как жук, бледный, худенький. Волосы у него росли густой щеточкой. А черные глаза озабоченно бегали. Он вечно что-нибудь придумывал. Рубашка с резинкой постоянно оттопыривалась у него на животе, и под ней хранились какие-то винтики, гайки, стеклышки, обрывки веревочек, кусочки кожи, и тому подобные сокровища.

Зое с первого дня понравился этот серьезный, деловитый мальчуган. Он сразу не позволил ребятам таскать Мика, а первоклассника, который неумело поднял котенка за шиворот, просто вытолкал из живого уголка.

— Нечего его мучить! Тебе хочется спать? И ему тоже. Видишь, у него глаза закрываются.

Мик спал в уютном ватном гнездышке. Рядом с клеткой, где помещались толстомордые морские свинки, стояла его корзиночка, и над ней изобретатель прибил дощечку: «Кот, кличка Мик. Водится везде…» А потом подумал и приписал: «…где есть мыши».

Руки у Печеньки всегда грязные — это потому, что он частенько роется в мусорном ящике, — но зато сколько у него изобретений! Это он устроил лесенку в клетке, где жили белые мыши, и сам выдрессировал их так, что они по его свисту взбирались по ступенькам и спускались вниз. Это он придумал особые кормушки для кроликов и даже построил моторную лодочку, которая сама двигалась по воде. Но больше всего на свете изобретатель любил белых крыс и все свободное время пропадал в живом уголке.

Зоя тоже полюбила живой уголок. Здесь ей никто не мешал, не приставал с расспросами. Она поила Мика молочком, гладила его пушистую шерстку и ревниво охраняла его от ребят. Это был ее котенок. Но и кроме Мика здесь было много интересного: сонные узорчатые ужи, черепахи, белочка, которая охотно ела яблоки и лущила еловые шишки, сидя на пороге своего домика.

В школе же, особенно теперь, после ссоры с девочками, Зоя чувствовала себя очень одинокой. Она печально бродила по коридорам, совсем затерянная в этой шумной, неугомонной толпе.

Вот открыта дверь в столярную мастерскую. Там стоят верстаки, сыплются вороха смолистых ароматных стружек и из-под рубанков выходят желтые, как масло, гладкие бруски. Против двери Занька, высунув язык, строгает доску, и длинные пахучие локоны устилают пол. В углу сутулится Тройка — Троицын, выдалбливая лодку. Длинноносый маленький Степа Ивин и толстый большой Лерман вместе грузовик мастерят.

Тут же были девочки. Они выпиливали лобзиком рамочки из фанеры и выжигали на них узоры.

Зоя нерешительно переступила порог.

— Смотрите-ка, явилась! — неожиданно звонко выкрикнул Занька. — Чего тебе здесь надо?

Все посмотрели на Зою.

Зоя показала Заньке язык и только хотела придумать еще что-нибудь пообиднее, как вдруг мимо нее вихрем ворвалась в мастерскую взволнованная Сорока. Руки у нее были перепачканы клейстером, косичка от волнения загнулась крючком, а веснущатая рожица так и блестела.

— Девочки, девочки! — тоненько кричала Сорока. — Ой, что я знаю!

Ее окружили.

— Тонечка письмо прислала, скоро выздоровеет.

— Тонечка!

— Ой, Тонечка!

— Тонечка приедет!

Ребята обрадовались, запрыгали, заплясали. Все наперерыв вспоминали, какой замечательный спектакль поставила Тонечка… А какую стенгазету выпустила! А экскурсию… А военные игры…

Про Зою все сразу позабыли. Она потопталась на месте и вышла в коридор. «Что это за Тонечка? И почему ее так все ждут?» подумала Зоя, но объяснить ей никто не мог. Да она и сама не стала бы спрашивать. Ни за что!

Зоя лениво побрела дальше. Заглянула в комнату струнного кружка. Тетя Олечка, откидывая кудряшки с потного лба, стучала смычком, когда врали домры или мандолины, настраивала и подвинчивала балалайки. И здесь тоже нечего было делать. Под лестницей, где они с Сорокой тогда поили Мика молоком, она забилась в темноту и беззвучно заплакала. «Если бы здесь был папа!»

— Иди, иди сюда, под лестницу, — послышался вдруг голос Мартышки. — Я тебе что-то про Голубеву скажу. Да иди же, Эмма.

Мартышка, согнувшись, пролезла под лестницу, увидела чью-то спину и разочарованно сказала:

— Пойдем отсюда, я знаю другое место!

И они убежали.

Что, что она хотела сказать? Может быть, Клавдия Петровна про синяки рассказала? Зоя покраснела и сжала кулаки. Теперь все будут смеяться над ней: «Битая! Битая!» Ведь мама только шлепнула тихонько Эмму, и то ее Ида задразнила до слез.

С бьющимся сердцем Зоя вышла из-под лестницы. Сорока и Тоня Софронова, которую все звали Софрончиком, валялись на диване. Они перешептывались и звонко смеялись, но, увидя Зою, затихли. Когда она отвернулась, ей показалось, что обе насмешливо посмотрели на ее спину.

«Знают! — в отчаянии решила Зоя. — Вредная Клавдия Петровна все рассказала».

Зою давно искала няня Феня.

— Пойдем в дежурку, температуру мерить.

Феня привела Зою в светлую комнату. Все здесь сверкало белизной: стены, стол, занавеси, шкафы с лекарствами, весы для взвешивания. В дежурке распоряжалась «противная» Клавдия Петровна. Зоя, насупившись, хмуро взяла термометр. В комнату то и дело входили ребята с просьбами и жалобами.

— Клавдия Петровна, у меня голова болит.

— У меня нос не дышит.

— Дайте, пожалуйста, кусочек ватки.

— А мне мазелину для рук.

Пришли «кашлюны» за анисовыми каплями, которые всем очень нравились. Притворщики старательно кашляли и даже хватались за грудь, но Клавдия Петровна бесцеремонно выпроводила их за дверь.

— Идите, идите, — сказала она. — Сегодня ночью няня Феня последит, как вы кашляете.

Потом пришли ребята на кварц. На глаза им Клавдия Петровна надела черные очки и посадила перед аппаратом. Запахло приятной свежестью, как после грозы.

Скрипнула дверь, и в дежурку вошел длинный мальчик с кислым лицом. Он держался за живот и хныкал:

— У меня живот болит, Клавдия Петровна, и потом вот тут, тут и тут.

Он тыкал в грудь, бока и подмышки.

— Я не пойду вечером гулять.

Девочки, сидевшие в ожидании кварца, громко фыркнули.

— Притворяетесь? — ядовито спросила бойкая толстушка из четвертого класса.

— Просто он гулять не хочет.

Ему дали градусник. Он гримасничал и корчился, будто от нестерпимой боли, поглаживая то бок, то живот. Зоя с ненавистью посмотрела на этого кривляку.

— Температура нормальная, — сказала Клавдия Петровна. — Ну, где у тебя болит?

— И тут, и вот тут, и даже тут, — захныкал мальчишка. — Можно, я не пойду гулять?

— Ложись в постель и грелку на живот.

— Зачем в постель? — испугался больной. — У меня не сильно болит.

— Обязательно нужно лечь, — строго сказала сестра.

— Кла-авдя Петровна! Мне уж лучше стало, правда лучше. Можно, я не лягу, а на биллиарде поиграю?

— Ложись без разговоров!

— У меня ничего не болит, — выпалил он в отчаянии, — просто я гулять не хочу.

— Как же так? Значит, обманывал? Хорошо, иди, а потом поговорим.

Сконфуженный обманщик скрылся за дверью.

Клавдия Петровна взяла градусник у Зои.

— Наверное, плохо держала, — сказала она, сжав тонкие губы и поглядывая поверх очков.

Зоя сердито взглянула на нее и вышла из дежурки. «Все ей плохо!»

Глава шестая

Дни шли, а тетя Соня не приезжала.

Девочки шептались, хихикали и замолкали при виде Зои.

Только Сорока, должно быть, жалела Зою. Сегодня перед утренним завтраком она нерешительно подошла было к ней, но не успела заговорить, потому что подскочила ревнивая Эмма.

— Пошли играть в «чи́ндар-мы́ндар»!

Собралась толпа. Трое встали в круг и вытянули руки. Вместо считалки они выкрикивали хором:

Чи́ндар-мы́ндар,

Лапупы́ндар!

Лапупы́ндар пок!

И все вместе повертывали руки то вверх, то вниз ладонями. При слове «пок» все останавливались и тот, у кого рука была повернута иначе, выходил, а на его место становился другой. Последние два водили. Они ловили ребят и «салили».

На этот раз водили Эмма и Лерман. Рыжий Занька помчался, как ветер, но Эмма догнала и «посалила» его. Из-за угла высунулась острая веснущатая мордочка Ивина — Чешуйки. Эмма загляделась, Чешуйка выручил Заньку, и они показали Эмме нос.

Зазвонил звонок на завтрак, ребята побежали в столовую. Зоя, надутая, стояла у стены и отковыривала известку. Ее опять не позвали играть в «чи́ндар-мы́ндар». Она сердито глядела вслед уходившим ребятам.

Сорока оглянулась и вернулась к Зое.

— Пойдем, Зоя.

— Не пойду.

— Не подводи класс.

— Буду подводить, раз никто со мной не водится.

Сорока убежала. Зоя побрела вдоль стены, царапая ногтем побелку.

Из столовой вкусно пахло котлетами. Зоя постояла, потом угрюмо прошла на свое место и, не глядя на ребят, села завтракать.

На дворе совсем рассвело. За ночь намело сугробы, к ели стояли закутанные в белые пушистые шубы. Даже к оранжевым стволам сосен с той стороны, откуда дул ветер, прилип снег. Небо покрылось красными волнистыми полосами.

После завтрака ребята высыпали на утреннюю прогулку в цветных лыжных костюмах. Красные, синие, зеленые фигурки с визгом и хохотом рассыпались по снегу. Дятел, долбивший корявый ствол, испуганно вспорхнул и перелетел подальше. Вспугнутые вороны поднялись, тяжело хлопая крыльями, и с карканьем расселись на соснах. Вынырнуло солнышко, брызнуло снопом лучей, позолотило школьные окна. Снег заискрился.

— Ура, ура! — заорал Занька и нырнул в сугроб.

— Федя! — в ужасе закричала Марья Павловна, увидя торчавшие ноги.

А он уже вскочил, весь в снегу, отряхнулся и с разбегу прыгнул на спину щупленькому Чешуйке. Снова оба окунулись в снег.

Что за утро! Радостное, солнечное, морозное! Школу тесно обступил дремучий запушенный лес. Только с одной стороны сквозь прорубленную просеку виднелись маленькие домики. В хлевах мычали поселковые коровы, скрипели отворявшиеся ворота, пахло смолистым дымом. Ребята из поселка вприпрыжку бежали в свою школу. Они подбегали к забору, махали руками, перекликались с лесношкольцами.

— Эй, Занька! Когда на коньках будете кататься?

Занька вскочил на забор.

— Не знаю. Приходи сегодня вечером к забору, я тебе что-то покажу!

Жаль, что приятелям из поселка нельзя притти в школу. Тетя Соня боится всякой заразы, ей всюду чудятся микробы, поэтому дружба с поселковыми ребятами поддерживается тайком, когда отвернутся педагоги.

— Ну какие тут микробы могут быть? — насмешливо спрашивает приятель за забором, протягивая Заньке свежевыстроганный брусок.

Занька осмотрел подарок, кивнул головой, но все-таки поплевал на него и вытер о пальто. Так спокойнее.

— Отойдите, отойдите от забора, — волновались педагоги.

— Прощай, Занька, я побегу. Ты мне вырежь из «Пионерки» про стратостат.

Приятели расстались.

Зоя стояла около кухни в стороне от ребят и сердито поддавала валенком пушистый снег. Живой уголок был заперт на ключ, а изобретатель куда-то исчез. Бедный Мик! Его давно уже пора поить молочком.

Зоя сердито жмурилась. Все ее раздражало: и сверкающий снег, на который больно смотреть, и ребячий веселый визг. «Противный изобретатель! Из-за него Мик голодный!»

— Го-олубева, Го-олубева! — донесся крик издалека.

Черненькая фигурка вынырнула из-за деревьев.

Зоя неохотно повернулась и узнала голос Печеньки. Она со всех ног бросилась на зов. У изобретателя по грязным щекам текли слезы, а выпяченные губы вздрагивали.

— Мик, Мик! — всхлипнул он жалобно и потащил испуганную Зою в уголок. — Мик задушился! Я оди-ин ни-и-как не могу!

Они ураганом влетели в дверь. Котенок просунул голову в клетку морской свинки и застрял. Его маленькая пушистая головка безжизненно свесилась, тельце вздрагивало.

— Проталкивай голову, а я прутья раздвину, — сказал взволнованный изобретатель.

Дрожащая Зоя вытащила головку котенка, потрясла, и глазки открылись.

— Жив, жив!

Оба заметались. Печенька без шапки пустился на кухню за теплым молоком. Он вернулся, расплескав полстакана.

— Ну куда ты полез? Куда, дурья голова? — радостно говорил он Мику. — Понимаешь, Голубева, как я испугался! Лежит и не дышит.

На его запачканном лице размазались слезы, темные круглые, как смородинки, глаза радостно сверкали, а в жестких волосах застряли соломинки. Зоя судорожно вздыхала, прижимая Мика. Если бы Печенька не пришел во-время!

Мик заснул. Они уложили его в гнездышко и закутали ватой.

— Ой! — закричал вдруг Печенька. — Смотри-ка, смотри, крысята!

Под белой крысой шевелились розовые комочки.

— Ведь они замерзнут, — сказал озабоченный Печенька. — Бежим за соломой!

— А куда? — спросила Зоя.

— В свинарник. Там мно-ого!

Они побежали.

Крысят закутали соломой, крыса легла рядом. Она ничуть не боялась изобретателя. Сегодня никто из ребят не заглянул в живой уголок. Пришлось дать молока морским свинкам, нарезать моркови и капусты для кроликов. И только после того, как Зоя накормила птиц, оба вспомнили об уроках.

Торопливо попрощавшись с Миком, они помчались в класс.

Урок начался. Зоя надула губы и рванула дверь. За ней вошел сконфуженный изобретатель с грязными руками и с соломой в волосах.

— Здравствуйте, — ехидно сказала Марья Павловна. — Хорошо ли гуляли?

Ребята зафыркали.

— Они, наверное, на помойке дохлых крыс разыскивали! — крикнул Занька.

Печенька испуганно затоптался.

— Понимаете, в живом уголке крыса окрысилась, — начал он скороговоркой, сильно волнуясь. — Ну и, понимаете, холодно, крысята голые. Мы за соломой в свинарник бегали, а то бы они все померзли.

— Сколько штук, Печенька? — заволновались ребята. — Какие они? Красные? С хвостами?

— Ну хорошо, хорошо, — сказала Марья Павловна, чуть заметно улыбнувшись, — в перемену сбегаете. Берите задачники.

Занька вертелся, как на иголках. Маленькие крысята не давали ему покоя. Скорей бы перемена!

Примеры он решил, переписал кое-как и закрыл тетрадь, чтобы не увидела Марья Павловна. Только эта хитрая Марья Павловна все равно догадалась.

— Ты что, Федя Занин, вертишься?

— Я уж все сделал.

— Покажи тетрадь.

— Да я сделал.

— Покажи, как сделал.

Он неохотно раскрыл тетрадь. Глаза у Марьи Павловны стали круглыми и лицо покрылось розовыми пятнами.

— Что это такое? — спросила она тихим, взволнованным голосом, указывая на кляксы. — Что это за мазня?

— Примеры, — сконфуженно буркнул Занька.

Ребята подняли головы, а Подколзин вытянул шею, как гусак. Зоя со злорадством смотрела на Занина: «Ага, попался, форсун!»

Прозвенел звонок. Марья Павловна перелистала тетрадь. Занька сидел красный, как помидор.

— Вот как ты учишься, — строго сказала учительница. — То отлично, то плохо. А все от лени, от невнимания. Что поставить за такую работу? Плохо!

— Очень, очень плохо! — захихикал Подколзин.

У Заньки передернулся рот. Он быстро обернулся в его сторону.

— Ладно, ладно, Спичка, дождешься! — зашипел он и показал из-под парты кулак. — Тоже товарищ!

Он закипал от досады, как чайник на примусе. Парта под ним заскрипела. Карие глаза сверкали, а от промокашки остались жалкие клочья.

Ребята побежали к крысятам. Занька сидел, сердито насупившись. Миша Санитар просунул в дверь худое, зеленое лицо с густыми черными бровями и таинственно зашептал:

— Занька, Зань, иди скорей.

Занька досадливо мотнул головой.

— Да иди скорей, чудило, а то поздно будет.

Занька не выдержал и побежал к крысам.

Глава седьмая

После обеда Зоя, не одеваясь, проскользнула в живой уголок. Она сунула Мика под кофту и успела прибежать в школу, когда ребята укладывались на отдых. Они влезали в меховые комбинезоны, которые в школе назывались спальными мешками, и бежали на затянутую сеткой веранду.

В дверях на Зою налетело мохнатое чучело. Из меха забавно выглядывала курносенькая румяная рожица Мартышки. Она фыркнула на Зою и пробежала мимо.

Множество мохнатых медвежат боролись, толкались и смешно рычали.

— Скорей, скорей, — торопили педагоги, — был звонок.

Зоя влезла в мех, запрятала на груди Мика и улеглась на своей кровати.

Ребята угомонились. Они лежали, укрытые одеялами, и дышали морозным воздухом. Мик прижался к Зое, угрелся и засопел. «Миленький, — тревожно думала Зоя, лаская Мика. — Вдруг опять полезет в клетку и задушится? Завтра Печенька обещал достать проволоки и заплести клетки, а вот сегодня…» И она решила взять Мика на ночь в спальню.

В морозном небе проплывали пушистые облака. Легкий ветер взметывал за сеткой снежную пыль, сверкавшую на солнце. Покачивались высокие сосны. Где-то долбил дятел. Весело и звонко кричали поселковые ребята. Рядом сладко похрапывала Ида. В углу шептались Сорока и Эмма. Миша Санитар никак не мог удобно устроиться. Кровать под ним скрипела. Вдали читала Марья Павловна.

Не спится Зое. Вспомнила она про папу. Пора бы получить письмо. А письма все нет. Нет и тети Сони, которая обещала узнать его адрес. Вчера Зое показалось, что около забора бродила мачеха. Зоя спряталась за толстый ствол, увязнув по колено в снегу. Может быть, это была не она, а все-таки страшно. Потом Зоя вспомнила, как спасали Мика. Хороший Печенька! Он один разговаривал с ней и обещал достать проволоки. А все остальные дрянные. Девчонки кривляки, мальчишки драчуны, а Марья Павловна… «Спи-и-и, спи-и-и», скрипела толстая корявая сосна, и Зоя заснула.

До ужина никто не узнал про Мика, но прятать его стало трудно. Он уже подрос и не хотел лежать под кофтой. Зоя зашла в пустую спальню и пустила Мика на свою кровать. Он, забавно переваливаясь, ходил по одеялу, а она стала на колени и водила бумажку на нитке. Вдруг через ее плечо протянулась сухая рука и схватила котенка.

— Кто тебе позволил приносить его сюда? — строго спросила Клавдия Петровна и, поджав тонкие губы, выпрямилась, как палка, и вышла из спальни. А в ее жестких руках барахтался и пищал Мик.

Зоя опомнилась и бросилась вслед. Расталкивая ребят, она помчалась прямо в дежурку, но там только мальчик мерил температуру. «Куда она его?» в ужасе подумала Зоя, выскочила в коридор и с разбегу налетела на прямую Клавдию Петровну.

— Где, где Мик? — задыхаясь, пролепетала Зоя.

— Там, где ему полагается, — сказала Клавдия Петровна и прошла мимо.

Зоя осталась с раскрытым ртом.

«Противная Клавдия Петровна!» Зоя побежала в раздевалку и набросила шубку, но няня Феня закрыла дверь.

— Ты куда?

— На улицу.

— Нельзя, дочка, звонок на ужин.

За ужином Зоя сидела хмурая. Около столов суетились воспитатели.

Марью Павловну вызвала няня Феня, и к столу третьего «А» подошла Клавдия Петровна. Ребята побаивались ее, недолюбливали за строгость.

Зоя терпеть не могла гречневой каши, а тут ей передали полную тарелку. Зоя молча отодвинула. Ребята шушукались и уплетали кашу, запивая молоком.

— Почему ты не кушаешь? — услышала она скрипучий голос. И Клавдия Петровна уставилась на нее роговыми очками.

— Не хочу.

— Гречневая каша очень полезна, — сказала Клавдия Петровна и пододвинула тарелку.

«Противная! Мика отняла и кашу есть заставляет!» Зоя вспыхнула и резко оттолкнула тарелку. Тарелка опрокинулась, и каша высыпалась на колени Лерману, сидевшему напротив.

— Ты! Сумафеччая! — картаво крикнул Лерман, сгреб кашу с колен и бросил Зое в лицо. Зоя — в него.

Рассерженная Клавдия Петровна прикрикнула на ребят. Подбежала Марья Павловна.

Ужин кончился. Столовая опустела. Зоя сидела, нервно дергая салфетку. Перед нею стоял нетронутый ужин.

— Назло им есть не буду и спать не пойду, — шептала Зоя.

Няня Маруся пришла убирать со стола.

— Что ж ты ничего не кушаешь?

— Не хочу, — захлебываясь слезами, сказала Зоя.

— Хочешь, я тебе сметаны дам?

— Нет.

— А почему ты сердитая?

Зоя молча разрывала на ленточки старую салфетку.

— Ну, иди, Зоя, спать. Я сейчас свет потушу.

Пускай потушат свет, пускай все уйдут, она не сдвинется с места.

Позвали Марью Павловну. Она ласково уговаривала Зою, но ничего не добилась.

— Хорошо, — сказала Марья Павловна, — посиди здесь, а когда успокоишься, приходи в спальню.

Свет погас, только в дальнем конце коридора горела одинокая лампочка. Слышен топот по лестнице. Это ребята бегут наверх умываться. Кто-то звонко смеется.

— Первое звено, — кричит Сорока, — идите скорей!

— Ой, ребята, я полотенце потерял! — донесся голос Занина.

— Да его Прокопец спрятал.

— А-а, Прокопец? Где ты, Прокопешка? Ага, бежать?

Постепенно голоса затихли, ребята легли спать.

За окном разгулялась вьюга. Ветер бросал в стекло мерзлый снег, жалобно загудели провода. Раскачивался фонарь на ветру.

Жутко стало Зое сидеть одной в темноте. Вдруг в ночной тишине зашлепали тапочки. Это Сорока, Ида и Эмма в халатиках подошли к двери.

— Зоечка, — умоляюще сказала Сорока, — не подводи звено, пойдем спать.

Зоя подняла голову.

— Нехорошо, Голубева, вечно из-за тебя будем на последнем месте! — вспылила Мартышка.

И сразу все испортила.

— И буду подводить! Буду, буду, назло тебе! — закричала Зоя. — Убирайся отсюда, Идка-улитка!

— А ты форсунья несчастная!

— Пойдемте, девочки, — заторопила Сорока, — все равно она не пойдет.

И они убежали.

Зое было очень обидно сидеть в темноте, надоело и хотелось есть. Она сердито выпила остывшее молоко и съела мягкую булочку.

Часы с шипеньем пробили одиннадцать раз. Глаза у Зои слипались. Она уронила тяжелую голову на стол и задремала.

Кто-то тихо прокрался в темноте, нащупал Зою и горячо зашептал над ухом:

— Пойдем, Зоечка, спать.

Зоя узнала Сорокин шопот, оттолкнула ее и заплакала злыми слезами.

— Никуда я не пойду!

Сорока обняла Зою крепко-крепко. Гладила по взъерошенным волосам и впотьмах поцеловала в мокрый нос.

— Давай дружить, Зоя. Я тебе дам зеркальце. Хочешь? Или балеринку.

Зоя тяжело всхлипывала, размазывая слезы. Они долго сидели в темной столовой, а потом, обнявшись, поднялись в спальню.

Глава восьмая

Утром прозвенел звонок. Тоненько запела Сорока:

— Тра-та-та, бум, бум! Эй вы, засони! Мартышка, Эмма, Зоя, вставайте! Не́чего, не́чего, Софрончик, под подушку лезть, все равно разбужу.

Она соскочила и напала на Софрончика.

Зоя подняла тяжелую голову. В висках ломило, перед глазами плавали зеленые круги. Она снова закрыла глаза.

Сорока уже разбудила Софрончика и теперь стаскивала одеяло с Мартышки.

— Да Катя! — кричала Мартышка. — Я только погреюсь.

— Вставай, вставай. Зоя, а ты чего ж? — подскочила Сорока к Зое и ухватилась за одеяло.

— У меня голова болит, — тихо сказала Зоя.

— Это ты вчера плакала весь вечер, вот оттого.

— Чего это Голубева не встает? — капризно закричала Эмма.

— У нее голова болит, — сказала Сорока. — Я побегу за Симочкой.

В одной рубашонке и трусах, босая, она помчалась в дежурку.

Сестра Симочка, дежурившая вместо Клавдии Петровны, велела Зое лежать в постели. Девочки ушли. Сорока на прощанье заботливо подоткнула одеяло на Зоиной кровати.

Зоя задремала. Пришла няня Феня с подносом.

— Вставай, милок, завтракать. Ты не хворай смотри, скоро папа приедет.

— Няня Феня, сходи к нам домой.

— Зачем?

— Напиши на двери, что я в лесной школе, а то вдруг папа не знает.

Няня Феня засмеялась.

— Ладно, ладно уж. Как пойду домой, зайду и напишу мелом. Хоть я и не больно грамотна, ну, да уж нацарапаю как-нибудь. Кушай-ка!.. Котеночек-то твой жив? — спросила няня Феня.

У Зои выпала вилка. Все утро она и не вспомнила про Мика. Куда его вчера девала Клавдия Петровна?

— Что ты? — удивилась няня Феня.

— Где Мик? — спросила Зоя, отталкивая тарелку и хватая вещи, чтоб одеться.

— Да куда ты?

— К Мику.

— Нельзя тебе, лежи. Куда ему деться? В живом уголке.

— Его вчера сестра отняла, а я про него… забыла.

— Ты кушай, кушай, а я пойду, — сказала Феня, — погляжу, там ли он.

Она уложила Зою, придвинула завтрак и ушла.

Только к вечеру Зое разрешили пойти погулять. Кое-как застегнувшись, она побежала в живой уголок. Холодный ветер бросал ей в лицо колючие снежинки. Разыгралась метель. Она плясала снежными столбами на равнине и дико завывала где-то вдалеке. Порывом ветра захлопнуло за Зоей дверь в живой уголок.

Здесь было тепло. Мирно посвистывали птицы, укладываясь на ночь. Кролики возились в сене, пискнула в клетке потревоженная крыса. Корзиночка, как всегда, стояла на месте. Белело ватное гнездышко. А Мик?..

Дрожащими руками Зоя вытряхнула все из корзинки. Ей послышался писк у окна, она бросилась туда. Нет, это пищали крысята. Мика не было!

Может быть, он выполз за дверь и завяз в снегу? Она выбежала в расстегнутом пальто.

— Мик, Мик! — позвала Зоя дрожащим голосом.

У-у-у… — завыла метель.

Барахтается он где-нибудь, занесенный снегом, старается выбраться, фыркает. В глаза, в уши, в нос снег набивается. Ой-ой-ой! Что же делать?

— Мик, Мик! — в отчаянии закричала Зоя.

В ответ ветер донес ребячий визг и хохот. Зоя красными, застывшими пальцами разгребала снег вокруг домика.

«А вдруг Клавдия Петровна выбросила Мика? Велела Фене отнести куда-нибудь?»

Зоя, спотыкаясь, бросилась к школе прямиком по снежному полю. Она набрала полные валенки снегу. Руки и лицо горели. «Только бы найти Клавдию Петровну».

Стороной на лыжах пробирались ребята, борясь с метелью.

— За мной, за мной! — командовал Занька. — Стойте! Чешуйка увяз!

— Да у меня ремень лопнул.

— На́ тебе веревочку.

Это плыли по бурному океану на лодках (лыжах) смелые пираты.

«Мяу, мяу!» ветер принес Зое тихое мяуканье.

Опять! «Мяу, мяу!» — жалобно и неясно. Нельзя было понять, откуда несется звук. Зоя побежала к оранжерее. Прислушалась. Скрипели сосны от ветра. За чистыми стеклами оранжереи пышными кустами цвели хризантемы, примулы и еще какие-то незнакомые Зое цветы.

Совсем недалеко от Зои, за деревьями, прикрываясь от ветра, шли лыжники. Чешуйка плелся позади. Первым шел Занька, без палок, придерживая пальто.

— Ну ты, дурачок, говорил он кому-то, — сиди тихо. Быстрей поехали, ребята!

Пираты зашли в глубь парка и остановились под развесистыми елями. Одни, потные и красные, долго плясали, уминая рыхлый снег, другие таскали сосновые ветки для шалаша.

Потом Занька собрал всех в кружок и, хотя кругом никого не было, сказал таинственным шопотом.

— Это будет наш Остров Сокровищ, — и он показал на утоптанный снег, — а кругом — это океан.

— А Мик кто будет? — спросил Чешуйка.

— Мик… это обезьяна из Африки. У атаманов всегда бывает какое-нибудь животное.

«Обезьяна» жалобно мяукала за пазухой у Заньки.

— Ему холодно, Занька! — сказал Тройка.

— Да он у меня под рубахой. Ой, как царапается! Тихо, ты!

— Ну, кто будет атаманом?

— Занька!

— Занька!

— Конечно, ты, Занька.

— Ладно, — сказал Занька, — только вы меня зовите Орлиное Перо.

— А я кем? — спросил Тройка.

— Ты «Охотник за скальпами».

— Нет, я «Охотник за скальпами», — сказал Чешуйка.

— Ну да! Ты будешь Чешуй.

— Не хочу я «Чешуй»!

— Чудак! — с сожалением сказал Занька. — Да ведь это все равно что Змей. Ведь у змеи чешуя? Да?

— Это у рыбы чешуя.

— Ну, и у змеи шероховатая кожа. Тебя все будут бояться.

— Ну, ладно уж, — согласился Чешуйка, которого так прозвали за его шероховатую кожу.

Придумали имена и остальным.

— Завтра шалаш построим, а теперь слушайте.

Ребята сели на корточки. С сосен сыпался снег. Лохматые елки бились на ветру. На поляне завивалась в столбы снежная пыль.

— Ну, ребята, это наша тайна, чтоб ни один человек не знал, — сказал Занька.

— Только бы Рябчик не узнал! Уж это справочное бюро всем расскажет.

Занька вынул карманный электрический фонарик. Свет заплясал на румяных лицах.

— Каждый должен дать слово, — сказал атаман.

Первым давал слово Чешуй. Занька заставил его несколько секунд смотреть себе в глаза. Если моргнет, значит не сдержит. Чешуйка вытаращил маленькие глазки, зашмыгал носом и не моргнул ни разу, хотя ветер дул ему прямо в лицо.

Потом Лерман поднял густые, запушенные снегом ресницы и тоже, не сморгнув, выдержал взгляд атамана. И так все.

Потом Занька придумал второе испытание: как только загудит сирена на ужин, все должны стать немыми до утра. Отвечать можно только своему педагогу и то лишь на вопрос, а самому спрашивать нельзя. Между собой объясняйся, как хочешь.

— Кто заговорит, тот вылетает из пиратов. Поняли? — сказал он.

«Мяу, мяу!» запищал Мик.

— А обезьяны, по-моему, не надо, а то очень царапается.

И все согласились, что можно без обезьяны. Загудела сирена. Пираты онемели, замычали, замахали руками и поехали в живой уголок отвозить «обезьяну».

А в это время плачущая, занесенная снегом Зоя металась по парку. Один раз она совсем ясно услыхала мяуканье. Но ветер отнес звук, и Зоя бросилась к лыжной станции.

В раздевалку ввалилась запорошенная снегом толпа. Пираты глупо улыбались и молчали среди общего шума и смеха.

Ребята, потные, румяные, подавали пальто и шапки. Гардеробщица Маруся, которую прозвали Персиком за ее румяные с пушком щеки, металась от одного к другому. Сегодня она была одна, а кругом нетерпеливо кричали:

— Персик, да Персик же!

— Бери у меня пальто!

— Персик, миленький, возьми скорей!

Подошел Тройка, еле удерживаясь от смеха. Персик взяла у него пальто и шапку.

— Стой, а варежки? Куда варежки задевал?

Тройка поперхнулся и фыркнул, пираты захихикали. Вот потеха!

Персик рассердилась.

— Да что ж это такое? Тебе смехи, а мне отвечать за варежки. Говори, куда дел?

Ну как сказать ей, что варежки он не брал и они остались в ящике?

Тройка замычал, как немой, и неопределенно ткнул рукой. Ребята, надув щеки, давились от смеха.

— Ай, — взвизгнула Мартышка, — у них вода во рту — обрызнут!

Тут пираты не выдержали, бросились хохотать в умывалку.

Глава девятая

Ребята давно ужинали, когда Зоя, запорошенная снегом, вбежала в пустую раздевалку. Не останавливаясь, она вихрем пролетела в дежурку. Никого не было. На стене висел пуховый берет. Значит, все еще дежурила Симочка.

«Выбросила Мика на снег, в метель».

Зоя задрожала от обиды, руки сжались в кулаки. На столе лежали забытые очки Клавдии Петровны. Зоя швырнула их на пол и со злостью растоптала. Жалобно зазвенели осколки.

Рыдая, она еще раз яростно наподдала ногой, покачнулась и нечаянно толкнула горное солнце. Аппарат рухнул на пол. Зоя вздрогнула… и бросилась бежать. Вдруг за окном загудели провода и везде погас свет.

— Ай, ай! — запищали ребята в столовой.

— Тихо, тихо! — успокаивали педагоги.

— Феня, — крикнула Марья Павловна, — давайте свечи!

В темноте забегали няни. В конце коридора показался мерцающий огонек.

Зоя опомнилась. Что же она наделала? Стало страшно в темноте.

— Ну, теперь пропали, — сказал кто-то в темном коридоре.

— Беда! — отозвался другой голос.

Зое стало еще страшнее. Она сделала что-то ужасное. Все узнают, и… что тогда?

Глотая слезы и держась за стены, она пробралась в раздевалку. «Уйти скорей, пока не узнали». На улице ветер освежил ее пылающее заплаканное лицо. В распахнутом пальто она побежала к воротам. У ворот взбирался на столб Леша, механик, рядом стоял сторож Кузьма, кутаясь в тулуп. Они не заметили, как Зоя проскользнула в ворота. Ее обступил темный, страшный лес. Лохматые елки на опушке гнулись и махали ветками, как живые. Заскрипела сосна. Высоко в ветвях пискнула птичка.

Страшно!..

Куда же бежать?

Дорога на станцию шла через лес. Оступаясь и падая в сугробы, испуганно озираясь по сторонам, Зоя побрела вдоль забора школы в темноту.

Блеснуло два зеленых огонька.

Сердце у Зои дрогнуло, и что-то будто оторвалось внутри. Она облизнула пересохшие губы. Огоньки двигались прямо к ней. Зоя, всхлипнув, присела и уцепилась за забор. Расширенными зрачками она всматривалась в темноту. «Фр-р!» Кто-то фыркнул и перелетел через нее. Мелькнул хвост.

«Мя-а-у-у!» басом замяукал страшный зверь.

Кот! Дрожащая Зоя нерешительно пошла вдоль забора.

Где-то совсем близко завыла собака, а может… волк? Стуча зубами, Зоя бросилась обратно, пролезла в лазейку и прямиком по снежному полю — в живой уголок.

— Зо-оя! Зо-оя! — донесся встревоженный голос Марьи Павловны.

— Зо-о-оя! — с другой стороны кричала, кажется, Феня.

Ищут! Зоя вбежала в живой уголок и забилась под стол. Рядом стояла корзиночка Мика. В темноте кто-то царапался по прутьям. Зоя сунула руку — Мик, живой и невредимый, выбирался из корзины. Она схватила котенка. Вдруг в глаза ей ударил свет от фонаря. На пороге стояла занесенная снегом Марья Павловна.

— Зоя, Зоя! — укоризненно сказала Марья Павловна. — Почему ты убежала? Феня видела, как ты бежала к воротам. Ты испугалась чего-нибудь?

— Да-а, — сказала смущенная Зоя.

— Чего же?

— Когда свет погас.

Марья Павловна повела ее в школу. Леша все еще возился на столбе.

— Скоро ли исправите, Леша? — спросила Марья Павловна.

— Нет, Марья Павловна, — ответил сверху механик. — Провод оборван. Снег-то подтаял вчера на крыше, а сегодня метель. Такая глыба рухнула на провода!

Зоя обрадовалась. Значит, совсем не оттого погас свет, что упало горное солнце. Виноват снег. Она веселее зашагала к школе…

…Но ведь в дежурке валяются растоптанные очки, и все узнают, что это она… Снова Марье Павловне пришлось тащить ее за руку.

В раздевалке горели свечи.

— Где это ты была? — удивилась Персик. — Марью Павловну как напугала!

Зоя неохотно разделась и вошла в темный коридор. Навстречу Феня несла зажженную свечу.

— Феня, — крикнули из столовой, — иди скорей!

— Сейчас, в дежурку свечу отнесу.

— Дай мне, — подскочила Зоя.

— На́, не урони.

Феня побежала к столовой, а Зоя с бьющимся сердцем вошла в дежурку. Аппарат лежал на боку, рядом — изуродованные очки. Она подняла тяжелое горное солнце, схватила очки и быстро замела платьем осколки под шкаф. Совсем близко зашаркали тапочки. Зоя метнулась к окну.

Идут! Куда же, куда?

Она выхватила хризантемы из вазы и бросила туда очки. Вода булькнула. Зоя выглянула — это прошла Феня. Из столовой бежали ребята.

— Где ты была Зоя? — удивилась Сорока. — Тебя Марь-Пална искала.

— В живом уголке.

— А у нас свет погас. Как страшно было! Ребята кричали.

— Иди, Зоя, ужинать, — позвала Марья Павловна и пошла наверх к ребятам, захватив Сороку.

— Пора, пора спать.

Клавдия Петровна вошла в спальню, поправляя седую прическу, когда девочки уже лежали в постелях. У. Зои дрогнули ресницы.

— Спите, — сказала Клавдия Петровна, потушила свечи и вышла.

Девочки затихли.

«Знает про очки или нет?» думала Зоя, прислушиваясь к ровному дыханию спальни. Вот рядом свистит носом Ида Мартышка. Она всегда так. Как будто у нее свистулька в носу. Зое не спалось. Захотелось пить. Она слезла с кровати. В коридоре горела свечка. В умывалке кто-то тихо разговаривал. Зоя пила воду и прислушивалась.

— Не знаю, что мне с нею делать!

«Это Клавдия Петровна», узнала Зоя.

— Жаль девочку. Понимаете, вся спина в синяках. Ну, и стесняется в душ ходить. Я сказала девочкам, что она освобождена от душа.

— А как же завтра с баней устроитесь? — спросила Марья Павловна.

— Я ее после всех велю вымыть.

Сконфуженная Зоя юркнула под одеяло. Вот почему никто не пристает к ней с душем! И Мика Клавдия Петровна не трогала. Просто он заполз куда-нибудь. А она растоптала очки. Зое стало стыдно. Она укрылась с головой одеялом и вспомнила, как Феня говорила другой няне про Клавдию Петровну: «Не злая она, только строгая и порядок любит. Говорит мало, дак горе у нее большое — трех сынов на войне убили, а так она добрая старуха, только сразу не узнаешь».

Глава десятая

Тетя Соня приехала неожиданно.

В перемену Зоя услыхала смех, крик. Тетя Соня, румяная, полная, грузно шла по коридору, обнимая ребят пухлыми короткими руками. Она смеялась их радости. Жирные подбородки колыхались, а родинка на носу вздрагивала.

— Рады, уж вижу, что рады. Ну, Зойка, иди сюда, — сказала тетя Соня, увидев ее у окна. — Поправилась-то как! А у меня тебе подарок есть. — Тетя Соня протянула голубой конверт, покрытый марками и печатями.

«От папы!»

Зоя ахнула, схватила письмо и побежала на диван. Но тут болтали девочки.

Пристроилась около столовой — помешал изобретатель. Он пришел с чашкой за молоком для крыс. Тогда она вспомнила уголок под лестницей. Здесь было темновато, но зато никто не мешал.

Скоро Зоя писала ответ. Кривые каракули торопились, падая во все стороны.

«…Пожалуйста, папа, привези большие роговые очки, мне ужасно нужно. Я тебе расскажу, когда приедешь. Папа, не забудь про очки. Но взрослые, на большой рост и обязательно роговые.

Зоя».

Феня бегала все перемены по классам:

— Ребята, очки Клавдии Петровны не видали? Куда пропали?

Зоя ёрзала на парте. Очков не нашли, и расстроенная Клавдия Петровна послала Феню попросить очки у сторожа Кузьмы. Очки были старые, с трещинами, в железной оправе, связанной нитками. В этих очках Клавдия Петровна выглядела доброй и старенькой. Зое стало жаль ее.

«Папа ей еще лучшие купит», утешала себя Зоя.

Около дежурки Зоя столкнулась с Феней.

— Гуляешь? — ласково спросила она Зою. — Ну гуляй, гуляй, а я сейчас дежурку уберу. Вон и цветы совсем завяли… — сказала Феня, заглядывая в дверь.

— О-они… еще хорошие, — запинаясь, пробормотала Зоя. — Не надо новых.

Выльет Феня воду и увидит очки. Зоя сунулась было в дежурку, но за столом сидела нахмурившаяся Клавдия Петровна, и Зоя, смущенно попятившись, прикрыла дверь.

В уголке за доской, обняв Эмму, Сорока что-то шептала, взвизгивая и оглядываясь, не подслушивает ли Миша Рябов, «несчастное справочное бюро».

Зоя грустно походила невдалеке. Может, Эмка отойдет?

Ей очень хотелось рассказать Сороке про очки. Но Эмма взглянула на Зою, фыркнула и утащила Сороку в читальню.

До самого обеда Зоя вертелась около дежурки. Клавдия Петровна то и дело раздраженно поправляла спадавшие на нос чужие очки, а Зоя со страхом заглядывала в приоткрытую дверь, там ли ваза. Ваза стояла две перемены. Пообедав и дожевывая на ходу яблоко, Зоя опять подбежала к дежурке: Феня уже вытащила увядший букет.

Зоя поперхнулась яблоком. Стало жарко, а потом по спине побежали колючие мурашки. Вот стыд! Феня найдет изломанные очки. Потом понесут их по классам и всех будут спрашивать. И Зоя заранее знала, что она сознается, непременно сознается. А Эмма, конечно, зафыркает и поднимет нос. И все… все…

Зоя бросилась в коридор, потом обратно, заметалась, как пойманная мышь.

Распахнулась дверь. Клубы морозного пара окутали Зою. Два человека тащили огромный, сколоченный из выстроганных досок щит.

— Эй, девочка! — Чуть не задели они ее. Она опомнилась.

— Где тут дежурка?

Зоя повела их по коридору.

— Мы подождем, позови сестру, — сказали рабочие.

Зоя робко вошла в дежурку. Никого нет! Увядшие цветы торчали из грязного ведра. Она на цыпочках подкралась к вазе и заглянула. От воды пахло гнилью. Значит, Феня не успела еще вылить воду и очки здесь!

Зоя торопливо засунула руку, но рука не пролезала. Зоя старалась добраться до дна.

— Сюда, сюда, — вдруг закричал Миша Рябов, — сюда тащите!

Затопали сапоги, и в дежурку пополз щит. Зоя выдернула руку и отскочила. Ваза закачалась, как живая. С пальцев капала вонючая вода. Не успела!

Рабочие внесли щит и стали ждать сестру. Опять прибежал Рябов и сообщил:

— Клавдия Петровна ушла обедать.

Рабочие озабоченно почесали затылки.

— Ведь некогда ждать-то, — сказал один.

— Давай сюда, — предложил другой, показывая на вазу. — Заведующая сказала, направо в угол, значит сюда, а там шкафы везде.

Они приладили щит, скрыв столик с вазой. Пожилой набрал полон рот гвоздей, молодой подал ему молоток. Зоя глядела во все глаза, как вазу сажали в тюрьму и прочно заколачивали гвоздями. В дежурке запахло сосной.

А уж Рябов мчался по коридорам и кричал:

— Выставка, ребята, выставка!

— Да какая? — спрашивали ребята.

— Санитарная — про зубы и про всё!

Целая толпа прибежала в дежурку. Все нюхали морозный пахучий щит и гладили блестящие доски.

— Готово, гражданочка, — сказал пожилой рабочий вошедшей Фене. — Так приколотили — не оторвешь. — И он постучал по щиту.

— А вазу-то? Куда девали? — встревожилась Феня.

Рабочие переглянулись и замялись.

— Да мы ее не трогали.

— Она там, за щитом, — объяснил молодой.

— За щитом? — всплеснув руками, ахнула Феня. — Я и воду не вылила!

— Это они ее в тюрьму посадили, — сострил Рябчик, и все захохотали.

Радостнее всех смеялась Зоя. С легким сердцем она побежала на урок, все так же сжимая в руке огрызок яблока. И ваза и очки сидели теперь в тюрьме.

Уроки летели быстро и незаметно. Вечером Клавдия Петровна пришла в новых роговых очках, таких же больших и хороших. Она выглядела попрежнему строгой и важной.

Зое показалось, что ничего не было. На прогулке она весело подбежала к Сороке.

— Пойдем, Катя, на лыжах.

Но тут подлетела Эмма.

— Ой, что я тебе покажу! — закричала она и утащила Сороку.

— Пойдем, Зоя, — позвала Сорока на ходу.

— Нет, нет, — крикнула Эмма. — Мартышка только тебя велела, это секрет! — И они скрылись за углом.

Зоя вздохнула и пошла к Мику.

Глава одиннадцатая

В этот вечер ребят ждала большая радость: вожатая Тонечка прислала письмо. Его читали по классам, вырывали друг у друга из рук, а Рябчик, блестя черными глазами, носился по всей школе и сообщал новость, которую подслушал в дежурке.

— Тетя Соня сказала, что Тонечка чуть не умерла, и у ней было воспаление легких, и ей ставили банки. Целых сто штук, — захлебывался он скороговоркой, и его лохматые черные брови прыгали вверх и вниз, а худое лицо порозовело.

— Ну да-а, как же! — сказал Занька. — Сто штук! Еще бы двести придумал.

Прокопцу Рябчик сообщил, что Тонечке поставили целых шестьдесят банок, но Тройка вывел его на чистую воду.

— А мне сказал — восемьдесят! Эх ты, справочное бюро!

— Ну, я не помню точно, сколько, — заюлил Рябчик, — может восемьдесят, а может, шестьдесят.

— А может, тысячу! — захохотал Занька. — Пошли, ребята, до ужина в прятки играть. Чур, я первый считаю.

— Ели бели три камзели, — начал Занька, тыкая каждого в грудь, — фокель мокель фармазэли, есы бесы лукафор, шишел вышел, вон пошел.

— Тебе, Тройка, водить.

Ребята разбежались.

— Ну, пора? — закричал Тройка, открывая глаза. — Пора не пора — иду со двора, — и он побежал в коридор.

А Занька, который стоял за дверью, уже выскочил, подбежал к роялю и застучал ладонью:

— Палочка-выручалочка, выручи меня!

— Ужинать, ужинать! — кричали по коридору.

За ужином маленькая Валя Лихачева ничего не ела, куксилась, а подконец капризно расплакалась. Встревоженная Марья Павловна увела ее в дежурку. Валю тошнило, лицо у нее разгорелось и глаза лихорадочно заблестели.

— Валечка заболела, — шептались девочки.

После ужина в класс влетела Сорока:

— Валю в изолятор!

Ребята бросились в раздевалку.

Тетя Соня уговаривала плачущую Валю, няня укутывала ее шалью. Девочки успокаивали подругу издали и велели скорей выздоравливать.

Через три дня тетя Соня пришла в школу взволнованная и о чем-то долго шепталась с Марьей Павловной.

«Третий «А» в карантин!» разнеслась зловещая новость.

Оказалось, что у Вали скарлатина и третий «А» отделят на две недели от остальных ребят, чтоб узнать, не заболел ли кто-нибудь еще.

Двери в класс и спальню девочек заклеили бумагой и там зажгли что-то едкое и вонючее. Это называлось дезинфекцией.

Изолятор, маленький двухэтажный домик, стоял в глубине парка. Здесь Зоя жила с Миком, когда ее привезли, здесь же она познакомилась с Сорокой.

Ребята приуныли, некоторые даже поплакали. В этот выходной день приедет кукольный театр, вечером будет кино, а они ничего не увидят. Через три дня назначен розыгрыш на первенство между хоккейными командами, а капитан третьего «А» Занин сидит в карантине. Было от чего поплакать!

Им не позволили взять свои любимые вещи, и они, хмурые и скучные, тоскливо слонялись по комнатам, придирались друг к другу, вспоминали забытые обиды.

Марья Павловна расхворалась и выбилась из сил. Она уезжала теперь домой сразу после уроков, а все остальное время с ними была сестра Симочка. Но разве могла она разогнать скуку изолятора?

— Поиграйте в шахматы, почитайте, порисуйте, — предлагала она в отчаяньи.

— Скучно, надоело, — нехотя отзывались ребята, вялые, как осенние мухи.

Прижимаясь лбами к стеклам, они с тоской глядели на зеленую крышу школы. Из-за пустяков разгорались ссоры, сплетни, слезы.

Когда приходила тетя Соня, все бросались к ней жадной толпой.

— Скучно, тетя Соня! — ныли ребята.

— Книги все перечитали.

— Куклы надоели.

— Шахматы надоели.

— Потерпите, потерпите, милые, — уговаривала тетя Соня.

— Да-а, Марички Палны вечером нет, Тонечки нет… Ску-у-чно! Сестра ничего не умеет.

На другой день Симочку заменила Клавдия Петровна. Она знала много интересного, потому что жила в Монголии, и умела хорошо рассказывать, но и Монголия скоро надоела.

— Сиди тут, как в клетке! — ворчали ребята.

— Да ну вас! — рассердилась наконец Клавдия Петровна, видя, что и Монголия уже никого не интересует. — Ничем на вас не угодишь! — И она, обиженная, ушла в свою дежурку.

В столовую теперь все постоянно опаздывали. За столом спорили, ссорились и капризничали. Звенья распались. На отдыхе, несмотря на все усилия строгой Клавдии Петровны, шушукались, сбрасывали одеяла, даже громко смеялись.

— Клавдия Петровна, когда Тонечка приедет?

— Скоро, скоро.

— Да когда скоро-то?

— Ну, этого я не знаю.

— Вечно вы не знаете! — раздражались ребята.

— Я не пророк! — сердилась Клавдия Петровна.

Мальчики как-то сразу отделились от девочек, не принимали их в свои игры, презрительно называли «писклявками». Они убегали от них наверх, в спальню, устраивали чехарду, «куча мала» или бокс, который кончался дракой.

Девочки тоже стали неузнаваемы. Они придирались, обижались на пустяки, ходили надутые и кислые. Скука давила всех тяжелым камнем.

Сорока и та утратила свою прежнюю веселость и бойкость. Она совсем не подходила к Зое и вот уже пять дней дулась на Эмму.

Зоя скучала без Мика и на приставанья ребят отвечала пинками.

— У-у, еж! — дразнили ее ребята.

Особенно часто приставал к ней Занька. То щипнет, то за волосы дернет. «Ты, Голубиха!»

Увидев его, Зоя настораживалась и подозрительно следила за всеми его движениями.

В изоляторе она стала еще угрюмее и смотрела всегда исподлобья.

Как-то вечером, когда Зоя последней поднималась по лестнице из душа (она попрежнему упрямо ходила одна), ей навстречу попался Занька. Поровнявшись, он взмахнул полотенцем. Зоя испуганно зажмурилась и вцепилась ногтями Заньке в лицо.

— Ай! — взвыл Занька, метнулся в сторону и, оступившись, полетел кубарем с лестницы.

Зоя, дрожа от страха, влетела в тихую спальню и закрылась с головой одеялом.

Она услышала шум и возню в душевой и жалобные всхлипыванья Заньки:

— Да-а, я иду себе и да-аже ни-ичего-о-о не думаю, а она ка-ак вцепится! Я хо-отел полотенце на дру-другое плечо переложить, а она… ка-ак кошка царапучая, бе-еше-ная. Все равно я ей надаю завтра. Вот у-у видите, надаю!

Утром няня Феня позвала Зою к тете Соне в дежурку, потом туда же прибежал Занька, украшенный царапинами.

Из дежурки оба вышли насупленные, красные и разошлись в разные стороны.

С этого дня Занька перестал обижать Зою.

— Ты, бешеная кошка! — кричал он издали, но близко не подходил.

Глава двенадцатая

Сегодня тетя Соня сообщила радостную новость: осталось потерпеть одну недельку.

— А какой праздник вас ждет! — сказала она, хитро улыбаясь.

— Когда? Когда? Какой? — приставали ребята.

— Первого января, а какой — сами увидите.

— Тетя Соня, а когда же родительский день? Уж сколько времени не было.

— В октябре и ноябре нельзя было сделать, потому что в Москве был грипп, а сейчас у вас карантин. Ну, в январе будет, — успокоила она оживившихся ребят.

И они уселись строчить письма родителям.

Вечером, пробегая мимо дежурки, Занька и Чешуйка услышали тети-Сонин голос. Дверь была чуть приоткрыта. Оба прильнули к щелке.

— Дай я погляжу, дай я, мне не видно, — зашептал маленький Чешуйка, стараясь оттолкнуть рослого широкого Заньку.

— Да тише ты толкайся! Все равно, кроме спины, ничего не видно.

— Ну, хоть спину.

— На́, на́, смотри!

Занька уступил часть щели Чешуйке. Напротив двери сидела тетя Соня и говорила кому-то в синем платье:

— Должна вас предупредить, что несколько дней вам будет трудно. Дети оторваны от привычной обстановки, скучают, ссорятся. Придется занять их интересными рассказами. Дисциплина очень расшаталась, но сам по себе класс хороший, дети очень развитые, ласковые. В школе все наладится. Я вам покажу, на кого нужно обратить особенное внимание…

Спина в синем платье зашевелилась.

Ребята затаили дыхание, стараясь расслышать каждое слово.

— Это меня не пугает, — ответил мягкий голос, — дисциплину можно наладить, но я в первый раз поступаю в лесную школу, незнакома с порядками, многое мне не…

Чешуйка навалился на Заньку, тот потерял равновесие и упал на дверь. Хлоп — дверь защелкнулась, и оба остались ни с чем.

— Ну, теперь доволен? — со злостью спросил Занька. — Навалился, как на стену! Вот Чешуй несчастный! Так и не слыхали, что говорила.

— Да вовсе и не я, — оправдывался Чешуйка. — Подумаешь, какой не несчастный!

И он тоже рассердился.

В дежурке послышались шаги, и оба затопали по коридору.

В класс влетели вихрем.

— Новый педагог пришел!

Ребята оставили биллиард, подняли головы от шахмат и шашек. Девочки тоже перестали спорить.

— Какой же?

— Наверное, строгая!

— Да-а… уж теперь ни подраться, ни повозиться!

— Лицо-то у нее какое?

— Да мы только спину видели.

— Ну, по спине не узнаешь.

— Лучше бы Маричка Пална была! — огорченно сказала Мартышка.

На нее набросилась Сорока:

— Да, тебе не жаль Марички Палны. Она и так измучилась весь день с нами. Вдруг заболеет, тогда что?

И все согласились. Пусть лучше вечером новая, чем заболеет Марья Павловна.

По коридору застучали каблуки, дверь отворилась, и в класс вошла тетя Соня с новым педагогом.

— Здравствуйте! — хором закричали ребята.

— Здравствуйте, здравствуйте! Вот вам новый педагог, Ольга Юрьевна. Подколзин, дай список ребят, пусть Ольга Юрьевна с вами познакомится.

Дверь за тетей Соней захлопнулась.

Пока Ольга Юрьевна читала фамилии и вызывала ребят, они с интересом рассматривали новую воспитательницу. Лицо у нее худое, серое. Глазки маленькие и подслеповатые. Читает список, а сама острым носом смешно водит по бумаге. Жиденькие волосы заколоты на затылке крохотным узелком.

«Добрая, — со вздохом решила Сорока, — опять слушаться не будут».

«Добрая! — с удовольствием подумал Занька. — Во-всю можно возиться».

Познакомившись с ребятами, Ольга Юрьевна сказала:

— Так вот, ребятки: я в лесной школе человек новый, порядков не знаю, поэтому надеюсь на вас. Вы мне всё покажете и, конечно, будете во всем помогать.

Занька повернулся к Чешуйке и прищелкнул языком. Чешуйка подтолкнул локтем Лермана, а тот обернулся и подмигнул сидевшим на задних партах: слушай, мол, внимательно. Все эти тайные сигналы означали: «Ура! Добрая, возиться можно сколько влезет!»

И многие глаза засветились удовольствием. А Ольга Юрьевна, ничего не подозревая, тихим и словно растерянным голосом расспрашивала о порядках.

— У нас три звена, — рассказывали девочки. — В первом звене вожатая Сорокина, ее совсем теперь ребята не слушают.

— А во втором Эмма. Она ничего не делает. Игорь Прокопец в третьем звене, тоже ничего не делает.

— Наш класс теперь самый плохой, потому что мальчики все время подводят! — выкрикнула Эмма.

— Ну да! Это все девчонки подводят! — басом крикнул Занька и, подскочив к Эмме, дернул за длинные косы.

— Вот видите! — отчаянно запищала Эмма.

— Зачем ты, Занин? — вяло сказала Ольга Юрьевна.

— А чего ж она пищит: «Мальчики, мальчики!» Ябеды несчастные, с утра до ночи ябедничают!

— Санитар у нас Миша Рябов, — продолжала Сорока. — Только он никогда не стоит с полотенцем, а полотенце на полу валяется.

— Ну и не ври! — огрызнулся Рябов. — Когда это оно на полу валялось? Докажи, когда?

— Да всегда, — задорно закричали девочки, — всегда, всегда!

— Ой, какие вы недружные! — с удивлением покачала головой Ольга Юрьевна.

— Да, с писклявками-то дружить нельзя — ябедничают!

— Да мы и сами с вами не хотим! — хором ответили девочки.

Зазвенел звонок.

— Куда это? — тревожно спросила Ольга Юрьевна.

— На ужин.

Сорока крикнула:

— Первое звено, идите руки мыть!

Но звено не двинулось с места. Девочки перешептывались в уголке, мальчики продолжали играть в шахматы и на биллиарде.

— Первое звено! — надрывалась Сорока. — Долго вам говорить? Да Мартышка, иди же! Ивин!

Вожатые второго и третьего звеньев куда-то таинственно исчезли. Санитар Рябов пошел за полотенцем, но полотенце тоже куда-то исчезло.

Звонок зазвенел еще нетерпеливей. Ольга Юрьевна встревожилась.

— Ребята, — сказала она, — вы слышали звонок?

— Слышали, — отозвались ребята, не отрываясь от книг, шахмат и биллиарда.

— Ребята, мы опоздаем.

— Сейчас, только я королеву съем, — ответил из-за шахмат Занька.

— Подождите, подождите, только один удар! — просил Тройка, целясь кием в блестящий шарик.

Кто доигрывал, кто дочитывал, а время шло.

— Вот всегда так, — сердито сказала Сорока. — Вечно из-за них опаздываем!

И только когда Ольга Юрьевна потушила свет в классе, ребята неохотно оставили игры.

Полотенце, конечно, не нашлось, и сконфуженный санитар держал в руках только мыльницу.

— Где же полотенце-то? — спрашивали ребята.

Полотенце убежало,

От Рябчика ускакало! —

тут же сочинил Подколзин.

Размахивая мокрыми руками, все как попало, толпой ввалились в столовую, с шумом и разговорами. Наперегонки бросились к своим местам, жадно хватали третье и ставили к своему прибору.

— Тихо, тихо! — сердито пошла навстречу Клавдия Петровна.

— Да-а, что Ивин пальцами пенку с молока снимает!

— А ты зачем все пирожные потрогала? Я теперь не буду есть, давайте мне другое!

— Ну куда мне столько каши, нянечка? — капризно стонала Эмма. — Почему Троицыну мало положили? И мне столько же.

— И мне отложите.

А хитрый Игорь Прокопец показал жадному Лерману пирожное:

— Ага, а мне-то самое большое досталось, а тебе маленькое.

— Вот еще! — завопил Лерман. — Не буду я самое маленькое есть!

— У тебя и крем весь вытек, — поддразнивал Прокопец.

— Ну, чего ты кричишь? — подошла к Лерману Клавдия Петровна.

— Дали самое маленькое да еще без крема! — обиженно надулся толстый Лерман.

Сестра принесла ему другое, и он успокоился.

Сегодня взбудораженные ребята шумели больше обычного.

— Тихо, тихо, — растерянно умоляла Ольга Юрьевна, щуря близорукие глаза и путая ребят по фамилиям.

А те фыркали, когда Заньку она называла Ивиным, а Тройку — Лерманом.

Столов было три, по числу звеньев. Ольга Юрьевна вертелась волчком. У Заньки нехватило прибора. Кто-то пролил кисель. Наконец кое-как успокоились.

Глава тринадцатая

В класс заглядывало неяркое зимнее солнышко. Искрился снег за окном. Искорки загорались на пушистых снежных елочках.

Глухо и дико в этом лесном уголке. Иногда у самого окна закачается на ветке вертлявая трясогузка. Любопытные синички прыгают на подоконниках, заглядывая в окна. А вчера из дупла вон той старой сосны выскочила серая белка. Ее пушистый хвостик мелькнул в ветвях. Зоя первый раз так близко видела белочку на воле.

Урок в изоляторе тянется долго-долго. Зоя зевает, рассеянно смотрит по сторонам. Вон Игорь Прокопец что-то рассматривает под партой. Она вытянула шею. Коробка! Занька незаметно рисует, а взглянет Марья Павловна — уткнется в раскрытый задачник. Сорока строчит кому-то записку.

Зоя вырвала листок из тетради, погрызла кончик карандаша и взглянула в окно. Кузьма прочищал дорожку к разметенному катку. Двое рабочих принесли пожарную кишку. Подъехала лошадь, привезла бочку с водой. Кишку прикрепили, и блестящая струя полилась на каток.

— Зоя, повтори задачу.

Зоя испуганно встала, опустив голову. Все посмотрели на нее.

Но вдруг Занька взглянул в окно, вскочил с парты и заорал на весь класс:

— Ура, ура, каток заливают! Вечером кататься можно будет!

— Где? Где?

Ребята повскакали с мест и бросились к окнам.

— Чур, я первый в очереди за коньками.

— Я второй.

— Чур, третий.

— Нет, я третий.

— Нет, я!

Лерман и Чешуйка готовы были затеять ссору, но Марья Павловна с огорченным лицом сказала веско и строго:

— Занин, Ивин, Лерман и все, кто вскочили с места, кататься вечером не будут.

Занька притих, но бурчал себе под нос:

— Вот еще! «Не будут кататься!» Еще как буду!

Но все это говорилось для виду. Он был уверен, что Марья Павловна сдержит слово и ему сегодня не кататься.

Прерванный урок продолжался. Но так трудно было думать о задаче! Изобретатель незаметно под партой рассматривал свои запасы. Тут было цветное красное стеклышко, медная проволока, две пустые пробирки, гвозди и много других ценных предметов.

За его спиной Игорь Прокопец тянулся изо всех сил, стараясь получше рассмотреть Печенькины сокровища.

А Печенька-изобретатель, наморщив лоб, вертел в руках шоколадную конфету, оставшуюся от вчерашнего чая. Он раскрошил конфету на мелкие кусочки, сунул в пробирку и нетерпеливо ждал звонка на большую перемену.

После звонка Печенька первый выскочил из класса, пряча пробирку. В умывалке налил ее водой и побежал одеваться.

Клавдия Петровна ворчливо застегивала ребятам пальто и проверяла, все ли надели варежки.

— Ну чего ты, Чешуйка, копаешься? — кричал Лерман.

Изобретатель выскочил и огляделся. Ребята толпились у катка, вблизи никого не было. Он нашел укромное местечко и уже готов был сунуть пробирку в снег, как вдруг из-за угла вынырнул любопытный Игорь Прокопец.

Изобретатель сунул в рукав закупоренную пробирку и стал рассеянно смотреть по сторонам.

— Ты чего, Печенька, ищешь? — спросил румяный Прокопец.

— Ничего.

— Пойдем путешествовать.

— Не хочется.

— По-о-йдем, Печенька!

— Нет, не пойду.

— Ну, пойдем на каток.

— Ты иди, а я потом приду.

— Нет, пойдем вместе.

Прокопец подошел к изобретателю и сунул свой любопытный нос к нему в рукав.

— Э-ге-ге-ге! А что это у вас там торчит? — затараторил он, хитро прищурив узкие косые глазки.

Изобретатель бросился бежать. Прокопец за ним. Они три раза обежали изолятор, оба устали, задохнулись. Прокопец отстал.

Изобретатель, осторожно оглядываясь, зашел за дровяной сарай, вытащил пробирку и, взболтав, сунул в снег. Потом сорвал и воткнул для памяти ветку.

Легкий скрип послышался сзади, и из-за угла высунулась хитрая румяная рожица Прокопца.

— Видал, видал! Ты думал, я ушел, а я тут! — радостно кричал Прокопец.

— Тише! — сердито зашептал изобретатель. — Тише, Прокоп, это мое новое изобретение.

Прокопец жадно слушал.

— Ну, ну, — заторопил он.

— Нет, сперва дай честное пионерское, что никому не скажешь.

— Честное пионерское под салютом, никому не скажу.

Изобретатель рассказал про конфету.

Мимо проехала на лыжах Зоя.

— Как ты думаешь, Голубиха не видала? — тревожно спросил Прокопец.

— Нет, ее не было, когда я прятал.

— А вдруг была?

— Нет, не было.

И они убежали.

До обеда оба перемигивались и пересмеивались. А за обедом, когда подали компот, изобретатель вынул длинный леденец шоколадного цвета, отломил половину Прокопцу, и оба с самым спокойным видом начали сосать замороженную конфету.

— Ой, какой холодный! Даже зубы ломит, верно, Прокоп?

Ребята удивились. Откуда мог взяться такой леденец? К чаю давали варенье, от родительского дня гостинцев ни у кого не осталось.

Занька не выдержал и заерзал на месте.

— Печенька, где ты достал?

— Мое изобретение, — с важностью ответил Печенин.

Он чмокал, хрустел, облизывался, а глядя на него, облизывались ребята.

Зоя сидела за столом хмурая. Она даже не взглянула на леденец. Все было плохо: папа не ехал и не писал больше, Мик один в живом уголке, и, наверное, его мучают ребята. А там еще эта ваза. Она отодвинула нетронутый компот.

— Ты почему не кушаешь? — подошла к ней тетя Соня.

Зоя мотнула головой и вылезла из-за стола. Тетя Соня с тревогой посмотрела ей вслед.

Глава четырнадцатая

До конца карантина оставалось только два дня. Ребята радовались. Марья Павловна рассказала, что на каникулы приедет театр марионеток, потом оркестр из фабричного клуба, а физкультурница Людмила Петровна устраивает карнавал на льду. Уже монтер Леша подвешивает на катке разноцветные лампочки.

И в этот-то радостный день Печенька вдруг заявил, что у него болит горло. Все посмотрели на изобретателя с испугом и, как один, заревели. Пропали каникулы, и театр марионеток, и карнавал на льду. Печенька плакал больше всех, потому что чувствовал себя виноватым.

— Да может быть, и не скарлатина, — утешала ребят сама расстроенная Марья Павловна.

— Да-а… А почему у него, как у Вали, горло болит? — говорили сквозь слезы ребята.

— Может быть, простуда, — утешала и Клавдия Петровна.

Но на это была слабая надежда: Печенька горел, как в огне.

Его увели, и потянулись тревожные дни.

До 1 января оставалось шесть дней.

— Тетя Соня, когда узнаете, скарлатина или нет? — приставали ребята.

— Самое большее дней через пять.

— Ах, — вздыхали ребята, — как долго!

Особенно долго тянулся вечер. После чая шли в класс готовить уроки. Раньше выполняли домашнее задание тихо и прилежно. Марья Павловна отдыхала в этот час, проверяя тут же утренние тетради. Так было раньше. Теперь же в это время Ольга Юрьевна перебегала от одного к другому, но не успевала она раскрыть рот, как ее уже звали сразу три голоса. Не кончив объяснения, она бежала на зов и умоляла замолчать.

— Да мы ничего не понимаем, — ворчали ребята.

Девочки спорили визгливыми голосами, капризно стонали.

— Не понимаю я задачи, и всё!

— Ну, а теперь-то какой вопрос?

— Ольга Юрьевна, не велите Лерману вслух учить.

— Молчи, сумафеччая! — кричал Лерман, свирепо вращая глазами, и учил еще громче.

— Тише, тише, тише! — растерянно просила Ольга Юрьевна.

Она объясняла задачу, щурила близорукие глаза и с беспокойством смотрела в тот угол, где сидели Занька и Чешуйка. Шалуны переглядывались, таинственно хихикали, перемигивались. Им совсем не хотелось заниматься. Девочки ерзали на партах, поглядывая в их сторону. До задачи ли тут!

А когда Тройка свирепо посмотрел на Мартышку и надул щеки, она с диким криком сорвалась с места.

— Ай, ой! Троицын водой брызгается!

— Ну где вода? Какая вода? — рассердилась Ольга Юрьевна. — Открой, Троицын, рот. Ну, где у тебя вода?

Она побагровела от досады. Опять что-нибудь Занин придумал.

— Занин, — сердито сказала она, — пересядь на переднюю парту.

— Не буду я рядом с девчонкой сидеть!

— Стыдись! Девочка такой же товарищ, как мальчик. Во всех отрядах девочки дружат с мальчиками, только в вашем все иначе.

Ребята фыркнули:

— Какие товарищи!

— Девчонки писклявые!

— Форсуньи!

Девочки обиженно надулись.

— Не пересяду я, — упрямо сказал Занька.

— Тогда уйди из класса! — теряя терпенье, прикрикнула Ольга Юрьевна.

Тому только этого и надо было. Он бросил в шкаф книжки, щелкнул от удовольствия языком и вылетел в коридор, хлопнув дверью. Толстый Лерман вдруг заикал с каким-то рычаньем.

— Перестань сейчас же! — строго сказала Ольга Юрьевна.

— Я не сам, раз мне икается! — И он заикал еще громче. — Можно мне выйти воды попить?

Ольга Юрьевна сердито посмотрела на него и безнадежно махнула рукой.

Он сложил свои пухлые губы бантиком, помахал классу ручкой и хлопнул дверью.

Тогда разом загалдели все:

— Вот еще тоже! Занька не занимается, Лермашка гуляет, а мы-то что? Рыжие, что ли?

Первым спрятал книги длинный Тройка. Поглядев нерешительно по сторонам, начали складываться и остальные. Взволнованная Ольга Юрьевна вышла из класса.

Мартышка взлохматила волосы и вдруг крикнула неожиданно и звонко:

— Слушайте, слушайте! У нас тетя Тиша есть!

— Кто? Кто?

— Какая тетя Тиша?

— Да наша Ольга Юрьевна все время говорит: «Тише, ребята, тише». — И она очень удачно передразнила учительницу. — Я нарочно сегодня сосчитала. Она тридцать раз сказала «тише». Настоящая тетя Тиша!

— И правда тетя Тиша.

— Тетя Тиша! — закричали и запели ребята.

Тетя Тиша все не шла.

Подколзин скатал бумажный шарик и из рогатки стрельнул в Тройку.

Тот вытащил свою рогатку и начал отстреливаться. За Тройку заступились еще ребята. У Подколзина тоже набрался свой отряд. Девочки сбились в кучу за доской. Одна Зоя сидела за партой и с интересом наблюдала перестрелку.

— Война, война! — надрывался Подколзин.

В дверь влетел Занька.

— Какая же это война? — закричал он весело. — Надо баррикады сделать. Опрокидывай парты!

Он перевернул первую парту.

— Ты за кого, Занька: за Подколзу или за Тройку?

— Иди к нам, Занька!

— Я за Подколзу.

— Бой начинается!

Ребята спрятались за баррикады.

— Не попал, эх ты, ворона!

— Убит, убит! — с восторгом захихикал Подколзин. — Падай, падай, Тройка, все равно убит!

— Ох, как я тебе сейчас засажу, сеньор Заяц! — крикнул краснощекий Прокопец Заньке.

Ребята не заметили, как Ольга Юрьевна заглянула в дверь и сейчас же, окончательно потрясенная, быстро скрылась.

Изобретатель и на этот раз сделал открытие.

— Эх, вы! — сказал он. — Разве так пули комкают? Надо их длинные свертывать.

И он, разорвав тетрадь, быстро приготовил твердые бумажные пули, которые падали с легким стуком на пол.

Пули рвали со всех сторон:

— Мне, мне, Печенька!

Он не успевал свертывать.

В дверь ввалился неповоротливый Лерман, наткнулся на баррикады и пропел:

— Робюшки! Тетя Соня идет — всем попадет.

— Хва, хва, ребята! — остановился Занька. — Да хва же тебе, Тройка! Скорей, Подколза, бери веник, заметай за шкаф. Ставьте парты, как были! Где они? Близко?

— Да только из дежурки вышли. Я слышал, Ольга Юрьевна уж нажаловалась: «Такой, — говорит, — испорченный класс…»

В одну минуту парты расставили. Ребята, красные, тяжело дыша, уселись за парты и, фыркая, склонились над книгами и тетрадями.

— Сейчас вы увидите, что это за дети, — услыхали они взволнованный голос тети Тиши. — Справиться с ними нет никакой возможности.

Она торжествующе распахнула дверь, выпрямилась… и остолбенела. Ярко светили лампочки под зелеными абажурами. Двадцать головок, черных, светлых, рыжих, стриженых и с косичками, склонились над книгами. Ребята с трудом удерживали смех.

Тетя Соня заглянула в класс, посмотрела в недоумении на красное остроносое лицо тети Тиши, а потом тихонько затворила дверь и ушла.

Третий «А» занимался по-настоящему.

Глава пятнадцатая

Зоя лежала на веранде, закутанная одеялом, в меховом мешке, и дышала морозным воздухом. Спать не хотелось. Ребята кругом шумели, возились, валили друг друга на пол, барахтались.

Кто-то капризно крикнул:

— Надоел этот противный сон! Все спи да спи…

— Кто только выдумал это от дыханье?

Эмма жалобно хныкала:

— Да куда мое одеяло-то девалось?

— Нянечка, я застрял, не могу мешок натянуть! — пищал маленький Подколзин.

Около ребят суетились нянечка, тетя Тиша и сестра. Каждого надо было укутать шерстяным одеялом. Отовсюду звали на помощь.

— Ой, я дышать не могу!

— Укутайте, пожалуйста, мне ноги!

— Ка-ак меня запеленали, рук не вытащишь!

— У меня нос чешется вот тут. Нет, вот тут почешите!

Тетя Тиша с растерянным лицом бестолково металась из стороны в сторону и шипела, как паровоз:

— Ш-ш-ш-ш, тише, тише, был звонок на сон.

В школе час отдыха был законом, здесь же, в изоляторе, ребята стали бунтовать. То им было неудобно лежать, то снег летел в лицо и ветер поддувал в какую-нибудь щелку, то они замерзли, то вспотели.

— Скоро вставать? Скоро? — спрашивали они у тети Тиши через десять минут после укладывания.

Рядом с Зоей, с правой стороны, лежали Эмма и Катя. Они отвернулись от нее и тихонько разговаривали. Зоя прислушивалась. О чем они?

— Нечего тебе, Зоя, подслушивать, — запальчиво сказала Эмма, — все равно Сорока со мной дружит.

— Ну и пусть! Очень она мне нужна, — зло ответила Зоя и отвернулась.

С шумом влетел Занька:

— Трам-там-там! Эй, вы! Признавайтесь, кто стащил мою кровать с меткой?

Он подошел к кровати, на которой лежал Чешуйка, отвернул одеяло, внимательно оглядел ножку и, размахивая растопыренными пухлыми пальцами, ехидно сказал:

— Эге-ге-ге, слезайте-ка с моей раскладушки, сеньор Чешуя!

Но «сеньор Чешуя», подскочив как ужаленный, залепетал быстро и взволнованно:

— Ничего не твоя, я и вчера на ней спал! — И он крепко ухватился за край кровати.

Занька молча схватил кровать и вместе с Чешуйкой перевернул на пол. Тот вынырнул, схватил раскладушку за изголовье и начал тянуть в свою сторону.

— Слышишь, как скрипит? — кричал Чешуйка. — Моя так же тонко скрипела.

— Ну и пусть скрипела, а только, если хочешь знать, это моя раскладушка: у нее черное пятно на ножке. Вот, смотри, Чешуй несчастный!

Занька взял за ножку, но «несчастный» Чешуй не стал смотреть, а рванул раскладушку к себе изо всех сил. Раздался треск, и оба упали. В руках у Заньки осталась деревянная ножка с черным пятном, а Чешуйка барахтался под сломанной раскладушкой. С другого конца веранды бежала испуганная тетя Тиша.

Ребята раскутались, захихикали, подняли спор.

— Это Чешуйкина кровать.

— А ты почем знаешь?

— Она у него всегда так скрипит.

— Сам ты скрипишь! На ней Занька вчера спал.

— Что за класс этот третий «А»! Чистое наказанье, даю честное слово! — рассердилась няня, унося сломанную кровать.

Понемногу успокоились. Из-под меховых капюшонов торчали вздернутые носы и щеки, разрумяненные морозом.

Через сетку веранды виднелась темнозеленая стена леса. Пахло горьковатым дымком. С сосен от ветерка сыпался снег. Звенели льдинки. Тук-тук-тук! Где-то совсем близко стучал дятел. С шумом проехал грузовик, должно быть на кухню.

Занька вертелся на новой раскладушке и искоса поглядывал на лежащего рядом Чешуйку. Бедняга долго обиженно шмыгал носом. Ему было жаль сломанной раскладушки с черным пятном на ножке, которая умела так приятно и тонко поскрипывать. Новая совсем не скрипела, как он ее ни раскачивал.

На его шершавом длинноносом лице остались две полосы от слез. Спать ему не хотелось, лежать без дела скучно. Как нарочно, нигде не торчит ни единого перышка. Он осмотрел всю подушку, покосился на тетю Тишу, которая водила покрасневшим носом по книге, и осторожно мизинцем проковырял дырочку в ветхой наволочке. Оттуда он вытащил длинное перо, золотисто-зеленое с синим отливом, должно быть из петушиного хвоста, и стал поддувать.

Перо тяжело кружилось и падало на одеяло, а Чешуйка, красный, надув щеки, старался поддуть его к потолку.

Один за другим ребята раскрыли глаза и зашептали:

— Да ты не так дуешь, Чешуйка! Дуй, дуй вправо! Выше его гони!

Занька забыл про ссору, раскутался, перегнулся к Ивину и помогал поддувать.

— Сильней, сильней дуй, Чешуйка, — шептал он, весь багровый от усилий.

Тетя Тиша услышала шопот, увидела летающее перышко, захлопнула книгу и пошла к веселой компании.

— Тише, тише, тише! — испуганно зашипела она.

Поймала перышко, скомкала в комочек и выбросила за сетку.

Зое стало жаль перышка. Она легла на спину. Видно ей голубое ясное небо без единого облачка и светлые верхушки сосен, запорошенные снегом.

Слышны далекие веселые крики.

Надоело смотреть в небо. Она выдернула ниточку из шерстяного одеяла, скрутила шарик и стала подбрасывать кверху.

Глава шестнадцатая

Обнявшись втроем, Сорока, Эмма и Мартышка громко хохотали и толкали друг друга в сугробы. Они снова стали неразлучны. Вечером на прогулке к Зое подбежала Мартышка, молча сунула ей записку и убежала к девочкам. Зоя подошла к фонарю, развернула записку и прочла:

«Зоя! Катя Сорокина с тобой дружить не будет, потому что ты очень много командываешь, говоришь: очень нужна мне Сорока, и еще ты очень много воображаешь. Прошу не командовать. Атдай Катину ленту, а если не адашь, то мы не будем никогда с тобой водитца. Ну, Зойка, дружба прекращается навсегда.

Эмма, Катя и Мартышка».

Зоя вспыхнула, разорвала каракули на мелкие клочки и втоптала их глубоко в снег. «Это все Эмка! — с ненавистью подумала Зоя, и горячие слезы подступили к глазам. — Не хочет, чтоб Катя со мной дружила».

Обиженная, она бесцельно бродила вокруг изолятора. В окно второго этажа было видно, как девочки побежали наверх, в спальню. «Наверное, от тети Тиши прячутся», подумала Зоя. И правда, вслед за ними по лестнице поднялась тетя Тиша.

Многие ребята из третьего «А» теперь упорно не хотели гулять. Тетя Тиша вытаскивала их из-под кроватей, из-под лестниц; они убегали, прятались, и снова она охотилась за ними.

А на улице крепкий декабрьский морозец пощипывал нос. Снег скрипел под ногами.

На черном небе загорались крупные дрожащие звезды. Переливаясь голубым огнем, сияла Венера.

Тетя Тиша, замученная и расстроенная, вышла на прогулку. Все, кто не катался на катке, окружили тетю Тишу.

— Ольга Юрьевна, расскажите нам про звезды.

— Вон эта какая звезда?

— Да я близорука, ребята, не вижу.

— А вы очки наденьте, Ольга Юрьевна.

Тетя Тиша не любит очки. Она долго роется в карманах, медленно протирает стекла и долго осматривает небо.

— Вот эта — Венера, а эта, красноватая — Марс.

— Ну вот, Подколза, а ты спорил, что это Меркурий.

— Лучше всех Венера.

— А почему эта звезда мигает, а вот эта нет?

— Ольга Юрьевна! А как звезды сделались?

— А почему вот эти, вон, вон, мигают?

Ребята хотели знать все. Какое расстояние от земли до луны, можно ли жить на звездах? И почему около луны бывает круг?

Тетя Тиша рассказывала монотонным голосом, а ребята жадной толпой облепили ее со всех сторон, смотрели ей в рот и на небо и, запинаясь на ходу, старались не пропустить ни одного слова, потому что слушать про небо очень интересно.

Ребята заслушались. Сорока рассеянно взяла под руку Лермана, а он даже не заметил. Так и гуляли по темной аллее.

А когда вышли на освещенное место, Подколзин, который пятился задом, вдруг взглянул на Лермана, схватился за живот и залился визгливым смехом.

— Ой, не могу! — закричал он. — Ой, не могу, робюшки!

— Да чего ты, Подколза?

— Что это он? — спрашивали ребята.

Смеялся он так заразительно, что, глядя на него, захохотали все и даже тетя Тиша.

А Подколзин, весь красный, держался за живот, трясся, задыхался.

— Лермашка-то… — простонал он сквозь слезы и махнул рукой на Лермана, — Лермашка-то… ой, не могу!.. Под ручку гуляет!

И тут все увидели, что Сорока держит под ручку Лермана. Ребята кричали, падали, катались в снегу от смеха. Лерман, красный и злой, выдернул руку и крикнул:

— Ты! Сумафеччая дура! — Больше он ничего не мог сказать от злости.

— Да ну тебя! — рассердилась Сорока. — Я думала, что это Эмма.

Нахохотались до усталости.

В круг ворвался вихрем санитар Рябов, завертелся и заплясал, выкрикивая радостным голосом:

— Что я знаю, что я знаю!

— Что, что, Рябчик?

— Сегодня перед ужином баня, а завтра — ой! — а завтра нас в школу, потому что у Печеньки просто грипп!

— Урра! — громко крикнули ребята и заплясали «дикий танец радости». — Молодец Печенька! Ай да Печенька!

Долго в этот вечер в спальнях не затихал взволнованный шопот. Одна Зоя не принимала участия в общей радости и только с нежностью подумала о Мике: «Наверное, вырос, маленький мой».

Утром, наскоро позавтракав, третий «А» вместе с Марьей Павловной веселой, шумной толпой двинулся в школу, покидая ненавистную ссылку. В пустой раздевалке их никто не встретил.

— Марь-Пална! Ведь уроков нет, каникулы, где же все? — в недоумении спрашивали они.

— Не знаю, не знаю, — отвечала Марья Павловна.

Но только они разделись и ступили в широкий коридор, как распахнулись двери зала, оглушительно грянул шумовой оркестр, все классы, выстроенные рядами, крикнули, громовое «ура» и кинулись к своим приятелям. Гремели ложки, стучали барабаны, звенели трензеля, пел рояль, и под этот шум обнимались, плясали и кружили друг друга встретившиеся товарищи.

Тетя Соня и Марья Павловна поглядели друг на друга, отвернулись и стали сморкаться. Ребята из третьего «А» обнимали всех, кто стоял на дороге: педагогов, столовщиц, нянечек. Задушили объятиями тетю Олечку. Но тут зазвенел звонок.

— Кино, кино!

Няни уже задергивали окна черным сукном.

Когда началось кино, Зоя выскользнула в темноте и помчалась в дежурку. Закусив губу, она стояла перед дверью, не решаясь открыть. Нахмурившись, она толкнула дверь. Щит стоял на месте. Огромный здоровый зуб сиял ослепительной белизной, а рядом торчал испорченный гнилушка. Тут же был нарисован большой разинутый рот с белыми крепкими зубами, потому что его хозяин всегда чистит зубы.

— Ты почему не в кино? — спросила Феня.

Зоя, радостно подпрыгивая, умчалась в зал.

Вечером она побежала к Мику. Он потолстел и еще больше распушился. Настоящий кубарик. Всю прогулку она таскала его за пазухой, а он тоненько мурлыкал, как совсем настоящий кот.

Глава семнадцатая

Наступил последний день каникул, самый интересный — с карнавалом и встречей Нового года.

— Сегодня ужинать будем в десять часов, — сообщал всем Миша Рябчик, «лесношкольское справочное бюро». — Тетя Соня позволила лечь в одиннадцать.

Ребята уже давно тайком друг от друга готовились к этому долгожданному дню.

Девочки шушукались по углам и беспрестанно сновали из класса в мастерскую, из мастерской наверх, в спальню, и оттуда обратно в класс. Все утопали в пышных ворохах марли, лент, цветной бумаги, мазались клейстером, блестели насыпью.

— Да что же это такое! — ворчали нянечки, подметая по нескольку раз на день. — И когда ж этому конец будет?

Нагоняя упущенное, особенно торопился третий «А», стараясь не ударить лицом в грязь и не отстать от товарищей.

Одна только Зоя ничего не делала и бесцельно слонялась по коридорам.

— Зоечка, а что же ты не делаешь себе костюма? — мимоходом спросила ее Марья Павловна.

— Вот еще! Очень мне нужно! — буркнула Зоя и пошла в свой любимый угол под лестницу.

Но там уже кто-то был. В полутьме Зоя разглядела маленькую сгорбленную фигурку. Уткнув голову в колени, девочка жалобно плакала. Зоя села рядом.

— Ты чего? — спросила она.

Судорожно всхлипывая, девочка подняла опухшее от слез личико:

— Нюра… ска-а-зала, что я… на-а-говорила на нее, и… по-о-рвала… мой костюм… и все девочки тоже сказали, а я да-аже не на-а-говаривала.

Ее маленькое красное личико сморщилось, и она опять заплакала. Зоя посмотрела на ее тонкие слабые руки, и ей стало жаль маленькую «первоклашку». Она откинула со лба ее светлые спутанные волосы и сказала:

— А ты не ходи к ним. Пойдем в наш класс, я тебе сделаю костюм.

Девочка вытерла слезы кулачком.

— Только ты все время со мной будь! Ладно? — попросила она.

— Ладно, — согласилась Зоя.

В классе она выбрала из оставшихся костюмов два клоунских. Склеила высокие колпаки и сказала маленькой Ляле:

— Я сделаю черные маски, и нас никто не узнает. Только, смотри, никому не говори.

Ляля радостно захлопала в ладоши.

В шесть часов, когда уже совсем стемнело, на крыше ослепительно блеснул прожектор. Разноцветными искрами вспыхнул нарядный каток, весь украшенный цветными фонариками и красными флажками. Ребята надевали свитера, рейтузы, вязаные шапочки, а поверх натянули маскарадные костюмы.

— Оркестр, оркестр! — крикнул кто-то.

— Привинчивайте коньки, — сказала физкультурница.

Духовой оркестр грянул марш. Турки, черкесы с нарисованными черными усиками, грузинки, цыганки, балерины, бабочки — всё смешалось в одну пеструю нарядную толпу. Навозный жук держал под руку придворную даму в парике и кринолине. Стрекоза обнимала белую кошечку в маске.

Всё скользило, сверкало, кружилось в невиданном пестром танце.

Когда карнавал закончился, ребята, размахивая веерами, палочками, увитыми лентами, мячиками на резинках, кинулись в зал, но дверь оказалась запертой. Вышла тетя Соня, тщательно заслоняя своей массивной фигурой щелку.

— Постройтесь парами, — сказала она с хитрым лицом, и от сдерживаемого смеха у нее на носу дрожала бородавка.

Ребята знали, что в зале елка, и все-таки затаили дыхание.

— Пойдете один за другим.

Снова заиграл оркестр, распахнулась дверь, и… ребята ахнули.

Увешанная игрушками, в золоте, серебре, в разноцветных лампочках, запорошенная сверкающим снегом, громадная красавица-ель упиралась звездой в самый потолок.

Физкультурница задумала провести ребят торжественным маршем, но они кинулись к елке дикой и жадной толпой и заплясали каждый по-своему, «лесношкольский танец радости».

Оркестр оборвал марш и заиграл плясовую. Радостный детский поток подхватил тетю Соню, Марью Павловну, тетю Олечку, Ольгу Юрьевну, всех взрослых, и вокруг елки понесся буйный хоровод.

Потом под вальс нескладно и неумело закружились на паркете странные пары: волк с балериной, заяц с черкесом, муравей со снежинкой. Тут же кружились два клоуна, большой и маленький, в черных масках, закрывавших все лицо. В прорезах сверкали веселые глазенки.

— Кто это? — недоумевали ребята, пытаясь заглянуть под маски, и это очень забавляло клоунов.

Тетя Соня подняла руку, шум затих, музыка замолкла, и все услышали громкий стук в дверь, которая вела на террасу. Ребята насторожились.

— Кто там? — спросила тетя Соня.

— Это я, — ответил старческий голос.

— Кто ты?

— Да я, дед Мороз.

И на пороге появился живой дед Мороз, с красным носом и длинной, до колен, седой бородой, в тулупе, засыпанном снегом, в нахлобученной шапке. Малыши испуганно взглянули на педагогов и прижались поближе друг к дружке. Они и верили и не верили в деда Мороза.

— Входи, входи, дедушка, мы тебя ждали, — сказала тетя Соня.

В напряженной тишине он ввез в зал большие сани с ящиком, наполненным цветными мешочками. Ребята бросились к деду, закидали вопросами.

— Где ты живешь, дедушка? — спросил Занька, теребя его за тулуп.

— В лесу под елкой, — прохрипел дед Мороз, насаживая непрочный нос.

— А не в сторожке ли у ворот? — хитро прищурился Занька, подозревая, что это переодетый сторож Кузьма.

— Что ты, что ты, мальчик! — уверял Мороз. — Я живу в дремучем лесу.

Он плясал вместе с ребятами вокруг елки, пел грубым басом «В лесу родилась елочка», и с его тулупа сыпался настоящий снег.

Теперь и малыши обступили дедушку. Он роздал всем, даже взрослым, цветные мешочки с гостинцами и увез пустые сани.

— Прощай, дедушка!

— Приезжай еще!

— Ужинать, ужинать!

В столовой ребят ждал сюрприз. На столах около каждого прибора стоял бокал, наполненный морсом.

Было только десять часов, но стрелки перевели на двенадцать. Все притихли! Часы гулко пробили двенадцать раз. Тетя Соня подняла бокал с морсом и растроганно сказала:

— Ну, дети, поздравляю вас с новым, 1939 годом, желаю вам в этом году не болеть, хорошо учиться, радовать родителей и педагогов своими успехами.

— Ура-а, урра! — закричали ребята и подняли бокалы.

Тетя Соня обходила столы и со всеми чокалась, а ребята пили вкусный морс. Все время играла музыка, и можно было кричать «ура».

— За здоровье тети Сони — ура!

— За здоровье Марь-Палны — ура! — надрывались ребята.

— За тетю Олечку — урра!

— За здоровье Ольги Юрьевны — ура! — великодушно кричали они, забывая в этот миг даже свою нелюбовь к тете Тише.

Тост за Тонечку вызвал бурные, долго не смолкающие крики.

Зоя легла усталая и довольная. Потушили свет. На дворе разбушевалась метель. «Хорошо в мягкой постельке под теплым одеялом, — сонно думала Зоя, — и Мику тепло в живом уголке… А вот папа… где он? В каких-то лесах. Там холодно… тигры. Может, он умер… потому и не пишет».

Зоя тихонечко заплакала, потом все громче и громче.

— Ой, девочки, кто это? — подняла голову Сорока. — Это ты, Эмма?

— Нет, это Мартышка или Зоя.

— Мартышка, Ида! Это ты плачешь?

— А-а, чего? — проснулась Мартышка.

Сорока соскочила на пол и зашлепала босыми ногами.

— Ой, это Зоя! Ты чего, Зоя?

Зоя спряталась с головой под одеяло и громко рыдала. Вся спальня проснулась, зажгли зеленый свет.

— Эмма, беги за кем-нибудь.

Пришла усталая, недовольная тетя Тиша.

— Ну, что тут у вас? И в двенадцать часов домой не уйдешь!

— Голубева плачет.

Тетя Тиша потянула одеяло, но Зоя закуталась еще плотней.

Тетя Тиша стала разговаривать через одеяло.

— Кто тебя обидел, Голубева? Заболела? А? Ну, я ничего не слышу, говори громче. Как тебе не стыдно? Ведь ты большая. Смотри, всех перебудила. Ну, успокойся, перестань. Что?

— Па-апы нет, — глухо всхлипнула Зоя.

Тетя Тиша неумело погладила ее и сказала:

— Найдется папа. А не пишет, может быть, потому, что болен.

— Ш-ш! — грозно зашипела вбежавшая тетя Соня и заморгала тете Тише.

— Что это лежит? — как будто не зная, спросила тетя Соня, ощупывая Зою. — Где ж тут голова? Мне надо ухо найти, что-то сказать. Должно быть, вот это голова!

Она сгребла Зою с одеялом и перевернула вниз головой.

— Да это ноги! — изумилась тетя Соня. — А я хотела им секрет сказать.

Девочки засмеялись. Зоя фыркнула сквозь слезы.

— Так! Теперь раз, два, три!

Тетя Соня перевернула Зою вверх головой и сдернула одеяло:

— Это чья же заплаканная обезьянка? Ты о чем?

Зоя заморгала и скривила рот:

— Па-па не пи-и-шет.

— Ну-ка, смотри на меня. Твой папа иголка?

— Не-ет, — всхлипнула Зоя.

— Так как же он потеряется? Он сильный?

— Да-а-а.

— Храбрый?

— Да-а.

— А ты боишься! Пойдем-ка мы еще раз папино письмо почитаем.

Она легко взяла Зою в одеяле на руки.

— Поехали!

Сконфуженная тетя Тиша погасила свет и вышла за ними.

— Хитрая тетя Соня, как она Зою успокоила! — сказала Сорока.

— А уж тетя Тиша ничего не умеет, — проворчала Мартышка.

— Девочки, а может, папа правда у ней умер? — задумчиво сказала Сорока. — Давайте дружить с Зоей.

— Вот еще! Она пинается, — возмутилась Мартышка.

— Ну и нехорошо тебе, Ида.

— Ты, Мартышка, тоже задираешься.

— Докуда же вы будете говорить? — рассердилась няня Феня. — До петухов? Которая скажет слово, запишу.

Спальня затихла.

Часть вторая

Глава первая

А письма от папы все нет и нет. В классе вечерами скука. Тетя Тиша шипит на всех:

— Ш-ш-ш, не возитесь, тише, не шумите!

Делать нечего. Ребята разбегаются по другим классам, по мастерским.

Зоя уныло побродила по коридорам, вздохнула и опять пошла в класс. Здесь девочки раскрыли школьный шкаф, но он был пуст.

— Ольга Юрьевна, нам пластелину надо.

— И цветной бумаги.

— Карандашей, альбомов — ничего у нас нет. До-о-станьте, Ольга Юрьевна!

— Во всех классах есть, а у нас нет! — сердито сказала Мартышка.

— Завтра, завтра, — рассеянно откликнулась Ольга Юрьевна, проверяя тетради.

— Каждый день всё «завтра», — пробурчала под нос Мартышка и с сердцем захлопнула шкаф.

Софрончик с лоскутом подбежала к тете Тише.

— Ольга Юрьевна, скройте мне платьице голышу.

Тетя Тиша долго-долго протирала очки. Укрепила их на носу и торжественно взяла ножницы. Ее обступили девочки. Она сложила материю, потом свернула по-другому, потом опять по-старому и вырезала дырку.

— Это для головы, — объяснила тетя Тиша.

— Да у него маленькая голова, — огорченно сказала Софрончик. — Смотрите.

Голышок легко проскочил в дырочку.

— Ничего, — успокаивала тетя Тиша. — Сейчас мы иначе скроим.

Снова залязгали ножницы.

— А теперь оно узко, не наденется: он ведь пухлый.

— Не беда, ты разрежь спереди и вшей кусочек, — и она отдала огорченной девочке изрезанный клочок.

Прибежали Эмма и Сорока и закричали разом:

— Ольга Юрьевна, Сорокина мне говорить не дает. Я начну, а она говорит: «Замолчи!» Я начну, а она опять: «Замолчи!» Не буду я молчать!

— Да-а что, Ольга Юрьевна, Эмма царицей обзывается!

— Ольга Юрьевна, — завопила Мартышка, — не велите Голубевой драться! Я сейчас нечаянно ее задела, а она пинает. У, форсунья! Царица!

— Довольно, тише, тише, — страдальчески морщилась тетя Тиша. — У меня голова болит.

В класс ворвался Рябов.

— Тройка, пошли наверх в чехарду!

— Куда, куда? — встрепенулась тетя Тиша и побежала за мальчиками. А за ней все девочки.

Еще издали слышался визг в умывалке. Красные, потные ребята прыгали друг через друга.

— Боже мой! — всплеснула руками тетя Тиша и покраснела, как помидор. — Прекратите сейчас же эту возню! — Она сердито замигала маленькими глазками и схватила за рубашку Чешуйку. — Идите в класс!

— Вот еще! — вышел из себя Занька. — Бегать нельзя, возиться нельзя, что ж можно-то?

— Можно читать, рисовать, играть в шахматы, — строго сказала тетя Тиша, — а возиться я не раз-ре-шаю, понятно? — И она согнала ребят сверху.

Они столпились внизу сердитые, тяжело дыша.

— Вот тетя Тиша несчастная! — выпалил Занька, переведя дух.

— Ой, Занька, если бы она видела, как мы боролись, она бы от разрыва сердца умерла, — захихикал Чешуйка.

— Вот тоже! Только и знает что шипит, как паровоз, целыми днями да за рубахи хватает!

— Куда бы от нее спрятаться?

— Придумал! В душевую! — крикнул Занька.

И они, крадучись, опять побежали наверх.

Педагоги из других классов только головами качали, глядя на распустившийся третий «А».

Тетя Соня не раз говорила с ребятами. Они сидели понурые, давали обещания, и все забывалось на другой же день. Потому что тетя Тиша все позволяла — и опаздывать в столовую и бросать как попало вещи в спальне — и только страдальчески морщилась, если шумели за столом и за домашним заданием.

— Ах, скорей бы приходила Тонечка! — на все лады ныли ребята.

С утра повеяло весенним теплом. Зоя проснулась от яркого света. За окном блестела хрустальная толстая сосулька. На подоконник вспорхнула синичка, повертела головкой, клюнула сосульку и улетела.

Хороший денек! Зоя вскочила, натянула трусики и аккуратно оправила кроватку.

Проснулась Сорока, взглянула на солнышко, на Зою и улыбнулась как ни в чем не бывало. Но тут же вспомнила записку, которую написали Зое втроем — она, Эмма и Мартышка — еще в изоляторе: «Ну, Зойка, дружба прекращается навсегда».

Сорока засопела смущенно, задергала жидкую растрепанную косенку и повернулась к Эмме.

— Вставай, Эмма. Да ну же!

А солнечные лучи играли и переливались, манили на улицу.

После уроков ребята побежали сбивать сосульки с крыш. Они падали с хрустальным звоном, брызгая осколками.

Зоя вынесла на улицу Мика. Он водил носом, нюхая весенние запахи, жмурился и довольно мурлыкал. Зоя села на солнышке и устроила Мика за пазухой. Теплый февральский ветер чисто вымел небо. Пахло талым снегом. Стволы сосен и заборы потемнели от сырости.

Прямо над Зоей на суку уселась ворона. Она чистила клювом мокрые перышки и, отряхиваясь, брызгала вниз. Ребята катали снежные комы и скоро сложили из них две крепости с красными флажками.

— Война, война!

— Кто на кого?

— Третий «А» на третий «Б».

— Идет! Пошли начальников выбирать.

Мальчики из третьего «А» столпились недалеко от Зои.

— Ну, кто командир?

— Пускай Подколзин.

— Ну, тогда, Подколза, я твой помощник. Ты полковник, а я капитан, ладно? — сказал Занька.

Все согласились.

— Чур, я лейтенант, — заявил румяный Прокопец.

— А я барабанщик! — закричал Чешуйка и забарабанил обеими руками по спине случайно подвернувшегося Лермана.

— Ура, ребята! — закричал из крепости изобретатель Печенька. — Я танкист!

Ребята ахнули. Пока они сговаривались, Печенька около крепости построил маленький снежный танк.

— Готовьтесь! — закричали из третьего «Б».

Полетели первые снежки. Зажмурившись, ребята хватали липкий снег, комкали его и бросали в неприятеля.

Третий «Б» оказался хитрее. Они бежали с пригоршнями уже готовых снежков и забросали отряд Подколзина.

Где уж тут лепить снежки — только успевай прикрывать лицо!

— Назад, назад! — скомандовал Подколзин.

Ребята повернули к крепости. Третий «Б» заулюлюкал, засвистел.

— Вперед! — вдруг заорал Занька. — Ура-ра-а! Вперед, робюшки!

Он побежал, хватая на ходу снег и не прикрываясь от снежков. Ребята повернули и бросились за ним. Рядом с Занькой бежал Тройка, подпрыгивал маленький Прокопец, задыхался толстый Лерман.

— Назад! — тонким голосом отчаянно крикнул полковник.

Ребята потоптались на месте. Насть повернула обратно к крепости.

— Ур-ра, ура-а-а! Вперед! — орал Занька.

Миша-санитар, Мартышка, Сорока и Эмма, возбужденные его криком, бросились за ним на третий «Б».

Но всех храбрецов окружили, забросали снежками и заставили сдаться. Полковник с оставшимися бросился на выручку, но было поздно.

Заньку с его отрядом окружили и увели в крепость. Увидя это, полковник сел на снег и горько заплакал.

— Проиграли, проиграли, — ликовал третий «Б».

Прозвенел звонок на обед. В раздевалке копошились потные и возбужденные ребята.

— А здорово вам досталось! — хвастался кто-то из третьего «Б».

— Вашему Подколзе так влепили, что он заревел!

— Эх, ты! — укоризненно сказал Игорь Прокопец. — Он вовсе не потому заревел. Просто ему обидно, что Занька провалил игру.

— Это что за игра, — сердито сказал изобретатель. — Один кричит «назад», другой — «вперед».

— Зря Занька нарвался: полковник старше, значит капитан должен слушаться.

— Просто он выставляться любит, вот и все…

Занька чувствовал себя виноватым, но храбрился. Перед обедом он не выдержал и дошел в библиотеку к обиженному Подколзину.

— Ты чего это читаешь, Подколза! — невинно спросил он.

— Ничего, — сердито ответил оскорбленный полковник, не отрываясь от книги.

— Какую я игру знаю! — помолчав, сказал Занька.

— Ну и знай! — все так же сердито буркнул Подколзин, продолжая читать.

Помолчали. Подколзин покосился. Занька сосредоточенно шарил по карманам.

— Ой, — сморщив нос, прошептал он, — куда ж я свою находку задевал? — И он начал шарить по карманам. — А, вот она! — и Занька высунул из кармана кончик какой-то блестящей вещицы. — Пойду с кем-нибудь меняться.

— Чего это? — не выдержав, хмуро спросил Подколзин, захлопывая книгу.

— Тихо, тихо! — сказала библиотекарша, и ее пенсне сверкнуло в их сторону.

Занька кивнул на дверь, и оба на цыпочках вышли в коридор.

Они сидели на корточках, рассматривая обломок дверной никелированной ручки.

— Хочешь на красное стекло менять? — предложил Подколзин.

— Тогда еще резинку впридачу, — торговался Занька.

Мена закончилась к общему удовольствию. И на обед пошли друзьями.

Глава вторая

После отдыха снова закипела работа. Разобрали обе крепости и быстро построили уродливый низкий пароход. Занька написал по борту краской: «Челюскин».

Зоя с Миком бродила около парохода. Ей очень хотелось поиграть с ребятами. Вокруг нее суетились: кто втыкал флажки в борта, кто украшал пароход сосновыми ветками. Тройка вбил посередине шест с флагом — это была мачта. Чешуйка с Лерманом и ребятами из третьего «Б» принесли скамейки.

К Зое подошел Печенька.

— Ах ты мордашка! — сказал он нежно Мику. — Тоже захотел в челюскинцев играть! Будешь, Голубева?

— Не знаю, — нерешительно сказала Зоя.

— Идем, — позвал Печенька.

Зоя подошла к ребятам.

— Я обязательно Шмидт, — волновался Занька, боясь, что его не выберут после неудачного сражения.

— А кто Кренкель?

— Кренкелем пусть изобретатель. Ладно, Печенька?

— Я помощник Шмидта, — заявил Игорь Прокопец.

— Чешуйка, хочешь быть вторым радистом?

— А Тройка кем?

— Я доктор.

— Ну, девочки, берите кукол, там ведь и дети были.

Девочки потихоньку от сестры взяли из спальни полотенца, закутали кукол и по снежным ступенькам поднялись на «Челюскин».

Зоя с Миком тоже вошли на пароход. Капитан Воронин, которого изображал толстяк Лерман, стоял на капитанском мостике.

— Здравствуйте, — говорили ему пассажиры. — Этот пароход куда идет?

— Он идет… Он идет вообще на Северный полюс. Только берите билеты, вон касса. Без билетов буду ссаживать, — строго добавил капитан, поправляя картонные очки.

Пассажиры столпились около Эммы.

— Здравствуйте, — сказали они кассирше, — дайте нам билет.

— Вам куда?

— Нам на Северный полюс.

Эмма совала им маленькие клочки промокашки.

— Где же Шмидт? — волновалась команда. — Ведь скоро уходим!

— За-а-нин! Шмидт!

А Шмидт в это время вился возле Клавдии Петровны, клянчил ваты.

— Дайте, пожалуйста, — умолял он, — мне для бороды.

— Да для какой бороды?

— Я Шмидт, понимаете — Шмидт, он ведь бородатый.

Клавдия Петровна усмехнулась, покачала головой, но вату все-таки дала.

Когда Занька показался с белой бородой и пушистыми белыми усами, шагая широко и важно, ребята захохотали и бросились к нему. Он отстранил их и крикнул каким-то чужим, грубым голосом (потому что вата лезла в рот):

— «Челюскин» отходит через пять минут!

Все засуетились.

— Занька, прими нас, — просили ребята.

— Некуда, некуда, — заважничал Шмидт, — а то вы мне весь пароход развалите. Где Воронин?

— Я тут.

— Почему ж ты без усов? Эх ты, шляпа! — снисходительно сказал Шмидт. — На уж.

Он оторвал два клока от бороды и сунул капитану в ноздри. Тот сморщился, зачихал.

— Да зачем усы? И так хорофо, — закартавил Лерман.

— Нет, без усов нельзя, — сказал Шмидт, и капитан покорно встал на мостик, затыкая усы поглубже в ноздри.

— О-от-чаливай! — крикнул он басом.

— Есть! — отозвались матросы, натягивая веревки, привязанные к мачте.

Ребята с берега замахали платками, крикнули «ура»; матросы запыхтели, подражая мотору. «Челюскин» отправился в плаванье.

— Но где же Кренкель?

— Да вон он! — крикнула Мартышка.

Изобретатель бежал с картонной коробкой, утыканной гвоздиками (это был радиоприемник), и с игрушечным телефоном.

— Нельзя, нельзя — мы уже уехали! — кричал Шмидт. — Догоняй нас на лодке!

Кренкель разбежался, бросился в сани и сразу подплыл к пароходу, уткнувшись в бок.

— Качка, качка! Хватайтесь за мачту! — командовал Шмидт. — Да кричите же, вы!

— Ай! Ой! — завопили ребята.

— Ничего, ничего, — успокаивал Шмидт, — это не опасная качка.

— Ой, какие волны, прямо с дом!

— Все по своим местам! — отдал команду капитан.

Ребята качались все сильнее.

— Ну вот, теперь мы тонем, — предупредил Шмидт. И сейчас же крикнул чужим басом: — Спокойно, спокойно! Ничего страшного. Не наваливайтесь на один борт, а то потопите корабль. Вставайте гуськом друг за другом. Женщины и дети, вперед!

Зоя с Миком стала в очередь.

— Стой, стой! — закричал ей Занька. — Кто у тебя Мик?

Зоя растерянно посмотрела на Заньку.

— Никто.

— Давай его сюда. Это будет капитанская собака.

Зоя спрятала Мика под пальто.

— Мой котенок, и не дам.

— А вот дашь, потому что на кораблях у капитанов всегда собаки. Верно, ребята? Мик не один твой, а всех.

— Нет, мой, — упрямо сказала Зоя, запахивая пальто.

— Все равно дашь! — Занька шагнул к ней.

Зоя пихнула его валенком, он отскочил к борту, снежные комья рассыпались, и Занька полетел в пролом. Ребята захохотали, а Зоя, прижав Мика, убежала, пока Занька барахтался.

Весь в снегу, злой, Занька влез на корабль, поправляя сбившуюся бороду.

— Ладно, ладно, — сердито бормотал он. — Все равно ей всыплю, вот только доиграем.

— Эх ты, Шмидт, полетел вверх тормашками! — хохотал Прокопец.

— Да, а чего же она пинается?

— Нечего было Мика отнимать, — сказал Печенька, — это ее котенок.

— Ну и пусть ее, а раз мне собака нужна!

— Давайте доигрывать.

— Ну, пошли на льдину.

Зоя с котенком добежала до ворот. Оглянулась. Никто за ней не гнался. Она смахнула снег со скамейки и пустила Мика погулять.

Мик выгнул спину, поднял вверх пушистый хвостик и стал тереться мордочкой о Зоину руку. В лазейку пролезла большая лохматая собака, зарычала и бросилась на Мика.

Мик разом весь распушился и кинулся прочь. Собака за ним.

— Я т-тебя! — крикнул кто-то в воротах, и чья-то рука схватила Мика. — Пошел!

Девушка в белом пуховом берете высоко держала Мика, собака лаяла и подпрыгивала.

— Пошел, пошел! — девушка захлопнула калитку.

— Отдайте! — резко крикнула Зоя. — Это… мой Мик.

Мик озирался и фыркал.

— Ощетинился, как ежик, — засмеялась девушка и пригладила ему шерстку. — На́, спрячь под пальто. Какой он у тебя хорошенький, толстый, как кубарик.

Зоя, всхлипывая, запрятала Мика под пальто. Мимо быстро прошла Клавдия Петровна, заглянула девушке в лицо и воскликнула:

— Наконец-то! Мы тебя заждались.

— Здравствуйте, Клавдия Петровна. Как я по школе соскучилась!

— Покажись, покажись. Попрежнему румяная, похудела только немножко.

Разговаривая, они пошли к школе.

На льдине построили из снежных комов дом. Девочки навалили веток — это был костер — и будто бы готовили ужин.

Зоя услышала, как Кренкель кричал в телефон:

— Алло, говорю на волне двадцать пять метров! В ледовом лагере все хорошо!

— Трещит, трещит! — вдруг дико заорал Шмидт. — Перебегайте в эту половину! — Все сбились на одну сторону, и он провел черту. — Теперь мы на обломке, сейчас за нами прилетят самолеты.

Кренкель прокричал в телефонную трубку:

— Алло, алло! Вышлите самолеты, а то мы сидим на обломке.

Послышалось жужжание. Это летел, размахивая руками, первый самолет — Подколзина. За него уцепился длинный хвост девочек. И только что он взмахнул руками, как вдруг раздался чей-то дикий радостный визг:

— Ой! Тонечка!

Все оцепенели. А потом забыли про льдину, про все и помчались. У Заньки кто-то нечаянно зацепил и оторвал бороду. Изобретатель потерял картонный радиоприемник.

— Тонечка, Тонечка! — несся ликующий, радостный крик.

Зоя с Миком бежала в хвосте. Навстречу катилась лавина ребят. Они кричали радостно и звонко, а в середине мелькал белый берет и румяное лицо вожатой Тони.

Ребята висли у нее на руках, на плечах. Дотрагивались до лица, цеплялись за пуговицы.

— Тонечка! — кричали девочки, захлебываясь от радости. — Милая Тонечка! Ах, Тонечка!

Это была та самая девушка, которая только что спасла Мика от собаки. Зоя пробилась поближе.

Мальчики посильней отталкивали девочек, и все кричали наперебой:

— Нам галстуки не меняют!

— Мы вчера товарища Сталина слышали по радио!

— А третий «А» с ума спятил!

— Дерутся!

— И еще, Тонечка, по крышам лазают, а Ольгу Юрьевну тетей Тишей прозвали!

— Там у них, Тонечка, «еж» завелся!

— Какой еж?

— Да Голубиха!

— Да, Тонечка, ты знаешь, как она дерется! Мы с ней не водимся. Она сейчас Заньку ка-ак пихнет!

— А про тебя она сказала: «Ну ее, вашу вожатую». Вот она какая хулиганка.

— А к нам летчики приезжали.

В этом крике Тонечка ничего не могла разобрать. Она только улыбалась и кивала головой.

Глава третья

За ужином все классы вертелись и оглядывались на Тонечку. Она ходила по столовой, расспрашивала воспитателей о школе, и те тоже встречали ее радостной улыбкой.

После ужина все помчались в пионерскую комнату.

— Тонечка, дай барабаны! — просил Занька.

— Мне горн, горн, — умолял Чешуйка.

— Стойте, стойте, — сказала Тонечка, — надо сначала поговорить. Беги, Миша, и ты, Катя, соберите председателей отрядов и актив на совет.

Сияющий Чешуйка схватил горн и заиграл призыв. К нему отовсюду сбегались ребята.

— Чешуйка, Чешуйка горнит!

— Все председатели отрядов, вожатые звеньев и санитары на совет в пионерку! — прокричал Чешуйка.

— Председатели, на совет! Вожатые, на совет! Санитары, на совет! — перекатывалось эхом по школе.

Ребята забегали, как муравьи.

Маленький Подколзин, председатель третьего пионерского отряда, от волнения шмыгал носом. На лбу у него выступили мелкие капельки пота.

— Куда ж он девался? — шептал Подколзин, перерывая книги. — Ведь все время на полочке в шкафу лежал. Как председателю отряда притти на совет без дневника? Позор! Куда ж он провалился?

Влетела Сорока.

— Да Подколзин! Иди скорей! Чего ты копаешься? Все давно в пионерке, сейчас начинается!

— Сорока, — умоляющим голосом сказал Подколзин. — Помоги мне дневник поискать.

— Пропал? — ахнула Сорока. — Как же теперь? — Она засуетилась, затрясла косичкой.

Перерыли шкафчик, ползали под партами, искали за шкафом. Дневник пропал. Вдруг Подколзин стукнул себя по лбу.

— Да ведь он у меня в спальне под подушкой! — И, как стрела, помчался наверх.

В пионерской комнате заседал совет. Председатели, вожатые и санитары с озабоченными лицами готовили в уме доклад о своей работе.

А у запертых дверей толпились ребята. Тройка прильнул к замочной скважине.

— Тише, вы! — шикали на пробегавших по коридору малышей. — Тише! Тройка, кто говорит?

— Не пойму. Должно быть, Подколза.

— А Тонечка что?

— Ничего пока не слышу. Теперь все зашумели. Кого-то ругают, робюшки!

Председатели сжимали карандаши в потных руках и в волнении теребили дневники.

Два пионерских отряда уже рассказали о своей работе. Пока все шло хорошо. Звеньевые работали, подтягивали нарушителей. Драк не было ни разу, педагогам не грубили. Выпустили стенгазету. Правда, были и «подводилы». Они опаздывали в столовую и мешали иногда на вечернем задании.

— Послушаем теперь третий пионерский отряд, — сказала Тонечка. — Ну-ка, председатель, расскажи, как работали вожатые звеньев и ты сам.

Подколзин смущенно потоптался на месте и сказал:

— Я велел вожатым собрать звенья, а они не собрали.

— Почему же они не собрали? — спросила Тонечка, и веселые искорки уже пропали из ее серых глаз.

— Я раз позвал Сорокину и говорю: «Сорокина, собери свое звено на верхней площадке, обсудите поведение ребят, а то они у тебя распустились». Ну, а она…

— Да как же я соберу? — с жаром перебила Сорока. — Я говорю Мише Рябову: «Иди на сбор звена», а он говорит: «Видишь, я в шахматы играю». Ивин от меня убежал, но я его все-таки поймала за рубаху, привела наверх. Мишу Рябова девочки помогли поймать. Только довели, а они опять убежали. Потом и девочки ушли.

— А ты почему не помог Кате как председатель? — спросила Тонечка.

— Да что ж я, на веревке, что ли, их потащу, раз они не идут! — хорохорился Подколзин.

— А что ты в это время делал?

— Он по крышам лазил с Занькой! — крикнул кто-то из ребят.

— Тонечка, — сказала Сорока, — так распустились наши ребята, так распустились — прямо ужас! В столовую итти — никак, ну никак не дозовешься. Одного поймаешь, поставишь на место, другой убежит. Все стали какие-то сумасшедшие!

— У них «еж» все время дерется, — загалдели ребята.

— Уж эта Голубиха! Только и знает кулаками размахивать, кому по голове, кому по спине. Все время подводит. В столовую опаздывает, в душ одна ходит, такая царица…

— В чьем звене Зоя Голубева? — спросила Тонечка.

— В первом, у Игоря Прокопца.

— Слушает она тебя, Игорь?

— Такая ежиха никого не слушает. Ей станешь говорить, а она тебя ка-ак огреет, даже искры из глаз!

— А меня она пнула, — сказала Мартышка. — И Заньку тоже сегодня, за котенка.

— Наш класс из-за нее самый плохой. Конечно, из-за нее.

— Мы с ней никто не водимся.

— Подождите, подождите, — остановила Тонечка. — Расскажи, Эмма, как твое звено.

Эмма откинула длинные косы и вспыхнула.

— Тонечка, меня никто, ну никто не слушает, даже девочки. Вечером скажешь: «Первое звено, пойдемте мыться», а они говорят: «Можешь не командовать, подумаешь, какая царица!» Не буду я больше вожатой звена.

— Так. Ну, Игорь Прокопец, как ты работал?

Прокопец стал малиновым и опустил голову.

— Ты собирал звено? — спросила Тонечка.

— Собирал, — прошептал он чуть слышно.

— Собирал! Нечего сказать, — заговорили все. — Да за него наша Мартышка, Ида Мартынова, работала!

— Он всегда опаздывает.

— Его самого надо за рукав тащить в столовую.

— Уж сознавайся, Прокопешка.

— Значит, Прокопец не работал, — сказала Тонечка. — Ну, а как санитар Миша?

Миша поднял смущенное лицо и задергал широкими черными бровями.

— Я шкафчики проверял, потом руки, — смущенно начал он.

— Покажи-ка мне свои руки, — обратилась к нему Тонечка.

Он нерешительно протянул грязные руки с черными ногтями. Все дружно захохотали.

— Вижу, вижу, как ты проверял, — насмешливо улыбнулась Тонечка. — Все знаю, Миша. Знаю, что полотенце в углу за шкафом валяется. Что мыло давно пропало и твои ребята к другим санитарам бегают. И песенку, которую про тебя распевают, тоже знаю:

Санитар у нас неряха —

У него торчит рубаха.

— Он только новости собирать умеет! — зашумели ребята.

— У него полотенце само из рук улетает.

— А мыло, как лягушка, ускакало!

Неожиданно Миша заморгал пушистыми черными ресницами, сморщил бледное лицо и горько заплакал.

— Я хочу быть санитаром! — всхлипывал Миша. — Ведь не я один, никто не работал.

— Успокойся, Миша, плакать нечего. Вот посмотрим, как ты будешь работать. А теперь послушайте, что я вам скажу.

Ребята затихли. Тонечка нахмурилась.

— Распустился третий отряд. Никто по-настоящему не работал. А по-вашему так получается: из-за Зои. Из-за нее весь класс срывает вечернее задание, из-за нее Занин вместе с председателем класса и другими ребятами по крышам лазают, из-за нее тетради в кляксах и вожатые не могут устроить сбор звена. Словом, Зоя испортила весь отряд. Один октябренок!..

Тонечка говорила еще много и долго.

Запаренный актив вышел из пионерки. Лица их сияли.

— Ну что, ну что? — встретили их жадными расспросами.

— Что у нас будет! — расхвастались звеньевые. — Тонечка новые игры покажет.

— В зале волейбольную сетку натянут!

— По шахматам соревнование!

— А еще костер!

Пионерская комната наполнилась ребятами. Занька бил в барабан, Чешуйка дул в горн. Все приставали к Тонечке:

— Тонечка, дай красной материи.

— Тонечка, мы лозунги будем новые делать, а то эти запылились.

— А я буду плакат делать.

— Тонечка, а я…

— Тонечка… Тонечка…

Глава четвертая

На следующий день по школе разнеслась новость. Принес ее, как всегда, Миша-санитар.

— Ну, ребята, тетя Тиша уходит!

Девочки заохали: да как же без Ольги Юрьевны? Ой, как плохо!

Всем стало жаль тетю Тишу. Хотя она делать ничего не умеет, но зато и сердится редко, только морщится да шикает.

— Да как же мы теперь?

Ребята растерялись. Опять без педагога.

— Тонечка! Кто же с нами будет?

— Пока я буду.

Занька от радости через голову перекувырнулся. Миша понесся по коридору и всем кричал:

— Ура, ура! Тонечка у нас будет!

Весь третий отряд задрал нос кверху.

— У нас-то Тонечка, а у вас-то нет!

— Теперь что у нас будет!

— Нет, вы слушайте, слушайте, — волновался Занька, размахивая растопыренными пухлыми пальцами. — Во-первых, — он загнул один палец, — рисует Тонечка, как настоящий художник. Во-вторых, поет в сто раз лучше артистов. Пляшет тоже даже лучше артистов. А рассказывает-то как! А на коньках-то катается! Все умеет!

Ребята из других отрядов сильно завидовали, потому что в самом деле Тонечка все умела.

Вечером вожатые звеньев оделись и ушли с Тонечкой, таинственно улыбаясь.

Они вернулись сияющие и довольные. Эмма вся скрылась в ворохе цветной бумаги: папиросной, гофрированной и гладкой. Игорь Прокопец, согнувшись, тащил большущую корзину. А из рук Кати валились тяжелые куски пластелина.

Их встретили таким громовым «ура», что задрожали стены.

Чего тут только не было: клей, краски, цветные карандаши, альбомы, блестящая насыпь! Набили полон шкаф.

— Тонечка, я буду цветы делать.

— Тонечка, покажи, как танк слепить.

— А я что придумал! Сделаю зоопарк из пластелина.

Лязгали ножницы, шуршала бумага.

— Что это третьего «А» не видно? — Тетя Соня заглянула в дверь. — Да вы все тут! — Она расплылась довольной улыбкой.

— Тетя Сонь, тетя Сонь, посмотрите, что мы сделали! — закричали ребята.

— Нет, лучше у меня посмотрите. Вы еще не видели, сколько у нас всего! — Подколзин потащил тетю Соню к шкафу. — И всем этим я заведую!

Тетя Соня ахала, восторгалась, всплескивала пухлыми короткими ручками.

То и дело забегали ребята из других отрядов. Давно не было такого оживления в третьем классе «А».

Одна Зоя тоскливо слонялась без дела. К Тонечке она не подходила. «Облепили, как мухи», сердито думала она про ребят, искоса поглядывая на Тонечку. Пионервожатая ей очень понравилась. Понравилось ее румяное широкое лицо, рыжие волосы и даже золотистые мелкие веснушки. Но ласковая, приветливая Тонечка не обращала внимания на Зою, а Зоя была слишком самолюбива, чтобы подойти первой. Она презирала девчонок, которые ойкали, ахали, вертелись и вообще «подлизывались».

После ужина ребята уселись в классе и ждали Тонечку. Она обещала что-нибудь рассказать.

Дверь отворилась, и вместо Тонечки ураганом влетел Миша-санитар.

— Робюшки, робюшки, двенадцатого родительский! Сам слышал, как тетя Соня говорила.

— Не может быть!

— Вот здорово!

Ребята вскочили, запрыгали, раскраснелись, заволновались.

Шутка ли? Родителей не видали три месяца.

— Тонечка, Тонечка! Правда, родительский будет?

— Правда, правда, пишите письма домой.

В классе водворилась полнейшая тишина, слышно было только, как пыхтел над письмом толстый Лерман да поскрипывало перышко у Сороки.

«Дорогая мама, — писала Сорока, — приезжай 12-го, я тебя очень жду. И привези, если можешь, пастилы 200 грамм и конфет недорогих. А еще приколку и гребенку. Я здорова. У нас теперь Тонечка: мы очень рады. А тетю Тишу, Ольгу Юрьевну, немножко жалко. И еще привези мне нового голышка. Мамочка, я прибавилась на 1500 грамм. Целую, твоя Катя».

В конце письма Сорока нарисовала большой цветок, раскрасила и посыпала блестящей насыпью.

Занька изобразил в письме пушку и рядом громадного красноармейца с красной звездой и подписал: «Это я».

«Дорогой папа, — писал он, — я здоров. Я много гуляю, бегаю. У меня есть замечания по поведению, но я теперь обещаю вести себя хорошо. Папа, ты мне привези, во-первых, фотоаппарат, во-вторых, перочинный ножик, в-третьих, карманный фонарь и к нему две батарейки, а то мой сломался. Папа, у нас теперь Тонечка. Еще, папа, привези мне орехов. Передай привет тете Мане. Целую тебя. Я еще пока не пионер».

Рядом с изобретателем сидел румяный Игорь Прокопец, грыз кончик карандаша и задумчиво смотрел в потолок.

— Печенька, — зашептал он изобретателю, — я про твоих крыс сочиню. Ладно?

— Ладно, — согласился Печенька.

Стихотворение вышло такое:

Крысы бегают по клеткам,

Ползают по веткам,

И едят они досыта

Из железного корыта.

Вот пришли ребята с кормом,

Раздают его по блюдцам,

Приучают всех крысят,

И крысята все едят.

А теперь они большие,

И хвосты у них большие.

Конец.

Сочинил Игорь Прокопец.

Под стихотворением Игорь нарисовал множество больших и мелких крыс с громадными волнистыми хвостами.

Изобретатель просил папу привезти тонкой проволоки, жести, резины, готовальню. Все это, должно быть, нужно было для нового изобретения, которое он скрывал пока даже от Прокопца.

Зоя сидела, нахмуренная и обиженная, перед чистым листом бумаги, который ей положила для письма Тонечка.

«Дорогой папочка», вывела она кривыми каракулями и задумалась… Что писать? Все равно, он и на родительский не приедет и на письма не отвечает.

Крупная слеза, давно висевшая на Зоиной реснице, тяжело капнула на бумагу и медленно расплывалась чуть припухшим сероватым пятном.

Накануне родительского дня в школе волновались все. Нянечки терли окна и двери, которые и без того блестели, как зеркала. В коридорах расстелили новые ковры. В четвертом классе, около зала, устраивали буфет для родителей. Отовсюду неслись самые разнообразные звуки: в пионерской комнате тетя Олечка репетировала выступление струнного оркестра; в зале девочки под рояль повторяли танцы; в мастерской, рассевшись на верстаках, надрывался шумовой оркестр, а в умывалке, за неимением другого места, хоркружок разучивал новые песни. Каждому хотелось блеснуть и показать папе и маме свое уменье.

Марья Павловна осталась после обеда. Она подбирала тетради по предметам, чтоб показать родителям.

Около нее вились ребята.

— Марья Павловна, что вы про меня будете говорить? — приставал Занька.

— Что скажу? Скажу, что у тебя по всем предметам «плохо», что ты по крышам лазаешь.

— Ну да, да, — смущенно засмеялся Занька, — а сами улыбаетесь, Марья Павловна. У меня только два «плохо».

— А про меня что, Марья Павловна?

— А про меня?

— А про меня?

— Про всех скажу, что ученики вы плохие, пусть вас родители домой увозят, — шутила Марья Павловна.

— Мы подтянемся, Марья Павловна, с нами Тонечка теперь будет…

После вечернего чая домашнего задания не было. В класс, приплясывая, примчалась Сорока.

— Скорее, скорее идите в душевую новые костюмы примерять, синие, вельветовые!

— Катя, — волновалась Эмма, — платье очень длинно, правда?

— И мое тоже. Бежим в спальню, там у меня нитки есть, подошьем покороче.

Спальня превратилась в мастерскую. Всем захотелось платьице до колен. За иголкой занимали очередь. Иголок было только две, а просить у нянечек или у Клавдии Петровны нельзя.

У Эммы один бок оказался длиннее. Пришлось снова переделывать. Зазвонил звонок на прогулку.

— Ну вот, — захныкали девочки, — и дошить не успели!

— У меня нитка запуталась…

— Не пойду я на прогулку!

Кто кончил, помогал другим. Лихорадочно перекусывали нитки, завязывали узелки. Наконец-то все было готово.

Наверх уже поднималась сестра.

— Скорей, скорей на прогулку! — заторопила она ребят. — Ай-я-яй, это что ж такое? — ужаснулась Клавдия Петровна. — Что ж это вы наделали? Да кто вам позволил платья портить?

— Мы не резали, Клавдия Петровна. Куда нам такие длинные?

— Как балахоны.

Клавдия Петровна неодобрительно качала головой, а девочки сияли.

Внизу, в раздевалке, поднялся шум.

— Почему у третьего «А» короткие платья? Нам тоже такие!

— Да мы сами подшили. Хотите, вам две иголки дадим?

После прогулки девочки из других классов тоже занялись переделкой, и к ужину все щеголяли в коротеньких платьях. Только Зоя тоскливо бродила в длинном, мешковатом платье, бесцельно царапала ногтем побеленные стены и вздрагивала от звонкого смеха.

Завтра приедут ко всем папы и мамы. Только Зое некого ждать. Все суетятся, бегают. Тонечкина рыжая головка мелькает то в зале, то в пионерке, то в дежурке. На стены приколачивают свежие кумачевые лозунги. Из оранжереи принесли цветы. Тонечка сама повесила портрет товарища Сталина, ей помогали ребята. В зале рядами расставили стулья.

Вечером, после звонка на сон, в спальнях долго не могли утихомириться:

— Я увижу мамочку.

— Я и папу и маму, а может, и бабушка приедет.

— А ко мне только мама приедет: папа в командировке.

— А мой папа капитаном в Черном море.

— Моя мама мне привезет бомбу шоколадную и голышка.

— А я заказала конфет с орехами и тянучек.

— Я тоже люблю тянучку и еще халву, и еще я просила привезти лент, кружев и тряпочек цветных.

— И я писала, чтоб лент привезли: розовую, желтую и зеленую.

— Да тише вы, сороки! — сердились ночные няни. — Одиннадцать часов, а они, нате вот, разболтались!..

— Да ведь завтра родительский, нянечка!

— Ой, я прямо не могу!

Зоя слушала это веселое щебетанье, смотрела в темное окно и глотала соленые слезы.

Глава пятая

Утром не спали с шести часов.

Первым вскочил Чешуйка.

— Ой, робюшки, сегодня родительский!

Он подбросил вверх подушку и запрыгал на пружинах.

Как по команде, с подушек поднялись пятнадцать голов, но каких голов! Каждый устроил себе чалму из полотенца и походил на турка. Придумал эту штуку Занька. Вечером после душа он зачесал мокрые волосы кверху и туго закрутил полотенцем.

— Что это ты, Занька?

— Это у меня зачес!

Тогда все четырнадцать побежали в умывалку, намочили посильней волосы, зачесали кверху и разом превратились в турок.

— Скорей, скорей вставай! — кричали ребята.

В дверь просунулась седая голова.

— Ш-ш, это что за крик? — рассердилась Клавдия Петровна. — Раскудахтались ни свет, ни заря!

Все сейчас же нырнули под одеяла, чтоб сестра не заметила необыкновенных головных уборов.

Когда мальчики вышли на зарядку, раздался дружный смех: короткие волосы стояли дыбом.

— Эй, вы, форсуны! — дразнились девочки.

— Занин-то на кого похож?!

— Ой, не могу! Подколзин-то, как еж!

— Что это за модные прически? — удивилась физкультурница.

— А это мы для родительского дня. Правда, красиво, Людмила Петровна?

Марья Павловна от таких причесок в ужас пришла.

— Что это с вами случилось? Кто вас так взъерошил?

— Это зачес, Марь-Пална.

— Это новая модная прическа.

— Нет, нет, не могу я вас в таком виде родителям показывать.

Сконфуженные модники опять намочили волосы и причесались по-старому.

Завтракали наспех, вытягивая шеи и заглядывая в окна: не идут ли?

В зале расселись по стульям, красные и взволнованные.

— Идут!

Толпой вошли родители, растерянно вглядываясь в эту синебархатную массу, стараясь отыскать своего Мишу, Петю или Катю.

— Мама!

— Мамочка!

— Бабушка!

— Папа!

С треском разрывались пакеты с гостинцами.

— Эх, сколько мандаринов!

— А ты привез мне пастилы?

— Ой, мой любимый зефирчик!

К Сороке приехала мать, ткачиха.

— Знаешь, мама, — щебетала Сорока, — во-первых, я вожатая звена, во-вторых, у меня три «отлично». А угадай, на сколько я прибавилась. Нет, угадай, угадай! На кило и еще на пятьсот грамм. А ты думала, на сколько?

— Катенька, — сказала мама, — я тебе лоскутиков привезла. Вот этой материей меня премировали.

— Эмма, Эмма, — закричала Сорока, — какого мне мама батиста для кукол привезла! Ее премировали!

Сорокину маму окружили девочки.

— Вы сами ткете? — с уважением спрашивали они.

— Сама, сама, — улыбалась ткачиха.

Откуда-то появились ножницы, и тут же батист поделили на всех кукол. Всем вышло по платью.

Обняв отца за шею, изобретатель горячо шептал ему в самое ухо:

— Папа, я только тебе скажу. Знаешь, что я изобрел? — Он показывал руками, надувал щеки и пыхтел, как мотор. — Понимаешь, сколько мне проволоки надо, и, понимаешь, без паяльника ничего не выйдет.

— Ну хорошо, хорошо, — говорил отец, — я тебя научу, как сделать.

Он был в железнодорожной форме. Пытливые глаза ребят уже успели разглядеть его с ног до головы, и восхищенный шопот облетел весь зал.

— У Печеньки отец орденоносец. Он тоже изобретатель.

— Эй, ребята, — вдруг замахал руками Печенька, — сюда! Скорей!

Посреди зала отец Печенина поставил большой ящик.

— Ну, ребята, скажу я вам большую новость. В этом году рядом с вашей школой проведут железную дорогу. Только это будет не простая железная дорога, а детская. Паровоз будет маленький, вагоны маленькие, и управлять всем будут сами ребята. И машинисты, и начальники станций, и кондуктора — все будут сами ребята, и все в железнодорожных настоящих формах!

Ребята даже растерялись. Вот это здорово: и кочегары ребята и машинисты!

— А вот это модель железной дороги.

— Покажите нам.

— Ого, Печенька!

Сколько было волнений, пока бегали за водой для паровозика, пока он разогревался!.. И вот паровозик запыхтел, совсем как настоящий, и помчался по рельсам, погромыхивая колесами, таща за собой два крошечных вагончика. Ребята, очарованные, смотрели не отрываясь.

— Пусть он свистнет, — просили они. — Переведите стрелку.

— Еще, еще!

Зоя равнодушно посмотрела на паровозик и отошла.

Даже письма нет от папы! Она комкала платок. Всех обнимали папы и мамы, все жуют гостинцы, а она одна. Никому не нужная.

Грустная, Зоя выскользнула из зала. Оделась и пошла бродить на лыжах. В воздухе стояла весенняя сырость.

Мокрый снег сполз с елок, и они распушились. К лыжам прилипали целые пласты. Зоя заехала в самую глубь парка, к забору.

Издали она услышала приятный свист снегирей. Притаившись в заросли елочек, она увидела, как маленькая стайка красногрудых птичек набросилась на куст можжевельника. Птицы отыскивали прошлогодние ягодки и выклевывали из них зернышки, бросая мякоть. Зоя загляделась на снегирей. Вдруг хрустнул сучок, и испуганная стайка со свистом разлетелась в разные стороны. Зоя оглянулась… Вдоль забора медленно шла женщина. Она вытягивала шею и заглядывала в парк.

Зоя спряталась в елки и задрожала с ног до головы. Мачеха!

Женщина потопталась около забора, дернула заваленную снегом калитку. Посыпался снег, калитка заскрипела. Зоя ползком вылезла из елок и, забыв про лыжи, бросилась прямиком по снежному полю.

Она выбежала на гладкую дорожку.

— Зоя, Зоя, подожди! — Кто-то догонял ее.

Боясь оглянуться, Зоя мчалась еще быстрее. Топот приближался.

— Стой! — Кто-то схватил ее за пальто.

— Ай! — вскрикнула Зоя, обернулась… и увидела смеющуюся Тонечку.

— Ой, даже задохнулась! — сказала Тонечка. — Я тебя везде ищу, пойдем скорей!

Они взялись за руки и побежали. Зоя даже не успела спросить, куда, зачем. У ворот стоял большой и блестящий автомобиль. Ребята с веселыми лицами махали им руками, а шофер нетерпеливо гудел. Зоя уселась рядом с Тонечкой, автомобиль зафыркал и покатил.

Ребят было четверо: три мальчика из второго класса и одна девочка, первоклассница. В руках они держали бумажные цветные пакеты, перевязанные шелковыми ленточками. Такой же пакет дали Зое.

Автомобиль мчался по широкому обтаявшему шоссе, разбрызгивая грязный снег. В лицо бил свежий весенний ветер. Мелькали дома, заборы. Куры с кудахтаньем удирали в подворотни.

За автомобилем гнались с бешеным лаем поселковые собаки, лошади испуганно сворачивали с дороги, а мальчишки махали руками и что-то кричали вслед.

Глава шестая

К обеду вернулись в школу.

Родители уже разъезжались. Автомобиль встретили криками. В него набилась куча ребят: всем хотелось прокатиться.

Зоя сидела гордая и довольная. К груди она прижимала пакет с шелковой лентой.

В классе каждый суетился около своего шкафчика и укладывал подарки. Рты набивали конфетами, печеньем. Пакеты разрывались, и оттуда сыпались апельсины, яблоки, шоколадки. Угощали приятелей, менялись картинками, лентами.

— Ой, какого мне голышка привезли!

— А видала моего Мишку?

— Эмме папа настоящие часы привез.

— У меня тоже есть дома часы, только я не хочу их сюда привозить.

— Катя, на́, попробуй тянучки! — кричала Мартышка.

Изобретатель и Прокопец, как настоящие приятели, сложили свои гостинцы вместе. Но чертеж изобретения, готовальню, резину и другую мелочь изобретатель не решился оставить в шкафу: вдруг ребята увидят и начнут выпытывать? Все это он завернул в газету, завязав ниткой, сунул под рубашку и ходил смешной и пузатый, пока Тонечка не уговорила его сложить все в пионерский шкаф под замок.

Зоя тоже развернула свой пакет. В нем оказались две большие шоколадные плитки, пять яблок, три апельсина, коробочка конфет, печенье и ромовая бутылочка. А на самом дне Зоя нашла крохотного пухлого голышка. Он так понравился девочкам, что они забыли свою вражду и наперебой просили Зою:

— Дай мне посмотреть, Зоя! У него и ручки и ножки вертятся…

— Ой, дайте мне!

— Хватит тебе, Ида, ты и так долго смотрела, дай мне теперь!

— Его и купать можно.

У голышка оказалось еще розовое ватное одеяло из настоящего шелка, две распашонки, вязаная шапочка и совсем крохотные чулочки.

Подошла нянечка Феня.

— Ай да ну! — удивилась она, распяливая распашонку на свои красные толстые пальцы. — Что за мастерица! Ведь это Тонечка шила, два вечера просидела. И катанье-то она придумала для ребят, у которых родители далеко. Заботливая она.

— Вот она какая, наша Тонечка, — все умеет! — заважничали девочки.

После обеда Зоя лежала на веранде, прятала нос в мех и думала.

Как это Тонечка сумела так хорошо сшить? И потом, как она подбежала, взяла ее за руку, как будто давно-давно ее знает. «Бежим!» И они побежали.

Зоя тихонечко засмеялась от удовольствия, полюбовалась пухлым голышком и незаметно уснула.

На следующий день домашнее задание проводила Тонечка.

— Ну, третий отряд, — сказала она, перед тем как итти на чай, — слушайте внимательно: после чая сейчас же в класс, и чтоб до звонка приготовиться. Вожатые звеньев и ты, Подколзин, проверьте, чтоб все были готовы.

— Есть! — по-военному ответили вожатые.

После чая звенья помчались в класс, разыскали тетради, учебники, ручки, перья.

— Первое звено, готово? — спросила Сорока.

— У меня пера нет!

— На́ тебе.

— У меня грамматика пропала.

— Ну, вот еще, Ивин! Ищи скорей, сейчас Тонечка придет.

Эмма проверила свое звено. Прокопец помог изобретателю отыскать ручку. Председатель Подколзин стоял у дверей и караулил Тонечку. К звонку все сидели на местах.

Тонечка осталась довольна. Она велела Прокопцу прочитать вслух заданное и спросила, все ли поняли.

— А почему тут в скобках? — вдруг, как всегда громко, спросил Занька.

Тонечка посмотрела на него так строго, что он весь съежился и переспросил уж еле слышно. Тонечка объяснила ему шопотом. Зоя, высунув язык, не дыша, выводила буквы. Она часто взглядывала на вожатую.

— Хорошо пишешь, Зоя, — сказала Тонечка. — О, да оказывается, только сегодня хорошо, а там всё кляксы, — улыбнулась она, перелистывая тетрадь. — А как дальше будет? Как сегодня?

— Да… — прошептала Зоя.

— Тонечка, — тихо позвал Тройка, — как писать: «просить» или «прасить».

— Тише, тише, иду!

Час пролетел незаметно.

— Ну, теперь я вижу, что дисциплина может быть у вас отличной, — похвалила Тонечка. — Дежурный, собери тетради.

Утром Марья Павловна с удовольствием просматривала вечернее задание. Урок был написан ровненько и аккуратно.

Глава седьмая

В пионерской комнате собрался актив. Ребята что-то вырезали, клеили, красили. А на другое утро все толпились перед плакатом, на котором крупными буквами было написано:

«Ребята!

Вся наша страна включилась в социалистическое соревнование. На всех фабриках и заводах, по всему Советскому Союзу рабочие соревнуются друг с другом.

Мы, пионеры, тоже должны соревноваться по отрядам на лучшую дисциплину и учебу.

Подтягивайте отстающих и добивайтесь отличной успеваемости и отличного поведения во всех пионерских отрядах.

Лучший отряд получит красное знамя.

Совет отрядов.

Вожатая Тоня».

Подколзин с деловым видом собрал вожатых звеньев на лестнице, которая вела наверх.

— Вот, ребята, — озабоченно сказал он, — нам надо обсудить, как мы будем соревноваться.

Вожатые сидели на ступеньках, держали в руках карандаши и блокноты и смотрели в рот председателю.

Председатель говорил стоя, все время заглядывал в блокнот и заметно важничал.

— Ну вот, ребята, вы ведь еще не знаете, по каким пунктам мы будем соревноваться. Значит, слушайте:

Первое — учиться на «отлично».

Второе — быть вежливым со старшими и товарищами.

Третье — всё доедать в столовой.

Четвертое — не говорить некультурных слов.

Пятое — хорошо спать после обеда.

Шестое — следить за чистотой в классе и в спальнях.

— Значит, и «на фиг» нельзя говорить? — спросила Сорока.

— Нельзя! Нельзя обзываться балдой, дурой.

— Ну, тогда мы будем на последнем месте, — решительно сказала Сорока, — потому что Лерман обзывается «сумафеччей дурой», а Чешуйка все время говорит «на фиг».

— Да ведь так все говорят, — вступилась Эмма, — это даже и не ругательное слово. Нельзя ли попросить Тонечку это слово оставить?

— Ну, конечно, нельзя, — ответил Подколзин, — потому что это слово некультурное, понимаете — не-куль-тур-ное.

Вожатые замолчали. Раз некультурное, значит и спорить нечего.

— В нашем звене очень плохо ест Софрончик — всегда оставляет. Как же быть, Подколза?

— А вы ее ждите, тогда она все съест.

Актив совещался очень долго. Потом этот вопрос обсуждали на отряде, а вечером третий пионерский отряд вызвал на соревнование четвертый. Теперь каждый вечер после ужина в пионерской комнате минут на десять собиралась комиссия из председателей и санитаров всех отрядов. Они проверяли, как отряды провели этот день. Если отряд не имел замечаний, он получал пять очков — пять маленьких картонных кружков.

Комиссия обходила классы и поднималась в спальни. После проверки ребятам объявляли, сколько очков они получили за день. Комиссия была строгая. Если в классе валялись бумажки или в спальне костюм был свернут небрежно, то отряду тут же сбавляли очко за неаккуратность.

А как трудно было сразу ко всему привыкнуть! Часто виноватая фигура подходила к вожатому своего звена и уныло говорила:

— Я нечаянно «на фиг» сказал.

А рядом стояли свидетели из другого класса и с удовольствием подтверждали.

Вожатый набрасывался на беднягу, а потом взволнованно летел к своему председателю и докладывал. Председатель вынимал новенький блокнот, мрачно записывал и говорил со вздохом:

— Три только сегодня, а до вечера, может, одно останется.

— Как три? — замирая от волнения, спрашивал вожатый. — Ведь только одно из-за Чешуйки сняли.

— А кто в столовой масло не доел? — ехидно спрашивал председатель. — Забыл? Опять из твоего звена.

И подавленный вожатый шел к своему преступному звену.

Однажды, когда третий отряд ликовал, потому что этот единственный день они дотянули до вечера без замечаний, к Игорю Прокопцу подошел, правда, под конвоем двух ребят из четвертого отряда, окончательно позеленевший Миша-санитар.

— Ну, говори, говори, — подзадоривали ребята.

— Ну, чего ж ты молчишь?

Прокопец почувствовал недоброе и насторожился.

— Ты чего, Рябчик?

— Я чортом обругался.

— Эх, ты… ты! — закричал горестно Прокопец. — Уж не мог удержаться. Треснуть бы тебя хорошенько!

— Кого это? — высокомерно спросил Миша Рябов, надувшись, как индюк, и двигая в волнении бровями. Он выпятил впалую грудь и придвинулся к Прокопцу: — Ну, тресни!

— Ну и тресну, а чего же? — вскипел еще больше Прокопец.

А ребята из четвертого отряда подзадоривали:

— Где ему!

— Ну, тресни, — сверкал черными глазами Миша.

— Ну и тресну, — нахмурился красный плотный Прокопец.

Они похаживали друг около друга, как два петуха.

Миша наступал. Вот он слегка толкнул плечом маленького коренастого Прокопца, тот ответил толчком посильнее.

— Тресни, тресни, — угрожал Миша.

И тогда разъяренный Прокопец размахнулся и «треснул» его. Миша бросился, сжав кулаки… Но тут подскочили лукавые мальчишки из четвертого отряда и развели врагов.

Прибежал испуганный Подколзин.

Прокопец долго плакал, потому что второе очко сняли из-за него — за драку. Миша тяжело дышал и смотрел в пол. Скандал! Подрались вожатый и санитар. Актив, который боролся за пятое очко! Весь третий отряд взволновался.

— Ты, Прокоп! — сердито сказал Подколзин. — Ты же вожатый звена!

— А чего ж он, справочное бюро несчастное, выругался, да еще дразнится: «Тресни, тресни!»

— Это нечестно! — закричала Сорока. — Ребята из четвертого отряда сами их поддразнивали, чтоб подраться.

— Конечно, нечестно, — строго сказал председатель четвертого отряда. — По-вашему, если соревнуемся, так ножку надо подставлять? — обратился он к своим ребятам.

— Да мы их удерживали, — попытались оправдаться хитрые мальчишки.

— Удерживали! Молчите уж.

Больше всех огорчилась Сорока. Вечером, раздеваясь, чтоб итти в душ, она сердито набросилась на Мартышку:

— Как не стыдно, Мартышка, лень получше вещи свернуть! Вдруг спальне «плохо» поставят?

— Нечего придираться, — огрызнулась Мартышка. — Вон Голубева еще хуже свертывает. Ей ничего?

— Правда, девочки, — сказала маленькая Софрончик. — Вдруг нам из-за Голубевой очко снимут?

— Нехорошо, конечно, — согласилась Сорока. — Зоя, сверни получше.

Зоя, молча, по-новому сложила вещи.

Подскочила Мартышка.

— Называется хорошо! — презрительно крикнула она и дернула кофточку за рукав — вещи рассыпались.

Зоя вспыхнула.

— Не буду я больше свертывать! Пускай валяются! — и, рванув полотенце, пошла в душ.

— Какая царица! — крикнула вслед Мартышка. — Вот сейчас комиссия придет, и нам опять очко снимут.

Девочки рассердились.

— Очень надо из-за нее замечания получать!

— Пускай тогда в другую спальню уходит!

— Девочки, — сказала Мартышка, — пойдемте и скажем про нее Тонечке. Пусть ее от нас возьмут, такую упрямую.

— Да ведь ты сама, Ида, вещи ей растрепала, — вмешалась Сорока.

— А ты всегда за нее заступаешься, Катя. Пойдемте, девочки.

Они побежали, шлепая тапочками.

— Тонечка! — закричали они хором, вбегая в пионерскую комнату. — Что Голубева нас подводит! Знаешь, какая она?

Тонечка выслушала их и задумалась.

— Вот и возьмут от нас твою Голубеву, — злорадно шепнула Ида вбежавшей вслед за ними Сороке.

— Вот что, девочки, — сказала Тонечка, — все вы неправы. Зря обижаете Зою.

— Конечно, Ида, — горячо заговорила Сорока. — Ты сама сейчас к Зое придралась, и все время ты не хочешь, чтоб она с нами дружила.

— А что она меня тогда пнула? — упрямо сказала Мартышка.

— У Зои нет матери, — сказала Тонечка, — а теперь еще и отец…

Она вдруг неожиданно замолчала.

— Умер? — ахнула Сорока.

— Ничего я пока не знаю, — нахмурилась Тонечка. И, помолчав, добавила: — Не нравится мне ваше обращение с Зоей. Разве так нужно относиться к подруге?.. Нехорошо!

Девочки, пристыженные, на цыпочках вошли в спальню и улеглись. Мартышка укрылась с головой одеялом. Полежав немного, она вылезла и перегнулась к Зое.

Зоя дышала ровно и спокойно.

Спит.

— Сорока, Сорока, — зашептала Ида, — ты спишь?

— Нет! А ты?

— Я ведь не знала про нее… что с отцом, может, случилось, и потом…

— Тише, ты! — зашипела Сорока.

— Да она спит. Знаешь что? Давай будем ее вещи сами свертывать.

— Это кто шепчется? — строго сказала Клавдия Петровна, просовывая в дверь седую голову.

Мартышка крепко зажмурилась. Клавдия Петровна обошла кровати и потушила зеленый свет.

Глава восьмая

Ни разу еще третий отряд не получил пяти очков. То кто-нибудь капризничал в столовой, то вдруг само собой неожиданно вырывалось «словцо», и все шло насмарку.

Тонечка молча наблюдала за третьим отрядом и ни разу никого не упрекнула. При ней все шло хорошо, но без нее вожатые и председатель словно забывали о своих обязанностях, забывали о соцсоревновании, и вечером комиссия давала сконфуженному Подколзину то два, то одно очко вместо пяти.

Тонечка вызвала Подколзина в пионерскую комнату. Он шел с тяжелым сердцем: сейчас Тонечка посмотрит на него с упреком и скажет: «Плохой ты пионер и председатель». Он тоскливо поморщился и открыл дверь. У него заранее щипало глаза, потому что он не мог вынести Тонечкиного огорченного вида.

Но Тонечка встретила его весело и оживленно. Она положила руки на его узенькие плечики и сказала:

— Коля, у меня вся надежда на тебя! Воспитателя у вас нет, я все время не могу быть с вами — видишь, сколько у меня работы. Постарайся так организовать отряд, чтоб и в столовой, и в спальне, и на прогулке ребята вели себя хорошо.

Подколзин выпрямился, тряхнул льняной головой и серьезно ответил:

— Ладно, Тонечка, я сегодня же поговорю с ребятами.

— А теперь слушай, как это сделать.

В класс Подколзин вошел с торжественным видом.

— Эй, робюшки, слушайте! Да ты же, ты, Чешуйка! Тонечка сказала, что ей некогда и мы одни будем после обеда, когда Марь-Пална уедет. И в столовую одни и вечером без педагога. А еще в зале повесят пик Сталина, и какой класс первый доберется, тому знамя. Вот! — выпалил он одним духом.

— Ой, ребята, вот бы нам!

— Да, с тобой получишь!

— Тихо, вы! — нетерпеливо крикнул Подколзин. — Давайте по порядку высказываться. Ну вот, Прокопец, ты вожатый третьего звена, высказывайся.

— Да я не умею высказываться, — смущенно сказал красный Прокопец.

И все опять загалдели.

— Без Тонечки будет очень трудно.

— Обязательно Занька подведет!

— Сама ты, чор… кукла, подведешь.

— Ага, ага, вот уже ругаешься, а ругаться нельзя.

— Да я только «чор» сказал, я ведь не договорил.

— С девчонками каши не сваришь!

— Нет, это мальчишки все испортят.

— Да замолчите вы!

— Ти-и-ше!

Растерянный председатель старался перекричать этот гул. Но ребята не утихали. Каждый хотел сказать свое, особенно важное. Подколзин застучал по столу линейкой. А изобретатель вскочил прямо на стол и выкрикнул изо всех сил:

— Да тише вы, бараны!

И все сразу замолчали.

— Ну чего вы орете? Ведь все равно никто ничего не понимает! Какое же это собрание? Во-первых, надо говорить по очереди. Кто хочет — поднимайте руку. Ой! Чего ж вы все сразу руки подняли?

— Нет, — сказал председатель, — и так ничего не выйдет, лучше говорите по звеньям. Пускай сначала первое звено. Ну, говори, Сорока.

— По-моему, надо так, — заторопилась она.

— Подожди, подожди, — остановил изобретатель. — Понимаете, ведь надо протокол вести.

— А как его вести?

— А вот как. Дай лист бумаги, Прокоп. Надо расчертить пополам, понимаете? Здесь «слушали», а здесь «постановили». Мой папа всегда так пишет. Ну, теперь можно. Сорока, говори.

— Ну вот, — затрещала Сорока. — Надо, чтоб все ребята дали обещание хорошо строиться в столовую. А то одного поймаешь, поставишь, а другой убежит. Вот Чешуйка — он всегда убегает.

— Ну и не ври! Когда это я убегал?

— Да всегда убегаешь. Нечего уж отнекиваться, Ивин. Вот дай честное пионерское, что ты будешь строиться по звонку.

— Ну да! Еще тебе честное пионерское давать! — возмутился Чешуйка.

— Это он боится продать честное пионерское.

— Не буду я по такому пустяку давать. Тонечка и то скажет, что не надо.

Но тут на Чешуйку напал весь отряд. Какой же это пустяк? Хороший пустяк — звено подводить!

— Да ладно уж, ладно, — сдался смущенный Чешуйка, — даю честное пионерское.

— Что честное пионерское? — подозрительно спросила Сорока.

— Ну, что не буду подводить.

— Кого не будешь подводить?

— Ну, звено.

— Нет, скажи так: «Даю честное пионерское, что не буду подводить звено», — настаивала недоверчивая Сорока.

— Ну ладно, вот привязалась! Даю честное пионерское, что не буду подводить звено.

После Сороки говорила Эмма. Она предложила на отдыхе кровати поставить по звеньям, а чтоб ребята не болтали, положить так: мальчик, девочка, мальчик, девочка.

Это предложение вызвало настоящую бурю.

— Не буду я с девчонкой рядом! — первый закричал Занька.

Девочки тоже надули губы и сердито посматривали на Эмму.

— И мы не будем! И мы не будем рядом с мальчишками!

Но тут крикнул своим звенящим голосом председатель Подколзин.

— Да что ж тут такого? Подумаешь, какая беда! Зато болтать никто не сможет, а то вечно за это очко снимают. Вон Занька с Чешуйкой всегда разговаривают, а уж с Сорокой-то он ни за что не будет.

Ребята развеселились.

— И я с Эммой не буду разговаривать.

— А я-то с тобой буду?

Голосованием решили поставить кровати, как предложила Эмма.

После Эммы говорил Занька, потом Миша-санитар, потом Лерман.

Только Зоя не принимала никакого участия в общем волнении. Она равнодушно смотрела в окно и думала о своем.

Сегодня в перемену няня Феня принесла письма Сороке, Заньке, Мартышке…

Они обрадовались, а ей опять не было письма.

— Да как же он тебе напишет-то, — сказала Феня, — когда он…

— Феня, — сердито крикнула тетя Соня, — иди скорей сюда!

Феня не договорила и пошла в дежурку. Встревоженная Зоя постояла, подумала и пошла за ней.

Подходя к дежурке, она услышала громкий сердитый голос тети Сони. Зоя остановилась.

— Что у тебя за язык? Знаешь — и молчи. Пожалуйста, прошу тебя, никогда не болтай ничего при детях…

Зоя столкнулась в дверях со сконфуженной, красной Феней.

— А-а, голубок прилетел, — приветливо сказала тетя Соня, увидев Зою. — Иди скорее, ты мне нужна. Садись. Так. Разинь ротик. Шире, шире. А-а-а. Хорошо. Горлышко здоровое. Сними рубашонку. Клавдия Петровна, дайте трубочку.

— Теть-Сонь, когда папа напишет?

— Папа?.. Дыши, дыши хорошенько! В правом легком чисто.

— А, теть-Сонь?

— Папа-то? Скоро, Зоечка, скоро. Глубже дыши. Ну, одевайся, все хорошо. Как Мик твой поживает?

Зоя оживилась.

— Он толстый стал, мурлыкает. Теть-Сонь, а что Феня знает? Вы сказали: «Знаешь — и молчи».

— Ничего она не знает, — смутилась тетя Соня, — так зря болтает. Ну, а чем ты кормишь Мика?

— Молоком, булкой, супом. Он очень молоко любит и мясо. Только сегодня повар не дал мне мяса.

— Пойди в столовую и скажи, чтоб тебе дали кусочек мяса для Мика, что я велела. Ну, беги, играй.

Зоя вышла встревоженная. Почему тетя Соня ничего не говорит? И что Феня знает? Может, про папу?

Об этом она думала целый день.

И сейчас Зоя сидела в классе печальная, смотрела в окно и старалась разгадать, что знают тетя Соня и Феня.

Вокруг шумели, спорили ребята. Они обступили изобретателя, который переписывал протокол, советовали, поправляли. Когда Подколзин попросил Зою дать обещание хорошо вести себя, она сердито отвернулась к окну и ничего не сказала.

После собрания переписанный протокол с торжеством понесли в пионерку.

В протоколе было написано:

ПРОТОКОЛ № 1

3-го пионерского отряда

Слушали:

Про плохое поведение ребят. Сорокина говорит, чтоб все хорошо строились, а то приходится ловить ребят за рубаху и ставить на место, а они убегают.

Еще про Ивина, чтоб он дал честное пионерское не подводить звено. Он сначала не давал, а потом дал.

Эмма Акосьян говорит, что ее звено обещало подтянуться.

Прокопец сказал, что он не знает, подтянется его звено или нет.

Лерман сказал, что он не будет говорить „сумафеччая дура“ и еще что нельзя сильно баловаться, а то не получим красное знамя.

Еще Миша-санитар обещал не драться.

А Голубева не обещала и ничего не говорила.

Постановили:

Чтоб ребята подтянулись.

Не говорить: дура, балда, форсунья и другие некультурные слова.

Все хотят получить красное знамя.

Третий отряд.

Третий отряд твердо решил взобраться первым на пик Сталина.

На другое же утро мальчики вскочили, надели трусы и майки и так взбили подушки и натянули простыни на кроватях, что нельзя было отыскать ни одной складочки.

И все-таки придирчивый Миша-санитар отыскивал какие-то невидимые морщинки.

— Ты как постелил? — придрался он к Чешуйке.

— А вот погляди, как, — похвастался Чешуйка.

— Перестели снова. У тебя морщит. — И неумолимый санитар тыкал в кровать пальцем, зловеще сдвигая густые брови: — Что? Хочешь соревнование сорвать?

Возмущенный до глубины души, Чешуйка сдернул простыню и натянул ее так, что она затрещала.

— Смотри теперь, справочное бюро несчастное!

— Ну, теперь ничего, — снисходительно сказал санитар.

Кроме того, он потребовал, чтоб полотенце ровненько свертывали и вешали на спинку, как раз посредине, сам же подбирал пушинки и бумажки с полу.

Раньше после умыванья одевались лениво, медленно. Наденут по ботинку и сидят, сидят, рассказывают друг другу разные истории. Спорят, штанами и рубашками размахивают.

А самое необыкновенное всегда рассказывал Миша-санитар. Натянет один чулок, про другой забудет и начинает:

— Ну, слушайте, робюшки. Вот один человек скрывался от милиции. Может быть, это был вор или еще кто, этого я хорошенько не знаю, только он прятался на чердаке. А дом был в пять этажей. И вот милиция лезет за ним на чердак. Что тут делать? Он на крышу — они за ним, он на трубу — они за ним.

— Да он бы, дурак, в трубу залез! — кричит Занька.

— В трубу, наверное, почему-нибудь нельзя было.

— Ну конечно, нельзя! Она ведь сеткой затянута, — догадывается Чешуйка.

— Ну вот, робюшки! Что тут делать? Стоит он на краю, деваться ему некуда. Он как прыгнет вниз!

— С пятого этажа? — ахают ребята.

— Ну да, с пятого, и прямо на мостовую.

— Ну, и что ж потом?

— Ну вот, лежит. Народ прибежал. Приехала «Скорая помощь». Все испугались, конечно. А он встал и пошел.

— Ну, уж это ты, Рябчик, заливаешь! — не верит Занька.

— Мне мама про это говорила.

— Не говорила, — кипятится Занька. — Спорим — не говорила!

— Ну, хочешь, спросим ее?

— Да что ж я в Москву, что ль, поеду спрашивать?

Сегодня ребята оделись дружно и побежали к столовой.

— Ой, я и забыл! — вдруг на ходу спохватился Подколзин. — Слушайте, робюшки, скоро будет военная тревога.

— Когда, Подколза? Когда?

— Неизвестно. Как только услышите горн и барабан, бегите в раздевалку, надевайте пальто, шапку, калоши, как на улицу, и бегом в зал.

— А зачем тревога?

— Вот чудаки! — крикнул Занька. — Да вдруг пожар, а мы не сумеем одеться и выбежать.

— А может, война, — сказал Чешуйка, — так надо проверить, умеем ли мы, как красноармейцы, одеваться.

— Чешуйка на войну собирается! — засмеялись ребята.

— Какой красноармеец нашелся!

— Вот еще что, ребята: Тонечка сказала, чтоб у всех на пальто пуговицы были и ботинки зашнурованы. Еще будут проверять уши и руки.

— Ой, робюшки, звонок!

Вожатые построили звенья, поправили каждому воротничок и проверили, как зашнурованы ботинки.

Все классы удивились: третий отряд входил в столовую в стройном порядке, тихо и торжественно. Без споров все уселись на свои места. Санитар проверил, хорошо ли повязаны салфетки. И все это в совершенном молчании.

Когда Лерман с жадностью схватил руками сосиску, вожатая Эмма и все звено посмотрели так строго, что он поперхнулся, чуть не подавился куском и в смущении вытер жирные пальцы о штаны.

Занька не любил масла. Он сунул его под тарелку, но зоркая Эмма углядела. Тогда Занька незаметно приклеил масло к ножке стола. А уж Эмма подняла руку и просит нянечку Марусю принести новую порцию. Занька попытался было отнекиваться, но на него так зашикали и зашипели, что делать нечего — пришлось намазать и съесть.

Когда нянечка Маруся пришла убирать со стола, то от изумления поскользнулась и чуть не упала: тарелки стояли ровной стопочкой, чашки выстроились полукругом, а вилки и ножи лежали блестящими ровными рядами; на столах не валялось ни одного куска, а звенья держали сложенные салфеточки и тихо выходили.

Педагоги удивленно посматривали друг на друга.

Одна Тонечка довольно улыбалась и делала вид, что ничего не замечает.

Вечером девочки пошли в душ.

Зоя вернулась в спальню последней.

Ее вещи были аккуратно уложены, чулки висели на перекладинке стула, подушка взбита и одеяло откинуто. Зоя удивилась. Кто это? Наверное, Сорока. Девочки таинственно переглянулись.

— Зоя, — сказала Сорока, — дай на минутку голышка. Ой, какой малюсенький! Я хочу ему шапочку связать.

— И мне покажи, — попросила Мартышка.

— Да иди сюда, Ида, — позвала Сорока.

Мартышка и Сорока уселись на Зоину кровать. Сюда же прибежали Эмма, Софрончик и другие девочки.

— У меня кусочек шелка есть — хочешь, Зоя, я ему шелковую рубашечку сошью? — предложила Эмма.

— Хочу, — сказала удивленная Зоя.

Сорока уже вязала шапочку.

Софрончик тоже притащила свою шкатулочку и подарила голышку кусочек кружев.

Они сидели около Зои, пока Феня не потушила свет.

Глава девятая

Весна пришла сразу. Лес зашумел, заговорил весело и звонко. Потекли говорливые вздувшиеся ручьи, и по волнам запрыгали спичечные кораблики. Уже на обсохших проталинах в перелесках завозились прилетевшие грачи. А через несколько дней все просохло. Ребятам позволили гулять без калош и дали легкие пальто и береты.

Зоя, расстегнувшись, бродила по парку и собирала первые подснежники, нежные, бледные. В чаще пахло гнилым, трухлявым пнем.

Здесь попадались коричневые упругие сочные сморчки. Есть их не разрешали, но Зоя все-таки набила полный карман и крошила на кусочки. На лужайке в ямках голубели подснежники. Зоя присела на корточки, выбирая самые крупные. Ветер принес запах тополевых почек и божью коровку. Она уселась Зое на руку и завозилась, расправляя крылышки. Зоя вытянула руку и забормотала:

Иванушка, Иванок,

Полети на небо.

Там блины пекут

И тебе дадут.

Божья коровка оставила клейкую капельку, раскрыла крылышки и взвилась черной точкой.

Над Зоей закружились две лимонно-желтые бабочки, гоняясь друг за другом. Хорошо на лужайке под весенним солнышком! Рядом молодая березка налилась соком. Зоя сорвала веточку. У веточки был горьковатый острый запах. Зоя задумчиво погрызла коричневую почечку.

— Зоя, Зоя! — донесся звонкий голос Сороки.

— Ау! — откликнулась Зоя.

Сорока прибежала оживленная.

— Пойдем скорее, тебя Тонечка зовет.

— Зоечка, — сказала вожатая, — я слышала, ты рисовать умеешь. Помоги мне альбом оформить.

Зоя покраснела от удовольствия и смущения.

— Я только цветы умею.

— Вот мне цветы как раз и нужно.

В пионерскую комнату вбегали и выбегали ребята.

— Голубиха-то рисует.

— «Еж»-то, «еж»-то! Альбом делает!

— Наляпает там чего-нибудь.

— Такая ежиха только драться умеет.

Но Зоя не наляпала. Цветы получились очень красивыми.

— Ну, прямо как живые! — призналась Ида.

Сбоку на обложке Зоя нарисовала большие маки, в уголках — букеты из роз. Над розами вились пестрые бабочки.

Альбом приходили смотреть ребята из других отрядов. Они откровенно завидовали:

— Вот это да!

Только мальчики, хотя им тоже нравились цветы, презрительно морщили носы:

— Подумаешь! Вот Занька, он и красноармейцев умеет рисовать, и пушку, и даже очень похоже нарисовал товарища Сталина, а Голубиха только и умеет что какие-то там незабудки.

Зою окружили девочки. Все протягивали ей листочки и просили нарисовать кто розу, кто незабудки, кто маки, и первой из них была Сорока.

— Мне, Зоя, нарисуй.

— Я за Мартышкой очередь заняла.

— Ты за Мартышкой? Я за тобой.

— Кто последний?

Потная и раскрасневшаяся, Зоя рисовала без конца. Теперь девочки хватились:

— Видали, как у нас Зоя Голубева рисует? В нашем классе теперь три художника: Занин, Ивин и Голубева.

Зою выбрали в редколлегию стенной газеты.

За это Тонечка похвалила ребят и сказала при всем отряде:

— Вы еще не знаете Зои.

Все посмотрели на Зою, и ее бледное лицо зарумянилось.

Теперь вечерами она не слонялась тоскливо по коридорам, а разбирала заметки, стихотворения, делала рисунки для стенгазеты.

Однажды Тонечка попросила Зою срисовать маленького пионера, вырезать и наклеить на картон. Зоя шмыгала носом и боялась сделать плохо, потому что не умела рисовать мальчиков. Но оказалось вовсе не трудно. Скоро маленький пионерчик в зеленой рубашечке, румяный, с двумя точечками вместо носа, ходил по рукам, весело поглядывая на всех круглыми глазками.

А утром в зале вывесили большой фанерный щит. Щит был похож на картину. На фоне голубого неба возвышалась гора из пластелина со множеством уступов. Гора кончалась острой верхушкой, на которой алел игрушечный флажок. Это был пик Сталина. По уступам на пик карабкались пять картонных пионеров. Каждый пионер изображал отряд, а каждый уступ — один день соревнования.

Теперь впереди всех шел пионер в зеленой рубашке — Зоин пионер. Он держал флажок, на котором виднелась надпись: «3-й пионерский отряд», и уверенно прыгал с уступа на уступ. Перед пиком толпились ребята и педагоги.

— Все время третий «А» впереди, — с завистью говорили ребята.

А педагоги добавляли:

— Берите с них пример.

Торжественная комиссия, в ночных фланелевых халатиках, из-под которых торчали кальсоны или голые ноги в тапочках, с мокрыми после душа волосами, но деловитая и серьезная, вместе с Тонечкой обходила по вечерам классы и спальни. Прихода ее ждали с трепетом.

— Идут! — громким шопотом сообщал сторожевой.

И все тотчас же бросались в постели.

Как-то вечером ребята разделись, поплескались в душевой, наговорились и улеглись. И тут только спохватились, что одна кровать пустая. Не было Лермашки!

— Что делать? — заволновались ребята. — Бежим отыскивать.

Девочки высунулись из спальни с мокрыми волосами, запахивая халатики.

— Что случилось? Чего вы разбегались? — спрашивали они в тревоге пробегавших ребят.

— Лермашка пропал! Комиссия идет!

— Куда? Как? Почему?

Но Занька безнадежно махнул рукой, и они помчались. Обежали душевую, дежурку, заглянули даже в мастерскую.

— Да, может, он уже в спальне? Бежим наверх!

Комиссия уже входила в соседнюю спальню.

Зоя выглянула в дверь:

— Нашли?

— Нет!

Прыгая через две ступеньки, она побежала в класс. Толстый Лерман стоял у своего шкафчика и чистил апельсин. Рот у него был набит шоколадом, щеки смешно раздулись.

— Иди скорей, — крикнула Зоя, — комиссия!

— У-гу, — откликнулся Лерман, не спеша сдирая апельсиновую корку.

Зоя топнула ногой и выбежала из класса.

— Сюда, сюда! — замахала она ребятам.

Через минуту по коридору мимо изумленной тети Сони молнией мелькнула четверка.

Толстого Лермана мчали по воздуху. Он задыхался, спешно прожевывал шоколад и заплетающимся языком умолял:

— Да тифе вы, тифе! Не могу я быстро.

— Можешь, — сурово сказал Подколзин.

— Да я упаду.

— Не упадешь!

Они пролетели лестницу и втолкнули его в спальню. Бедняга Лерман не успел опомниться, как на него налетели все четырнадцать ребят.

Один стаскивал ботинок, другой чулок. Кто развязывал галстук, на рубашке оборвали пуговицы.

— Да тифе вы, тифе! — умолял перепуганный Лерман.

Но ребята умирали со смеху и рвали его на части.

Санитар поспешно свертывал его вещи. Ошеломленного Лермана раздели, толкнули на кровать и укрыли одеялом.

— Тише вы! Идут, идут.

Комиссия была уже на пороге, когда Лерман, отдышавшись, поднял голову и, дожевывая конфету, вдруг заявил:

— Мне еще попить надо!

Но на него зашикали, замахали.

— Поздно вспомнил, голубчик! — сурово сказал председатель, и Лерман покорно нырнул под одеяло.

Все было в порядке, если не считать того, что Лерман не успел умыться.

— Ка-а-ак меня вчера тащили, — рассказывал он утром Тонечке, — прямо на части разорвали.

И долго потом, вспоминая о чем-нибудь, говорили: «Это было тогда, когда Лермана на части рвали».

Пионер в зеленой рубашечке был самый ловкий — он обогнал товарищей и шел первым. Зоя озабоченно следила за ним.

Глава десятая

В выходной день Тонечка отыскала Зою. Она была какая-то серьезная, обняла Зою и сказала:

— Ты сегодня побудь со мной, поможешь мне вырезки сделать.

Они пошли в пионерскую комнату.

— Тебе папа давно не писал?

— Давно, — вздохнула Зоя.

Вздохнула и Тонечка.

— А ты знаешь, где он?

— Знаю, — оживилась Зоя.

— Где?

— На Дальнем Востоке.

— А что он там делает?

— Там, знаете, такая река Амур — бо-ольшая, и там тигры. Папа их снимает для кино.

Зоя охотно рассказывала о папе. Они шли медленно, обнявшись.

— Смелый твой папа, — задумчиво сказала Тонечка.

— Знаете, какой смелый! Он даже самого тигра не побоится. Он один раз на самолете летел, и вдруг самолет как перевернется! А папа… — Зоя испуганно осеклась. Сердце у нее застучало, во рту похолодело: в дежурке рабочие отбивали щит.

— Ты чего? — удивилась Тонечка, взглянув ей в лицо.

— Эй! Посторонись! — крикнули рабочие.

— Несите его на улицу, — сказала им Тонечка.

Она вошла в дежурку и подобрала снятые со щита рисунки.

— Зоя, помоги мне собрать эти рисунки в папку.

Зоя нерешительно, бочком пролезла в дверь.

— Смотри-ка, ваза за щитом стояла… Какая пыльная! — удивилась Тонечка. — На, поставь ее на стол, не запачкайся.

Зоя робко заглянула в вазу. Воды не было, пахло затхлым. Она посмотрела на Тонечкино веселое, приветливое лицо и тихо сказала:

— Я туда… очки бросила.

— Какие?

— Сломанные. Это я их сломала… нарочно.

Зоя перевернула тяжелую вазу, и оттуда выскочили роговые обломки.

— Зачем же ты их сломала? — удивилась Тонечка.

— Да… я думала, она Мика выбросила.

— Кто она?

— Ну, Клавдия Петровна.

— Это ее очки?

Зоя молча кивнула головой.

— И она ничего не знает? — спросила Тонечка. — Ну-ка, Зоя, расскажи мне все по порядку.

Зоя, смущенная и красная, все рассказала Тонечке.

В дежурку вбежала девочка с охапкой душистых березовых веток.

— Тонечка, можно, мы за подснежниками пойдем?

— Идите и Зою возьмите. Беги одевайся, Зоя!

Тонечка подозвала Сороку, Эмму и Мартышку и что-то пошептала им. Девочки стали сразу серьезными. Лица у них сделались почти испуганными.

— Только смотрите не проговоритесь, — сказала Тонечка, оглядываясь на раздевалку. — И последите, чтоб ей не попалась «Пионерская правда».

Девочки закивали головами, подхватили радостную Зою и побежали в парк.

— Давайте «клады» искать, — предложила Эмма.

— Давайте.

— Ой, какой клад вчера нашла Софрончик! Банка из-под консервов, а в ней переводная картинка, карандаш и круглое зеркальце.

— Я еще лучше клад нашла в прошлом году, — перебила Ида. — Коробка из-под конфет, а в ней три бусины, перочинный ножик, еще две раковины и потом… потом… Что еще, Эмма?

— Еще блокнот и шелковые нитки.

— Ну вот, еще блокнот и шелковые нитки. Помнишь, Эмма, мы вместе шли? Я себе иду и ничего даже не думаю, смотрю — из-под моха торчит что-то. Пнула ногой, а там клад! Ну, давайте искать.

Поискали, поискали, но «кладов» на этот раз не нашли. С букетиками подснежников, лениво нежась под весенним солнцем, пошли в школу. Над ними гудели пролетавшие жуки и золотистые мухи. Березы раскрыли клейкие зеленые листочки. От тополей тянуло нежным сладким ароматом.

У Эммы из-под ног выскользнула юркая ящерица.

— Лови, лови, Эмма!

Эмма упала на живот, но ящерица шмыгнула под пень.

— Эх, упустили!

Они сели караулить ящерку. Солнце припекало. Запахло нагретой землей. Помятые подснежники опустили головки. Сорока встрепенулась.

— Пошли, девочки, надо цветы в воду поставить.

— Ты, Зоя, что будешь делать? — на ходу осторожно спросила Эмма.

— Пойду в библиотеку.

— Ты «Пионерку» не читай, — выпалила Мартышка, — потому что, потому что…

Сорока и Эмма свирепо взглянули на нее.

— Там потому что ничего нет, — смутилась Мартышка.

— Там продолжение есть…

— Ничего там нету, — в отчаянии сказала она. — Знаешь что? Побежим наперегонки.

Они помчались к школе. Усталые, задыхаясь, подбежали к крыльцу. Первыми Сорока и Мартышка, Эмма с Зоей чуть-чуть отстали. Из двери выскочил Миша-санитар, возбужденный, потный. Его брови прыгали, черные глаза горели. Он размахивал газетой.

— Ой, ребята, — закричал он, — читали? Одного кинооператора тигр…

— Рябов! — отчаянно крикнула Сорока, вырывая у него газету, и сердито показала на подбегавшую Зою.

Та как будто не слыхала, зато услыхали ребята. Они окружили Рябчика.

— Какой кинооператор?

— Где про это написано?

— Да я сказал не кинооператор, а кино… кино… ну, как это… Ну вот, который еще… — выпутывался Рябчик.

— Снимает, что ли? — подсказывали ребята.

— Да не снимает, а это самое… Ну, как ее… ну… убирает.

— Киноуборщик? — спросил мальчик из третьего «Б».

— Ну да, — обрадовался Миша, — киноуборщик.

— И что он?

— Да ничего особенного, просто так, про него пишут, и всё.

— Выдумал какого-то киноуборщика! — презрительно сказала Эмма. — Пойдем, Зоя.

И они побежали ставить в воду цветы.

— Да ведь я не знал, что это ее отец, — оправдывался смущенный Миша. — И ведь это давно было. А сейчас написано, что ему лучше.

Но Сорока наступала, развернув скомканную газету.

— Видишь, Голубев фамилия и на Дальнем Востоке. Эх ты, «справочное бюро»!

Она хлопнула его по лбу газетой и убежала. На дороге ее перехватила Софрончик:

Не рвать, не брать,

Вашу зелень показать!

Сорока растерянно шарила по карманам. Когда кто-нибудь просил показать зелень, обязательно надо было показать что-нибудь зелененькое, иначе проспоришь. С Софрончиком Сорока поспорила на открытку, и уже несколько дней они ловили друг друга. И вот теперь у нее не было зелени. Уже Софрончик залилась торжествующим смехом, как вдруг растерянная Сорока заметила маленький зеленый стебелек от подснежника, застрявший в ботинке. Она радостно выхватила его и ткнула в нос Софрончику.

— Пожалуйста!

У Софрончика вытянулось лицо, и она побежала ловить еще кого-нибудь.

Не рвать, не брать,

Вашу зелень показать! —

задорно закричала она, налетая на Мартышку.

А Сорока завернула стебелек в бумажку и спрятала в карман.

Вечером, когда Зоя вместе со всеми шла в душевую, ее остановила Клавдия Петровна.

— Пойди сюда, Зоя. — Она отвела ее в сторонку. — Все, все знаю! — торжественно сказала Клавдия Петровна.

Зоя тоскливо переступила с ноги на ногу.

Клавдия Петровна неожиданно обняла ее.

— Глупенькая! И подумать только, вдруг бы ты убежала! — Она горячо поцеловала Зою в лоб и пригладила коротенькие светлые волосы. — Ах боже мой, вдруг бы такая вещь случилась из-за очков!

Клавдия Петровна, взволнованная, отпустила Зою и мелкими шажками пошла в спальню.

К нам приехал парикмахер,

Стал ребяток подстригать.

Как узнала это Ида,

Припустилась убегать.

Плачет Ида тут и там:

«В прошлый раз я подстригалась,

Ну теперь уже не дам».

Под стихотворением Занька нарисовал Мартышку. Волосы у нее стояли дыбом, из глаз текли извилистые ручьи. Лицо было густо усеяно веснушками. Она махала руками, а свирепый парикмахер заносил над нею огромные ножницы.

Этим стихотворением начиналась стенгазета третьего «А». Сочинил его Прокопец.

Стихотворение про Заньку сочинил Подколзин.

Это что за ученик?

Это что за баловник?

На уроке он сидит

И болтает и кричит.

Здесь урок естествознанья,

А у Занина читанье.

Надо Заньку подтянуть,

Вывести на верный путь.

Под стихотворением подписано: «Это все было до соревнования, а теперь Занин на уроке сидит даже очень хорошо».

Стенгазета получилась очень красивая. Около нее столпились и ребята и педагоги.

Тетя Соня руками развела от удивления.

— Молодцы, молодцы! Великолепная газета! Стихи интересные, а цветы так и хочется понюхать. Кто это такой художник?

— Вот она, это Зоя! — разом закричали ребята.

— Ты, Зоя? — удивилась тетя Соня.

Вдруг тревожно забил барабан: там-тара, там-там. Тоскливо заиграл горн. Тревога! Тревога!

На секунду все остолбенели, потом подпрыгнули и помчались в раздевалку. Дрожащими руками надевали пальто. Руки не попадали в рукава, шапки не завязывались, а края калош, как назло, загибались.

Надевали варежки и застегивали пуговицы на ходу.

— Скорей, скорей!

У кого-то пропала калоша, кто-то не мог найти варежки.

— Дайте, у кого шапка лишняя есть! Моя куда-то девалась, — ныл толстяк из второго класса.

У вешалки растерянно топтался длинный пионер.

Он был в тапочках, потому что ботинки зашнуровывать не хотелось. А теперь, как пойти на тревогу в тапочках?

Его толкали, а он все стоял и думал. Наконец махнул рукой, сунул ноги в тапочках в калоши и побежал в зал.

Там отряды выстраивались на линейку. Тонечка по часам отсчитывала минуты. Педагоги, сестры, тетя Соня, Марья Павловна с улыбкой наблюдали за этой суетой.

Третий отряд стоял полностью и с торжеством посматривал по сторонам. В других отрядах нехватало многих. Они всё еще копошились у вешалки.

— Ура, — крикнул Занька, — мы первые будем! Опять нашего пионера передвинут!

Подколзин еще раз обошел линейку, вожатые еще раз пересчитали звенья, ребята еще раз проверили пуговицы на пальто. И вдруг гордый своим отрядом председатель увидел в открытую дверь зала, как из пионерской комнаты выскочил со своим ящичком взъерошенный Печенька и помчался к вешалке.

Сомнения нет: это он, вечно рассеянный изобретатель. Бил барабан, трубил горн, шумели ребята, а он привинчивал гайки…

Подколзин топнул ногой и набросился на Прокопца:

— А еще говорил, все в звене, Прокоп несчастный!

Ребята завертелись, как на иголках.

— У, подводила!

— Да ну его, этого Печеньку!

Занька не выдержал.

— Балда! — прошипел он сквозь зубы и погрозил кулаком в пространство.

Секунду за секундой отсчитывали часы последнюю минуту. Тонечка направилась к двери. Опоздавшие должны были выстроиться отдельно.

Третий отряд бесновался. Ребята визжали, подпрыгивали и махали руками, потому что по коридору мчался бледный изобретатель в чьих-то громадных калошах, в шапке набекрень, но застегнутый на все пуговицы.

— Ура, ура, Печенька! — орали ребята.

— Скорей, скорей!

И все было бы хорошо, как вдруг чужая калоша отлетела в сторону, изобретатель споткнулся, и из-под пальто выскочил драгоценный ящичек. Ящичек раскрылся, и винты, гайки и пружинки раскатились по полу.

Изобретатель бросился подбирать, а Тонечка закрыла дверь. Последняя минута истекла. Все было кончено.

У Зои на глаза навернулись слезы.

— Противный изобретатель! Теперь нам «плохо» поставят.

— Отряды, смирно!

Третий отряд, глотая слезы, стал смирно.

У двери выстроились опоздавшие. Среди них стоял растерянный Печенин, в одной калоше, с ящичком подмышкой.

— Сколько опоздавших? — спросила Тонечка.

Опоздавшие переминались с ноги на ногу и сконфуженно смотрели в пол. Особенно был смущен изобретатель.

— У нас только Печенюк опоздал, — с упреком сказал Подколзин.

Печенька затоптался на месте.

— Понимаете, я сидел в пионерской комнате и думал, это просто ребята горном балуются, а потом смотрю — все бегут, ну и я побежал!

Ребята и взрослые дружно захохотали. Такое смешное было лицо у изобретателя, напуганное, виноватое, испачканное углем, и руки тоже в черных пятнах.

— Ты, изобретатель! — сердито крикнул Занька. — Из-за тебя нас не передвинут.

Санитары, сестры и тетя Соня обходили ребят, проверяя одежду, руки и уши.

Печеньку сейчас же послали мыться. Длинного пионера из четвертого класса выставили на середину, и все увидели, что он в тапочках.

— Ай да пионер! — ехидно усмехнулась Тонечка. — Хорош вышел на военную тревогу! Поленился ботинки зашнуровать?

Пионер стал красным, как галстук. Уж очень смеялись над его длинными ногами в тапочках.

Тонечка сказала короткую речь. Ей хлопали так, что треск стоял.

— Отряды, смирно! Шагом марш!

Тревога кончилась.

Глава одиннадцатая

Где-то в глубине парка запрятано знамя и сверток со взрывчатым веществом. Коммунисты должны отыскать эти вещи и ухитриться пронести сквозь цепь сыщиков в пионерскую комнату.

Сначала, конечно, поспорили, кому быть коммунистом, кому сыщиком, потом с помощью Тонечки кое-как разделились.

Так начал военную игру третий «А».

Начальником сыщиков выбрали Чешуйку, вождем коммунистов — Заньку.

Тонечка позвала его и сказала:

— Ты пойди с девочками, а то они боятся в глубь парка заходить.

— Вот бояки! — сказал Занька, но согласился.

Сыщики тоже разделились на отряды. Часть оцепила школу, а остальные пошли следить за коммунистами.

— Ну, ребята, — сказал Занька, — я поведу первый отряд. Второй отряд пусть ведет Тройка. Согласны?

Все согласились.

— А третий — хоть Лерман.

— Нет, нет! — закричали девочки. — Почему это всё мальчики? Мы хотим Мартышку!

— Ну, ладно, пускай Мартышка. Чур, кого арестуют — выручать! Второй отряд, по-моему, пусть идет к погребу и всё обследует хорошенько. А ты, Мартышка, веди ребят в парк, к голубиной вышке, — может, там спрятано.

— А ты, Занька, куда?

— Мы пойдем в самую глубь парка. Да вот еще что, робюшки: может, по дороге письма найдете. Тройка, погляди, нет ли сыщиков близко.

— Занька! А как перекликаться?

— Условный знак — кукушка, а у сыщиков — свистки; услышите — спасайтесь.

Отряды разбрелись по парку. Шли гуськом: первым Занька, за ним Зоя, Сорока и Эмма.

Крадучись, раздвигали молодые елки и оглядывались, нет ли засады.

Где-то близко послышался свисток. Ребята присели в кустах.

— Сюда! Сюда! — вдруг где-то совсем близко засвистел Чешуйка. — Я видел, они в эту сторону побежали. Обыскивайте елки!

Враги приближались.

— Да тут нет следов, Чешуйка! — откликнулся Миша-санитар. — Видишь, трава не помята.

— Ну и что ж, что нет? Я сам видел — Занька сюда побежал!

— Как только подойдут к сосне, удирайте к воротам, — прошептал возбужденный Занька.

Он сдвинул берет на затылок и ждал.

Слева отчаянно засвистели.

— Чешуйка, Чешуйка! — позвал Миша-санитар. — На след напали, бежим!

Начальник колебался: итти ли на помощь или обыскивать здесь. И вдруг Зоя чихнула. Хорошо, что сыщики были заняты свистом.

«А-ап-чхи!» Еще раз. Занька, Сорока и Эмма, давясь от смеха, напали на Зою и зажали ей рот и нос.

Сыщики убежали.

Ребята вылезли и, крадучись, пригибаясь к елкам, пошли в глубь парка. В старом, трухлявом дупле Занька нашел письмо. В письме всего четыре слова: «Вы на верном пути!» Ребята разгорелись.

— Эх, найти бы знамя и сверток!

Тройка тоже благополучно вел свой отряд. Когда близко послышались свистки сыщиков, коммунисты влезли на молодые пушистые сосенки и спрятались в густых ветках. Озабоченные враги пробежали под ними, а наверх посмотреть не догадались.

Слезли, пошли дальше. Подвешенное на нитке, по ветру трепетало письмо. Тройка с восторгом прочел отряду:

— «Знамя и взрывчатое вещество в лыжной станции, в правом углу под лыжами».

Как обрадовались ребята! Они даже забыли про сыщиков и крикнули «ура», а потом, согнувшись, побежали к лыжной станции.

Какая удача! Около лыжной станции ни души. Отряд ликовал. Перебегая от дерева к дереву, они вбежали в помещение, бросились в правый угол, и вдруг… со всех сторон раздались свистки и крики, дверь снаружи закрыли на засов, и Чешуйка насмешливо прокричал:

— Попались, голубчики! Сидите теперь, пока игра не кончится. Тетери глупые! Не могли подложного письма узнать! Ну, Рябчик, карауль, я тебе скоро смену пришлю.

Коммунисты, ошеломленные, посмотрели друг на друга.

— Все ты, Тройка, виноват! То-о-же, заорал: «Письмо, письмо!» Вот тебе и письмо!

— Как же мы сразу-то не узнали, что это Чешуйка? Разве Тоня так напишет? И в лыжной станции, и в правом углу, и под лыжами.

— Ну ясно, не она.

— Вот что, — сказал Тройка, — надо бежать. Давайте дырку искать!

— Придумал! Придумал! — закричал Игорь Прокопец.

— Тише, тише говори!

— А окошко-то, в которое лыжи раньше выдавали? — зашептал Прокопец.

— Правда! Только оно забито.

— Ничего, отобьем!

Окно выходило к самому забору. Прямо под ним росли молодые елочки.

Прокопец высунулся, повертел головой — никого!

Миша Рябов ходил перед дверью с другой стороны и мурлыкал песенку.

Ребята с трудом пролезали в узкое окошко. Прокопец снаружи тянул за плечи, а изнутри подталкивали. На девочек шикали, чтобы они не пищали.

Рябчику надоело стоять на посту, а смены все не было.

«Все-таки нехорошо, — подумал он: — я вот сторожу коммунистов. Плохо быть сыщиком, лучше бы их выпустить. Ведь сколько раз настоящие сыщики выпускали арестованных и сами делались революционерами. Ведь такого условия не было, чтобы не переходить к коммунистам? Выпущу!»

— Эй, ребята, — весело закричал он, отодвигая засов, — выходите! Выходите, ребята, я вас выпускаю.

Странно, ребята молчали.

Миша вбежал в лыжную станцию и увидел отбитую доску. Густые брови его беспокойно задвигались. Бледное лицо порозовело. Вот тебе и выпустил!

Занька с отрядом дошел до конца парка. Осмотрелись. Пошарили вокруг пня, разрыли старую муравьиную кучу. Зоя залезла по локоть в дупло.

— Нашла, нашла! — крикнула она и вытащила небольшой флажок.

— Ой, Зоя знамя нашла, счастливица! — позавидовала Сорока.

— Где, где? Покажи, Голубева!

Занька развернул — правда, знамя.

— Это ведь я вас сюда привел, — сказал он хвастливо. — Ну, запрятывай получше. Куда бы его? В чулок! А теперь ищите взрывчатое вещество.

Все четверо разошлись в разные стороны.

Зоя незаметно забрела далеко, устала и села на пень. Свертка с взрывчатым веществом нигде не было.

Нежно пели птицы, под деревьями валялись кучки прелой шелухи от сосновых шишек. Это вылущивала семечки из шишек белка. На зеленом мху краснели божьи коровки. В прозрачном теплом воздухе самолетами гудели первые майские жуки.

Занька, Сорока и Эмма тоже ничего не нашли. Услышав далекий свисток, они пошли искать Зою. Чтоб не выдать себя сыщикам, шли крадучись.

— Тише, тише, — вдруг зашептал Занька, махая рукой.

Все трое присели в елочках. Какая-то женщина дергала старую, заброшенную калитку. Калитка скрипнула. Женщина осторожно вошла в парк и оглянулась. У нее было бледное красивое лицо. Из-под низко опущенного платка выбивались темные локоны. Сощурив глаза, она озиралась по сторонам и нервно жевала потухшую папиросу. За деревьями послышался грубый голос Кузьмы. Женщина выплюнула папироску и бросилась к забору. Хлопнув калиткой, она выбежала из парка и быстро пошла к лесу.

Ребята посмотрели друг на друга.

— Кто это? — пролепетала испуганная Сорока.

— Ой, ребята, у ней глаза так и бегают, — сказала Эмма. — А все-таки она красивая.

— По-моему, это воровка, — сказал Занька, — потому что услыхала Кузьму и убежала.

— Конечно, воровка, — согласилась Сорока. — Надо Кузьме сказать.

— Нет, нет, никому не надо, — разом придумал Занька. — Мы ее сами выследим.

— Ой, как интересно! — сказали девочки.

— Только вы никому не говорите, — предупредил Занька.

— Мы только Зое скажем.

— А я Чешуйке.

Из-за деревьев показалась Зоя с букетом молодого кудрявого папоротника.

— Ой, Зоя, — кинулась к ней Сорока, — кого мы видели!

— Воровку видели, — перебила Эмма.

Зоя выронила папоротник.

— А… А какая она? — заикаясь, спросила Зоя.

— Глаза черные, красивая и с папироской.

— В черном жакете? Платье какое, Эмма, синее? И туфли на высоких каблуках?

Зоя ничего не успела сказать, как вдруг совсем близко засвистели сыщики. Все побежали.

— Знамя не потеряла, Голубева? — тревожно спрашивал на бегу Занька. — Скорей, надо в школу прорваться.

Перед школой стояла цепь сыщиков. Коммунисты соединились все вместе и разом кинулись к школе.

Сыщики растерянно засвистели.

— Держи! Лови!

А тут еще Тройка пронзительно крикнул:

— Занька, не отдавай знамя!

И Занька, как настоящий заяц, побежал, делая петли.

За ним бросились сыщики вместе с начальником.

Остальные коммунисты смяли остатки вражеской цепи и прорвались в школу.

Взволнованная Зоя пронесла знамя в пионерскую комнату.

Игра кончилась.

В умывалке сконфуженный начальник сыщиков говорил, намыливая руки:

— Разве это сыщики! Это барахло, а не сыщики! Мишка второй отряд упустил. Печенюк тоже рот разинул, Мартышка и убежала.

— Ловко мы вас провели! — хвастался Занька. — Вы думали, у меня знамя, а оно было у Голубевой.

— Молодец, Голубева!

— А как мы в окно-то вылезли, — радовался Прокопец. — А Мишенька Рябчик ходит себе, сторожит. Эх ты сторож!

А сторож отмалчивался. Он так никому и не рассказал о том, как торжественно выпускал ребят.

Сейчас же после ужина Занька затащил Чешуйку под лестницу, огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто, и рассказал про воровку.

У Чешуйки загорелись глазки. Потом сюда же проскользнули Сорока, Мартышка, Эмма и таинственно зашептались.

— Вот, — торжественно сказал Занька, вытаскивая из кармана веревочку, — это я след ее смерил.

— Занька, надо часовых поставить.

— Мы все трое будем ходить, — сказали девочки, — а то страшно по одной.

— А где же Голубева? — спросил Занька.

— Она не хочет. Вот трусиха! Я ей говорю про воровку, а у ней руки как затрясутся!

— Тише, тише, Рябчик идет. Ну, пошли!

Глава двенадцатая

Зоя думала о мачехе. Зачем она приходила? Что ей надо? Теперь Зоя боялась заходить далеко в парк: вдруг там «она». А на прогулках вздрагивала и оглядывалась при каждом шорохе.

Тонечка и Марья Павловна старались развеселить грустную Зою, а сами втихомолку вздыхали.

И вот однажды все увидели, как Тонечка бурей пролетела по всем коридорам, размахивая серенькой бумажкой.

— Зоя, Зоя! — кричала Тонечка, заглядывая в классы. Она налетела на Зою и, закружив ее в бешеном вихре, поставила на ноги. — От папы, от папы телеграмма! — ликовала Тонечка. — Слушай: «Жив, здоров, скоро выезжаю. Целую дочку. Голубев».

Зоя схватила телеграмму, не веря своим глазам. Только теперь Зое рассказали все об отце.

— Знаешь, Зоя, — сказала Тонечка, — а ты задачи плохо стала решать, надо тебе подтянуться.

— Я теперь по вечерам буду заниматься, — с жаром сказала Зоя, крепко прижимая серенькую дорогую бумажку.

— И я тоже буду заниматься, — решила Сорока, — а то ведь скоро испытания.

— И мы тоже.

Вечером, когда они решали у доски задачи, пришел столяр. Поговорил с Марьей Павловной, измерил метром угол и ушел.

— Что это он, Марь-Пална?

— Зачем дядя Вася приходил? — пристали ребята.

— Ничего не скажу, сами увидите!

А наутро столяр принес смолистую сосновую раму с полочками и прибил ее в углу, а Марья Павловна приколола надпись: «Лучшие тетради третьего класса «А».

Тут все ахнули и засуетились.

— Марь-Пална, можно мне два последних листа выдрать? — умоляла Мартышка. — Вся тетрадь чистая, только два грязных! Ну пожалуйста, Маричка Пална!

— Нельзя, нельзя.

— А мою поставите на выставку?

— А мою?

Все приставали к Марье Павловне и доказывали, что им нужны чистые тетради, потому что в старых только два листа осталось, и бумага шероховатая, и чернила расплываются, и поневоле грязь получается.

Они так умоляли, так умильно смотрели на Марью Павловну, что она не выдержала и согласилась.

Дежурный роздал новые тетради из глянцевой белой бумаги, и ребята, склонив набок голову и затаив дыхание, выводили ровненькие буквы, потому что каждому хотелось попасть на выставку.

Марья Павловна через день приходила по вечерам заниматься с отстающими. Зоя не пропустила ни одного раза, а писала так старательно, что вот уже несколько дней тетрадь ее стояла на выставке в ряду других, и Зоя даже в перемену забегала взглянуть на нее.

Ведь скоро приедет папа. Ради этого стоило постараться.

Мартышка, закрыв глаза, сидела в углу и повторяла таблицу умножения.

— Семью семь — сорок девять, семью восемь — пятьдесят шесть, — шептала Ида, раскачиваясь, как китайский болванчик.

— Семью девять… семью девять… Сорока, сколько семью девять? Все время забываю.

— Шестьдесят три, — рассеянно ответила Сорока, просматривая старые задачи.

— Вот бояки! — презрительно сказал Занька. — Чего тут бояться? Главное — только понять задачу.

— А как ее понять, если она трудная?

Наутро Марья Павловна дала контрольную.

У Зои внутри что-то дрожало. Она прочитала задачу и ничего не поняла. «Не решить».

И вдруг вспомнила, что на-днях решала очень похожую задачу. Она писала лихорадочно, торопливо, будто ее подгоняли. Ответ сошелся.

«Решила?» спросила ее глазами Мартышка, и глаза у нее были печальные, потому что она забыла, сколько будет злосчастные семью девять, и умножение никак не получалось.

Зоя посмотрела торжествующе и радостно. «Решила!» кивнула она головой.

Занька вертелся, как на раскаленных углях. Задачу он сделал очень быстро, а сейчас ему хотелось подсказать Чешуйке, который пыхтел, ковырял в носу, грыз карандаш и что-то мазал в тетради.

Ясно, задача не выходила. Но Марья Павловна стояла рядом, и подсказать не удавалось.

У Мартышки закапали слезы. Она никак не могла вспомнить, сколько будет семью девять.

— Шестьдесят пять, шестьдесят восемь… — шептала она. — Нет, не то!

Половина ребят сдали контрольную и вышли из класса. Вот и Эмма с Сорокой положили тетради. Зоя в последний раз проверяла задачу. Вдруг она услышала шопот.

— Сколько семью девять? — спрашивала вспотевшая, несчастная Мартышка.

Зоя начертила в воздухе огромные «шесть» и «три». Мартышка закивала, засмеялась от радости. Через пять минут она тоже сдала тетрадь и вместе с Зоей вылетела в коридор.

Перед звонком вышел запаренный Чешуйка.

— Ну что, ну что, Чешуйка? — подскочил Занька.

— Чуть не засыпался.

— Эх ты чудило! Ты почему ноль-то не снес? Уж я тебе показывал, показывал знаками, а он не видит!

— Да я и забыл про ноль. А потом вспомнил и вышло.

— А у меня никак не делится. Смотрю, а я вместо пяти два написала.

— А мне Зоя подсказала, — радовалась Мартышка.

— Кто еще остался, Чешуйка?

— Тройка пыхтит. Он там чего-то напутал. Да еще Лерман, бедняга.

За контрольную Зоя получила «отлично». С сияющими глазами она показала тетрадь Тонечке.

— Умница, Зоечка, слово держишь. Я говорила, стоит только позаниматься, — сказала Тонечка просто и серьезно, как старший товарищ.

Глава тринадцатая

Занятая радостными мыслями, Зоя совсем забыла о мачехе. Зато Чешуйка и Занька часами терпеливо рыскали по парку и измеряли веревочкой попадающиеся следы, но подозрительная женщина не приходила.

Однажды Занька строгал брусок в мастерской. Он обсыпался опилками и утопал в ворохе пахучих стружек. Кто-то засвистел пронзительно, тревожно. Занька кинулся к окну. Чешуйка размахивал руками. Занька отбросил брусок и рубанок, выскочил в окно и помчался, соря стружками.

Чешуйка потащил его в чащу.

— Выследил! Она из живого уголка вышла. Только бы не упустить!

Они чуть не сбили с ног маленькую первоклассницу Лялю. Она несла птицам чашечку с коноплей.

— Ой! — испуганно вскрикнула Ляля, рассыпав зерна.

Но ребята мчались дальше, как резвые кони. Ляля вздохнула, собрала коноплю и пошла в живой уголок. Ее две птички сидели в отдельной клетке скучные и нахохленные. Они не прыгали по жердочкам и не стали клевать коноплю.

— Бедные, — сказала Ляля, — вам, наверное, погулять хочется.

Она немножко подумала, потом вынесла клетку и раскрыла дверцу. Птички сначала не заметили раскрытой дверцы, потом одна робко высунулась, повертела головкой и выпорхнула, за ней другая. Они покружились над домиком и улетели в лес.

«Скажу потом тете Соне: птички заболели, и я их выпустила», решила Ляля и забросила клетку в угол.

Только что она ушла, как в уголок влетели Занька и Чешуйка.

— Ничего не пропало? Смотри хорошенько, — скомандовал Занька.

Осмотрели все клетки.

— Все цело! А где снегири? — вдруг спохватился Занька.

Они обшарили все углы, потом посмотрели друг на друга.

— Эх, упустили! Она за снегирями приходила.

— Ничего, — сказал Занька, — она теперь, наверное, за свинками придет.

В теплом вечернем воздухе плясали столбы мошкары, квакали крикливые, беспокойные лягушки в соседнем пруду. Тянуло в лес, на реку, и совсем не хотелось сидеть за партами.

Наконец-то уроки кончились. Заканчивалось и школьное соревнование. Ближе всех к пику Сталина стоял Зоин пионер в зеленой рубашечке. Ему оставался один уступ, один день, чтоб добраться до флажка. Третий отряд без конца бегал смотреть, там ли пионер.

Зоя волновалась вместе со всеми. Их отряд получит знамя. Завтра будет вечер, и…

Занятая этими мыслями, Зоя взяла чашечку с молоком и пошла кормить Мика. Издали она увидала, как крались по лесу Сорока, Мартышка, Эмма, Занька и Чешуйка.

Мик попил молока и выбежал на травку. Перед ним вилась желтая бабочка. Он погнался за ней, стараясь поймать и придавить ее своими толстыми лапками.

— Мик, Мик! — звала Зоя.

Котенок завернул за домик… и попал в цепкие руки женщины. Она выросла как из-под земли. Мачеха! Зоя задрожала и остановилась с протянутыми руками. Мик пищал и вырывался.

— Ну! — Она передвинула папироску в угол рта. — Подойди ко мне, не будь дурочкой, — сказала нетерпеливо мачеха.

Зоя подвинулась на два шага.

— Иди за мной.

Оглянувшись по сторонам, мачеха быстро зашагала, а в ее руках барахтался и пищал Мик. Зоя в отчаянии шла сзади. Ох, если бы Мик вырвался!

Они углублялись в парк. Далеко за деревьями мелькнула синяя майка. Это Занька вел свой отряд. Наморщив лоб, он измерял веревочкой чьи-то следы на примятой траве. Из-под рук у него выскользнула ящерица. Сорока погналась за ней и совсем было схватила ее за хвост, но ящерка увернулась и пропала под поваленным гнилым стволом.

Недалеко во мху лежало что-то белое.

— Ой, — услышали ребята удивленный крик Сороки, — я что-то нашла!

Ребята прибежали на лужайку. Сорока развертывала бумагу.

— Ящичек!.. — Вдруг она побледнела и пролепетала еле слышно: — Ой, это… это… динамит!

— Не бросай, взорвется! — предупредил Занька.

— Я боюсь, — захныкала Сорока.

Она стояла неподвижно, как статуя, и держала на вытянутых руках железный ящичек с надписью: «Динамит».

Ребята испуганно переглядывались. Вдруг ящик взорвется и разнесет Сороку на тысячу кусочков?

— Брось его изо всех сил и беги, — в отчаянии сказала Мартышка.

— Ой, нет! — запищала Сорока.

Тогда Занька, стуча зубами, двинулся спасать Сороку. Он медленно приближался, не спуская испуганных глав с динамита. Взял металлический заржавевший ящичек в дрожащие руки и стал тихонько опускать. Ребята затаили дыхание. Ящичек бесшумно улегся на мягкий мох.

— Ух! — шумно выдохнул Занька и схватил за руку Сороку. — Бежим!

Бешеным галопом пятерка помчалась прочь от опасного места. Только на главной аллее перевели дух.

— Кто его положил? — ломал голову Занька.

— Занька, ведь он взорваться может.

— Что же делать? — спросила позеленевшая Сорока.

— Вот что, — придумал Чешуйка: — пойдемте к Кузьме, расскажем.

И они, усталые, измученные, пошли к воротам.

Кузьма выслушал ребят, покачал с сомнением головой, но все-таки пошел.

Чешуйка крался боковой тропинкой на лужайку посмотреть, чтобы какие-нибудь ребята не взяли динамит.

Сзади Занька, Сорока, Мартышка и Эмма вели Кузьму.

— Дядя Кузьма, — осторожно выпытывал Занин, — может динамит всю школу взорвать?

— Ну, конешное дело, может, — спокойно отвечал Кузьма, попыхивая трубкой. — Да какой это динамит? Так, игрушка.

— Нет, дядя Кузьма, это правда динамит, — уверяла Сорока. — Я сама прочла, написано: «Динамит».

— Тише, тише! — выскочил из кустов Чешуйка и замахал руками. — Она!

Быстрыми шагами женщина пересекала лужайку, крепко сжимая Мика. За ней бежала перепуганная Зоя.

— Отдайте котенка!

— Пойдем, пойдем, довольно глупостей, — сурово говорила мачеха, — завтра отец приедет.

Неожиданно из-за деревьев выступил Кузьма с ребятами и перерезал ей дорогу. Женщина растерялась.

Зоя спряталась в кусты.

— Эй, гражданка, — сурово сказал Кузьма, — вы тут чего делаете?

— Я?.. Я по делу.

— По делу в ворота ходят, а калитки не отбивают. Пойдемте-ка в сторожку.

— Дядя Кузьма, она снегирей у нас взяла, — зашептал Занька.

— Смотрите, да ведь это Мик! — закричала Сорока. — Это наш котенок, отдавайте.

— Вот и котенка подобрали, — ворчал Кузьма.

Женщина разжала пальцы, и Мик упал на траву. Его подхватила Сорока, бросая на «воровку» сердитые взгляды. Чешуйка искал глазами коробку с динамитом. Она валялась около пня, надписью книзу, и эта женщина… наступила на нее ногой.

Чешуйка толкнул Кузьму под локоть и испуганно кивнул на коробку:

— Вон, вон она.

— А ну, — так же сурово сказал Кузьма, — что у вас под ногой?

Женщина взглянула и презрительно толкнула коробку.

Коробка раскрылась, и оттуда высыпался… обыкновенный желтый песок.

Кузьма, покряхтывая, поднял коробку, повертел, прочитал надпись и поверх очков оглядел ребят.

— Эх вы, — сказал он, — динамитчики!.. Пойдемте, гражданка, не задерживайте.

Кузьма ушел с этой неизвестной. А ребята, онемевшие, остались на месте. Занька вертел коробку и раздумывал. Вдруг он стукнул себя по лбу.

— Да ведь это взрывчатое вещество!

— Какое? — спросил Чешуйка.

— Когда в военную игру играли, знамя нашли, а его нет, да и забыли.

— И ве-е-рно, — протянула пораженная Сорока.

— А мы-то?

— «Ой, боюсь!» — захныкал Занька, передразнивая Сороку. Он сморщился и подержал коробку на вытянутых руках. — Ай, ой, разорвет… песком!

Ребята хохотали до слез.

Из-за деревьев вышла Зоя. Увидя ребят и Мика, она всхлипнула.

— Ты чего, Зоя? — подскочила Сорока.

— Где она? — спросила Зоя пересохшими губами.

— Эта тетка? Ее Кузьма увел. На тебе Мика. Она все время около живого уголка вертелась, двух снегирей забрала, а сегодня Мика стащила, — сказал Чешуйка.

Зоя села на траву, прижимая котенка.

— Это мачеха, Бронислава Казимировна, — сказала она удивленным ребятам. — Она меня домой хотела увести.

— Не ходи к ней, Зоя, — серьезно сказала Мартышка. — Папа к тебе в школу приедет.

Глава четырнадцатая

— Сорока, Сорока, — метался Подколзин, — да иди же скорей, уже началось! Сейчас нашему классу выходить.

Из-за занавеса выглянула красная Тонечка и поманила ребят. Взволнованные, они, как мыши, проворно забегали по рядам и один за другим взбегали по ступенькам на сцену, откуда слышался какой-то шопот, шорох.

Сидевшие на стульях вытягивали шеи.

На сцене за занавесом выстроился третий отряд. Они нетерпеливо поглядывали в угол.

— Вон оно, — шептал Занька.

— Я видела, из шелка.

— А наверху пика, как из золота.

— Тише вы, открывают!

Занавес пополз в стороны.

Тесно, плечом к плечу, стояли ряды лесношкольцев. В первом, между Мартышкой и Занькой, стояла Зоя. Тут же был изобретатель, а с краю выглядывал Чешуйка.

Все затихло. Шорох прошел по рядам.

— Наше социалистическое соревнование закончилось, — сказала Тонечка. — Пионер третьего «А» первым взошел на пик Сталина. По решению педагогического совета и совета пионеров, третий отряд получает переходящее красное знамя.

— Урра! — неожиданно крикнул Занька и захлопал в ладоши.

Этот крик подхватил весь зал. Треск стоял от дружного хлопанья. Блеснули медные трубы оркестра. Рявкнули басы, и запели флейты. Тонечка, улыбаясь, сошла со сцены.

Председатель Подколзин принял тяжелое знамя в маленькие руки.

Но что это? В зале шевелились, вертелись, оглядывались назад.

— Кто это? Кто? — зашептались ребята.

В дверях стоял высокий человек в кожаном пальто. У него были густые рыжие волосы, рыжие брови и ресницы и крупный, чуть вздернутый нос. Тетя Соня пошла к нему навстречу.

Третий отряд спускался со сцены. Подколзин, высоко подняв древко, нес знамя. Красный шелк стлался над головами ребят. Спускаясь со ступенек, Зоя взглянула в зал.

— Ай, папа!

Она бросилась, толкнув Подколзина. Знамя закачалось, и все увидели, что большой человек подхватил Зою и крепко прижал к груди.

— Это Голубев, — сказал Занька.

— Где?

— Вон он.

— Мартышка, Мартышка, смотри! Это Зоин папа.

— Где, где?

— Да вон. Пойдем поближе.

Папа сидел на стуле. Рядом, прижавшись к нему, — счастливая Зоя. А на полу расселись ребята. Ближе всех пробрался Занька.

— Знаете, — говорил он, дергая за рукав кинооператора, — мы про вас в «Пионерке» прочитали, а Зойка ничего не знала. Мы спрятали от нее газету.

— А знаете, — закричала Мартышка, — этот Рябчик, такое справочное бюро, чуть все не испортил!..

— Подожди, Мартышка, я расскажу, — перебила Сорока. — Знаете, мы увели Зою в парк, а Ида тоже чуть не проговорилась.

— Ну и неправда!

— Ну да, ты сказала: «Не читай «Пионерку», Зоя».

— Нет, подожди, лучше я расскажу. Вы знаете, Рябчик прибежал и кричит: «Кинооператора тигр растерзал!»

— А я у него схватила газету, — перебила Сорока.

— Ну вот, Сорока схватила газету и говорит: «Чего ты кричишь?»

— Нет, я сказала: «Тише!», а уж Зоя подходит, а Рябчик стал вывертываться.

— Да ведь я не знал, что это ее папа! — закричал Миша Рябов.

— Он говорит: «Да я сказал не кинооператор, а этот… как его…» Какого-то киноуборщика придумал. А Зоя все равно не догадалась.

— А где же ваш знаменитый Мик? — посмеиваясь, спросил Зоин папа.

— Пойдемте! — закричали все разом.

— Он в живом уголке.

Зоя схватила папу с одной стороны, Занька — с другой, и потащили. Ребята бежали с боков, забегали вперед. Миша Рябов кричал, всех перебивая, и путался в ногах у кинооператора. Тот два раза споткнулся и чуть не упал.

— А ну стоп! — крикнул Зоин папа. — Так я, пожалуй, упаду да еще раздавлю кого-нибудь. Давайте лучше наперегонки.

Ребята засмеялись.

— Вы тяжелый, я легкий, — хвастливо крикнул Занька, — я вас сразу перегоню!

— Зато у меня ноги длинные. Ну, кто со мной побежит?

— Я… Я…

— Постройтесь! Уж так и быть, я вам десять, шагов вперед дам.

Занька, лукаво взглянув на Зоиного папу, рванулся легкой птицей. За ним, взмахнув руками, помчалась, подпрыгивая, Мартышка и пятерка остальных. Насмешливо прищурившись, кинооператор смотрел, как сверкали их голые пятки в зеленой траве. И вдруг он ринулся. Его золотистый чуб развевался по ветру, рубашка на спине вздулась парусом. Занька опасливо оглянулся и поддал ходу.

— Эге-ге-ге! — закричал Зоин папа и в несколько прыжков обогнал лучшего бегуна.

Зоя, смеясь, бежала с ребятами сзади. Она-то хорошо знала своего папу.

— Ну что, бегуны, видали, какие у меня длинные ноги? — спросил он, встретив их у домика.

Занька только покраснел и отвернулся, будто это и не он хвастал.

— А вот и Мик!

Зоя посадила котенка папе на плечо. Мик потерся о его щеку, вытянув вверх хвост.

А уж Занька пролез к кинооператору и старался незаметно потрогать его мускулы, жесткие или нет.

— Вы борец? — спросил Занька.

— А ты что, побороться со мной хочешь? — засмеялся кинооператор. — Давайте так: сейчас я лягу на траву, а вы меня держите.

Они набросились на него шумливой толпой. Зоя прижала к земле его золотистые волосы, Занька изо всех сил придавил коленкой плечо, Мартышка села на ноги, Печенька давил на грудь. Это был Гулливер в плену у лилипутов. Он закрыл глаза и, казалось, спал. Ребята, затаив дыхание, смотрели на его лукавое лицо с золотистыми бровями. Вдруг он открыл глаза, шевельнул одним плечом (Занька покатился по траве), брыкнул ногами, заворочался, вырвал у дочки свои волосы и встал во весь рост. Отброшенные ребята кинулись к нему, потные, тяжело дыша. Он брал и сваливал их в одну кучу. В самом низу барахтался восхищенный Занька. Обвешанный со всех сторон детьми, кинооператор двинулся к школе. На плече у него сидела Зоя, а на плече Зои — Мик. В зале на него снова накинулся этот жужжащий рой…

— Расскажите нам про тигра.

— И как он вас рвал.

— Знаете что, — сказал Зоин папа, — пожалуй, я вам устрою кино. Так интереснее. У вас есть установка?

— Есть, есть! — с восторгом закричали ребята.

— Ой, сейчас тигра увидим!

— Занька, беги к тете Соне.

— Я побегу за Феней, чтобы она окна завесила. — И Прокопец помчался со всех ног.

— Эй вы, расставляйте стулья!

Зазвонил колокольчик. Сбежались все отряды.

Уселись.

Это была настоящая дальневосточная тайга. Огромные кедры в два обхвата, засыпанные снегом, легкие пихты, голые сучковатые лиственницы. В таком лесу трудно пройти без топора. Кустарник, поваленные стволы, бурелом. Местами ветер сдул снег, и была видна голая промерзшая земля, а рядом намело огромные сугробы.

Вот кустики зашевелились, оттуда опасливо выглянул зверь. Это была крупная росомаха. Она присела, понюхала воздух и исчезла в чаще.

Две птицы, похожие на рябчиков, только покрупнее, вспорхнули на лиственницу.

— Вон он, вон! — зашептал Занька Чешуйке, показывая черное пятно на снежной равнине.

Пятно приближалось. Но это оказалась палатка-лагерь охотников. Охотники в унтах, туго перепоясанные, осматривали ружья и лыжи. К палатке подъехал лыжник. Он беззвучно пошевелил губами и указал назад. Охотники подвязали лыжи, свернули огромную сеть и исчезли в чаще.

На снежной огромной поляне в кустах мелькнула длинная тень. Посыпались сухие мерзлые листья.

— Тигр! — выкрикнул Занька на весь зал, вскочив со стула.

Ребята заволновались, вытягивая шеи.

— Где, где он?

Огромными прыжками тигр выскочил из кустов и по брюхо провалился в наст. Это был рослый уссурийский тигр. Его густой мех был прочерчен темными полосами. Хищная пасть оскалена. С трудом выкарабкавшись из снега, он взобрался на поваленный ствол, отдыхая от погони.

Ветер закрутил снежную пыль. Тигр прислушался и стал уходить сначала прыжками, а потом рысью и шагом. Он берег силы и старался выбирать места, где гуще были заросли и больше бурелома. На снегу остались отпечатки его огромных лап.

Скоро на то место, где отдыхал тигр, пришли охотники на лыжах. Они осмотрели следы и провалы в снегу от его тяжелого тела. Двинулись дальше. Хищника надо было взять живым.

На экране снова появился тигр. От него валил густой пар, из оскаленной пасти капала пена. Он прополз несколько метров на брюхе и прилег на наст. Снег под ним таял, а он все лежал и не мог подняться. Кусты зашевелились, со всех сторон тигра окружили охотники. Один из них придавил ему голову рогатиной так, что тигр попал словно в тиски. Зверь забился, рванулся из последних сил и бросился на охотника. Тот увернулся за толстый кедр, но запутался лыжами в кустах и упал. Позади тигра мелькнула тень, кто-то вскинул ружье и выстрелил. Тигр обернулся, стукнул хвостом и бросился на человека с ружьем.

— Ой! Это Зоин папа! — охнула Сорока.

Картина оборвалась.

Ребята завертелись. Вскочили, заговорили все разом.

— Это он, чтобы спасти охотника, бросил аппарат и — на тигра, понимаешь? — объяснял Занька Чешуйке. — А другой кинооператор снимал все это.

Зоя сидела бледная, комкая платок. Хотя она знала, что папа жив, что сейчас он помогает Леше-механику показывать картину, все-таки было страшно, и по коже бегали мурашки.

— Все равно он его не досмерти загрыз, — говорила она Сороке. — Смотри, опять начинается!

Сорока закрыла глаза растопыренными пальцами.

— Я боюсь, Зоя. Скоро спасут? Скоро? — спрашивала она, а сама нет-нет да и выглянет в щелочки между пальцев.

— Ага, голубчик, попался! — закричал Занька, увидя на экране спутанного сетями тигра. Он неистово захлопал в ладоши и затопал ногами.

Зоиного папу уносили на руках.

Загорелся свет, и в зал вошел кинооператор.

Зоя бросилась к отцу, но ее оттеснили, каждому хотелось посмотреть, потрогать шрамы страшных когтей.

— Вы прямо как герой! — закричал, по обыкновению, Занька. — И я бы тоже так — ка-ак дал бы тигру!

— Ну да, — захихикала Мартышка. — Тигр — «Р-р-р!..», а ты заорешь: «Мама!»

Вечером за ворота школы высыпали все ребята. Зоя, одетая в новое, «свое» платьице и панамку, привезенные отцом, и от этого какая-то незнакомая, смущенно улыбалась. Она прижимала толстого, пушистого Мика. Отец уже сел в автомобиль, а она все еще стояла в толпе ребят.

— Приезжай, Зоя, — просили девочки.

— Смотри Мика привози! — крикнула Мартышка.

— А с Миком-то я и не попрощался! — вдруг закричал Печенька. Он схватил его толстую лапку. — До свиданья, до свиданья!

— И я тоже!

— И я!

Все протискивались, чтоб пожать Мику лапочку.

— Иди, иди, Зоя, — смеялся отец.

— Счастливая, Зоя! — вздохнула Сорока. — В море будешь купаться.

— Я скоро приеду: у папы ведь только на месяц отпуск.

Автомобиль уже трогался, когда через толпу ребят пробилась Тонечка и вскочила на подножку.

— Я вас до станции провожу.

Ребята замахали панамками. Зоя, обернувшись, высоко подняла Мика.

Клубы пыли окутали шоссе. Автомобиль скрылся за поворотом.

Content

Евгения Смирнова
Школа в лесу

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая