Антуан Франсуа Прево

История Манон Леско и кавалера де Грие

Часть первая

Я принужден попросить читателя вернуться к тому времени моей жизни, когда я в первый раз встретил кавалера де-Грие; то было почти за полгода до моего отъезда, в Испанию. Хотя я редко расставался с моим уединением, но заботливость о дочери порою заставляла меня предпринимать небольшие поездки, которые я сокращал по мере возможности.

Однажды я возвращался из Руана, где она просила меня похлопотать в Нормандском парламенте по делу о наследстве некоторых имений: я передал ей иски на них моего деда со стороны матери. Отправившись через Эвре, где я ночевал в первый день, я на следующее утро прибыл к обеду в Пасси, которое от него в пяти или шести лье расстояния. При въезде в это местечко, я был удивлена, увидев, что все жители в тревоге; они спешно выскакивали из домов, и толпой бежали к воротам плохой гостиницы, перед которой стояло два крытых фургона. Лошади еще не были отпряжены и, по-видимому, были истомлены от усталости и зноя, – знак, что оба фургона только что приехали.

Я остановился на минутку, чтоб узнать о причине суматохи; но я немногого добился от любопытной толпы, не обращавшей на меня никакого внимания и по-прежнему спешившей к гостинице и толкавшейся в большом смятении. Наконец, у ворот показался стрелок с перевязью и мушкетом на плече, и я кивнул, чтобы он подошел ко мне. Я спросил его о причине беспорядка.

– Пустяки, сударь, – отвечал он, – я с товарищами провожаю до Гавр-де-Граса с дюжину веселых девчонок, а оттуда мы на корабле отправим их в Америку. Между ними есть хорошенькие, и это-то, по-видимому, и возбуждает любопытство этих добрых людей.

Я, вероятно, после этого объяснения отправился бы дальше, если б меня не остановили восклицания вышедшей из гостиницы старухи; она ломала руки и кричала, что это варварство, что это возбуждает и ужас, и жалость.

– В чем дело? – спросил я ее.

– Ах, сударь! – отвечала она, – войдите и посмотрите: разве от этого не разрывается сердце?

Любопытство заставило меня слезть с лошади, которую я оставил на попечение моего конюха. Я с трудом протолкался сквозь толпу и действительно увидел нечто трогательное.

Между двенадцатью девушками, которые были скованы друг с другом за середину тела, была одна, лицо и вид которой столь мало соответствовали ее положению, что во всяком другом месте я принял бы ее за особу из высшего сословия. Ее печаль, ее грязное белье и платье столь мало ее безобразили, что вид ее внушил мне уважение и жалость. Тем не менее, насколько дозволяла цепь, она старалась отвернуться, чтоб скрыть свое лицо от зрителей. Усилие, которое она употребляла для того, чтоб спрятаться, было столь естественно, что, казалось, проистекало от чувства скромности.

Шесть солдат, сопровождавших эту несчастную партию, сидели тут же в комнате, и я отвел их старшего в сторону, чтоб расспросить относительно участи этой красивой девушки. Он мог сообщить мне только самые общие сведения.

– Мы взяли ее из Госпиталя, – сказал он, – по приказу г. главного начальника полиции. Не похоже, чтобы она была заключена за добрые дела. Дорогой я несколько раз ее расспрашивал, но она упорно молчит. Но хотя я и не получал приказания обходиться с ней лучше, чем с другими, я все же оказываю ей некоторое снисхождение, потому что она, на мой взгляд, несколько лучше своих товарок. Вот этот молодой человек, – добавил стрелок, – может лучше, чем я, объяснить вам, причину ее несчастий: он провожает ее от самого Парижа и почти ни на миг не перестает плакать. Должно быть, он ей брат или любовник.

Я повернулся к тому углу комнаты, где сидел молодой человек. Он, казалось, был погружен в глубокую задумчивость. Одет он был весьма просто; но человека родовитого и образованного узнаешь с первого взгляда. Я подошел к нему; он встал, и в его взглядах, во всей его фигуре и движениях я заметил так много утонченности и благородства, что естественно почувствовал благорасположение к нему.

– Не обеспокоил ли я вас? – сказал я, садясь подле него. – Не можете ли вы удовлетворить моему любопытству относительно этой красивой особы, которая, как мне кажется, не создана для того жалкого положения, в каком я ее вижу?

– Но, тем не менее, я могу сказать вам то, что известно этим негодяям, – сказал он, указывая на стрелков. – Именно, что я люблю ее с такой жестокой страстностью, что стал от того несчастнейшим в мире человеком. В Париже я сделал все возможное, чтоб добиться ее освобождения, Но мне не помогли ни ходатайства, ни смелость, ни сила; я решился сопровождать ее, хотя бы на край света. Я сяду с ней на корабль, я поеду в Америку.

По крайнее бесчеловечие в том, – добавила, он, говоря о стрелках, – что эти подлые мошенники не дозволяют мне подходить к ней. Я имел намерение напасть на них открыто в нескольких лье от Парижа. Я подговорил четырех человек, которые за значительную сумму обещали помочь мне. Когда пришлось драться, эти негодяи бросили меня одного и убежали с моими деньгами. Невозможность одолеть силой заставила меня сложить оружие. Я предложил сделкам позволить мне, по крайней мере, следовать за ними, за известное вознаграждение. Желание поживиться заставило их согласиться. Они требовали, чтоб я платил им всякий раз за позволение поговорить с моей любовницей. Скоро мой кошелек истощился, и теперь, когда у меня пет ни су, у них хватает жестокости грубо отталкивать меня, только я сделаю к ней шаг. Сейчас лишь, когда, невзирая на их угрозы, я осмелился подойти к ней, они имели наглость прицелиться в меня. Чтоб удовлетворить их жадность, чтоб быть в состоянии продолжать путь, я принужден продать здесь дрянную лошадь, на которой ехал до сих пор верхом.

Хотя он, по-видимому, рассказывал, все это довольно спокойно, слезы капали у него из глаз, когда он кончил. Это приключение показалось мне одним из самых, необычайных, и трогательных.

– Я не требую, – сказал я, – чтоб вы посвятили меня в тайну ваших обстоятельств; но если я могу быть вам чем-нибудь полезен, то охотно готов оказать вам, услугу.

– Ах! – отвечал он, – я и просвета надежды не вижу. Надо вполне покориться суровой участи. Я отправлюсь в Америку; там я, по крайней мере, буду на свободе, с той, кого люблю. Я написал, одному из друзей, и он, в Гавр-де-Грасе окажет мне некоторую помощь. Мне трудно только добраться туда и доставить этой бедняжке; какое-нибудь облегчение участи, добавил он, печально глядя на се, любовницу.

– Ну, – сказал я ему, – я могу вас вывести из затруднительного положения. Вот тут немного денег, и я прошу вас принять их от меня. Мне досадно, что я не могу иначе помочь вам.

Я дал ему четыре луидора так, чтобы солдаты не приметили, ибо я подумал, что, узнав, что у него есть такая сумма, они станут продавать свои услуги по более дорогой цене. Мне пришло в голову также поторговаться с ними, чтоб добиться для молодого человека дозволения говорить беспрепятственно со своей любовницей до Гавра. Я кивнул старшему, чтоб он подошел, и сделал ему предложение. Несмотря на свое бесстыдство, он, по-видимому, смутился.

Не то, сударь, чтоб мы вовсе запрещали ему говорить с этой девушкой, – сказал он с замешательством, – но он хочет быть подле нее непрерывно; ну, это нам беспокойно, и справедливость требует, чтоб он платил за беспокойство.

Что же вам требуется, чтоб не чувствовать беспокойства? – сказал я ему.

Он имел дерзость запросить с меня два луидора. Я тотчас же заплатил.

Но глядите, чтоб без мошенничества, – сказал я, – я оставлю свой адрес этому молодому человеку, чтоб он мог обо всем уведомить меня, и будьте покойны, я найду возможность добиться вашего наказания.

Все стоило мне шесть луидоров.

Судя по готовности и живому чувству, с какими молодой человек благодарил меня, я окончательно убедился, что он не простого рода и заслуживает моей щедрости. На прощанье, я сказал, несколько слов его любовнице. Она отвечала мне с такой тихой и прелестной скромностью, что, уходя, я невольно стал раздумывать о непостижимом характере женщин.

Возвратившись в мое уединенное жилище, я вскоре ничего не услышал о дальнейшем ходе этого приключения. Прошло два года, и я вовсе забыл о нем, пока случай не доставил мне возможности узнать досконально все его обстоятельства.

Я прибыл из Лондона в Калэ с маркизом N., моим учеником. Мы остановились, как помнится, в Золотом льве, где некоторые причины заставили нас провести целый день и следующую ночь. Мы гуляли после обеда по улицам, и мне показалось, будто я вижу того самого молодого человека, которого встретил в Пасси. Он был весьма дурно одет и гораздо бледнее, чем когда, я встретился с ним в первый, раз. Он только что приехал в город и нес в руках старый чемодан. Но он был очень красив, а потому его легко было признать; и я тотчас, узнал его.

Нам надо подойти к этому молодому человеку, – сказал я маркизу.

Его радость, когда он, в свою очередь, узнал меня, была свыше всякого описания.

– Ах, сударь! – вскричал он, целуя мне руку, – итак, я еще раз могу выразить вам мою вечную благодарность.

Я спросил его, откуда он приехал. Он отвечал, что приехал по морю из Гавр-де-Граса, куда незадолго перед тем прибыл из Америки.

Кажется, ваши денежные дела не в порядке, – сказал я ему, – идите в гостиницу Золотого льва, где я стою; я сейчас приду туда.

Действительно, я воротился туда, полный нетерпения узнать подробности его несчастия и об обстоятельствах его путешествия в Америку. Я обласкал его и распорядился, чтоб он ни в чем не нуждался. Он не ждал, пока я стану просить его поскорей рассказать мне историю его жизни.

Вы так благородно отнеслись ко мне, – сказал он мне, – что я стал бы упрекать себя в низкой неблагодарности, если б что-нибудь скрыл от вас. Я вам расскажу не только о моих несчастиях и страданиях, но также о моем беспутстве и о самых позорных моих слабостях. Я уверен, что, осуждая меня, вы невольно меня пожалеете.

Здесь я должен предуведомить читателя, что записал историю его жизни почти тотчас же, как услышал, и поэтому могу заверить, что ничто не может быть точнее и вернее этою рассказа. Все в нем верно до передачи размышлений и чувств, которые молодой искатель приключений выражал с величайшей в мире готовностью. Вот его рассказ, к которому я до конца не прибавлю от себя ни слова.

Мне было семнадцать лет, и я окончил курс философии в Амьене, куда послали меня родители, принадлежащие к одному из лучших родина, в П. Я вел, себя так, благоразумно и добропорядочно, что учителя ставили меня в пример всей коллегии. Не то, чтоб я употреблял чрезмерные усилия, дабы заслужить такую похвалу, но у меня от природы был такой тихий и спокойный нрав; я учился прилежно вследствие природной склонности, и мне ставили в добродетель некоторые признаки природного отвращения к пороку. Мое происхождение, успехи в науках и довольно приятная внешность были причиной, что меня знали и уважали все, честные люди в городе.

Я выдержал публичное испытание ее таким, общим одобрением, что присутствовавший при том господин епископ предложил мне вступить в духовное звание, где по его словам, я, несомненно, мог бы достигнуть более высоких отличий, чем в Мальтийском ордене, к которому меня предназначали родители. Благодаря им, я уже носил крест и назывался кавалером де-Грие. Приближались вакации, и я собирался вернуться к отцу, который обещал вскоре отправить меня в Академию.

При отъезде из Амьена, меня печалила единственно разлука с другом, к которому я всегда чувствовал нежную привязанность. Он был несколькими годами старше меня. Мы воспитывались вместе; но у его родителей было более скромное состояние, и он принужден был вступить в духовное звание и оставался еще в Амьене, ради приобретения необходимых для того познаний. Он обладал, тысячью добрых качеств. В течение моей истории вы познакомитесь с лучшими из них и особенно с его рвением и великодушием в дружбе, превосходящими самые славные примеры древности. Последуй я тогда его советам, я всегда был бы и благоразумен и счастлив. Если б я, по меньшей мере, воспользовался его упреками, когда очутился в пропасти, куда увлекли меня страсти, то я спас бы кое-что от крушения моего благосостояния и доброго имени. Но ему не пришлось вкусить иного плода от своих забот, кроме огорчения при виде их бесполезности, а порою и жестокой оплаты со стороны неблагодарного, который оскорблялся ими и видел в них одну докуку.

Я назначил время моего отъезда из Амьена. Ах, зачем я не назначил его днем раньше; я приехал бы к отцу вполне невинным. Накануне моет отъезда иль города, я прогуливался с моим другом, которого звали Тибергием; мы увидели, что из Арраса приехала почтовая карета и пошли вслед за нею до гостиницы, где всегда останавливаются эти кареты. Мы сделали это чисто из любопытства. Из дилижанса вышло несколько женщин, которые тотчас же разошлись. Осталась только один, очень молоденькая; она стояла среди двора, пока пожилой человек, бывший, по-видимому, ее провожатым, опешил выгрузить корзины. Она показалась мне такой прелестною, что я, никогда не думавший о различии полов, никогда сколько-нибудь внимательно не засматривавшийся на женщин, я, наконец, чьему благоразумию и скромности удивлялись все, – я сразу почувствовал, что влюбился в нее до безумия. Одним из моих недостатков была чрезмерная робость и конфузливость; но в ту минуту меня нимало не остановила эта слабость, и я прямо подошел к владычице, моего сердца.

Хотя она была еще моложе меня, но мои любезности, по-видимому, ее не смутили. Я спросил ее, зачем она приехала в Амьен, и есть ли у нее здесь знакомые. Она простодушно отвечала, что родители прислали ее сюда для поступления в монастырь. Любовь всего мгновение как поселилась в моем сердце, а уж настолько просветила меня, что я гонял, что такое обстоятельство нанесет смертельный удар моим желаниям. Я заговорил с нею так, что она поняла мои чувства, ибо была гораздо опытнее меня; ее отправили в монастырь помимо ее воли, без сомнения, ради того, чтоб воспрепятствовать ее уже обнаружившейся склонности к наслаждениям, ставшей впоследствии причиною и ее, и моих несчастий. Я стал оспаривать жестокое решение ее родителей при помощи всех доводов, какие только могли мне подсказать зарождающаяся любовь и мое школьное красноречие. Она не выказала ни суровости, ни презрения. После; минутного молчании она сказала мне, что прекрасно предвидит свое несчастие; но что такова, по-видимому, воля неба, потому что оно не дало ей средств избежать этого. Нежность ее взгляда, прелестный вид печали, с которой она произносила эти слова, или, вернее, воля судьбы, влекшей меня к гибели, не дозволили мне колебаться и минуты относительно ответа. Я стал уверять ее, что если она доверится моей чести и той бесконечной нежности, которую она уже внушила мне, то я посвящу всю мою жизнь на освобождение ее от родительской тирании и на то, чтоб сделать ее счастливой. Размышляя об этом, я дивился тысячу раз, откуда взялось, что я сумел объяснить с такой смелостью и легкостью: но любовь не считали бы божеством, если б она часто не творила чудес. Я сказал еще многое в том же решительном тоне.

Моя прелестная незнакомка прекрасно знала, что в мои годы не обманывают; она, призналась мне, что если у меня есть какие-либо надежды освободить ее, то она сочтет себя обязанной пожертвовать мне тем, что дороже жизни. Я повторил ей, что готов предпринять все, но, не обладая достаточной опытностью для того, чтоб придумать сразу средство, как услужить ей, я не пошел дальше этого общего уверения, которое не могло оказать особой помощи ни ей, ни мне. Подошел ее старый аргус, и все мои надежды рушились бы, если б ее догадливость не пришла на помощь бесплодным усилиям моего ума. Я был удивлен, что когда подошел, ее проводник, то она стала меня знать своим кузеном, и без признаков какого-либо смущения сказала мне, что в виду того, что ей посчастливилось встретиться со мной в Амьлне, она отлагает вступление в монастырь до завтра, желая доставить себе; удовольствие отужинать со мною. Я отлично подхватил эту хитрость и предложил ей остановиться в гостинице, содержатель которой перед тем, как обзавелся своим хозяйством в Амьене, долго был кучером у моего отца и был вполне мне предан.

Я проводил ее туда лично; старый проводник, по-видимому, поварчивал, а мой друг Тибергий, ничего не понимавший в этой сцене, последовал за мною, не сказав ни слова. Он не слышал нашего говора. Все время, пока я объяснялся в любви с моей возлюбленной, он ходил по двору. Я побаивался его благоразумия, а потому отделался от него, просив его исполнить какое-то поручение. Таким образом, в гостинице я имел удовольствие один угощать владычицу моего сердца.

Вскоре я узнал, что я не такой уже ребенок, как… думал. Сердце мое открылось для тысячи восхитительных ощущений, о которых я не имел и понятия. Сладостная теплота распространилась по всем моим жилам. Я был в каком-то восторге, который на некоторое время лишил меня употребления голоса и выражался только при посредстве глаз.

М-le Манон Леско, – так звали ее, – казалось, была весьма довольна действием своих чар. Мне казалось, что она взволнована не меньше моего. Она созналась, что находит меня прелестным и будет в восторге, если мне будет, обязана своей свободой. Она пожелала узнать кто я такой; и это знание увеличило ее благосклонность: будучи низкого происхождения, она была польщена тем, что одержала победу над таким, как я, возлюбленным. Мы говорили о том, как бы нам принадлежать друг другу.

После долгих рассуждений мы не нашли иного средства, кроме бегства. Требовалось обмануть бдительность проводника, с которым надо было считаться, хотя он и был простым слугой. Мы решили, что ночью я найму почтовую коляску и явлюсь в гостиницу ранним утром, пока он еще будет спать; что мы скроемся потихоньку и отправимся прямо в Париж, где и обвенчаемся по приезде. У меня было около пятидесяти экю, – плод моих небольших сбережений; у нее было почти вдвое больше. Как неопытные дети, мы воображали, что этой суммы хватит навсегда, и мы с такой же уверенностью рассчитывали на успех прочих наших предположений.

Поужинав с таким удовольствием, какого я никогда не испытывал, я отправился, чтоб выполнить наш план. Мне тем легче все было устроить что, располагая завтра воротиться к отцу, я уже уложился. Мне не представило никакого труда приказать перенести мой чемодан и заказать почтовую коляску к пяти часам утра, – время, когда отворяли городские ворота; но я встретил препятствие, на которое не рассчитывал и которое чуть было не разрушило вполне моего намерения.

Хотя Тибергий был всего тремя годами старше меня, он был юноша зрелый по уму и вполне порядочного поведения. Он любил меня с чрезвычайной нежностью. Простой вид такой хорошенькой девушки, как m-lle Манон, услужливость, с какой я провожал ее, и старательность, с какой я удалил его, желая от него отделаться, – породили в нем некоторое подозрение относительно моей любви. Он не посмел воротиться в гостиницу, где меня оставил, из страха оскорбить меня своим возвращением: но он поджидал меня на моей квартире, где я его и застал, хотя уже было десять часов вечера. Его присутствие огорчило меня. Он легко заметил, что оно меня стесняет.

Я уверен, – откровенно сказал он, – что вы задумали нечто, что желаете скрыть от меня. Я вижу это по вашему лицу.

Я довольно резко отвечал ему, что вовсе не обязан давать ему отчет в своих намерениях.

Нет, – отвечал он, – но вы всегда обходились со мной, как со своим другом, а это предполагает известное доверие и откровенность.

Он так сильно и так долго настаивал, чтоб я сообщил ему свою тайну, что я, никогда ничего не скрывавший он него, вполне сознался ему в своей страсти. Он принял мое признание с таким видимым неудовольствием, что я содрогнулся. Я особенно раскаивался в неосторожности, с которой открыл ему о намерении бежать. Он сказал мне, что он вполне мой друг, а потому воспротивится этому насколько может; что он сначала представит мне все, способное, по его мнению, заставить меня уклониться от своего намерения; но что если я и затем, не откажусь от этого несчастного решения, то он известит лиц, которые, наверное, сумеют задержать меня. Он сделал мне на этот счет серьезное увещание, длившееся более четверти часа, и заключил его угрозой донести на меня, если я не дам ему слова вести себя благоразумнее и умнее.

Я был в отчаянии, что выдал себя так некстати. Но любовь в течение двух-трех часов чрезвычайно расширила мою сообразительность, и, вспомнив, что я не сказал ему о том, что завтра же хочу привести в исполнение мое намерение, я вздумал обмануть его при помощи двусмысленности.

– Тибергий, – сказал я, – я до сих пор думал, что вы мой друг, и желал испытать вас этим признанием. Правда, я влюблён; я вас не обманул; но что касается моего бегства, то на такое дело нельзя решиться наудачу. Зайдите завтра за мною в девять часов; если будет можно, я покажу вам мою возлюбленную, и вы рассудите, достойна ли она, чтоб ради нее отважиться на такой поступок.

Он ушел, сделав тысячу заверений в своей дружбе. Ночь я употребил на то, чтоб привести в порядок свои дела, и на рассвете отправился в гостиницу к m-lle Леско; она уже ждала меня. Она сидела у окна, выходившего на улицу; таким образом, увидев меня, она сама отворила мне дверь. Мы вышли без шума. У нее не было другой клади, кроме белья, которое я понес сам. Коляска уже была готова; мы тотчас же выехали из города.

Впоследствии я расскажу, как поступил Тибергий, заметив, что я обманул его. Его привязанность ко мне от того не охладела. Вы увидите, до какой степени она доходила, и что мне приходится проливать слезы, вспоминая, какова была его всегдашняя награда.

Мы до того торопились, что к ночи приехали в Сен-Дени. Я скакал верхом подле коляски, и мы могли разговаривать только, когда переменяли лошадей; но когда мы увидели, что до Парижа так близко, т. е. что мы почти в безопасности, то решились отдохнуть, потому что ничего не ели с самого выезда из Амьена. Какую страсть я ни чувствовал к Манон, она сумела убедить меня, что ее страсть ко мне нисколько ни меньше. Мы были так мало сдержаны в ласках, что у нас не хватало терпения дождаться, пока мы останемся одни. Почтари и содержатели гостиниц с изумлением поглядывали на нас, и я заметил, что они удивлялись, видя, что двое детей наших лет любят друг друга с такою горячностью.

Намерение наше обвенчаться было забыто в Сен-Дени; мы преступили законы церкви и, не подумав о том, стали супругами. Я, будучи по природе; нежен и постоянен, наверное был бы счастлив всю жизнь, если б Манон осталась мне верна. Чем больше я ее узнавал, тем более увлекательных качеств открывал я в ней. Ее ум, ее сердце, ее нежность и красота образовали такие крепкие и прелестные оковы, что я полагал все мое счастье в том, чтоб не освободиться от них. Ужасная перемена! то, что довело меня до отчаяния, могло составить мое блаженство! Я стал несчастнейшим из людей именно благодаря тому самому постоянству, от чего мог ждать самой сладкой доли и самой совершенной награды за любовь.

В Париже мы наняли меблированное помещение, именно на улице В., и на мое несчастие подле дома г. де-Б., славного откупщика доходов. Прошло три недели, в течение коих я был так полон страстью, что мало думал о своей семье и о горе, которое должен был испытывать мой отец вследствие моего исчезновения. Однако, благодаря тому, что я нимало не предавался разгулу, и Манон также вела себя с большой сдержанностью, самое спокойствие нашей жизни привело к тому, что я мало-помалу вспомнил о своих обязанностях.

Я решился примириться, если возможно, с отцом. Моя возлюбленная была так мила, и я нимало не сомневался в том, что она ему понравится, если только я отыщу средство ознакомить его с ее благоразумием и достоинством; словом, я льстил себя возможностью получить от него позволение жениться на ней, потеряв надежду устроить это без его согласия. Я сообщил об этом Манон и дал ей понять, что сверх мотивов любви и долга, тут имела известное значение и необходимость, ибо наши капиталы чрезмерно уменьшились, и я начал отказываться от мысли, что они неистощимы.

Манон холодно встретила мое предложение. Но затруднения, которые она представляла мне, проистекали именно из ее нежности и страха лишиться меня, в случае, если отец, узнав о месте нашего убежища, не войдет в наши виды, – а потому я не возымел ни малейшего подозрения относительно того жестокого удара, который мне готовился. На возражение о нужде, она отвечала, что у нас еще осталось достаточно, чтоб прожить несколько недель, и что затем она найдет средства, благодаря любви к ней некоторых родственников, к которым она напишет в провинцию. Она усладила свой отказ столь нежными и страстными ласками, что я, живя только ею и нимало не сомневаясь в ее сердце, одобрил все ее ответы и решения.

Я предоставил в ее распоряжение кошелек и заботу расплачиваться за наши обиходные расходы. Пекаре затем я заметил, что стол у нас стал лучше и что она приобрела для себя довольно ценные наряды. Зная, что у нас осталось не свыше двадцати или пятнадцати пистолей, я выразил ей удивление относительно явного увеличения нашего достатка. Она, смеясь, просила меня не беспокоиться.

– Разве я не обещала вам, – сказала она, – что найду средства?

Я любил ее слишком простодушно, и растревожиться мне было нелегко.

Однажды, выйдя из дома после обеда и предупредив ее, что возвращусь позже, чем обыкновенно, я был удивлен, когда при возвращении меня заставили подождать у двери две или три минуты. Нам прислуживала только девочка почти одних с нами лет. Когда она отворила дверь, я спросил ее, отчего она так замешкалась. Она со смущенным лицом отвечала, что не слышала, как я стучался. Я постучал еще раз и сказал, ей:

– Но если вы не слыхали, как я стучался, то почему же вы пошли отворять дверь.

Этот вопрос до того смутил ее, что, не имея достаточного присутствия духа, чтоб отвечать на него, она расплакалась, уверяя, что она не виновата и что барыня приказала ей не отворять дверей до тех пор, пока г. де-Б. не уйдут по другой лестнице, с которой вход в маленькую комнату. Я был так смущен, что был не в силах войти в квартиру. Я решился уйти под предлогом, что у меня есть дело, и приказал девочке сказать барыне, что вернусь сейчас, но не говорить ей о том, что она сказала мне насчет г. де-Б.

Мое огорчение было так велико, что, спускаясь по лестнице, я проливал слезы, не зная еще, каким чувством они вызваны. Я вошел в первую кофейню и, сев у стола, облокотился головой на обе руки, стараясь разъяснить себе, что происходило у меня в сердце. Я не смел повторить того, что сейчас только слышал; мне хотелось смотреть на это, как на обман чувств, и два или три раза я был уже готов воротиться домой, не показывая вида, что обратил на это внимание. Мне казалось до того невозможным, чтоб Манон изменила мне, что я боялся оскорбить ее подозрением. Несомненно, я обожал ее; но я представил ей не более доказательств любви, чем она мне: почему же мне обвинять ее в том, что она менее искренна и не столь постоянна, как я? Что могло ее заставить обмануть меня? Не прошло и трех часов, как она осыпала меня самыми нежными ласками и с восторгом принимала мои; я знал свое сердце не лучше, чем и ее!

Нет, нет! – повторял я, – невозможно, чтоб Манон изменила мне! она знает, что я живу только для нее; она прекрасно знает, что я ее обожаю! Не может же это возбудить ее ненависти.

Впрочем, посещение и уход украдкой г. де-Б. приводили меня в смущение. Я вспомнил также небольшие покупки Манон, которые, казалось мне, превосходили наши теперешние средства. Все это как будто попахивало щедростью нового любовника. А высказанная ею уверенность в неизвестных мне источниках доходов! Мне трудно было объяснить эти загадки в том благоприятном смысле, какого желало мое сердце.

С другой стороны, с тех пор, как мы жили в Париже, я ее почти не выпускал из виду. Занятия, прогулки, развлечения, – всюду мы были вместе. Боже мой! даже разлука на минуту сильно бы опечалила нас. Нам беспрерывно требовалось повторять, что мы любим друг друга; без этого мы умерли бы от беспокойства. Итак, я не мог вообразить себе почти ни мгновения, когда бы Манн была нанята не мной, а кем-нибудь другим. Наконец мне показалось, что я нашел разгадку этой тайны.

У г. де-Б., – сказал я самому себе, – крупные дела и большие сношения; родственники Манон могли отдать ему деньги на хранение. Она, быть может, уже получала их от него; он принес ей еще денег. Она, без сомнения, хотела позабавиться и скрыла это от меня, чтоб потом приятно поразить меня. Быть может, она и сказала бы мне об этом, войди я, как и всегда, вместо того, чтоб идти сюда плакаться на судьбу. Она, по крайней мере, не станет скрытничать, когда я сам заговорю с нею о том.

Я до того укрепил себя в этом мнении, что оно было в состоянии значительно уменьшить мою печаль. Я тотчас же пошел домой. Я обнял Манон с всегдашней нежностью. Она приняла меня очень хорошо. Мне хотелось сначала открыть мои соображения, которые более чем когда, казались мне верными; но я удержался, в надежде, что, может быть, она предупредит меня, рассказав все как было.

Нам подали ужинать. Я с веселым видом сел за стол; но при свете сальной свечи, которая стояла между нами, мне показалось, будто я вижу печаль в лице и глазах моей милой любовницы. Эта мысль обеспокоила меня. Я заметил, что взгляды ее останавливаются на мне иначе, чем всегда. Я не мог разобрать, была ли то любовь, или сожаление, хотя мне казалось, что то было нежное и томное чувство. Я смотрел на нее с тем же вниманием, и, быть может, ей было тоже трудно судить по моим взглядам о состоянии моего сердца. Нам не шли на ум ни разговор, ни еда. Наконец я увидел, как слезы полились из ее прекрасных глаз. Коварные слезы.

– О, Боже! – вскричал я, – вы плачете, милая моя Манон, вам горько до слез, и вы ни слова не скажете мне о своих страданиях.

Она отвечала только вздохами, которые усиливали мое беспокойство. Я встал, весь дрожа; со всем пылом любви, я заклинал ее сказать мне, о чем она плачет; осушая ее слезы, я сам проливал их; я был скорее мертвецом, чем живым человеком. И варвар был бы тронут проявлениями моей печали и страха.

В то время, когда я весь был занят ею, я услышал, что несколько человек поднимаются по лестнице. Потихоньку постучали в дверь. Манон поцеловала меня и, вырвавшим, из моих объятий, быстро вошла в свою комнату и заперла за собой дверь. Я вообразил себе, что одежда у нее была несколько в беспорядке и она желает скрыться от глаз посторонних, которые стучались. Я сам пошел отворять им.

Едва я отворил, как меня схватили трое людей, в которых я узнал лакеев моего отца. Они не позволили себе никакого насилия; но пока двое держали меня за руки, третий обыскал мои карманы и вынул небольшой ножик, единственное оружие, которое было у меня. Они попросили извинения, что принуждены были непочтительно обойтись со мною; понятно, они объяснили, что действуют по приказанию моего отца, и добавил, что старший брат ждет меня на улице в карете. Я был так взволнован, что дозволил свести себя вниз, без, сопротивлении и не говоря ни слова. Брат действительно ждал меня. Меня посадили в карету подле него; кучеру уже было отдало приказание, и он быстро повез нас в Сен-Дега. Брага нежно обнял меня, но не сказал ни слова; таким образом у меня оказался необходимый досуг и я мог мечтать о моем несчастии.

Сначала для меня все было непонятно, и я не видел возможности сделать какое-либо предположение. Меня жестоко предали; но кто же? Раньше всех я подумал на Тибергия.

– Изменник! – говорил я, – если мои подозрения оправдаются, то тебе больше не жить.

Однако я подумал, что ему неизвестно мое местожительство, а, стало быть, от него нельзя было и узнать о нем. Мое сердце не смело прегрешить, возводя обвинение на Манон. Та необычайная печаль, что, как я видел, подавляла ее, ее слезы, нежный поцелуй, которым она, уходя, подарила меня, – казались мне загадкой; но я сознавал, что готов объяснить все это предчувствием общего нашего несчастия; и в то время, как я приходил в отчаяние от разлучившей нас случайности, я был настолько доверчив, что воображал, будто она еще больше моего достойна жалости.

Результатом моих рассуждений было то, что я убедил себя, что кто-нибудь из знакомых увидел меня в Париже на улице и известил о том, моего отца. Эта мысль меня утешила. Я был уверен, что отделаюсь от всего упреками или дурным приемом, которые мне придется вытерпеть от родительской власти. Я решил перенести их терпеливо и обещать все, чего бы от меня ни потребовали, дабы облегчить себе возможность как можно скорее воротиться в Париж и возвратить жизнь и радость милой моей Манон.

Мы скоро доехали до Сен-Дена. Брат, удивленный моим молчанием, вообразим, что оно причинено страхом; она стал утешать меня, уверяя, что мне нечего бояться строгости отца, если я только расположен возвратиться на путь долга и заслужить любовь, которую питает ко мине отец, Мы починали в Осп-Дени, при чем брат, из, предосторожности приказал трем лакеям лечь в моей комнате.

Мне было особенно горько то, что мы ночевали в той самой гостинице, где я останавливался с Манон, но дороге из Амьена в Париж. Хозяин и прислуга тотчас же узнали меня и в то же время догадались, в чем дело. Я слышал, как хозяин говорил:

– Э! да это тот самый красивый господин, что проезжал шесть недель тому с хорошенькой барышней, которую он так сильно любил. Какая она была красавица! Бедные детки, как они ласкались друг к другу! Ей-Богу, жаль, что их разлучили.

Я притворился, что ничего не слышу, и старался по возможности не повадиться на глаза.

У брата в Сен-Дени была двухместная коляска, в которой мы отправились ранним утром, и на следующий день вечером пришли домой. Он повидался раньше меня с отцом, чтоб сказать несколько слов в мою пользу, объяснив ему, с какой кротостью я дозволил увезти себя; таким образом я был принят не так сурово, как ожидал. Он удовольствовался тем, что сделал мне несколько общих упреков за то, что я отлучился без его позволения. Что касается моей любовницы, то он заметил, что, связываясь с неизвестной особой, я вполне заслужил то, что со мной случилось; что он был лучшего мнения о моей предусмотрительности; но что он надеется, что я поумнею после этого приключеньица. Я понял эту речь в том смысле, который согласовался с моими мыслями. Я поблагодарил отца за доброту, с которой он прощает меня, и обещал ему вести себя более послушно и порядочно. В глубине сердца я торжествовал; ибо, судя по тому, как устраивалось дело, я не сомневался, что буду в состоянии тихонько уйти из дому в ту же ночь.

Сели ужинать; смеялись над моей амьенской победой и моим бегством с такой верной любовницей. Я добродушно переносил насмешки. Я даже был рад, что мне дозволено было говорить о том, что постоянно занимало мои мысли. Но несколько слов, сказанных вскользь отцом, заставили меня слушать самым внимательном образом. Он говорил о коварстве г. де-Б. и о корыстной услуге, которую он оказал ему. Я был изумлен, услышав, что он произносит это имя, и покорно просил объяснить мне все. Он обратился к моему брату с вопросом, разве он не рассказал мне всей истории. Брат отвечал, что всю дорогу я был так спокоен, что он не считал нужным прибегать к этому средству чтоб исцелить меня от безрассудства. Я заметил, что отец колебался, следует ли ему окончить разъяснение, или нет. Я так настоятельно умолял его, что он удовлетворил моему желанию, или, вернее, жестоко поразил меня самым ужасающим рассказом.

Он спросил меня сперва, был ли я настолько прост, что верил, будто любим моей любовницей. Я спело отвечал, что был в том уверен, и что ничто не могло внушить мне ни малейшего повода к недоверию.

Ха, ха, ха! – вскричал он, хохоча со всей мочи, – вот это превосходно. Ты, однако, сильно простоват, и мне нравится, что ты питаешь такие чувства. Очень жаль, бедный мой кавалер, что я тебя зачислил в Мальтийский орден: у тебя такое расположение сделаться терпеливым и довольным, мужем!

Он прибавил еще множество насмешек в том же роде насчет того, что он звал моей глупостью и доверчивостью. Наконец, видя, что я все молчу, он, добавил, что, судя по расчету времени со дня моего отъезда из Амьена, Манон любила меня около двенадцати дней.

Ибо, – добавил он, – я знаю, что ты уехал из Амьена 28-го прошлого месяца, а нынче у нас 29-е текущего; уже одиннадцать дней, как г. де-Б. написал, мне; да я кладу еще восемь на то, чтоб он успел свести полное знакомство с твоей любовницей; итак, вычти одиннадцать и восемь из тридцати одного дня, которые прошли от 20-го одного месяца до 29-го следующего, и останется двенадцать или немного больше, или меньше.

Следом он вновь захохотал. У меня сильно щемило сердце при этом рассказе и я опасался, что не выдержку до конца этой печальной комедии.

– Знай же, – заговорил вновь отец, – потому что это тебе неизвестно, что г. де-Б. пленил сердце твоей принцессы, ибо он, конечно, смеется надо мной, думая убедить меня, будто он отнял ее у тебя из бескорыстного желания оказать мне услугу. Было бы слишком ждать таких благородных чувств от такого, как он, человека, который, притом, и незнаком мне. Он выведал от нее, что ты мой сын, и чтоб избавить себя от твоей докуки, написал мне о твоем местожительстве и о твоей беспорядочной жизни, давая мне понять, что только силою можно овладеть тобой. Он предлагал, мне облегчить возможность схватить тебя за ворот; по его же указанию и по указанию твоей любовницы, твой брат улучил минуту, когда тебя можно было захватить врасплох. Поздравь же теперь себя с продолжительностью твоей победы. Ты умеешь, кавалер, побеждать довольно скоро, но не умеешь сберегать плодов победы.

Я дольше был не в силах выносить разговор, где каждое слово терзало мое сердце. Я поднялся из-за стола и не успел сделать четырех шагов, чтоб, выйти из залы, как упал на пол без чувств и сознания. Мне возвратили их, благодаря быстрой помощи. Я открыл глаза и залился слезами; я открыл рот и разразился самыми печальными и трогательными сетованиями. Отец меня всегда любил и стал утешать со всей нежностью. Я бросился к его ногам, ломая руки; я заклинал его дозволить мне возвратиться в Париж, чтоб заколоть Б.

– Нет, – говорил я, – он не пленил сердца Манон; он сделал над ним насилие, он соблазнил ее колдовством или ядом; быть может, он по-скотски изнасиловал ее. Манон меня любит, разве я не знаю? Он с кинжалом в руках пригрозил ей и тем принудил ее меня покинуть. На что бы он не решился, чтоб отнять у меня такую прелестную любовницу? О, боги, боги! разве возможно, чтоб Манон изменила мне и перестала любить меня.

Я все толковал о скором возвращении в Париж, и ради этого ежеминутно вскакивал, и мой отец увидел, что в том возбуждении, в каком я находился, ничто не в силах удержать меня. Он свел меня в одну из комнат наверху и оставил со мной двух слуг, приказав им не упускать меня из виду. Я не владел собою. Я отдала бы тысячу жизней, чтоб, только на четверть часа воротиться в Париж. Я понял, что, после такого откровенного сознания, мне нелегко дозволят выйти из комнаты. Я измерил глазами высоту окон. Не видя ни малейшей возможности ускользнуть этими, путем, я кротко обратился к слугам. Я тысячью клятв заверяла их, что со временем обогащу их, если только они согласятся способствовать моему побегу. Я уговаривал, я ласкал их, я угрожал им; но эта попытка была также бесполезна. Тогда я потерял всякую надежду. Я решился умереть и бросился на постель с намерением не вставать с нее, пока не умру. Всю ночь и следующий день я провел в таком положении. На следующий день я отказался от пищи.

Отец навестил меня после обеда. Он был так добр, что нежными утешениями успокаивал мои страдания. Он так непререкаемо приказал мне поесть, что, из уважения к его приказу, я не ослушался. В течение нескольких дней я ел только в его присутствии и из послушания к нему. Он продолжал высказывать доводы, которые могли возвратить меня к здравому смыслу и внушить мне презрение к неверной Манон. Несомненно, я более не уважал ее; как мог я уважать самое ветреное, самое коварное изо всех созданий? Но ее образ, те прелестные черты, что я носил в глубине моего сердца, не исчезали. Я хорошо сознавал свое состояние.

– Я могу умереть, – рассуждал я, – я даже должен умереть после такого стыда и страдания, но я перенесу тысячу смертей и все-таки не смогу забыть неблагодарную Манон.

Отец, дивился, видя, что я постоянно грущу так сильно. Он знал, что у меня есть правила чести, и не мог сомневаться, что ее измена заставила меня презирать ее, а потому вообразил себе, что мое постоянство не столько в зависимости от, этой именно страсти, сколько от склонности к женщинам вообще. Он так укрепился в этой мысли, что, не совещаясь ни с кем, кроме своей нежной привязанности ко мне, высказался однажды откровенно.

Кавалер, – сказал он мне, – у меня до сих пор было намерение, чтоб ты носил Мальтийский крест, но я вижу, что твои склонности направлены совсем в другую сторону. Ты любишь хорошеньких; я готов сыскать такую, которая тебе понравится. Объясни мне прямо, что ты об этом думаешь.

Я ему отвечал, что для меня впредь не будет существовать различия между женщинами, и что после случившегося со мною несчастия, я буду презирать их всех равно.

Я найду тебе такую, – улыбаясь, заговорил отец, – что будет походить на Манон, но будет вернее ее.

Ах, если вы сколько-нибудь желаете мне добра, – отвечал я ему, – то возвратите мне ее. Поверьте, дорогой батюшка, что она не изменяла мне; она неспособная на такую черную и жестокую низость. Коварный Б. обманывает всех, – вас, ее и меня. Если б вы знали, как она нежна и искренна; если б вы ее знали, вы полюбили бы ее.

Вы ребенок, – возразил мой отец. – Как можете вы быть до такой степени слепы после того, что я рассказал о ней? Она сама предала вас вашему брату. Вы должны забыть самое ее имя и воспользоваться, если вы благоразумны той снисходительностью, которую я вам оказываю.

Я весьма ясно сознавал, что он прав. Я заступился за неверную вследствие невольного побуждения.

Ах, – заговорил я после минутного молчания, – вполне правда, что я несчастная жертва самого гнусного коварства. Да, – продолжал я, – плача с досады, – я теперь вижу, что я еще ребенок. Им не трудно было обмануть мою доверчивость. Но я знаю, чем отомстить им.

Отец пожелал узнать, что же я намереваюсь сделать.

– Я отправлюсь в Париж, – сказал я, – я подожгу дом г. де-В. и сожгу его живого вместе с коварной Манон.

Отец рассмеялся над этой вспышкой, и она была причиной, что меня стали строже держать в заключении.

Я провел в нем целые полгода, причем в первый месяц мое расположение почти не изменялось. Все мои чувства были поочередной сменой ненависти и любви, надежды и отчаяния, смотря по тому, в каком виде представлялась мне Манон. То я видел в ней самую достойную любви девушку и томился желанием увидеть ее; то я видел в ней низкую и коварную любовницу и давал тысячи клятв, что отыщу ее только для того, чтоб наказать.

Мне давали книги, которые несколько успокоили мою душу. Я перечел всех любимых авторов; я приобрел новые сведения; у меня вновь пробудилась жажда знаний; вы увидите, как она пригодилась мне впоследствии.

То, чему меня научила любовь, дало мне возможность уяснить множество мест в Горации и Вергилии, которые раньше казались мне непонятными. Я написал любовный комментарии на четвертую книгу Энеиды; я его предполагаю обнародовать, и льщу себя надеждой, что публика останется им довольна.

Ах! – говорил я, составляя его, – верной Дидоне нужен был человек с таким же верным сердцем, как у меня.

Однажды Тибергий посетил меня во время моего заключения. Я изумился тому восторгу, с которым он меня обнял. У меня еще не было таких доказательств его привязанность, которые заставляли бы меня смотреть на него иначе, чем, на простого школьного товарища, чем на друга, какими бывают в юности однолетки. За пять или за шесть месяцев, что мы не видались, он так изменился и возмужал, что и его наружность, и тон его речей внушили мне уважение. Он говорил со мною скорей как благоразумный советчику чем как друг но училищу. Он сокрушался о заблуждении, в которое я впал; он поздравлял меня с наступившим выздоровлением; наконец, он увещевал меня воспользоваться этой ошибкой молодости, чтоб правильно взглянуть на суетность наслаждений.

Я посмотрел на него с удивлением. Он заметим это.

Милый мой кавалер, – сказал он мне, – я не говорю вам ничего, что не было бы основательно и верно, и в чем бы я не убедился при помощи строгого рассмотрения. У меня была такая же склонность к сладострастию, как и у вас; но Небо одарило меня в то же время стремлением к добродетели. Мой ум помог мне сравнить плоды того и другого, и я невдолге открыл разницу между ними. На подмогу моим размышлениям пришла помощь свыше. Я почувствовал такое презрение к миру, с которым ничто не может сравниться. Знаете ли, что меня в нем удерживает, прибавил он, – и что препятствует мне удалиться в уединение? Единственно нежная дружба, которую я питаю к вам. Я знаю превосходство вашего сердца и ума; нет такого добра, к которому вы не были бы способны. Яд наслаждения заставил вас сбиться с пути. Какая потеря для добродетели! Ваше бегство из Амьена причинило мне столько горя, что я с тех пор не испытал и минутного удовольствия. Судите сами по тем попыткам, которые оно заставило меня сделать.

Он мне рассказал, что, заметив, что я обманул его и уехал со своей возлюбленной, он погнался за нами верхом, но у нас было четыре или пять часов, впереди, и ему невозможно было догнать нас; что, тем не менее, он прибыл в Сен-Дени полчаса спустя после моего отъезда; что, будучи уверен, что я остался в Париже, он прожил там шесть недель, безуспешно меня разыскивая; что он ходил всюду, где надеялся, что может меня встретить, и что однажды он, наконец, узнал в театре мою любовницу; она была там в таком блестящем, сборе; что он подумал, что она обязана своим богатством новому любовнику; он следовал до самого дома за ее каретой и узнал от одного слуги, что она на содержании у г. де-Б.

– Я не довольствовался этим, – продолжал он; – я воротился туда на следующий день, чтоб узнать от нее самом, что сталось с вами. Она мигом ушла, только я заговорил о вас, и я принужден был вернуться в провинцию, не узнав ничего более. Тут я услышал о том, что с вами случилось и в какое отчаяние это повергло вас; но я не желал видеть вас до тех пор, пока не узнаю, что вы несколько успокоились.

– Итак, вы видели Манон? – со вздохом отвечал я ему. – Ах, вы счастливее меня; я осужден на то, чтоб больше никогда ее не видеть.

Он стал упрекать меня за этот вздох, доказывавший, что я все еще чувствую к ней слабость. Она, так откровенно хвалила, доброту моего характера и мои склонности, что с первого свидания породил во мне сильное желание отказаться, подобно ему, от всех мирских удовольствий и вступить в духовное звание.

Мне так понравилась эта мысль, что, оставшись один, я ни о чем ином уже и не думал. Я вспомнил слова господина амьенского епископа, который давали, мне подобный же свет, и о тех, предсказаниях счастья, которое он сулил мне, если я отдамся этому делу. В мои размышления входило также и благочестивое настроение.

Я стану жить умно и по-христиански, – говорил я, – я посвящу себя науке и религии, а это воспрепятствует мне думать об опасных любовных наслаждениях. Я стану презирать то, чем восхищается большинство людей; я чувствую, что сердце мое не пожелает ничего, кроме того, что оно уважает, а потому у меня будет немного как беспокойств, так и желаний.

Таким образом, я составил заранее систему тихой и уединенной жизни. Ее принадлежностью были: уединенный домик с леском и ручьем вкусной воды в конце сада, библиотека, составленная из избранных книг; несколько добродетельных и здравомыслящих друзей; хороший стол, но простой и умеренный. К этому я прибавлял переписку с другом, живущим в Париже; он станет сообщать мне об общественным новостях, не столько ради удовлетворения моего любопытства, сколько для того, чтоб я мог поразвлечься рассказом о глупых человеческих суетностях.

– И разве я не буду счастлив? – прибавлял я, – разве не все мои желания будут выполнены?

Несомненно, эти предположения сильно льстили моим склонностям. Но в конце такого мудрого распорядка дел, я чувствовал, что сердце мое ждало еще чего-то, и что для того, чтоб я ничего уж больше не желал в этом прелестном уединении, необходимо, чтоб со мной была Манон.

Между тем Тибергий продолжал часто навещать меня, чтоб укрепить меня во внушенном им намерении, и я, наконец, воспользовался случаем, и открылся во всем отцу. Он объявил мне, что ничего больше не желает, как того, чтоб дети были свободны в выборе своих занятий, и что, как бы я ни пожелал распорядиться собою, он сохранит за собою только право помогать мне советами. И он дал мне весьма благоразумные советы, которые клонились не столько к тому, чтоб отвлечь меня от моего намерения, сколько к тому, чтоб я сознательно взялся за его исполнение.

Приближалось начало учебного года. Я условился с Тибергием поступить вместе в семинарию святого Сульпиция; он ради окончания богословского образования, а я ради его начала. Его достоинства были известны местному епископу, и он получил от этого прелата значительную бенефицию.

Мой отец, полагая, что я вполне излечился от страсти, не делал никаких затруднений. Мы приехали в Париж. Мальтийский крест был заменен духовной одеждой, и я стал называться не кавалером, а аббатом де-Грие. Я принялся за занятия с таким прилежанием, что менее чем в месяц сделал чрезвычайные успехи. Я занимался отчасти и ночью, а днем не терял ни минуты. Слава обо мне так принеслась, что меня уже стали поздравлять с отличиями, которых я не мог не получить; без моей просьбы имя мое было занесено в список бенефиций. Но я не пренебрегал и благочестием; я ревностно предавался всем духовным упражнениям. Тибергий пыль в восторге от того, что считал своим созданием, и я видел, как он несколько раз проливал слезы, восхваляя то, что он звал моим «обращением».

Меня никогда не удивляло то, что человеческие решения подвержены изменениям; одна страсть порождает их, другая может их разрушить; но когда я подумаю о святости намерения, приведшего меня в семинарию святого Сульпиция, о той внутренней радости, которую небо дало мне вкусить при его исполнении, – то ужасаюсь той легкости, с какою я мог изменить ему. Если правда, что небесная помощь в каждое мгновение равна силе страсти, то пусть же объяснят мне, вследствие какого гибельного влияния вы сразу отвлекаетесь далеко от долга, не находя в себе возможности ни для малейшего сопротивления и не чувствуя ни малейшего угрызения совести.

Я считал себя вполне; освобожденным от любовных слабостей. Мне казалось, что я предпочту чтение страницы св. Августина, или четверть часа христианского размышления всем чувственным наслаждениям, не исключая и тех, которые мне могла бы предложить Манон. И, однако, в одно несчастное мгновение, я вновь упал в пропасть, и мое падение было тем неисправимее, что я сразу очутился на той же глубине падения, от которой избавился, а новые распутства, в которые я впал, увлекли меня еще более в бездну.

Я прожил около года в Париже, не наводя справок о Манон. Вначале мне дорого стоило такое насилие над собою; но постоянные советы Тибергия и мои собственные размышления помогли мне; одержать победу. Последние месяцы прошли так спокойно, что я полагал, будто навеки забыл об этом прелестном и коварном создании. Пришло время, когда я должен был, подвергнуться публичному испытанно в Богословской школе; я просил нескольких значительных лиц почтить его своим присутствием. Мое имя стало столь известно во всех частях Парижа, что дошло до слуха моей неверной. Благодаря званию аббата, она не знала, точно ли это я; но остаток любопытства, или быть может известное раскаяние в том, что она изменила мне (я никогда не мог решить, какое именно из этих двух чувств) заставило ее заинтересоваться именем, схожим с моим; она вместе с некоторыми другими дамами явилась в Сорбонну. Она присутствовала при моем испытании и, без сомнения, ей не трудно было узнать меня.

Я и не подозревал этого посещения. Как известно, в подобных учреждениях для дам имеются особые помещения, где их невидно за решетками. Я возвратился в семинарию святого Сульпиция, покрытый славой и обремененный похвалами. Через минуту после моего возвращения мне доложили, что меня желает видеть дама. Я тотчас же отправился в приемную. Боже, какое неожиданное явление! я увидел Манон. То была она, но еще привлекательнее, еще более блестящая, чем я ее видел; ей шел восемнадцатый год; ее прелести превосходили всякое описание; у нее было такое тонкое, такое нежное, такое манящее лицо: вся ее фигура показалась мне очаровательной.

При виде ее я был поражен изумлением и, не догадываясь о цели ее посещения, с опущенными глазами и тропотом, ждал он объяснения. Несколько мгновений она была смущена так же, как я; но видя, что мое молчание длится, она заслонила руками глаза, чтоб скрыть слезы. Робким голосом она сказала мне, что знает, что ее неверность заслуживает ненависти, но что если правда, что я чувствовал когда либо к ней нежность, то было слишком жестоко в течение двух лет не известить ее о моей участи и еще более жестоко не сказать ей теперь ни слова, видя в каком положении она стоит передо мною. Я не сумею изъяснить, с какой: душевной тревогою слушал я ее.

Она села. Я продолжал стоять, на половину отворотясь, не смея прямо взглянуть на нее. Я несколько раз начинал ответ, и был не в состоянии докончить. Наконец я сделал усилие над собой и болезненно вскричал:

– Коварная Манон! О, коварная, коварная!

Горько плача, она повторили, что и не думает, оправдывать своего коварства.

Что ж вы думаете делать, – вскричал я.

Умереть, – отвечала она, – если вы не возвратите мне вашего сердца, без которого я не могу жить.

Так требуй же моей жизни, неверная! – сказал я, проливая сам слезы, которые тщетно старался удержать, – требуй моей жизни. Вот единственно, что я могу еще принести тебе в жертву, потому что сердце мое не переставало быть твоим.

Едва я произнес последние слова, как она с восторгом встала и обняла меня. Она осыпала меня тысячью страстных ласк: она называла меня всеми именами, какие только изобретает любовь для выражения своей живейшей нежности. Я с томностью отвечал на них. В самом деле, какой переход от спокойного состояния, в котором я находился, к мятежным возбуждениям, зарождение коих я чувствовал вновь! Я был повергнут в ужас; я вздрогнул, как бывает с человеком, очутившимся ночью в пустом поле: кажется, будто вы перенесены в совсем другой порядок вещей; вас охватывает тайный страх, от которого отделываешься только после долгого осматривания всего окружающего.

Мы сели друг против друга. Я взял ее за руки.

– Ах, Манон! – сказал я, глядя на нее печальным взором, – я не ждал, что вы такой черной изменой заплатите мне за любовь. Вам легко было обмануть сердце, которого вы были полной владычицей и все счастье которого состояло в том, чтоб нравиться и повиноваться вам. Скажите же сами, разве вы нашли сердце столь же нежное и покорное? Нет, нет! природа не создавала сердца такого закала, как у меня. Скажите мне, по крайней мере, жалели вы когда-нибудь о нем? Какое доверие, в утешение ему, могу я питать к тому возврату нежности, который сегодня привел вас сюда? Я слишком вижу, что вы стали еще прелестнее, чем были во имя всех мучений, которые я перенес из-за вас, прекрасная Манон, скажите же мне, будете ли вы впредь вернее?

В ответ она наговорила мне таких трогательных вещей относительно своего раскаяния, и обещала быть верной мне с такими уверениями и клятвами, что до невыразимой степени растрогала меня.

– Дорогая Манон, – сказал я, кощунственно смешивая любовные и богословские выражения, – ты слишком божественна для создания. Мое сердце полно высочайшей услады. Все, что говорят о свободе в семинарии святого Сульпиция – химера. Я предвижу, что ради тебя я погублю и будущность и доброе имя; я читаю судьбу свою в твоих прекрасных глазах; но в каких потерях, не утешит меня твоя любовь! Благосклонность фортуны не привлекает меня; слава мне кажется дымом; все мои планы о жизни духовного лица – безумные мечтания; наконец, все блага по сравнению с тем, которым я надеюсь обладать с тобою, – блага презренные, потому что в моем сердце они и на миг не устоят против одного твоего взгляда.

Тем не менее, обещая полное забвение ее поступков, я пожелал узнать, каким образом она допустила, чтоб ее увлек г. де-Б. Она рассказала, что он, увидев ее у окна, влюбился в нее; что он объяснился, как подтает откупщику податей, т. е. обозначив в письме, что плата будет пропорциональна ее благосклонности, что в начале она уступила с мыслью вытянуть из него порядочную сумму, которая дозволила бы нам жить с большими удобствами, но он ослепил ее такими великолепными обещаниями, что она постепенно сдалась вполне, что, впрочем, я мог бы заметить мучения ее совести по тем знакам печали, которые она обнаружила накануне нашей разлуки; что не смотря на роскошь, с которой он содержал ее, она не испытывала с ним счастья, не только потому, как она выразилась, что не нашла в нем деликатности моих чувств и прелести моего обращения, но и потому, что посреди самих удовольствий, которые он доставлял ей беспрерывно, в глубине ее сердца жили воспоминание о моей любви и упреки за неверность. Она рассказала мне о Тибергии и о том чрезвычайном смущении, которое причинило ей его посещение.

– Удар шпагой в сердце не так бы взволновал мою кровь, – добавила она. – Я и мгновения не могла вынести его присутствия и повернулась к нему спиной.

Она продолжала рассказывать мне, каким образом узнала о моем пребывании в Париже, о перемене в моей жизни и о моем публичном испытании в Сорбонне. Она уверяла меня, что до того волновалась во время диспута, что ей было очень трудно удерживать не только слезы, но даже стоны и крики, которыми она готова была разразиться несколько раз. Наконец, она сказала мне, что должна была выйти оттуда шмеле всем, дабы скрыть свое расстройство и, следуя единственно движению своего сердца и пылкости своих желаний, отправилась прямо в семинарию с решимостью тут же умереть, если не встретит во мне готовности простить ее.

Где такой варвар, что не был бы тронут столь живым и нежным раскаянием? Что касается меня, то я в это мгновение чувствовал, что охотно принес бы в жертву Манон все епископства христианского мира. Я спросил ее, как она думает устроить на новый лад нашу жизнь. Она отвечала, что следует сейчас же уехать из семинарии и устроиться где-нибудь в более безопасном месте. Я без возражения согласился на все желания. Она села в карету, чтоб подождать меня на углу улицы. Через минуту я вышел, не будучи замечен привратником. Я сел к ней в карету. Мы отправились к продавцу старого платья; я опять очутился с галунами и шпагой. Манон заплатила за все, потому что у меня не было ни су; из страха, как бы не встретилось препятствия к моему выходу из семинарии, она не пожелала, чтоб я и на минутку забежал к себе в комнату, чтоб захватить деньги. Мое казначейство, впрочем, было в весьма неважном состоянии, а она, благодаря щедрости г. Б., была настолько богата, чтоб пренебречь тем, что заставила меня бросить. У продавца старого платья мы стали обсуждать, что нам теперь следует делать.

Чтоб заставить меня сильнее ценить то, что она жертвует ради меня г-ном Б. Манон решила ни мало не церемониться с ним.

– Я оставлю ему мебель, – сказала она, – она его; но я, попятно, увезу все драгоценные вещи и около шестидесяти тысяч франков, которые я вытянула из него в два года. Я не предоставляла ему никакой власти над собою, прибавила она, – а потому мы можем без страха оставаться в Париже, наняв удобный дом, где и заживем счастливо.

Я возразил ей, что если для нее и нет опасности, то для меня есть, и большая, потому что рано или поздно меня узнают, и я буду постоянно беззащитен от несчастия, которое уже однажды испытал. Она мне дала понять, что для нее было бы жаль уехать из Парижа. Я так боялся огорчить ее, что не знаю какими бы опасностями не пренебрег, только б угодить ей. Впрочем, мы пришли к благоразумному соглашению, именно решили нанять дом в какой-нибудь деревне; в окрестностях Парижа, откуда нам легко было бы попасть в город ради удовольствия, или в случае какой-либо надобности. Мы выбрали Шальо, откуда не далеко до города. Манон тотчас же отправилась к себе. Я ждал ее у калитки Тюльерийского сада.

Она воротилась через час в наемной карете с девушкой, бывшей у нее в услужении, и несколькими чемоданами, куда были уложены ее платья и всякие драгоценности.

Вскоре мы приехали в Шальо. Первую ночь мы провели в трактире, чтоб потом на свободе отыскать дом, или, по крайней мере, удобную квартиру. На следующее же утро мы отыскали помещение по своему вкусу.

Сначала мне казалось, что счастье мое незыблемо, Манон была сама нежность и угодливость. Она была так внимательно деликатна ко мне, что я почел себя слишком вознагражденным за все мои страдания. Оба мы приобрели известную опытность, а потому стали рассуждать о прочности нашего положения. Шестьдесят тысяч франков, составлявших основу нашего богатства, не представляли суммы, которой хватило бы на долгую жизнь. Притом, мы вовсе не были расположены чересчур умерять расходы. Экономия не была особой добродетелью Манон, ни моей. Вот, план, который я составил.

– Шестидесяти тысяч франков, – сказал я ей, – хватит нам на десять лет. Если мы останемся в Шальо, то нам достаточно двух тысяч экю в год. Мы станем жить в довольстве, но просто. Единственный расход у нас будет на карету и на театр. Мы заведем порядок. Вы любите оперу, и мы станем ездить в нее два раза в неделю. Что касается игры, то мы назначим ей предел и никогда не станем проигрывать больше двух пистолей. Невозможно чтоб в течение десяти лет не произошло перемен в моем семействе; мой отец уже человек пожилой, он может умереть. У меня окажется состояние, и тогда нам нечего будет бояться.

Такое устройство дел не было бы самым безумным действием в моей жизни, будь мы настолько благоразумны, чтоб вполне подчиниться ему. Но наша решимость длилась не более месяца. Манон страстно любила развлечения; я их любил ради нее. Всякую минуту у нас являлись новые предлоги для расходов; и я, нисколько не жалея о деньгах, которые она порой тратила слишком расточительно, первый готов был доставить ей все, что, по моему мнению, могло принести ей удовольствие. Наше житье в Шальо становилось ей в тягость.

Приближалась зима, все возвращались в города, и дачи начинали пустеть. Она мне предложила нанять дом в Париже. Я не согласился, но чтоб хотя несколько угодить ей, сказал, что мы можем взять меблированное помещение и ночевать там, когда нам придется засидеться поздно в обществе, где мы бывали несколько раз в неделю: она выставляла как предлог для переезда именно неудобство позднего возвращения в Шальо. Таким образом, у нас оказалось две квартиры, одна в городе, другая – в деревне. Эта перемена вскоре привела к совершенному расстройству наших дел, породив два приключения, которые стали причиной нашего разорения.

У Манон был, брат, служивший в лейб-гвардии. К несчастию, оказалось, что он живет в Париже в одной с нами улице. Он узнал сестру, увидев поутру у окна. Он тотчас, же прибежал к нам. То был человек грубый и без понятий о чести. Он вошел в нашу комнату со страшными ругательствами и, иная отчасти похождения своей сестры, осыпал ее бранью и упреками.

Я вышел за минуту до того, и это было счастьем для него, или для меня, потому что я вовсе не был расположен сносить оскорбления. Я воротился домой уже после его ухода. Печаль Манон заставила меня предположить, что случилось нечто необычайное. Она рассказала мне досадную сцену, которую ей пришлось вынести, и о грубых угрозах ее брата. Я до того озлобился, что готов был тотчас же отомстить, если бы она не остановила меня своими слезами.

В то время как мы разговаривали с нею об этом приключении, к нам в комнату без доклада вошел лейб-гвардеец. Я не принял бы его так вежливо, если б знал его раньше; но, с веселым видом поклонившись нам, он успел сказать Манон, что пришел извиниться перед ней за свою вспышку; что он думал, будто она ведет распутную жизнь, и что это-то мнение и возбудило его гнев; но что, узнав от одного из наших слуг, кто я такой, и услышав обо мне много хорошего, он желает жить с нами в мире.

Хотя эти сведения, полученные от одного из моих лакеев, и заключали в себе нечто странное и гадкое, я вежливо выслушал его объяснение. Я думал тем угодить Манон. Она, казалось, была в восторге, что он идет на мировую. Мы оставили его обедать.

Через несколько минут он до того простер свою короткость, что, услышав, что мы возвращаемся в Шальо, во что бы то ни стало, захотел сопровождать нас. Пришлось поместить его в нашей карете. Он таким образом вступил во владение; вскоре ему стало так приятно нас видеть, что он превратил наш дом в собственный и в некотором роде стал хозяином всего, что нам принадлежало. Он звал меня братом, и под предлогом братской близости, стал приглашать к нам в Шальо всех своих приятелей и угощать их на наш счет. Он заказал себе на наши же деньги великолепное платье. Он даже заставлял нас платить за себя долги. Я смотрел сквозь пальцы на такое нахальство, чтоб не обидеть Манон, и притворялся даже, будто не вижу, как он вытягивает у нее значительные суммы. Правда, ведя большую игру, она, был настолько честен, что возвращал ей часть денег, когда фортуна ему благоприятствовала; но наше состояние было слишком ограничено и мы не могли долго выдерживать таких неумеренных трат. Я уже готов был крупно поговорить с ним, желая освободиться от его навязчивости, как гибельный случай избавил меня от этого; он повлек за собою другой, который оставил нас, безо всяких средств.

Однажды мы остались ночевать в Париже, как то случалось весьма часто. Служанка, которая в подобных, случаях одна оставалась в Шальо, явилась поутру с известием, что ночью у нас в доме случился пожар, и что его погасили с великим трудом. Я спросил ее, не пострадала ли при том наша мебель; она отвечала, что в доме была такая суматоха, благодаря тому, что на помощь набежало много народу, что она не может, поручиться ни за что. Я испугался за наши деньги, которые были заперты в небольшом ящике. Я тотчас же отправился в Шальо. Бесполезная поспешность! ящик исчез.

Тут я понял, что, не будучи скупым, можно любить деньги. Эта потеря исполнила меня такой живой горести, что я боялся лишиться рассудка. Я вдруг понял, какие новые несчастия теперь угрожают мне. Бедность была самым ничтожным из них. Я знал, Манок: я чересчур сильно испытал, что как бы она ни была и верна, и привязана ко мне при счастье, – в несчастии нельзя на нее рассчитывать. Она слишком любила довольство и удовольствия, и принесет меня им в жертву.

Я лишусь ее! – восклицал я. – Несчастный кавалер! ты вновь лишился всего, что любишь!

Эта мысль привела меня в такое ужасное замешательство, что в течение нескольких мгновений: я колебался, не лучше ли мне покончить со всеми несчастиями смертью.

Впрочем, я настолько сохранил присутствие духа, что пожелал рассмотреть сперва, не осталось ли еще какого средства. Небо послало мне мысль, которая вывела меня из отчаяния; я подумал, что невозможно скрыть нашу потерю от Мацони, и что, извернувшись как-нибудь или вследствие какой-либо счастливой случайности, я смогу содержать ее настолько прилично, чтоб она не чувствовала нужды.

– Я рассчитывал, – рассуждал я себе в утешение, – что двадцати тысяч экю нам хватит на десять лет; предположим, что десять лет уже прошли, и что в семействе; моем не произошло тех перемен, на которые я надеялся. Что ж бы я тогда стал делать, я сам хорошенько не знаю; но кто же мешает мне теперь поступить так, как поступил бы тогда? Сколько живит в Париже народу, не имея ни моего ума, ни моих природных даровании, и они, однако, зарабатывают себе на пропитание, благодаря тем талантам, какие у них есть!

Разве Провидение не устроило всего премудро? – продолжал я, размышляя о разных: средствах к жизни. – Большинство знатных и богатых дураки. Это ясно для всякого, кто хотя немного знает свет. И что ж, в этом удивительная справедливость. Если б у них ум соединятся с богатством, они были бы стишком счастливы, а остальные чересчур несчастны. Последним даны телесные и умственные достоинства ради того, чтоб они могли выбиться из нужды и бедности. Одни пользуются частью богатств великих мира сего, доставляя им удовольствия; другие помогают им, в образовании, стараются сделать из них честных людей; правда, они редко в этом успевают, но не такова цель божественной премудрости; они все-таки извлекают плод из трудов своих, живя на счет тех, кого обучают, и с какой стороны ни смотрите, а глупость богатых знатных отличный источник доходов для маленьких людей.

Эти мысли освежили мне несколько и сердце, и голову. Я решил прежде всего пойти посоветоваться с г. Леско, братом Манон. Он превосходно знать Париж, и у меня было слишком много случаев убедиться, что главный доход доставляли ему не имение и не королевское жалованье. У меня осталось около двадцати пистолей, оказавшихся по счастью в моем кармане. Я показал ему кошелек, объясняя ему свое несчастие и свои опасения, и спросил его, не укажет ли он мне какого-нибудь занятия, или же мне придется умереть с голоду, или с отчаяния сломить себе шею. Он мне сказал, что только дураки думают о том, чтоб сломить себе шею; что касается до смерти с голоду, то многие доходили до этого, когда не желали пользоваться своими дарованиями; что мое дело рассудить, на что я способен; что он обещает меня поддерживать и помогать мне советами во всех моих предприятиях.

Все это очень туманно, г. Леско, – сказал я ему, – мое положение требует настоятельной помощи; в самом деле, что ж, по вашему, сказать мне Манон?

Кстати о Манон, – возразил он, – что же так уж заботит вас? Разве вы, при ее помощи, не можете во всякий час покончить со всякими невзгодами? Такая, как она, девушка должна бы содержать и вас, и себя, и меня.

Он не дал мне ответить на эту наглость, как она того заслуживала, объявив следом, что он ручается, что к вечеру же мы можем разделить между собою тысячу экю, если я захочу последовать его совету: именно, что они, знает одного барина, который так щедро оплачивает свои забавы, что он уверен, что тот не постоит за тысячью экю, дабы заслужить благосклонность такой девушки, как Манон. Я остановил его.

Я был о вас лучшего мнения, – сказал я ему, – я полагал, что вами, когда вы предлагали мне свою дружбу, руководило совсем иное чувство, чем высказываемое вами теперь.

Он бесстыдно сознался, что всегда думал тоже: что в виду того, что его сестра преступила правила своего пола, хотя бы ради человека, которого она больше всех любила, он, примирился с нею единственно в надежде извлекать выгоду из ее дурного поведения.

Мне легко было понять, что раньше он обирал нас как дурачков. Тем не менее, в какое волнение ни привел меня этот разговор, необходимость заставила меня отвечать смеясь, что его совет – последнее средство, которое следует поберечь на случай крайности. Я просил его указать мне иной путь.

Он предложил мне воспользоваться молодостью и данной мне от природы выгодной наружностью и вступить в связь с какой-нибудь щедрой старушкой. Мне и это предложение было не по вкусу: оно заставило бы меня изменить Манон.

Я заговорил об игре, как о средстве более легком и самом подходящем в моем положении. Он мне отвечал, что игра действительно превосходное средство, но только надо уяснить его себе; что простая игра с обыкновенной надеждой на выигрыш верное средство довершить мою гибель; что вознамериться воспользоваться одному, без поддержки, теми способами, к которым прибегает ловкий человек ради исправления несправедливости фортуны – ремесло слишком опасное; что есть еще средство, именно вступить в общество; но что он опасается, как бы господа сочлены не сочли, в виду моей молодости, что у меня нет еще качеств, необходимых для вступления в союз. Он мне обещал, однако, походатайствовать у них и, чего я не ожидал от него, предложил мне дать денег, в случае если нужда прикрутит меня. Я просил его, как о единственном одолжении, ничего не говорить Манон о понесенной мною потере и о предмете нашего разговора.

Я вышел от него в худшем расположении, чем вошел к нему; я даже каялся, что вверил ему свой секрет. Он ничего для меня не сделал, чего бы я не мог получить и без такой откровенности; я смертельно боялся, что он не исполнить данного обещания ничего не говорить Манон. После того, как он обнаружат передо мною свои чувства, я мог также опасаться, чтоб он не составил проекта извлечь, как он сам выразился, из нее выгоду, похитив ее из моих объятий или, по меньшей мере, посоветовать ей бросить меня для какого-нибудь любовника побогаче и посчастливей. Я много об этом раздумывал и все кончилось тем, что я опять стал лучиться и снова впал в тоже отчаяние, в каком был по утру. Несколько раз приходило мне в голову написать отцу и выразить перед ним новое обращение на путь истинный, ради получены некоторой денежной помощи, но я тотчас вспомнил, что, не взирая на всю свою доброту, он выдержал меня полгода в тесном заключении за мой первый проступок; я был весьма уверен, что после шума, который, конечно, наделало мое бегство из семинарии, он поступит со мною гораздо строже.

Наконец, это смятение мыслей породило одну, которая сразу водворила спокойствие в моей душе; и я подивился, как она раньше не пришла мне в голову; именно, чтоб обратиться к моему другу Тибергию, в ком я наверно встречу тот же запас рвения и дружбы. Нет ничего удивительнее, и ничто не делает большей чести добродетели, как та доверчивость, с которой обращаются к людям, в чьей честности вполне убеждены: чувствуешь, что тут не предстоит никакой опасности; если они не всегда в состоянии помочь вам, то все же, наверное, вы встретите в них доброту и сострадание. Сердце, тщательно скрытое от других людей, невольно раскрывается в их присутствии, как цветок при свете солнца, от которого ждет только нежного содействия.

Я почел делом небесного покровительства, что так кстати вспомнил о Тибергии, и решился найти возможность повидаться с ним до вечера. Я тотчас воротился к себе на квартиру, чтоб черкнуть ему словечко и назначить место, где мы могли бы переговорить. В письме я упомянул о том, что он окажет мне одну из величавших услуг, какую только может сделать в моем положении, если будет молчалив и скромен.

Радость, которую мне внушила надежда, изгладила следы огорчении, которые иначе Минин заметила бы на моем лице. Я рассказал ей о беде в Шальо, как о пустяках, о чем не стоит беспокоиться; притом ей так нравилось жить именно в Париже, что она не опечалилась, услышав, что надо остаться тут, пока в Шальо не исправят ничтожных последствий пожара.

Через час я получил ответ Тибергия, который обещал мне прийти в назначенное место. Я с нетерпением побежал туда, тем не менее, мне было несколько стыдно показаться на глаза другу, которого одно присутствие было уже упреком моей распущенности; но уверенность в его доброте и забота о Манон поддерживали во мне бодрость.

Я просил его прийти в Пале-рояльский сад. Он пришел раньше меня. Она, встал мне на встречу, едва увидел меня, и обнял. Он долго держал меня в своих объятиях, и я почувствовал, что он смочил мне лицо своими слезами. Я сказал ему, что стою перед ним в смущении и живо чувствую в сердце свою неблагодарность; что раньше всего я заклинаю его сказать мне, смею ли я еще смотреть на него, как на друга, ибо я вполне заслуживаю, чтоб он потерял ко мне и уважение, и любовь. Он самым нежным тоном отвечал мне, что ничто не в силах заставить его отказаться от этого имени; что самые мои несчастия и, если я позволяю ему так выразиться, самые мои проступки и распущенность только удвоили его нежность ко мине; но то нежность, смешанная с живою горестью, подобною той, какую ощущаешь, когда видишь, что дорогой тебе человек стремится к гибели, и не можешь помочь ему. Мы сели на скамью.

– Ах, – сказал я со вздохом, изошедшим из глубины сердца, – ваше сострадание, Тибергий, должно быть чрезмерно, если оно, как ни утверждаете, равно моим мучениям. Мне стыдно обнаружить их перед вами; сознаюсь, что причина их не похвальна, но последствия так печальны, что для того, чтоб тронуться ими, нет необходимости любить меня так, как вы любите.

В знак дружбы, он просил меня рассказать без прикрас все, что случалось со мною со времени моего ухода из семинарии. Я удовлетворил его желанию; я был далек от того, чтоб сколько-нибудь прикрывать правду или уменьшать свою вину, дабы она показалась более извинительной, и рассказал ему о своей страсти со всей силой, какую она мне внушала. Я изобразил ее, как один из тех особых ударов судьбы, когда она стремится погубить несчастного, чему не в силах противостоять добродетель и чего не может предвидеть мудрость. Я представил ему живую картину моих волнений, опасении, отчаяния, в котором я был за два часа перед свиданием с ним и в которое я вновь впаду, если мои друзья столь же безжалостно, как и счастье, отвернутся от меня; наконец, я так растрогал доброго Тибергия, что увидел, что он также мучается от сострадания, как я от чувства скорби.

Он все меня обнимал и увенчивал, ободриться и утешиться; но он постоянно предполагал, что мне следует расстаться с Манон, а потому я откровенно дал ему понять, что именно на эту разлуку я и смотрю как на величайшее несчастие, и что я готов перенести не только самую крайнюю нужду, но самую гласную смерть раньше, чем решусь прибегнуть к средству, которое для меня непереноснее всех зол вместе.

– Объясните же мне, – сказал он, – какую помощь могу я оказать вам, если вы возмущаетесь против всех моих предложений?

Я не посмел объявить ему, что мне нужен его кошелек. Наконец, он все-таки догадался в чем дело, и сообщил мне, что кажется понимает меня; он был некоторое время в нерешительности, как человек, который колеблется.

– Не подумайте, – вскоре заговорил он, – что моя задумчивость происходит от охлаждения моего рвения и дружбы. Но в какое затруднение вы ставите меня: мне не следует отказать вам в единственной помощи, которую вы охотно примите, или же, оказав вам ее, оскорбить в себе чувство долга. В самом деле, разве помогать вам вести распущенную жизнь не значит принимать в ней участие? Впрочем, продолжал он после минутного размышления, – я предполагаю, что, быть может, то жестокое состояние, в которое вас повергает нужда, не дозволяет вам избрать лучшую часть. Дабы оценить мудрость и истину, необходимо спокойствие духа. Я нашел средство достать вам некоторую сумму. Только, милый мой кавалер, – прибавил он, обнимая меня, – позвольте мне сделать вам небольшое условие: именно, вы сообщите мне, где живете, и дозволите мне, по крайней мере, сделать попытку возвратить вас добродетели, которую, как я знаю, вы любите и от которой вас отвлекает единственно жестокость ваших страстей.

Я искренно согласился на все, что он желал, и попросил его пожалеть о моей злосчастной судьбе, не дозволяющей мне воспользоваться советами столь добродетельного друга. Он тотчас же свел меня к знакомому банкиру, который выдал сто пистолей под его расписку: наличных денег, у него вовсе не было. Я уже говорил, что он, не были, богат. Его бенефиция приносила ему тысячу экю; но шел всего первый год с тех пор, как она была ему назначена, а потому он не получал еще с нее дохода; он дал мне денег в счет будущих благ.

Я чувствовал всю цену его великодушия. Я был тронут до того, что готов был оплакивать ослепление роковой любви, заставлявшей меня делать насилие над всеми обязанностями. Добродетель в моем сердце была настолько сильна, что на несколько мгновений возмутилась против страсти, и в этот светлый миг я увидел, по крайней мере, весь позор и всю гнусность моих оков. Но борьба была не трудна и не продолжительна. Взгляд Манон мог бы заставить меня свергнуться с небес, и, воротясь к ней, я удивлялся, что мог, хотя на мгновение, счесть за позор столь понятную нежность к столь прелестному предмету.

Манон была создание с необыкновенным характером. Не было девушки менее ее любившей деньги, но она не могла пробыть и минуты покойной, когда грозила опасность, что их не будет. Ей были необходимы удовольствия и развлечения. Она не истратила бы и су, если б можно было даром доставить себе удовольствие. Она даже не справлялась об источнике наших богатств, только бы ей приятно провести день; в виду того, что она не была особенной любительницей игры, и ее нельзя было ослепить, тратя много денег напоказ, ее легко было удовлетворить, доставляя ей каждый день удовольствия по ее вкусу. Но для нее было необходимо, чтоб время у нее было занято разными забавами, и без этого нельзя было рассчитывать ни на расположение ее духа, ни на ее привязанность. Хотя она нежно любила меня и охотно сознавалась, что только я мог заставить ее вполне почувствовать сладость любви, я почти был, уверен, что ее нежность не устоит против некоторых опасений. Будь у меня среднее состояние, она предпочла бы меня всему миру; но я ни мало не сомневался, что она бросит меня ради какого-нибудь нового Б., если я буду в состоянии предложить ей только постоянство и верность.

Поэтому, я решился на столько обрезать себя в личных расходах, чтоб быть постоянно в состоянии оплачивать ее, и скорее отказаться от тысячи необходимых для себя вещей, чем ограничить ее даже в излишнем. Больше всего меня пугала карета, ибо я не видел ни малейшей возможности держать лошадей и кучера.

Я рассказал о своем затруднении г. Леско. Я не скрыл от него, что получил от друга сто пистолей. Он повторил мне, что если я хочу попытать счастья в игре, то он не теряет надежды, что, изъявив готовность истратить сотню франков на угощение его сотоварищей, я буду принят, но его рекомендации, в союз промышленников. Как ни отвратительно для меня было прибегать к обману, я согласился в виду жестокой необходимости.

Г. Леско в тот же вечер представил меня как своего родственника. Он добавил, что я весьма расположен действовать успешно, ибо сильно нуждаюсь в благосклонности фортуны. Но чтоб дать понять, что я нуждаюсь в деньгах не как ничтожный человек, он сказал им, что я намерен дать им ужин. Предложение было принято. Я угостил их великолепно. Много говорили о моей миловидности и о моих счастливых качествах. Возлагали на меня большие надежды, потому что, благодаря тому, что в моем лице было нечто отзывавшееся честным человеком, никто не станет опасаться моего искусства. В заключение благодарили г. Леско за то, что он доставил их ордену такого, как я, достойного новобранца, и поручили одному из кавалеров преподать мне в течение нескольких дней необходимые сведения.

Главным театром моих подвигов предполагалась Трансильванская гостиница, где в золе держали стол для игры в фараон, а в галерее были столы для других игр и костей. Эта академия приносила барыш, князю де-Р., который жил тогда в Кланьи, и большинство служащих при нем принадлежало к нашему сообществу. Должен ли я сознаться, к моему стыду, что в скором времени воспользовался уроками моего учителя. Я приобрел особую ловкость в вольте и подборе; ловко прикрывая свои проделки длинными манжетами, я передергивал с такой ловкостью, что обманывал, самых опытных, игроков, и спокойно разорил, множество честных игроков. Эта необыкновенная ловкость так быстро содействовало увеличению моего состояния, что через, несколько недель у меня уже очутилась значительная сумма, сверх, того, чем я честно нацелился со своими сообщниками.

Тогда я не побоялся рассказать Манон о пропаже в Шальо, и утешить ее в этом печальном известии, наняв меблированный дом, где мы и поместились роскошно и в безопасности. Тибергий за это время часто навещал меня. Его нравоучения не прекращались. Он не переставал толковать мне о вреде, который я наношу своей совести, чести и будущности. Я по-дружески выслушивал его увещания, и хотя у меня не было ни малейшего расположения им следовать, я все же был благодарен ему за его рвение, зная его источник. Порой я шутя подсмеивался над ним, даже в присутствии Манон, и увещевал его не быть совестливее множества епископов и других духовных лиц, которые отлично умеют сочетать любовницу с бенефицией.

Поглядите-ка, – говаривал я ему, указывая глазами на свою, – и скажите, разве есть проступки, которых не оправдывала бы такая прелестная причина?

Он выносил все терпеливо. Он довольно далеко простирал свою снисходительность, но когда он заметил, что мое богатство увеличивается и что я не только возвратил ему сто пистолей, но нанял новый дом и, удвоив расходы, погрузился более, чем когда, в наслаждения, то вполне переменял и тон, и обращение. Он жаловался на мою закоренелость; он грозил мне небесным наказанием и предсказал отчасти те несчастия, которые не замедлили на меня обрушиться.

Невозможно, – сказал он, – чтоб большие деньги, которые помогают вам вести беспорядочную жизнь, доставались вам честным путем. Вы их приобретаете неправильно; также они будут похищены и у нас. Самым страшным Божьим, наказанием было бы то, если б вы пользовались ими спокойно. Все мои советы, – добавил он, – оказались для вас бесполезны, я отлично предвижу, что скоро они станут вам просто скучны. Прощайте, неблагодарный и слабодушный друг! Пусть все ваши преступным наслаждения исчезнут, как тень! пусть ваше счастье и деньги погибнут бесследно, а вы останетесь одиноким и нагим и почувствуете суетность благ, безумно вас опьянивших! Тогда я вновь буду расположен любить вас и оказывать вам услуги, но теперь я разрываю с вами всякое общение и презираю жизнь, которую вы ведете.

Он произнес эту апостольскую речь в моей комнате, на глазах у Манон. Он встал, чтоб уйти. Я хотел удержать его, но Манон остановила меня, сказав, что он сумасшедший и удерживать его не затем.

Его слова произвели на меня некоторое впечатление. Я замечаю различные случаи, когда мое сердце чувствовало необходимость возврата к добру, потому что воспоминание о них придавало мне отчасти силу в самых несчастных обстоятельствах моей жизни.

Ласки Манон в одно мгновение рассеяли огорчение, причиненное мне этой сценой. Мы продолжали нести жизнь, которая ней состояла из любви и удовольствий. Увеличение нашего состояния удвоило нашу привязанность. У Венеры и Фортуны не было более счастливых и нежных рабов. Боги! к чему звать землю юдолью зол, когда на ней можно вкушать такие сладкие наслаждения? Но, ах! их сущность в их быстропролетности. И если б они длились вечно, то разве можно бы предположить иное блаженство? И наши наслаждения настигла общая участь, то есть они длились недолго и за ними последовали горькие сокрушения.

Мой выигрыш был столь значителен, что я подумывал поместить куда-нибудь часть денег. Моим слугам была известна моя удача, особенно моему камердинеру и горничной Манон, перед которыми мы говорили не стесняясь. Эта девушка была хороша собой. Мой камердинер был в нее влюблен. Они имели дело с господами молодыми и невзыскательными, и подумали, что их легко обмануть. Они составили замысел и выполнили его, для нас столь несчастливо, что повергли нас в такое положение, из которого нами не было возможности подняться.

Однажды г. Леско давал нам ужин, и мы воротились домой около полуночи. Я стал звать камердинера, а Манон свою горничную; ни тот, ни другая не явились. Нам сказали, что их никто не видел с восьми часов и что они ушли, велев вынести несколько ящиков, согласно, как они говорили, полученному от меня приказанию. Я отчасти предчувствовал истину, но мои предположения были превзойдены тем, что я увидел, войдя в мою комнату. Замок в моем кабинете был сломан и с деньгами были похищены все платья. Пока я один раздумывал о случившемся, вошла Манон, вся в испуге, и объявила мне, что такое же грабительство произведено и в ее комнате.

Удар показался мне столь жестоким, что только благодаря чрезмерному умственному усилию я не разразился криками и слезами. Страх, что мое отчаяние сообщится и Манон, заставил меня принять притворно спокойный вид. Я шутя сказала, ей, что вымещу убыток на каком-нибудь глупце в Трансильванской гостинице. Но мне показалось, будто она так поражена нашим несчастием, что ее горесть скорее могла опечалить меня, чем моя притворная веселость поддержать ее.

– Мы погибли, – сказала она со слезами на глазах.

Напрасно усиливался я утешить ее ласками. Мои собственные слезы выдали мое отчаяние и ужас. Действительно, мы были ограблены до того, что у нас не осталось ни рубашки.

Я решился тотчас, же послать за г. Леско. Он, посоветовал, мне отправиться сейчас, же к г. начальнику полиции и г. главному прево Парижа. Я туда отправился, но на великое для себя несчастие, ибо, сверх того, что как моя попытка, так и те, которые я заставил предпринять названным двух чиновников, не привели ни к чему, я дал Леско возможность переговорить с сестрой и внушить ей за время моего отсутствия согласие на ужасающее решение. Он сказал, ей о г. де-Ж, М., старом, сластолюбце который роскошно оплачивал свои наслаждения, и в таком виде; представил ей, как ей будет выгодно пойти к нему на содержание, и что в том смущении, в каком она находилась, благодаря нашему несчастию, она согласилась на все, в чем ему вздумалось убеждать ее. Эта честная сделка была заключена до моего возвращения, а исполнение было отложено до завтра, когда Леско успеет предупредить г. де-Ж. М.

Я застал его еще у себя; но Манон легла у себя в комнате и приказала своему лакею передать мне, что она нуждается в отдыхе. Леско ушел, предложив мне несколько пистолей, которые я и взял.

Было около четырех часов, когда я лег в постель; я долго раздумывал о способах поправить свое состояние и заснул поздно, так что не мог проснуться раньше одиннадцати или двенадцати часов. Я быстро встал и пошел осведомиться о здоровья Манон; мне сказали, что она вышла с час назад со своим братом, который заезжал за ней в наемной карете. Хотя эта поездка с Леско и показалась мне таинственной, но я насильственно подавил в себе всякие подозрения. Прошло несколько часов, в течение которых я читал. Наконец, не будучи в состоянии совладать с тревогой, я стал прохаживаться большими шагами по комнатам. В комнате Манон я увидел запечатанное письмо, оно лежало на столе. Письмо было адресовано мне; я узнал ее почерк. Я со смертельным содроганием распечатал его. Оно было написано в следующих выражениях:

«Клянусь тебе, дорогой мой кавалер, что ты идол моего сердца и что только тебя я могу любить так, как люблю; но, душечка, разве ты не видишь, что в том состоянии, в каком мы очутились, верность просто глупая добродетель? Иль ты думаешь, что можно нежничать, когда нет хлеба! Голод привел бы нас к какой-нибудь роковой ошибке; я в одно прекрасное утро отдала бы последний вздох, думая, что вздыхаю от любви. Я тебя обожаю, верь этому, но дай мне время устроить наше счастье. Горе тому, кто попадется в мои сети! я стану работать, чтоб мой кавалер был богат и счастлив. Мой брат известит тебя о твоей Манон и о том, как она плакала, видя необходимость бросить тебя».

Мне трудно было бы описать, в каком состоянии я очутился после чтения письма, ибо до сегодня я не знаю, какого рода чувство волновало меня тогда. Это одно из тех исключительных положений, подобного которому не приходится испытывать; другим объяснить их нельзя, потому что они не имеют о том понятия; трудно их уяснить хорошенько и самому себе, потому что они единственные в своем роде и не могут быть даже сближены с каким-нибудь другим известным чувством. Однако каковы бы они ни были, несомненно, что в них входили горесть, досада, ревность и стыд. Хорошо, если к ним не примешалась и любовь!

– Она меня любит, и я охотно тому верю; но разве она не была бы чудовищем, – восклицал я, – если б ненавидела меня? Кто имел когда-либо такие права на чье либо сердце, какие я имею на нее? Что ж мне еще остается сделать для нее, после, того, как я пожертвовал ей всем? И все-таки она меня бросила! и, неблагодарная, думает, что обезопасила себя от моих упреков тем, что говорит, будто она не перестала любить меня. Она боится голода, великий Боже! что за грубость чувств и как дурно отплатила она мне за мою деликатность! А я не боялся же его, я, так охотно рисковавший ради нее впасть в нужду, отказываясь от будущности и спокойной жизни в отцовском доме; я, обрезавший себя во всем до самого необходимого, только б удовлетворять ее прихотям и капризам! Она говорит, что обожает мена. Если б ты обожала меня, неблагодарная, то я прекрасно знаю, с кем бы ты посоветовалась; ты, по крайней мере, не бросила бы меня, не простившись. У меня надо спросить, какие жестокие страдания чувствуешь, расставаясь с тем, кого обожаешь. Надо лишиться рассудка, чтоб по доброй воле решиться на это.

Мои сетования были прерваны посещением, которого я никак не ожидал: пришел Лески.

Палач! – вскричал я, схватив шпагу, – где Ланон? что ты с ней сделал?

Это движение испугала его; он отвечал мне, что если мне угодно таким образом принять его, когда он пришел сообщить мне о величайшей услуге, какую он только мог мне оказать то он уедет сейчас же, и никогда не ступит ко мне ни ногой. Я бросился к двери, и тщательно ее запер.

Не воображай, – сказал я, оборачиваясь к нему, – что ты можешь снова провести меня как дурака и обмануть меня выдумками; или защищайся, или отыщи мне Манон.

Эх, какой вы горячий! – сказал он. – Да я затем только и явился. Я пришел объявить вам о таком счастье, какого вы и не ожидали, и вы, может быть, и сознаетесь, что хотя несколько обязаны им мне.

Я потребовал, чтоб он немедленно объяснил все. Он рассказал мне, что Манон, будучи не в силах, вынести страха бедности и особенно мысли, что мы сразу должны переменить обстановку, просила его познакомить ее с г. де-Ж. М., который считался человеком великодушным. Он не побоялся сказать, что сам подал ей совет; ни того, что раньше, чем свезти ее, подготовил почву.

– Я свез ее к нему нынче утром, – продолжал он, – и этот честный человек был до того очарован ее достоинствами, что пригласил ее тотчас же отправиться с ним на дачу, где он хочет провести несколько дней. Но я, – добавил Леско, – сразу постиг, в какое выгодное положение это может его поставить, а потому дал ему прямо попить, что Манон, понесла значительные потери, и до того подзадорил его щедрость, что он тут же подарил ей двести пистолей. Я сказал ему, что для подарка это превосходно; но что в будущем сестре потребуются большие расходы; что она сверх того обязана заботиться о младшем брате, который у нас остался на руках после смерти отца и матери, и что если он считает, что она достойна его уважения, то, конечно, не дозволит ей страдать об этом бедном мальчике, которого она считает за другую свою половину. Этот рассказ растрогал его. И он обязался нанять удобный дом, для вас, и Манон; ведь вы-то и есть этот братец-сиротка; он обещал, что даст приличную обстановку и станет выдавать вам ежемесячно по четыреста ливров чистоганом, а это составит, если я умею считать, четыре тысячи восемьсот в год. Перед отъездом в деревню, он отдал приказ управляющему нанять дом и чтоб к его приезду все было готово. Тогда вы увидите Манон, которая поручила мне расцеловать вас за нее тысячу раз, и уверить, что она больше, чем когда, вас любит.

Я сел, и стал раздумывать об этом странном повороте в моей судьбе. Чувства во мне до того разделились, и были вследствие этого столь смутны, что их трудно определить, и я долго не отвечал на множество вопросов, которые поочередно предлагал мне Леско. В этот миг честь и добродетель пробудили во мне некоторое угрызение совести, и я со вздохом обращал взоры к Амьену, к родительскому дому, к семинарии святого Сульпиция, ко всем местам, где я жил в невинности. Какое огромное пространство отделяло меня от этого счастливого состояния! Я видел его только издали, как тень, которая привлекала еще мои взоры и желания, но была уже не в состоянии возбудить во мне силы.

– Вследствие какого рокового обстоятельства, – говорил я, – я стал преступен? Любовь страсть невинная, каким же образом она превратилась для меня в источник бед и распущенности? Кто мешал мне вести с Манон спокойную и добродетельную жизнь? Отчего я не женился на ней раньше, чем она отдалась мне? разве отец, который меня так любит, не согласился бы, если б я неотступно просил его о деле законном? Ах! сам отец нежил бы ее, как прелестную дочь, слишком достойную, чтоб стать женой его сына; я был бы счастлив любовью Манон, привязанностью отца, уважением честных людей, благами фортуны и спокойствием добродетели. Гибельный поворот! Какую подлую роль предлагают мне разыгрывать! Как! и я разделю?.. но можно ли колебаться, когда Манон уже решила, и я, не согласившись, лишусь ее.

– Г. Леско, – вскричал я, закрывая глаза, как бы для того, чтоб устранить столь огорчительные размышления! – если у вас было намерение оказать мне услугу, то я благодарю вас. Положим, вы могли бы избрать путь более честный, но дело уж кончено, не правда ли? что ж, подумаем, как воспользоваться вашими заботами и выполнить ваш проекта.

Леско, которого мои гнев, сопровожденный слишком долгим молчанием, поверг в замешательство, был в восторге, видя, что я принял совсем, иное решение против, того, которого он, опасался; он, вовсе не отличался храбростью, в чем я впоследствии имел случай убедиться.

– Да, да, – поспешно отвечал он мне, – я оказал вам великолепную услугу и вы увидите, что она доставит нам больше выгод, чем вы ожидаете.

Мы стали совещаться, каким образом устранить недоверие, которое может, забраться в голову г, де-Ж. М., насчет нашего родства, когда он увидит, что я и больше, и старше, чем, быт, может, он воображает себе. Мы не придумали иного средства, как то, что я должен разыграть перед ним простоватого провинциального юношу намеревающегося поступить в духовное звание, и что я ради этого стану ежедневно ходить в коллегию. Мы решили также, что в первый раз, когда я буду допущен до чести раскланяться с ним, я оденусь поплоше.

Он воротился в город через три, или четыре дня. Он сам привез Манон в дом, который его управляющий поспешил устроить. Она тотчас же известила Леско о своем возвращении, а тот дал знать мне, и мы отправились к ней. Старый любовник уже ушел от нее.

Невзирая на самоотречение, с которым я подчинился ее воле, я, при виде ее, не мог заглушить в себе сердечного ропота. Она нашла, что я печален и томен. Радость увидеть ее вновь не превозмогла вполне огорчения, причиненного ее неверностью. Она, напротив, казалось была в восторге от удовольствия, что видит меня снова. Она упрекала меня в холодности. Я не удержался и у меня, в сопровождении вздохов, вырвались слова: коварная и неверная.

Она сначала посмеялась над моей простоватостью, но когда она заметила, что мои взоры постоянно с печалью останавливаются на ней, и ту муку, которую мне приходится переживать вследствие перемены, столь противной моему характеру и желаниям, то ушла одна в свою спальню. Через минуту я последовал за нею. Я застал ее всю в слезах. Я спросил, ее о чем она плачет.

– Тебе не трудно было бы догадаться, – сказала она мне; – подумай сам, зачем мне жить, если мой вид способен только вызывать у тебя мрачное и печальное выражение? Ты уже час здесь, а еще ни разу не приласкал меня, и на мои ласки отвечаешь величественно, точно султан в сериале.

Послушайте, Манон, – отвечал я, обнимая ее, – я больше не могу скрывать от вас, что сердце мое в смертельной горести. Я не стану теперь говорить о тревоге, в которую повергло меня ваше непредвиденное бегство, ни о жестокости, с какой вы бросили меня, не сказав мне и слова в утешение, ваша прелесть заставила бы забыть меня о том. Но разве вы думаете, что я без вздохов и слез, – продолжил я, – причем у меня на глазах показались слезы, – могу подумать о той печальной и несчастной жизни, которую вы принуждаете меня вести в этом доме? Устраним и мое происхождение, и мою честь; эти доводы слишком слабы, чтоб соперничать с такою, как моя, любовь, но самая любовь… или вы полагаете, что она не стонет, видя, как она дурно вознаграждается, или верней, как сурово обходится с нею неблагодарная и жестокая любовница?..

Она прервала меня.

Послушайте, кавалер, – сказала она, – зачем мучить меня упреками, которые в ваших устах терзают мне сердце? Я вижу, что оскорбляет вас. Я надеялась, что вы согласитесь на составленный мною план, ради того, чтоб немного поправить наши обстоятельства, и я стала приводить его в исполнение, не говоря вам ни слова, из желания пощадить вашу деликатность; но вы его не одобряете, и я от него отказываюсь.

Она добавила, что просит меня быть снисходительным только на сегодня; что она уже получила двести пистолей от своего старого любовника и что вечером он обещал принести ей жемчужное ожерелье и другие драгоценности, а сверх того половину условленного годичного содержания.

– Дайте мне только взять от него подарки, – сказала она мне; – клянусь, он не может похвалиться, будто получил что-нибудь от меня, потому что я доселе откладывала все до возвращения в город. Правда, он более миллиона раз поцеловал мне ручки, и справедливость требует, чтоб он заплатил за это удовольствие, а принимая во внимание его богатство и года, пять или шесть тысяч франков право не дорого.

Ее решение было для меня приятнее надежды получить пять тысяч франков. Я имел, возможность узнать, что в моем сердце еще не вполне исчезло чувство чести: оно радовалось, что удалось избегнуть позора. Но я был рожден для кратких радостей и долгих страданий. Фортуна меня извлекала из одной пропасти единственно для того, чтоб повергнуть в другую. Когда я тысячью ласк доказал Манон, как меня осчастливила эта перемена, я сказал, ей, что следует сообщить о ней г. Леско, дабы мы сообща могли принять меры. Он сначала поворчал, но четыре, или пять тысяч ливров, наличными легко наставили его войти в наши виды. Было решено, что мы все втроем будем ужинать с г. де-Ж. М., и по двум причинам: во-первых, чтоб позабавиться милой сценой, когда меня будут выдавать за школяра, брата Манон; во-вторых, чтоб помешать старому развратнику слишком развернуться перед моей любовницей, – на что он полагает будто имеет право, столь щедро заплатив вперед. Мы с Леско должны были удалиться, когда он пойдет в комнату, где будет намереваться провести ночь; а Манон, вместо того, чтоб следовать за ним, обещала нам выйти. Леско взял на себя труд позаботиться о том, чтоб карета ждала нас у ворот.

Настал час ужина, и г. де-Ж. М. не заставил себя дожидаться. Липко был в зале вместе с сестрой. Первым делом старик предложил красавице ожерелье, браслеты и жемчужные серьги, стоившие все вместе не менее тысячи экю. Затем он отсчитал полновесными луидорами сумму в две тысячи четыреста ливров, составлявшую полугодовое содержание. Он подсластил свой подарок множеством нежностей во вкусе старого двора. Манон не могла отказать ему в нескольких поцелуях; таким образом, она приобрела право на деньги, которые он передал ей. Я стоял у двери, насторожив уши в ожидании, когда Леско позовет меня.

Когда Манон заперла деньги и драгоценности, он вошел и, взяв меня за руку, подвел к г. де-Ж. М. и приказал мне сделать ему реверанс. Я отвесил два или три глубочайших поклона.

– Извините, – сказал ему Леско, – он совсем невинный ребенок. Как видите, у него совсем не парижское обхождение, но мы надеемся, что он понемногу образуется. Вы будете часто встречаться здесь с этим господином, – добавил он, обращаясь ко мне; – постарайтесь же хорошенько воспользоваться таким прекрасным примером.

Старому любовнику, по-видимому, было приятно меня видеть. Он два или три раза потрепал меня по щеке, сказав, что я хорошенький мальчик, но что в Париже надо за собой присматривать, потому что тут молодые люди легко вовлекаются в распутство. Леско стал уверять его, что я от природы так благоразумен, что только о том и толкую, как бы сделаться священником, и что все мое удовольствие состоит в богомольи.

– Я нахожу, что он похож на Манон, – сказал старик, взяв меня за подбородок.

Мы так близки с ней по плоти, – отвечал я с наивным видом; – что я люблю сестрицу Манон как самого себя.

Слышите? – сказал он Леско. – Он не глуп. Жаль, что мальчик не получил светского образования.

Ах, сударь! – возразил я, – и у нас в церквах я видел многих, да и в Париже, надеюсь, найду людей глупее меня.

Каково! – сказал он, – для мальчика из провинции просто удивительно.

За ужином весь разговор был почти в том же роде. Ветряная Манон несколько раз взрывами смеха чуть не испортила дела. Ужиная, я нашел случаи рассказать ему его же собственную историю и грозящую ему злую участь. Леско и Манон трепетали во время моего рассказа, особенно когда я с натуры рисовал его портрет; но самолюбие помешало ему узнать в нем себя, и я закончил все так ловко, что он первый нашел, что это ужасно смешно. Вы увидите, что я не без причины распространился об этой дурашливой сцене.

Наконец, настал час идти спать. Мы с Леско ушли. Его проводили в его комнату, а Манон. выйдя под каким-то предлогом, присоединилась к нам. Карета ждала нас за три или четыре дома, и теперь подъехала, чтоб мы сели. В тот же миг мы уехали подальше из этого квартала.

Хотя в моих собственных глазах вся эта проделка была чистым мошенничеством, я не считал ее самой скверной из тех, за которые мне приходилось упрекать себя. Меня более беспокоили деньги, которые я выигрывал в карты. Впрочем, мы воспользовались ею столь же мало, как и другими, и небу было угодно, чтоб более слабый проступок получил более строгое наказание.

Г. де-Ж. М. вскоре заметил, что разыграл дурака. Не знаю, предпринял ли он какие-нибудь попытки открыть нас в тот же вечер; но он пользовался такими влиянием, что поиски его не могли остаться долго бесплодными, а мы были достаточно безрассудны, рассчитывая, что Париж велик и что от его квартала до нашего далеко. Он не только разузнал, где мы живем и в каком положении паши дела, но и то, кто я таков, какую жизнь вел в Париже, о былой связи Манон с Б., о том, как она обманула его; словом, все скандальное в нашей истории. Затем, он вознамерился добиться нашего ареста, и того, чтоб с нами было поступлено не как с преступниками, а как с ведомыми распутниками. Мы еще спали, как в нашу комнату вошел полицейский сержант с полдюжиной рядовых. Они, во-первых, захватили наши деньги, или вернее г. де-Ж, М., и грубо разбудив нас, повели на улицу, где нас ждали две кареты: в одной из них без объяснения увезли бедную Манон, а в другой – отправили меня в монастырь святого Лазаря.

Надо испытать самому такие превратности судьбы, чтоб судить об отчаянии, какое они могут причинить. Полицейские имели жестокость не дозволить мне ни обнять Манон, ни сказать ей слово. Я долго не знал, что сталось с нею. Для меня, без сомнения, было счастьем, что я не узнал этого раньше; ибо столь ужасная катастрофа лишила бы меня чувств, а быть может и жизни.

Итак, моя несчастная любовница была увезена на моих глазах, и отправлена в убежище, которое мне страшно назвать. Какая судьба для прелестнейшего создания, которое занимало бы первый в мире престол, если б у всех были мои глаза, и мое сердце! Там не обходились с ней по-варварски: но она была заключена в тесной тюрьме, одинока, и принуждена была отбывать ежедневно известный рабочий урок, как необходимое условие для получения отвратительной пищи. Я узнал об этой печальной подробности только долгое время спустя, испытав, и сам в продолжение нескольких месяцев суровое и скучное наказание. Полицейские и мне не сказали, куда меня приказано отвезти, и я узнал о своей участи только у ворот монастыря святого Лазаря. В этот миг я предпочел бы смерть тому состоянию, которое, как я думал, угрожало мне. У меня было ужасное представление об этом доме. Мой страх усилился, когда солдаты еще раз обыскали мои карманы для удостоверения, что в них нет оружия и ничего годного для защиты.

Тотчас же явился настоятель; его предупредили о моем прибытии. Он с большой кротостью поздоровался со мною.

Батюшка, – сказал я, – без оскорблений; я скорей умру тысячу раз, чем потерплю унижение.

Нет, сударь, нет, – отвечал он, – вы станете вести себя благоразумно и мы будем довольны, друг другом.

Он, попросил меня подняться наверх. Я последовал за ним без сопротивления. Стрелки сопровождали нас до двери; настоятель, войдя со мной в комнату, сделал знак, что они удалились.

И так, я ваш пленник! – сказал я ему. – Что ж вы думаете, батюшка, делать со мною?

Он сказал мне, что очень рад, что я заговорил разумным тоном, что его обязанность состоит в том, чтоб постараться внушить мне любовь к добродетели и религии, а моя в том, чтоб воспользоваться его увещаниями и советами, что если я хотя несколько буду ответствовать на его заботы обо мне; то в уединении найду наслаждение.

Наслаждение! – возразил я, – вы не знаете, батюшка, что только одна вещь может доставить мне наслаждение.

Я знаю, – отвечал он; – но надеюсь, что расположение вашего духа изменится.

Его ответ дал мне понять, что ему известны мои похождения, и, быть может, даже и мое имя. Я попросил его разъяснить мне это. Он, понятно, отвечал, что ему сообщили обо всем.

Услышать это было для меня самым жестоким наказанием. Слезы полились у меня ручьями, и я предался самому страшному отчаянию. Я не мог, утешиться в том унижении, которое сделает меня предметом толков всех знакомых, и позором для моего семейства. Целую неделю я провел в самом глубоком унынии; я не мог ни о чем ни слушать, ни думать как только о своем посрамлении. Даже воспоминание о Манон ничего не прибавляло к моей скорби; оно проходило просто, как чувство, предшествовавшее этой новой муке, но господствующей в моей душе страстью был стыд, и смущение.

Немногие знают силу этих, особенных движении сердца. Большинство людей чувствительно только к пяти, шести страстям, в кругу коих проходит, их, жизнь и к коим сводятся все их волнения. Отымите у них, любовь и ненависть, наслаждение и горе, надежду и страх, и они ничего не будут чувствовать. Но лица с более благородным характером могут приходить в волнение на тысячу разных, видов, кажется, будто у них, более пяти чувств, и что в них могут возникать идеи и чувства, превосходящие обыкновенные природные пределы; они сознают это величие, возвышающее их над пошлостью, а потому очень ревнивы к нему. Отсюда проистекает, почему они так нетерпеливо переносят презрение и насмешку, и отчего стыд приводит их в жестокое волнение.

Я сознал это печальное преимущество, сидя в монастыре святого Лазаря. Моя печаль показалась настоятелю столь чрезмерной, что, опасаясь ее последствий, он почел долгом обращаться со мною с большой кротостью и снисходительностью. Он посещал меня от двух до трех раз в день. Он часто брал, меня с собою, чтобы пройтись по саду, и его рвение истощалось в увещаниях и спасительных советах. Я кротко их выслушивал. Я даже выражал ему благодарность. Он на этом строил, надежду на мое обращение.

– Вы по природе так кротки и любезны, сказал он мне однажды, – что я не понимаю той распущенности, в которой вас обвиняют. Меня удивляют две вещи: первое, каким образом, с вашими превосходными качествами, вы могли предаться разврату, и второе, – что меня поражает еще более, – каким образом вы столь охотно принимает мои советы и наставления, втянувшись, в течение стольких лет в распутство. Если это раскаяние, то вы отменный пример небесного милосердия; если это природная доброта, то в вашем характере, по крайней мере, имеется превосходная основа, которая заставляет меня надеяться, что у нас не будет нужды подвергать вас долгому заключению, чтобы возвратить вас к честной и согласной с правилами жизни.

Я был в восторге, видя, что он такого обо мне мнения. Я решил утвердить его в нем при помощи поведения, которое могло бы вполне удовлетворить его, убежденный, что в этом самое верное средство сократить срок моего заключения. Я попросил у него книг. Он предоставил мне выбор, и был удивлен, что я остановился на некоторых серьезных авторах. Я притворился, будто с величайшей усидчивостью предаюсь изучению; равно, при всяком случае, я представлял ему доказательства желанной им перемены.

Но она была только внешняя. К стыду моему, мне должно сознаться, что в монастыре святого Лазаря я разыгрывал лицемера. Наедине, вместо того, чтобы заниматься, я только плакался на свою судьбу. Я проклинал и тюрьму, и тиранию, которая меня в нее заключила. Едва я отдыхал от уныния, во что повергла меня душевная смута, – как меня начинала мучить любовь. Отсутствие Манон, неизвестность ее судьбы, страх, что я больше никогда ее не увижу, были единственным предметом моих размышлений. Я воображал ее в объятиях г. де-Ж. М., ибо таково было первоначальное мнение; не подозревая, что он обошелся с нею так же, как со мной, я был убежден, что он удалил меня единственно затем, чтобы спокойно обладать ею.

Таким образом, и дни, и ночи я проводил в томлении, казавшемся мне бесконечным. У меня была надежда только на успех моего лицемерия. Я тщательно наблюдал за лицом и речами настоятеля, с целью узнать, что он обо мне думает; я изучал, чем понравиться ему, как распорядителю моей судьбой. Яне легко было заделан, что я вполне пользуюсь его расположением. Я более не сомневался, что он готов оказать мне услугу.

Однажды я возымел смелость спросить его, от него ли зависит мое освобождение. Он отвечал, что не может вполне распорядиться этим; но что он надеется, что на основании его засвидетельствования, г. де-Ж. М., по ходатайству которого г. начальник полиции приказал подвергнуть меня заключению, согласится на возвращение мне свободы.

– Могу ли я надеяться, – кротко спросил я, – что двухмесячное заключение, которому я уже подвергся, покажется ему достаточным искуплением?

Он обещал мне, если я того желаю, поговорить с ним об этом. Я настоятельно просил его оказать мне эту услугу.

Через два дня он известил меня, что г. де-Ж. М. был, так тронут, слыша обо мне добрый отзыв, что не только изъявил расположение освободить меня, но обнаружил, сильное желание познакомиться со мною поближе, и ради этого предполагает, посетить меня в тюрьме. Хотя его посещение и не могло мне быть приятно, я смотрел на него, как на предварительный шаг к освобождению,

Он действительно явился. Я нашел, что вид у него важный и не такой глупый, как в доме Манон. Он сказал мне несколько здравомысленных слов насчет моего дурного поведения. Он добавил, по-видимому, ради оправдания собственного распутства, что человеческой слабости позволительно дозволять себе известные удовольствия, которых требует природа; но что мошенничество и постыдные проделки заслуживают наказания.

Я слушал его с покорным видом, чем он, по-видимому, был доволен. Я не обиделся даже, когда он позволил себе посмеяться над моим родством с Леско и Манон и над моим богомольем, которому, по его словам, я мог предаваться в монастыре, находя такое удовольствие в этом благочестивом занятии. Но на его и мое несчастие у него вырвалось, что и Манон вероятно усердно этим занимается в госпитале. Невзирая на то, что слово госпиталь заставило меня вздрогнуть, я еще был в силах кротко попросить его выразиться яснее.

– Ну, да, – отвечал он, – вот уже два месяца, как она поучается мудрости в главном госпитале, и я желаю, чтоб это ей пошло также на пользу, как вам тюремное заключение.

Грози мне вечное заключение или даже смерть, я и тогда бы был не в силах сдержать себя, услышав такую страшную весть. Я набросился на него с такой жестокой яростью, что при этом лишился половины сил. Но у меня, тем не менее, осталось еще довольно силы, чтоб повалить его на семь и схватить за горло. Я задушил бы его, если б шум падения и несколько резких криков, которые через силу вырвались у него, не заставили войти в мою комнату настоятеля и нескольких монахов. Его отняли у меня из рук. Я сам почти лишился сил и дышал с трудом.

О, Боже! – вскричал я, испуская тысячи вздохов, – о, небесная справедливость! неужто я могу прожить хоть миг после такого бесчестия!

Я хотел снова броситься на варвара, который чуть не убил меня. Меня остановили. Мое отчаяние, мои крики и слезы превосходили всякое воображение. Я выделывал столь удивительные вещи, что все присутствовавшие, не зная причины, поглядывали друг на друга со страхом и изумлением.

Г. де-Ж. М. в, это время оправлял свой парик и галстук; в досаде на то, что я так дурно обошелся с ним, он приказал настоятелю подвергнуть меня более тесному заключению и всем наказаниям к каким только прибегают в темнице святого Лазаря.

Нет, – отвечал ему настоятель, – мы обращаемся так с лицами не такого, как г. кавалер, происхождения. Притом, он так кроток и вежлив, что мне трудно понять, чтоб он без важных причин решился прибегнуть к подобному излишеству.

Этот ответ окончательно расстроил г. де-Ж. М. Он ушел со словами, что сумеет заставить слушаться себя и настоятеля, и меня, и всех, кто посмеет ему противиться.

Настоятель, приказав монахам проводить его, остался вдвоем со мною. Он заклинал меня поскорее рассказать ему, отчего произошло это столкновение.

– Ах, батюшка! – сказал я, продолжая плакать, как ребенок, – представьте себе самую ужасную жестокость, вообразите самое отвратительное варварство, и его-то имел подлость совершить мерзавец Ж. М. О, он растерзал мне сердце! Я никогда не оправлюсь от этого удара. Я вам расскажу все, – с рыданьем, добавил я. – Вы добры, вы меня пожалеете.

Я вкратце рассказал ему о долгой и непреоборимой страсти, которую питал к Манон; о цветущем состоянии наших дел, перед тем как нас ограбили наши собственные слуги; о предложении, которое Ж. М. сделал моей любовнице; о заключенной между ними сделке, и о том, как, она была уничтожена. Говоря правду, я представил ему вещи с наиболее благоприятной для нас стороны.

Вот, – продолжал я, – из какого источника проистекает ревность г. Ж. М. о моем исправлении; он, пользуется достаточным влиянием, и мог из мести заключить меня в тюрьму. Я ему это прощаю; но, батюшка, это еще не все: он жестоко похитил дражайшую мою половину; он позорно заключил ее в госпиталь; у него хватило бесстыдства объявить мне об этом лично. В госпиталь, батюшка! О, небо! моя прелестная любовница, моя милая королева в госпитале, как самая подлая тварь! Где найду я силы, чтоб не умереть от тоски и срама?

Добрый настоятель, видя крайнее мое огорчение, стал утешать меня. Она, сказал мне, что никогда, не слышал о моих похождениях в том виде, как я рассказал ему; что, правда, он знал, что я вел распущенную жизнь; но что он предполагал, что близость и особая дружба с моим семейством заставила господина де-Ж. М. принять во мне участие; что он сам объяснил ему все именно в этом свете, что рассказанное мною заставляет совсем иначе взглянуть на мое дело, и что он не сомневается, что правдивый рассказ о том, который он намеревается сделать г. главному начальнику полиции, будет способствовать моему освобождению. Затем он спросил меня, почему я доселе не подумал навестить о себе мое семейство, коль скоро оно не принимало никакого участия в моем заключении. Я устранил это недоразумение, сказав, что причиной тому было опасение огорчить отца и стыд, который я сам испытывал. Наконец он пообещал мне немедля отправиться к начальнику полиции, хотя бы только ради того чтоб предупредить какой-нибудь злой умысел со стороны г. де-Ж. М., который ушел отсюда не в духе и пользуется достаточным влиянием, чтоб заставить себя опасаться..

Я ждал возвращения настоятеля, испытывая волнении несчастного, ожидающего приговора. Мысль о том, что Манон в госпитале, была для меня невыразимой пыткой. Помимо дурной славы этого заведения, я не знал, как там обращаются с нею; и воспоминание о некоторых подробностях, какие мне удавалось слышать об этом ужасном доме, ежеминутно приводило меня в возбуждение. Я чувствовал такую решимость помочь ей, во что бы то ни стало и каким бы то ни было способом, что готов был поджечь монастырь святого Лазаря, если не окажется иного средства уйти из него.

Я стал раздумывать, что мне предпринять, если случится, что главный начальник полиции решит продолжить мое насильственное заключение. Я задал работу моей изворотливости, я рассмотрел все вероятности. Я не придумал ничего, что обещало бы мне, наверное, освобождение, и боялся, что в случае неудачной попытки, меня подвергнут более строгому заключению. Я вспомнил о нескольких, друзьях, на чью помощь мог рассчитывать; но как известить их о моем положении? Наконец мне показалось, будто я придумал такой ловкий план, что он может удаться, отложив, впрочем, окончательное обдумывание его до возвращения настоятеля, когда, в случае безуспешности его ходатайства, он сделается необходимостью.

Он, вскоре воротился. Я не заметил на его лице тех признаков радости, которые сопровождают добрую весть.

– Я говорил с г. главным начальником полиции, – сказал он, – но уже опоздал. Г. де-Ж. М. отправился к нему прямо отсюда, и так предубедил его против вас, что он готов был послать мне приказ обращаться с вами построже. Впрочем, когда я рассказал ему ваше дело по существу, то он, по-видимому, сильно смягчился, и, подсмеиваясь над ветреностью г. де-Ж. М., сказал, что для того, чтоб его успокоить, надо вас выдержать здесь полгода, тем более, как заметили они, что заключение будет для вас не бесполезно. Он советовал мне обходиться с вами вежливо, и я вам отвечаю, что вам не придется жаловаться на мое обращение.

Объяснение доброго настоятеля было довольно длинно, и у меня хватило времени прийти к благоразумному решению. Я сообразил, что мои планы подвергнутся опасности и не удадутся, если я выражу слишком сильное желание выйти на волю. Я, напротив, засвидетельствовал ему, что в виду необходимости заключения, я вижу для себя сладкое утешение в том, что заслужил несколько его уважение. Я затем просто попросил его сделать мне одолжение, которому никто не припишет особого значения, но которое сильно успокоит меня; именно, известить одного из моих друзей, духовное лицо, живущем в семинарии святого Сульпиция, что я нахожусь в темнице, и дозволить мне свидание с ним. Эта милость была мне оказана без всякого возражения.

Речь шла о моем друге; Тибергии; не то, чтоб я надеялся, что он поможет мне освободиться, но я хотел воспользоваться им, без его ведома, как косвенным средством. Словом, вот мои проект; я хотел написать Леско и поручить ему и нашим общим друзьям заботу о моем освобождении. Главная трудность заключалась в том, как доставить ему мое письмо; это должен был устроить Тибергии. Но он знал, что Леско браг моей любовницы, а потому я опасался, что он затруднится исполнением этого поручения. Я намеревался вложить письмо к Леско в другое письмо, адресованное к знакомому мне честному человеку, которого я стану просить передать первое по адресу; в виду необходимости свидания с Леско ради того, чтоб условиться что предпринять, я хотел написать ему, чтоб он пришел ко мне; в тюрьму и попросил о свидании со мною под именем моего старшего брата, нарочно приехавшего в Париж, дабы осведомиться обо мне. Я предполагал условиться с ним о средствах, которые покажутся нам, наиболее исполнимыми и верными. Отец настоятель известил Тибергия о моем желании повидаться с ним. Верный друг не настолько потерял меня из виду, чтоб не знать о моем приключении; он знал, что я сижу в монастыре святого Лазаря, и, быть может, не слишком жалел об этом несчастии, считая его способным напомнить мне о долге. Он немедля явился ко мне.

Наше свидание было вполне дружественное. Он пожелал узнать о моем душевном расположении. Я без утайки открыл ему сердце, умолчав только о намерении бежать.

– Не в ваших глазах, дорогой друг, – сказал я ему, – я пожелаю казаться не тем, каков я в самом деле. Если вы надеялись увидеть здесь друга благоразумного и умеренного в своих желаниях распутника, исправленного небесным наказанием; словом, сердце, свободное от любви и от чар Манон, то вы слишком снисходительно судили обо мне. Я таков же, каким вы меня покинули четыре месяца назад, я столь же нежен к ней и столь же несчастлив, благодаря этой роковой нежности, в которой неустанно ищу своего счастья.

Он мне отвечал, что мое признание нимало меня не извиняет; что было много грешников, до того опьяненных лживым счастьем порока, что они предпочитали его счастью добродетели: но они, по крайней мере, увлекались признаком добродетели и были обмануты наружностью; но что сознавать, подобно мне, что предмет моей привязанности способен вести меня только к преступлению и несчастию, и упорствовать в добровольном стремлении к злополучию и греху – указывает на противоречие между мыслью и поступками и не делает чести моему уму.

– Тибергий, – возразил я ему, – вам легко одержать победу, когда вашему оружию ничего не противоставляют. Но разве вы станете утверждать, будто то, что вы зовете счастьем добродетели, не подвержено страданию, превратностям и беспокойствам? Иль вы, подобно мистикам, скажете что то, что составляет мучение для села, есть счастье для души? Вы не посмеете утверждать это; такого парадокса поддерживать нельзя. То счастье, которое вы так восхваляете, смешано с тысячью мучении; или, выражаясь правильнее, оно соткано из несчастий, сквозь которые простирают руки к счастью. И если сила воображения заставляет находить наслаждения среди этих зол, потому что они могут повести к желанному счастливому концу, то почему же вам в моем поведении подобное же стремление представляется противоречивым и безумным? Я люблю Манон; я стремлюсь, сквозь тысячи скорбей, к счастливой и спокойной жизни с нею. Путь, по которому я иду, исполнен несчастия; но надежда достигнуть до дели постоянно услаждает его, и тем мгновением, которое я провожу с нею, я считаю себя щедро вознагражденным за все огорчения, испытанные ради того, чтоб его достигнуть, Поэтому, все мне кажется равным с вашей и моей стороны; или же, если и есть разница, то в мою пользу, ибо счастье, на которое я надеюсь, близко, а ваше – далеко; мое по природе мучительно, то есть ощутимо для тела; а то – неизвестной природы, и познается только верою.

Тибергий, по-видимому, был испуган этим рассуждением. Он отступил на два шага, сказав с важным видом, что все сказанное мною не только оскорбительно для здравого смысла, но что оно – несчастный софизм нечестия и неверия; ибо, – добавил он, – это сравнение конца ваших мучений с тем, которое предполагается религией, одна из самых вольных и самых чудовищных мыслей.

Я согласен, что оно несправедливо, – продолжал я; – но обратите внимание на то, что мое рассуждение клонится вовсе не к нему. Я имел намерение уяснить вам то, что вам в моем упорстве в несчастной любви кажется противоречием; и думаю, что отлично доказал, что если тут и есть противоречие, то и вы избежали его не лучше моего. Только в этом отношении я и рассматривал обстоятельства, как равным; я и теперь поддерживаю, что они таковы.

Иль вы ответите, что цель у добродетели бесконечно выше, чем у любви? кто же не согласится с этим? Но разве в том вопрос? Разве речь не о той силе, которою обладают и та, и другая для перенесения мучений? Будем судить о ней по действию: как много отступников от добродетели, и как, мало от любви!

Иль вы возразите, что если и встречаются мучения при следовании по пути добра, то они не необходимы и не непреложны; что теперь нет больше ни тиранов, ни крестов, и что множество добродетельных людей ведут тихую и спокойную жизнь? Я вам скажу на это, что бывает также мирная и счастливая любовь; и ради того, чтоб указать еще на одно различие, чрезвычайно для меня выгодное, я прибавлю, что хотя любовь и часто обманывает, но она мне, по крайней мере, сулит удовлетворение и радости, между тем, как религия требует упражнений печальных и унизительных для самолюбия.

Не возмущайтесь, – прибавил я, видя, что его рвение готово разразиться, – я прибавлю единственно то, что нет худшего способа отвлечь сердце от любви, как опорочивать ее сладости и обещать ему большее счастье, если оно последует по пути добродетели. Ясно, что мы созданы так, что блаженство для нас заключается в наслаждении; я не верю, чтоб можно было составить себе об, этом иное представление; сердцу же не приходится долго совещаться с самим собою для того, чтоб почувствовать, что из всех наслаждений сладчайшее дает любовь. Когда ему обещают иные, более прелестные удовольствия, оно вскоре, замечает, что его обманывают, этот обман, располагает его не доверять самым основательным обещаниям.

Проповедники, желающие обратить меня на путь добродетели, говорите, что она неотложно необходима, но не скрывайте от меня, что она жестока и мучительна. Утверждайте, что любовные наслаждения скоропреходящи, что они запретны, что за ними последуют вечные мучения и что – это, быть может, произведет на меня еще сильнейшее впечатление – чем они сладостнее и прелестнее, тем щедрее небо вознаградит меня за такую великую жертву; но сознайтесь, что с такими сердцами, как у нас, они на земле дают нам совершеннейшее блаженство.

Конец моей речи успокоил моего друга Тибергия. Он признал, что в моих мыслях есть нечто разумное. Единственное возражение, которое он сделал, состояло в вопросе: почему же я не следую своим собственным принципам и не пожертвую любовь в надежде на то воздаяние, о котором имею столь высокое представление?

– О, дорогой друг! – ответил я, – в этом-то я и сознаю свое ничтожество и слабость: да, увы! мой долг в том, чтоб действовать согласно моими доводами, но в моей ли власти действовать таким образом? В какой помощи я только не нуждаюсь, чтоб забыть о чарах Манон?

Да простит мне Господь! – возразил Тибергий, – а мне кажется, что я вижу перед собой янсенита.

Я не знаю кто я такой, – отвечал я, – и не вижу ясно кем следует быть, но я слишком чувствую, что они говорят правду.

Этот разговор послужил, по крайней мере, к тому, что вновь возбудил жалость в моем друге. Он понял, что в моей распущенности более слабости, чем злой воли. Оттого впоследствии он, как друг, был так расположен оказывать мне помощь, без которой я неминуемо погиб бы от нищеты. Однако я ничуть не проговорился ему насчет намерения бежать из тюрьмы. Я только попросил его доставить мое письмо. Я приготовил его до его прихода, и у меня нашлось достаточно предлогов, чтоб объяснить, почему мне понадобилось написать ему. Он не изменил обещанию и доставил, письмо аккуратно, и Леско еще до вечера получил то, которое было адресовано ему.

Он на следующий же день пришел повидаться со мною и благополучно сошел за моею брата. Я чрезмерно обрадовался, увидев его у себя в комнате. Я тщательно затворил дверь.

Не станем терять ни мгновения, – сказал я ему; – скажите мне сперва, что с Манон, и затем дайте мне добрый совет, как разорвать мои оковы.

Он сказал, что не видел сестры со дня, предшествовавшего моему заключению, что он узнал о ее и моей судьбе только после долгих справок и хлопот, что он два или три раза ходил в госпиталь, но ему не дозволили говорить с ней.

Несчастный Ж. М., – закричал я, – дорого же ты мне поплатишься за это!

Что касается вашего освобождения, – продолжал Леско, – то это дело труднее, чем вы думаете. Вчера вечером мы с двумя друзьями обошли кругом весь монастырь и осмотрели его с внешней стороны, и пришли к заключению, что в виду того, что ваши окна, как вы писали, выходят на двор, окружений зданиями, выручить вас отсюда весьма трудно. Притом, вы в третьем этаже, а мы сюда не можем доставить ни веревок, ни лестницы. Средства освободить вас извне я не вижу. Надо придумать какую-нибудь уловку в самом доме.

– Нет, – отвечал я, – я все осмотрел, особенно с тех пор, как, благодаря снисходительности настоятеля, меня держат не так строго. Двери в мою комнату не запирают на ключ; мне дозволено гулять в галерее монахов, но все лестницы затворяются толстыми дверьми, которые и днем, и ночью на замке, и нет возможности уйти при помощи одной лестницы.

Постойте, – сказал я, подумав немного о мысли, которая мне казалась превосходной, – не можете ли вы принести мне пистолет?

Весьма легко, – отвечал Леско; – что ж, вы хотите кого-нибудь убить?

Я уверил его, что так далек от мысли убивать кого-нибудь, что нет надобности даже, чтоб пистолет был заряжен.

– Принесите это мне завтра, – продолжал я, – и будьте непременно вечером в одиннадцать часов напротив ворот этого дома с двумя или тремя друзьями. Я надеюсь, что мне удастся присоединиться к вам.

Он настаивал, чтоб я ему рассказал подробнее. Я сказал ему, что дело, в роде задуманного мною, не может показаться разумным раньше, чем удастся. Я попросил его уйти скорее, ради того, чтоб завтра ему было легче увидаться со мною. Его впустили, как и в первый раз, без затруднений. У него был важный вид, и всякий принял бы его за честного человека.

Когда у меня в руках очутилось орудие моего освобождения, я уже почти не сомневался в успехе моего проекта. Он был странен и смел; но на что бы я ни решился, при вдохновлявших меня побуждениях? С тех пор, как мне было дозволено выходить из комнаты и гулять по галереям, я заметил, что привратник каждый вечер приносит ключи от всех дверей настоятелю и что затем водворяется глубокая тишина во всем доме, – знак, что все разошлись по своим комнатам. Я беспрепятственно мог пройти по соединительной галерее из, своей комнаты к настоятелю. Я решился взять у него ключи, постращав его пистолетом, если он не станет давать их, и при их помощи выйти на улицу. Я с нетерпением дожидал часа. Привратник явился в обычное время, то есть около девяти часов. Я спустил еще час, чтобы уверится, что все монахи и слуги спят. Наконец, я отправился с оружием и горящей сальной свечей в руках. Я сначала потихоньку постучался в дверь к настоятелю, чтоб разбудить его без шума. Он услышал, когда я постучал во второй раз и, вероятно, думая, что пришел монах, почувствовавший себя больным и требующий помощи, встал, чтоб отворить дверь. Тем не менее, из предосторожности, он через дверь спросил, кто там и что надобно. Я был принужден назвать себя; но я нарочно заговорил плаченным голосом, чтоб дать ему понять, что мне нездоровится.

А, это вы, дорогой мой сын, – сказал он, отворяя дверь. – Что вам понадобилось так поздно?

Я вошел в его комнату и, отведя его в конец противоположный двери, объявил, что мне невозможно долее оставаться в тюрьме; что ночь самое удобное время, чтоб выйти незаметно и что в расчете на его дружбу я полагаю, что он согласится либо сам отворить мне дверь, либо даст ключи, чтоб я ее отпер.

Такое предложение не могло не поразить его. Некоторое время он смотрел на меня, не говоря ни слова; мне терять было нечего, и я вновь заговорил и объяснил ему, что я весьма тронут его добротой ко мне, но что свобода самое драгоценное изо всех благ, особенно для меня, лишенного ее насильственно, а подолу я решил добиться ее сегодня же ночью во что бы то ни стало; опасаясь, чтоб, он не вздумал, возвысить голоса, и позвать на помощь, я показал ему тот убедительный довод к молчанию, что был, спрятан, у меня под кафтаном.

Пистолет! – сказал он. – Как, мой сын, вы хотите лишить меня жизни в благодарность за то уважение, которое я питал к вам?

Избави Боже! – отвечал я. – Вы настолько умны, что не принудите меня к тому; но я хочу освободиться, и решимость моя такова, что если мой проект не удастся по вашей вине, то я вас несомненно прикончу.

Но, милый мой сын, – заговорил он с бледным и испуганным лицом, – что ж вы хотите, чтоб я сделал? Какая у вас может быть причина желать моей смерти?

Эх, да нет же! – нетерпеливо прервал я его, – у меня вовсе нет намерения убивать вас; если хотите жить, то отворите мне дверь, и я останусь вашим преданнейшим другом.

И, заметив, что ключи у него на столе, я взял их и попросил его следовать за мною и насколько возможно без шума.

Он принужден был покориться. По мере того, как, мы подвигались, и ему приходилось отпирать двери, он приговаривал со вздохом:

Ах, сын мой, ах! кто бы мог подумать!

Не шутите, батюшка, – повторял я ежеминутно в свой черед. – Наконец мы дошли до решетки переда, большой дверью на улицу. Я уже считал себя на воле и стоял позади настоятеля со свечей в руке, и пистолетом в другой.

В то время как он торопился отворить, слуга, спавши в соседней коморке, услышав шум замка, встал и высунул голову из своей двери. Настоятель, вероятно, подумал, что слуга может задержать меня, и весьма неблагоразумно позвал его к себе на помощь. Здоровенный бездельник без всякого колебания бросился на меня.

Я его не пощадил и всадил ему заряд прямо в грудь.

Вот что вы наделали, батюшка! – Не без гордости сказал я своему проводнику. – Но это не мешает вам докончить дело, – прибавил я, принуждая его идти к последней двери.

Он не посмел ослушаться и отпер дверь. Я благополучно вышел и, сделав четыре шага, встретился с Леско, который, согласно обещанию, ждал меня с двумя товарищами.

Мы пошли. Леско спросил меня, послышалось ему, или стреляли из пистолета.

В этом вы виноваты, – сказал я ему, – затем вы принесли заряженный пистолет?

Впрочем, я поблагодарил его за эту предосторожность, без которой мне несомненно долго бы пришлось просидеть в тюрьме. Мы провели ночь в трактире, где я несколько вознаградил себя за дурную пищу, которой довольствовался три месяца. Я смертельно страдали, за Манон.

Надо освободить ее, – сказал я трем моим друзьям. – Я только ради этого и стремился на волю. Прошу вас помочь мне вашей храбростью; что до меня, то я готов ради этого пожертвовать жизнью.

У Леско не было недостатка в уме и осторожности, и он сказал мне, что тут следует действовать подобрав поводья; что мое бегство из тюрьмы и несчастный случай при моем выходе, несомненно, наделают шума; что главный начальник полиции прикажет сыскать меня, а у него долгие руки; наконец, что если я не хочу попасть куда-нибудь похуже монастыря святого Лазаря, то мне приличнее скрываться и сидеть на заперти несколько дней, пока не остынет первый пыл моих врагов. Его совет был благоразумен; но требовалось также благоразумие, чтобы ему последовать. А медлительность и осторожность не согласовались с моей страстью. Я уступил ему только в том, что обещал проспать весь следующий день. Он запер меня в своей комнате, где я и пробыл до вечера.

Часть этого времени я употребил на придумывание проектов и способов, как помочь Манон. Я был вполне уверен, что ее тюрьма еще недоступнее моей. Об употреблении силы и насилия не могло быть и речи; требовалась хитрость; но сама богиня изобретательности затруднялась бы, с чего начать. Я ничего не мог придумать и отложил дальнейшее рассмотрение дела до тех пор, пока не узнаю о внутренних порядках в госпитале.

Как только темнота позволила мне выйти, я попросил Леско отправиться со мною. Мы завязали разговор с одним из привратников, который нам показался человеком разумным. Я представился иностранцем, слышавшим удивительные вещи о главном госпитале и господствующем там порядке. Я расспрашивал о самых мелких подробностях; переходя от одного обстоятельства к другому, мы заговорили о заведующих лицах, и я попросил назвать мне их и сказать, что это за люди. Данные мне на последний вопрос ответы породили во мне мысль, которую я тотчас же одобрил и не преминул привести в исполнение. Я спросил у него, как о важной для меня вещи, о том, есть ли у этих господ дети. Он отвечал, что не может сказать мне обстоятельно; но что у одного из главных, именно у г. де-Т., он знает, наверное, что есть сын, уже в таких летах, что хоть жениться, и что он много раз бывал в госпитале со своим отцом. С меня было этого довольно.

Я почти тотчас же прекратил расспросы и, возвращаясь с Леско, сообщил ему о задуманном плане.

– Я представляю себе, – сказал я ему, – что сын г. де-Т., человек богатый и из хорошего семейства, не прочь от удовольствий, как большинство молодых людей его лет. Он, наверное, не враг женщин и не такой чудак, чтоб отказать мне в помощи по любовному делу. Я составил проект, как заинтересовать его относительно освобождения Манон. Если он честный человек, и у него есть чувство, то он из великодушия поможет нам. Если он не способен руководствоваться таким побуждением, то все же он что-нибудь да сделает ради милой девушки, хотя бы в надежде попользоваться ее благосклонностью. Я не стану откладывать, – добавил я, – свидания с ним дальше завтрашнего дня. Меня так утешил этот проект, что я вижу в нем хорошее предзнаменование.

Леско сам согласится, что в моих предположениях есть известная вероятность, и что мы только таким путем можем надеяться достигнуть чего-нибудь. Я не так уже печально провел ночь.

Настало утро, и я оделся почище, насколько то было возможно в моем тогдашнем недостаточном положении, и отправился в фиакре в дом г. де-Т. Он был изумлен посещением незнакомого. Его лицо и любезность показались мне хорошим предзнаменованием. Я прямо объяснился с ним и, чтоб подогреть его природные чувства, заговорил о моей страсти и достоинствах моей любовницы, как о вещах, которым ничего нет равного, кроме их самих. Он мне сказал, что хотя никогда не видел Манон, но слышал о ней, если только речь идет о бывшей любовнице старика Ж. М. Я не сомневался, что ему известно мое участие в том приключении; ради того, чтобы он, вменив мою доверенность в достоинство, еще более расположился в мою пользу, я рассказал ему обо всем, что случилось со мной и Манон.

– Теперь вы видите, – продолжал я, – что интерес моей жизни и моего сердца в ваших руках. И тот, и другой мне равно дороги. Я ничего от, вас, не скрыл, потому что слышал о вашем великодушии и надеялся, что при одинаковом возрасте у нас найдется сходство и в склонностях.

Он, по-видимому, был сильно тронут таким знаком откровенности и чистосердечия. Он отвечал, как, светский человек, и как человек с сердцем, а свет не всегда питает чувство и часто заглушает его. Он сказал мне, что почитает мой визит за счастливый случай, что он сочтет мою дружбу за одно из самых удачных приобретений и постарается заслужить ее, оказав мне самое горячее участие. Он не обещал мне возвратить Манон, потому что, по его словам, влияние его было незначительно и ненадежно; но он вызвался доставить мне удовольствие повидаться с нею и сделать все, что только будет в его власти, чтоб она вновь очутилась в моих объятиях. Я был более доволен этой ненадежностью его влияния, чем порадовался бы его полной уверенности исполнить все мои желания. В уверенности его обещаний я усмотрел признак очаровавшей пеня откровенности. Словом, я ждал всего от его добрых услуг. Одно обещание свидания с Манон могло бы заставить меня решиться для него на все. Я отчасти высказал ему эти чувства, и таким образом, что он убедился, что по природе я не дурной человек. Мы нежно обнялись и стали друзьями. Единственно благодаря нашей сердечной доброте, и тому простому расположению, которое заставляет нежного и великодушного человека полюбить другого, ему подобного.

Он простер и далее знаки своего внимания: ибо, сообразив, мои похождения и полагая, что при выходе из тюрьмы я не мог быть в хороших обстоятельствах, предложил мне свой кошелек и настаивал на том, чтоб я его принял. Я не принял, но сказал, ему:

Нет уж это слишком. Но если вдобавок к вашей доброте и дружбе, вы устроите мне свидание с дорогой моей Манон, то я вам буду обязан на всю жизнь. Если же вы возвратите мне это милое создание, то, даже пролив за вас всю мою кровь, я все еще буду считать себя вашим должником.

Мы расстались, условившись предварительно, когда и где; должны сойтись; он, был, столь участлив ко мне, что не отложил дела дальше послеобеденного времени.

Я ждал его в кофейной, куда он явился к четырем часам, и мы вместе пошли по дороге к госпиталю. Когда мы проходили по дворам, у меня тряслись колени.

– О, могущество любви! – говорил я, – итак, я увижу идола моего сердца, предмет стольких слез и беспокойств! О, небо! дай мне силы, чтоб дойти до нее, и затем располагай, как знаешь, и моим счастьем, и моей жизнью; мне больше не о чем умолять тебя.

Г. де-Т. поговорил с некоторыми из сторожей, которые с поспешностью предложили к его услугам все, что от них зависело. Он попросил указать то отделение, где находилась комната Манон, и нас повели туда со страшной величины ключом, которым оттиралась дверь. Я спросил у провожавшего нас служителя, который, между прочим, прислуживал и ей, каким образом она проводит время в заключении. Он отвечал, что она сама ангельская кротость; что он никогда не слышал, от, нее жесткого слова; что первые шесть недель по своем прибытии она постоянно проливала слезы; но что с некоторого времени она, по-видимому, с большим терпением переносит свое несчастие и с утра до вечера занимается шитьем, за исключением нескольких чатов, посвящаемых чтению. Я спросил его, хорошо ли ее содержат. Он отвечал, что она не нуждается, по крайней мере, ни в чем необходимом.

Мы подошли к ее двери. Мое сердце страшно билось. Я сказал г. де-Т.:

Войдите одни и предупредите ее насчет моего посещения, ибо я опасаюсь, что она слишком взволнуется прямо увидав меня.

Нам, отворили дверь. Я остался в галерее. Тем не менее я слышал их разговор. Он сказал ей, что пришел ее утешить, хотя немного; что он один из моих друзей и принимает большое участие в нашем благополучии. Она с великим оживлением спросила его, не может ли он сказать, что сталось со мною. Он обещал ей, что я явлюсь к ней и паду к ее ногам, столь же нежный и верный, как только она может пожелать.

Когда же? – спросила она.

– Сегодня же, – отвечал он; – вам не долго ждать этого блаженного мгновения; он явится, как только вы пожелаете.

Она поняла, что я стою у дверей. Она стремительно бросилась к ним, как я вошел. Мы обнялись с той искренней нежностью, которая столь восхитительна для истинных любовников после трехмесячной разлуки. Наши вздохи, прерывистые восклицания, тысячи нежных имен, которые мы томно повторяли друг другу, все это в течение четверти часа составило сцену, растрогавшую г. де-Т.

Я вам завидую, – сказал он мне, усаживая нас; – нет столь славной участи, которую я не предпочел бы столь красивой и страстной любовнице.

И я презрел бы всеми благами мира, если б мне обеспечили счастье быть любимым ею, – отвечал я.

Конец этой желанной беседы, понятно, был бесконечно нежен. Бедняжка Манон рассказала мне о своих похождениях, я рассказал ей о своих. Мы горько плакали, беседуя о том положении, в каком она еще находилась, и о том, от которого я только что избавился. Г. де-Т. утешал нас новыми обещаниями принять горячее участие в том, чтоб положить конец нашим бедствиям. Он советовал нам, не слишком длить первое свидание; тогда ему будет легче устроить для нас новые. Он порядочно помучился, пока мы вняли этому совету. Минин в особенности не могла решиться отпустить меня. Она сто раз заставляла меня снова присесть. Она удерживала меня за руки и за платье.

Ах! подумайте, в каком месте вы меня оставляете? – проговорила она. – Кто поручится, что я вас увижу снова?

Г. де-Т. обещал ей, что мы станем часто навешать ее.

А что касается до этого места, – любезно добавил он, – то его следует впредь звать не госпиталем, а Версалем, потому что здесь заключена особа, достойная владычествовать над, всеми сердцами.

При выходе, я дал кое-что слуге, который ходил за ней, дабы поощрить его к более ревностной службе. У этого молодца душа была не столь низкая и грубая, как бывает у ему подобных. Он был свидетелем нашего свидания. Это нежное зрелище его тронуло. Я подарил ему луидор, и такое обстоятельство окончательно привязало его ко мне. Когда мы спускались вниз, он отвел меня в сторону.

Если вы возьмете меня к себе в услужение, сударь, – сказал он, – или как следует наградите меня за то, что я потеряю здесь место, то мне не трудно будет освободить m-lle Манон.

Я прислушался к этому предложению; и хотя у меня ничего не было, я наобещал ему свыше его желаний. Я, впрочем, рассчитывал, что мне всегда будет легко вознаградить человека такого сорта.

Будь спокоен, дружок, – сказал я ему, – нет ничего, чего бы я для тебя не сделал, и что твое благосостояние столь же обеспечено, как и мое собственное.

Я пожелал узнать, к каким средствам он намеревается прибегнуть.

Я просто вечером отопру дверь в ее комнату, – отвечал он, и проведу ее до дверей на улицу, где вы должны принять ее от меня.

Я спросила, его, разве нечего бояться, что ее узнают, когда она будет проходить по галереям и дворам. Он сказал, что некоторая опасность, конечно, есть; но что нельзя же без риску.

Хотя я был в восторге, видя его решительность, я подозвал г. де-Т., чтоб сообщить ему об этом проекте, и о единственной причине, заставлявшей считать его сомнительным. Он нашел, что дело труднее, чем мне кажется. Он вполне соглашался, что она могла убежать таким образом.

– Но если ее узнают, – продолжал он, – если ее остановят во время бегства, то она может погибнуть на веки. При том, необходимо, чтоб оба вы немедля уехали из Парижа: вам невозможно будет скрыться от розысков. Их удвоят, как по отношению к вам, так и относительно ее. Мужчине легко скрыться, когда он один; но ему почти нельзя остаться в неизвестности, если с ним хорошенькая женщина.

Как ни основательно показалось мне это рассуждение, в моем уме оно не могло возобладать над, столь близкой надеждой освободить Манон. Я сказал о том г. де-Т. и просил его извинить любви некоторое неблагоразумие и отважность. Я прибавил, что у меня есть, действительно, намерение уехать из Парижа и поселиться, к чему уже я прибегал раньше, в одной из соседних деревень. Мы условились со служителем не откладывать попытки дальше завтрашнего дня: и чтоб обеспечить, насколько то было в нашей власти, успех, мы порешили, для облегчения бегства, достать мужское платье. Нелегко было его пронести, но у меня хватило догадливости найти к тому средство. Я попросил только г. де-Т. надеть завтра один на другой два легких камзола и взял на себя остальное.

По утру мы вновь явились в госпиталь. Я выхватил белье, чулки и тому подобное для Манон, и поверх кафтана надел сюртук, из-под которого не было видно, как у меня раздулись карманы. Через минуту мы уже сидели в комнате. Г. де-Т. оставил ей один из своих камзолов; я отдал ей мой кафтан, ибо мог выйти в одном верхнем платье. Для ее полного наряда не доставало только панталон, которые я к несчастию забыл.

Забывчивость о такой необходимой принадлежности, без сомнения, заставила бы нас посмеяться, если б затруднение, в которое она нас поставила, не было так важно. Я был в отчаянии, что подобные пустяки могут помешать нам. Но я вскоре нашелся, как поступить, именно решился сам выйти без панталон. Свои я оставил Манон. Верхнее платье у меня было длинное, и при помощи булавок я устроился так, что мог выйти в приличном виде.

Конец дня показался мне несносно длинен.

Наконец, настала ночь, мы в карете; остановились в некотором расстоянии от госпиталя. Нам пришлось ждать недолго, и мы увидели что идет Манон в сопровождении своего проводника. Дверца была открыта, и они оба тотчас же сели в карету; я приняла, в объятия мою дорогую любовницу. Она дрожала, как лист. Извозчик спросил, куда ехать.

Поезжай на край света, – сказал я ему, – и завези меня туда, где меня никогда не разлучат с Манон.

Эта выходка, от которой я не мог сдержаться, чуть было не поставила его в досадное затруднение. Извозчик раздумался над моим восклицанием; и когда я затем назвал улицу, куда следовало ехать, то он ответил, что боится, как бы я не впутал, его в скверное дело; что он прекрасно видит, что этот красивый молодой человек, по имени Манон, девица, которую я увожу из госпиталя, и что ему нет никакой чести погибнуть из-за моей любви.

Совестливость этого бездельника проистекала из желанья сорвать с меня за карету. Мы были слишком близко от госпиталя, и хорохориться было нельзя.

Молчи, – сказал я ему; – ты заработаешь целый луидор.

После этого, он помог бы мне поджечь госпиталь.

Мы подъехали к дому, где жал Леско. Было уже поздно, и г. де-Т. вышел из кареты по дороге, пообещав повидаться с нами завтра. С нами остался только служитель.

Я держал Манон, в объятиях и так, прижал к себе, что в карете; мы занимали всего одно место. Она плакала от, радости, и я чувствовал, как ее слезы смачивали мое лицо.

Но когда пришлось выходить из кареты у дверей Леско, у меня вышло новое столкновение с извозчиком, повлекшее за собой печальные последствия. Я раскаивался в том, что пообещал ему луидор, не только потому, что плата оказывалась чрезмерной, но и по другой, более внушительной причине, именно по невозможности заплатить. Я велел позвать Леско. Он сошел к двери; я сказал ему на ухо, в каком нахожусь затруднении. Нрав у него был горячий и он не привык церемонится с извозчиками; он мне отмечал, что я смеюсь над ним.

Что, луидор? – добавил он; – двадцать палок этому бездельнику.

Напрасно я кротко увещевал его, что он нас погубит. Он вырвал у меня палку, в намерении отколотить извозчика. Тот, вероятно, уже побывал не раз в руках у лейб-гвардейцев или мушкетеров, а потому со страху погнал лошадей, крикнув, что я надул его, и что он это попомнит. Напрасно я кричал ему, чтоб он остановился. Его бегство причинило мне великое беспокойство; я не сомневался, что он пожалуется комиссару.

Вы губите меня, – сказал я Леско; – оставаться у вас нам опасно; надо уйти сейчас же.

Я подал, руку Манен, и мы быстро вышли из этой опасной улицы. Леско последовал за нами.

Есть нечто удивительное в том, как, Провидение нанизывает события одно за другим. Мы шли всего пять, или шесть минут, как какой-то мужчина, лица которого я не рассмотрел, узнал Леско. Он, без сомнения поджидал его по близости его квартиры с недобрым намерением, которое и привел в пополнение.

– Это Леско, – сказал он, стреляя в него из пистолета; – он сегодня будет ужинать с ангелами.

Он тотчас же скрылся. Леско упал без малейшего признака жизни. Я торопил Манен бежать, ибо наша, помощь была шкете, бесполезна для трупа, и я боялся, что нас задержит обход, который не замедлит явиться. Я повернул с нее и служителем в первую поперечную улицу. Она была до того взволнована, что я насилу ее поддерживал. Наконец, в конце улицы я увидел фиакр. Мы в него сели; но когда извозчик спросил меня, куда везти, я затруднился ответом. У меня не было ни надежного пристанища, ни верного друга, к которому я мог бы прибегнуть; у меня не было и денег, потому что в кармане осталось всего полпистоля. Страх и усталость до того истомили Манон, что она была в полуобмороке. У меня, вдобавок, воображение было полно убийством Леско, и я все еще опасался появления обхода. Что делать? По счастью, я вспомнил о трактире в Шальо, где провел несколько дней с Манон, когда, мы приехали для житья в этой деревне. Я надеялся, что там, я не только буду в безопасности, но могу и прожить некоторое время, и с меня не потребуют денег. – Вези нас в Шальо, сказал я извозчику. – Он отозвался, что поздно и он меньше как за пистоль не поедет; новое затруднение. Наконец мы сторговались за шесть франков, именно столько у меня осталось в кармане.

По дороге; я утешал Манон; но, в сущности, чувствовал отчаяние в сердце. Я убил бы себя, если б не держал в объятиях единственное благо, привязывавшее меня к жизни. Эта мысль только меня и успокаивала.

– Она, по крайней мере, со мной, – говорил я, – она меня любит, что бы ни говорил Тибергий, а это не призрак счастья. Пусть погибнет вся вселенная, я не обращу на то никакого внимания; почему? потому, что все остальное для меня не дорого.

Чувство было правдиво; но в то время, когда я столь презрительно отзывался о мирских благах, я чувствовал, что нуждаюсь хоть в частице их, ради того, чтоб еще величественнее презирать все остальное. Любовь сильнее достатка; сильнее сокровищ и богатств; но она нуждается в их помощи; и что же для нежного любовника может быть страшнее возможности дойти вследствие этого, вопреки самому себе, до грубости самых низких душ?

Было одиннадцать часов, когда мы приехали в Шальо. В трактире нас приняли как старых знакомых. Никто не удивился, что Манон в мужском платье, потому что в Париже и его окрестностях привыкли видеть женщин во всяких видах. Я приказал отлично угостить ее, точно мои дела были в превосходном, состоянии. Она не знала, что у меня плохо насчет денег. Я поостерегся говорить ей оба, этом, намереваясь завтра один, отправиться в Париж, дабы отыскать какое-либо средство против этой досадной болезни.

За ужином, она показалась, мне бледной и похудевшей. Я этого не заметил в госпитале, потому что комната, где я ее там видел, была не из самых светлых. Я спросил ее, не зависит ли это от испуга, который она испытала, увидев, как убили ее брата. Она стала уверять меня, что как она ни была взволнована этим происшествием, но бледность ее зависит единственно от трехмесячной со мной разлуки.

Значит, ты любишь меня чрезмерно? – спросил я.

В тысячу раз больше, чем в состоянии выразить, – отвечала она.

И ты меня больше никогда не покинешь? – добавил я.

Нет, никогда, – отвечала она.

И это заверение было подтверждено столькими ласками, что мне, действительно, казалось невозможным, чтоб она когда, либо могла забыть их. Я всегда был убежден, что она была искренна; что могло заставить ее притворствовать до такой степени. Но она была еще более легкомысленна; или вернее, она терялась, она переставала быть сама собою, когда, впадай в бедность и нужду, видела перед собою женщин, которые жили в довольстве. Я был накануне последнего в этом отношении испытании, которое превзошло все другие, и привело меня к самому странному случаю, который когда либо выпадал на долю человека моего происхождения и состояния.

Зная за ней эту повадку, я на следующий же день поспешил в Париж. Смерть ее брата и необходимость купить белье и платье и для нее и для меня были такими настоятельными причинами, что мне не к чему было придумывать предлоги. Я сказал Манон и хозяину, что пойду нанять карету; но то была уловка. Необходимость заставляла меня идти целиком; я скоро дошел до Кур-ла-Рэнь, где думал отдохнуть. Мне надо было на минуту уединиться и успокоиться, чтоб порешить, что я стану делать в Париже.

Я присел на траву. В голове у меня была целая пропасть соображений и размышлений, которые мало-помалу свелись к трем главным пунктам. Яне; была необходима неотложная помощь ради удовлетворения бесчисленного множества настоятельных нужд. Мне надо было отыскать какое-либо средство, которое могло бы подать мне; надежду на будущее; сверх того – и это было вовсе не маловажно – мне надо было собрать сведения и принять меры насчет безопасности как Манон, так и моей собственной. Исчерпав различные предположения и комбинации на счет этих трех пунктов, я порешил, что пока лучше отложить заботы на счет двух последних. Мы были почти в безопасности в Шальо; что же касается грядущих нужд, то я решил, что о них будет еще время подумать, когда я удовлетворю настоящим,

Теперь же требовалось наполнить кошелек. Г. де-Т. великодушно предлагал мне свой; но я чувствовал, величавшее отвращение напомнить ему об этом. Каким ж надо быть человеком, чтобы пойти и объяснить незнакомому свою бедность, и просить его поделиться с вами своим добром! На это способна только подлая душа, которой низость не дозволяет чувствовать оскорблении, или же покорный христианин, которого избыток великодушия возвышает над стыдом. Я не был ни низким человеком, ни добрым христианином; я отдал бы половину крови, чтобы только избежать подобного унижения.

– Но Тибергий, добрый Тибергий, – рассуждал я, – разве он откажет мне в том, что в состоянии дать? Нет, он будет тронут моим бедствием; но он убьет меня своими нравоучениями. Надо будет вынести его упреки, увещания, угрозы; он заставит меня так дорого заплатить за свою помощь, что я скорей отдам половину моей крови раньше, чем вынесу такую досадную сцену, которая оставит за собой смущение и угрызения совести. Что ж, – продолжал я, – в таком случае надо отказаться от всякой надежды, потому что иных средств нет, а я столь не расположен остановиться на одном из этих двух, что охотнее пролил бы половину крови, чем, прибег бы к одному из них; то есть, всю мою кровь скорей, чем согласиться на оба. Да, всю мою кровь, добавил я, после минутного размышления; – да, без сомнения, я охотней пролил бы всю, только бы не прибегать к унизительным просьбам. Но вопрос идет вовсе не о моей крови. Вопрос о жизни и пропитании Манон; о ее любви и верности. Разве есть что-нибудь равноценное с нею? До сих пор ничего подобного я не знал. Она заменяет мне славу, счастье и благосостояние. Без сомнения, есть много вещей, за приобретение или избежание которых я отдали, бы жизнь; но если я и ценю кое-что наравне с жизнью, то это еще не причина, чтобы считать это равноценным Манон.

После такого рассуждения мне не трудно было принять решение. Я знал, что мне делать, решив отправиться сперва к Тибергию, а оттуда к г. де-Т.

Дойдя до Парижа, и взял фиакр, хоти у меня нечем было заплатить за него; я рассчитывал на помощь, о которой хотел просить. Я приказал везти себя в Люксембургский сад, откуда я послал известить Тибергия, что жду его. Мое нетерпение было удовлетворено его поспешностью. Я безо всяких уверток объявил ему о своем крайнем положении. Он спросил меня, будет ли с меня достаточно тех ста пистолей, которые я ему возвратил, и не говоря ни слова на счет затруднений, он тотчас отправился за ними, с тем открытым, лицом и с тем удовольствием, одолжить человека, которые знают только любовь и истинная дружба. Хотя я ни мало не сомневался в успехе моей просьбы, я подивился, что отделался так дешево, то есть, что он, не бранил, меня за мою нераскаянность. Но я ошибся, рассчитывая, что вполне избавился от его упреков; когда он отсчитал мне деньги, и я хотел было уже проститься с ним, он испросил меня пройтись по аллее. Я ему ничего не говорил, о Манон. Он не знал, что она на свободе; поэтому ею нравоучения обрушились только на мое бегство из тюрьмы и на опасение, что я вместо того, чтобы воспользоваться полученными мною там уроками мудрости, вновь не пустился в распутство. Он мое сказал, что, отправившись на другой день после моего бегства в тюрьму, чтоб навестить меня, он был поражен свыше всякого выражения, узнав, каким образом я ушел оттуда; что он беседовал об этом с настоятелем; что добрый священник еще не пришел в себя от ужаса; но что, тем не менее, он был настолько великодушен, что скрыл от г. главного начальника полиции обстоятельства моего ухода и позаботился о том, чтобы не прошел слух о смерти привратника; что, таким образом, мне с этой стороны опасаться нечего, но что если во мне осталась хоть капля благоразумия, то я воспользуюсь таким ниспосланным небом счастливым оборотом моих дел; наконец, что если я вздумаю воспользоваться его советом, то она, того мнения, что мне следует уехать из Парижа и возвратиться в лоно семьи.

Я до конца выслушал его речь. В ней было много утешительного. Я, во-первых, был в восторге, что мне нечего опасаться со стороны тюрьмы святого Лазаря. Я мог свободно ходить по парижским улицам. Во-вторых, я радовался, что Тибергий и не предполагает даже, что Манон на свободе и воротилась ко мне. Я даже заметил, что он избегал упоминаний о ней, вероятно, думая, что я уже не по-прежнему влюблен в нее, потому что я, по-видимому, успокоился на ее счет. Я решился, если и не возвращаться к отцу, то по крайней мере написать ему в том духе, как он советовал, и засвидетельствовать ему о моем, желании возвратиться на путь долга и покорности его воли. Я надеялся, что он за то пришлет мне денег, под, предлогом, продолжения занятий в Академии; ибо мне было бы трудно убедить его в моем расположении вновь посвятить себя духовному званию; притом, в сущности, у меня вовсе не было отвращения к тому, что я ему обещал. Напротив, я был готов заняться каким-нибудь честным и разумным делом, насколько такое намерение окажется совместным с моей любовью. Я рассчитывал жить с любовницей и в то же время заниматься. И это было весьма совместимо. Я был так доволен всеми этими предположениями, что обещал Тибергию нынче же отправить письмо к отцу. Действительно, расставшись с ним, я зашел в контору для письма и написал такое нежное и почтительное письмо, что, перечитывая его, льстил себя надеждою тронуть родительское сердце.

Хотя, простившись с Тибергием, я был в состоянии нанять фиакр и заплатить за него, я доставил себе удовольствие гордо пройтись пешком, направляясь к г. де-Т. Я был рад пользуясь таким образом свободой, за которую, по заверению моего друга, мне опасаться было нечего. Но вдруг мне впало на ум, что его доверия касались только монастыря святого Лазаря, но что у меня за плечами еще госпитальное дело, не говоря уже о смерти Леско, в которой я был замешан, по крайности, как свидетель. Это воспоминание до того напугало меня, что я вошел в первую же аллею и оттуда приказал привести карету. Я прямо отправился к г. де-Т., который посмеялся моему страху. Он мне и самому показался смешным, когда я узнал от него, что мне нечего опасаться ни со стороны госпиталя, ни на счет Леско. Он сказал мне, что под влиянием мысли, что его самого могут заподозрить в участии в похищении Манон, он утром отправился в госпиталь и выразил желание видеть ее, притворясь, что не знает о случившемся; но там были столь далеки от мысли подозревать его, или меня, что, напротив, поспешили рассказать ему об этом приключении, как о странной новости, и выразили изумление, что такая хорошенькая девушка, как Манон, вздумала бежать с лакеем; он со своей стороны удовольствовался холодным замечанием, что он тому не дивится, и что люди ради свободы готовы на все. Следом он рассказал мне, что оттуда отправился к Леско, в надежде застать там меня и мою прелестную любовницу; что домохозяин, бывший каретником, заверил его, что он не видел ни ее, ни меня: но что он не дивится, что мы не заходили в дома, если хотели видеть Леско, потому что, вероятию, узнали, что он был убит почти в тот же час. Затем, он не отказался рассказать, все, что знать о причине и обстоятельствах этого убийства. Двумя часами раньше, к Леско зашел один, из его приятелей, лейб-гвардейцев, и предложил ему сыграть в карты. Леско так быстро обыграл его, что у того меньше чем через, час не оказалось ста экю, то есть всех его денег.

Этот несчастный, оставшись без су, просил Леско дать ему взаймы половину проигрыша; по этому поводу произошло недоразумение, и они стали спорить с чрезвычайной злостью. Леско отказался выйти и драться с ним, а другой, уходя, поклялся, что размозжит ему голову, – что и исполнил в тот же вечер. Г. де-Т. был столь вежлив, что прибавил, что он очень обеспокоился на наш счет, и по-прежнему предлагает мне свои услуги. Я нимало не колеблясь сообщил, ему о месте нашего убежища. Он попросил меня одобрить его желание отужинать нынче с нами.

Мне оставалось только купить белье и платье для Манон, и я сказал, ему, что мы можем, отправиться сейчас же, если он будет так добр, что позволит мне забежать на минутку в несколько лавок. Не знаю, подумал ли он, что я сделал, это предложение, имея в виду испытать его великодушие, или то было просто движением его прекрасной души; но изъявив согласие отправиться сейчас, он свез меня к купцам, которые были поставщиками их дома; он посоветовал мне взять несколько материй, более дорогих, чем я располагал купить, и когда я хотел за них заплатить, то он наотрез запретил, купцами брать с меня су. Он с такой готовностью оказал мне эту услугу, что я почел, что могу воспользоваться ею без стыда. Мы вместе отправились в Шальо, и я прибыл туда спокойнее, чем вышел оттуда.

Рассказ кавалера де-Грие длился более часа, и я попросил его несколько отдохнуть и отужинать с нами. Наше внимание показало ему, что мы слушали его с, удовольствием. Он, заверил, нас, что продолжение его истории еще интереснее, и когда мы отужинали, то стал продолжать в следующих выражениях.

Часть вторая

Присутствие и любезность г. де-Т. разогнали у Манон остаток печали.

– Забудем, душенька, о наших прошлых ужасах, – сказал я, – и заживем счастливее, чем прежде. В конце концов, любовь отличный учитель: фортуне; не удастся причинить нам столько горя, сколько радостей даст нам вкусить любовь.

Наш ужин был, действительно, радостной сценой. С Манон и ста пистолями в кармане, я был гордее и довольнее, чем богатый парижский откупщик посреди накопленных сокровищ. Богатство надо считать по средствам, какие имеются для удовлетворения наших желаний: у меня не было не исполнившегося желания. Даже будущность мало меня беспокоила. Я был почти уверен, что отец не откажет мне; в содержании, достаточном, для приличного житья в Париже, потому что мне шел двадцатый! год, и я получил право требовать свою часть из материнского наследства. Я не скрыл от Манон, что весь мой капитал заключается всего в ста пистолях. Этого было достаточно, чтоб спокойно ждать лучшей будущности, которая, по-видимому, не могла миновать нас, благодаря ли моим наследственным правам, или же при помощи игры.

Поэтому, первые недели я думал только о том, чтоб приятно пользоваться моим положением; требования чести, а равно остаток опасения со стороны полиции, заставляли меня откладывать со дня на день возобновление союза с обществом Трансильванской гостиницы; я ограничивался игрою в некоторых менее опозоренных обществах, где благосклонность удачи избавляла меня от, унижения прибегав к плутням. Я проводил в городе; часть послеобеденного времени и возвращался к ужину в Шальо, часто в сопровождении г. де-Т., чья дружба к нам возроптала с каждым днем. Манон нашла средство от скуки. Она сблизилась с несколькими соседками, которых весна заманила в деревню. Прогулки и другие удовольствия, свойственные их полу, были предметом их занятий. Игра в карты, причем они определили пределы, проигрыша, доставляла средства на наем кареты. Они ездили на прогулки в Булонский лес, и возвращаясь вечером, я замечал, что Манон все хорошеет, становится довольнее и страстнее.

Тем не менее, находили тучки, которые, по-видимому, грозили прочности нашего счастья. Но они бесследно разошлись, и игривая резвость Манон придала развязке такой комический оттенок, что мне доселе сладостно воспоминание, говорящее мне о ее нежности и прелести ее ума.

Единственный лакей, бывший у нас в услужении, однажды отвел меня в сторону и с великим смущением сказал мне, что имеет мне сообщить по секрету нечто важное. Я сказал ему, чтоб он говорил смелее. После нескольких обиняков, он дал мне понять, что незнакомый важный господин, по-видимому, сильно влюбился в m-lle Манон. Волнение крови отразилось у меня во всех жилах.

– А она в него, – спросил я его более резко, чем того, ради разъяснения дела, требовало благоразумие. Моя вспышка испугала его.

Он, с встревоженным лицом, отвечал мне, что его проницательность не заходила так далеко; но что заметив, несколько дней тому, что этот незнакомец прилежно посещает Булонский лес, выходит из кареты и гуляя по боковым аллеям, по-видимому, ищет случая, чтобы увидеть или встретиться с барышней, он надумался несколько сблизиться с его людьми, чтоб разузнать, как зовут их барина; что они его именуют итальянским князем и сами подозревают, что у него завязалась какая-нибудь интрижка. И дрожа он добавил, что не мог, собрать других сведений потому что в это время князь вышел из лесу без церемонии подошел к нему и спросил как его зовут; затем, точно догадавшись, что он, у нас в услужении, поздравил его с тем, что он, находится при прелестнейшей в свете особе.

Я нетерпеливо ждал продолжения рассказа. Он заключил, его робкими извинениями, которые я приписал, моей неблагоразумной вспыльчивости. Напрасно я настаивал, чтоб он говорил все без утайки. Он уверял, что больше ничего не знает; что все, что он рассказал мне, случилось вчера, и он с тех пор не видел людей князя. Я поощрил его не только похвалой, но и достаточным вознаграждением, и не выказывая перед ним ни малейшего недоверия к Манон, более спокойным тоном приказал ему следить за всеми происками незнакомца.

В сущности, его страх поверг меня в жестокие сомнения. Он мог заставить его скрыть часть истины. Впрочем, после некоторого размышления, я оправился от тревоги и даже раскаивался, что поддался такой слабости. Нельзя же мне было вменить Манон в преступление то, что в нее влюбляются.

Выло много причин предполагать, что она не знает о своей победе, и что за жизнь пришлось бы ей вести, если б я был способен с такой лёгкостью допускать ревность в мое сердце? На следующий день я отправился в Париж, не имея иного намерения, как при помощи большой игры ускорить свое благосостояние, дабы получить возможность, при первом, же тревожном признаке, переехать из Шальо.

Вечером я не узнал ничего вредного для моего спокойствия. Незнакомец снова появлялся в Булонском лесу и, благодаря тому, что произошло накануне, счел себя в праве подойти к моему наперснику и говорить с ним о своей любви, но в таких выражениях, которые не давали ни малейшей возможности предположить, будто ото делается с ведома Манон. Он расспрашивал его на счет тысячи подробностей. Наконец, он пытался переманить его на свою сторону, делая значительные обещания, и, вынув письмо, которое было приготовлено заранее, он безуспешно предлагал ему несколько луидоров за передачу его барыне.

Два дня прошло без дальнейших приключений. Третий оказался более бурным. Воротясь довольно поздно из города, я узнал, что Манон, во время прогулки, не на долго отходила от своих подруг, и что незнакомец, следовавший за нею в недалеком расстоянии, подошел к ней по сделанному ею знаку, и она передала ему письмо, которое тот и взял с радостным порывом. Он мог его выразить только тем, что любовно поцеловал письмо, потому что она тотчас же отошла, Но затем весь день она, казалось, была необыкновенно весела и, воротясь домой, осталась в том же расположении духа. Понятно, я вздрагивал при всяком слове.

– И ты уверен, что не обманулся? – спросил я печально моего слугу.

Он призвал небо в свидетели своей правдивости.

Не знаю, до чего бы довели меня сердечные мучения, если б Манон, услышав, что я воротился, не вышла ко мне на встречу с нетерпеливым лицом и жалобой на мою медленность. Она не дождалась моего ответа и осыпала меня ласками; и, оставшись со мной наедине, с живостью стала упрекать меня за то, что нынче я стал возвращаться так поздно. Я молчал, и она могла продолжать свою речь сказала, что вот уже три недели, как я не пробыл с нею ни одного дня целиком; что она не в силах сносить таких долгих отсутствий; что она просит меня оставаться, хотя изредка, на целый день, и что завтра же она желает видеть меня возле себя с утра до вечера.

Не сомневайтесь, я останусь, – отвечал я ей несколько резко.

Она не обратила особого внимания на мое огорчение и в порыве радости, которая мне показалась следствием особого оживления, стала с тысячами забавных подробностей описывать мне, как она провела день.

Странная девушка! – говорил я про себя, – чего же ждать мне после этой прелюдии?

Мне вспомнились обстоятельства нашей первой разлуки. Впрочем, мне верилось, что в глубине ее радости и ласк я усматриваю некоторую правдивость, которая согласуется с их наружным выражением.

Мне не трудно было отбросить печаль, которой я не мог перебороть во время ужина, по случаю сделанного мною проигрыша, за что я пенял на себя. Я считал весьма благоприятным для себя обстоятельством, что она сама подала мне мысль остаться завтра в Шальо. Я таким образом выигрывал время для обсуждения дела. Мое присутствие устраняло всякое опасение за завтрашний день; и хотя я ничего не замечу, чтобы заставило меня излить злобу по случаю сделанных открытий, я все же решил через день переехать в город, в такой квартал, где мне не пришлось бы вступать в столкновения с князьями. Такое решение дозволило мне провести ночь спокойнее, но оно не избавило меня от огорчения, что я принуждена опасаться новой измены.

Когда я проснулся, Манон объявила мне, что хотя мы и проведем день дома, но она не желает, чтоб я ходил растрепанным, и хочет сама своими руками убрать мне волосы. Она нередко забавлялась этим. Но на этот раз она занялась этим тщательнее, чем когда либо. Для ее удовольствия, я принужден был усесться перед ее туалетом и терпеливо выносить все, что она ни придумывала для моего украшения. Во время прически, она часто заставляла меня поворачиваться к себе лицом; и тогда, опершись руками о мои плечи, начинала смотреть на меня с жадным любопытством. Затем, выразив свое удовольствие поцелуем, другим, она вновь заставляла меня сесть по-прежнему и продолжала свою работу.

Эти шутки тянулись до самого обеда. То, что ее занимало, казалось мне естественным, и в ее веселости не было и намека на искусственность: я не мог согласовать предположения черной измены со столь несомненными признаками; меня подмывало несколько раз открыться ей и освободиться от тяжести, которая начинала уже давить мне сердце. Но я льстил себя ежеминутно надеждой, что она сама все откроет, и уже заранее предчувствовал сладостный триумф.

Мы перешли в ее комнату. Она начала убирать мне волосы, и я угодливо повиновался всем ее требованиям, как доложили, что князь Н. просит ее видеть. При этом имени я вспыхнул.

Кто? какой князь? – вскрикнул я, отталкивая ее. Она не отвечала на мои вопросы.

Просите, – холодно сказала она лакею, и, обернувшись ко мне: – Милый мой, я обожаю тебя, продолжала она, чарующим голосом, – прошу у тебя минутку терпения; я тебя зато буду любить в тысячу раз больше, и ты будешь благодарен мне всю жизнь.

Негодование и удивление препятствовали мне выговорить слово. Она настоятельно повторяла свою просьбу, а я искал выражений, чтоб с презрением отвергнуть ее. Но послышалось, как отворилась дверь из прихожей; она захватила в кулак мои волосы, распустившиеся у меня по плечам, а в другую руку взяла свое туалетное зеркало; она собрала все силы, чтоб протащить меня в таком виде; до дверей, и, толкнув их коленом, она представила остановившемуся по причине шума посреди комнаты незнакомцу зрелище, вероятно немало его поразившее. Я увидел человека весьма хорошо одетого и весьма дурного с лица.

Как он ни был смущен этой сценой, он тем не менее отвесила поклон. Манон не дала ему открыть рта и подставила ему свое зеркало.

Поглядитесь, сударь, – сказала она ему, – поглядите хорошенько, и отдайте мне справедливость. Вы просите, чтоб я вас полюбила. Вот тот, кого я люблю, и кого я поклялась любить всю мою жизнь.

Сравните же сами. Если вы полагаете, что можете оспаривать у нее право на мое сердце, то скажите, пожалуйста, на каком основании, потому что я прямо говорю, что в глазах вашей покорнейшей слуги все итальянские князья не стоят ни одного волоска из тех, что я держу в руках.

Во время этой дурашливой речи, которую она, по-видимому, обдумала заранее, я тщетно старался высвободиться и, пожалев о почтенном человеке, хотел было своей любезностью загладить это небольшое оскорбление. Но он вскоре оправился, а я, найдя, что его ответ несколько грубоват, отложил свое намерение.

– Сударыня… сударыня, – сказал он ей с вынужденной улыбкой, – я, действительно, разглядел, и вижу, что вы не такой новичок в любви, как я воображал.

Он тотчас же, не взглянув на нее, ушел и гораздо тише проговорил, что француженки не лучше итальянок. При таких обстоятельствах мне не было повода внушать ему лучшее мнение о прекрасном поле.

Манон выпустила мои волосы, бросилась в кресло и разразилась долгим хохотом. Я не стану скрывать, что в глубине сердца был тронут жертвою, которую мог приписать только любви. Но шалость показалась мне выходящей из границ. Я ее побранил за это. Она рассказала мне, что мой соперник в течение нескольких дней в Булонском лесу вел против ней атаку, наставил ее, при помощи гримас, отгадал его чувства, и, наконец, решился объясниться прямо, объявив свое имя и титулы в письме, которое ей передал извозчик, возивший ее с подругами; что он обещал ей по ту сторону гор блестящую будущность и вечное обожание; что она вернулась в Шальо с намерением рассказать мне об этом приключении; но что ей пришло в голову, что мм можем этим позабавиться, и она не могла воздержаться от соблазна воображения; что в лестном ответе она позволила итальянскому князю прийти к себе и доставила себе еще одно удовольствие, заставив и меня принять участие в ее замысле, причем я ничего и не подозревал. Я ни слова не сказала, ей о сведениях, дошедших, до меня иным путем; и опьянение торжествующей любви заставило меня одобрить все.

В течение всей моей жизни я замечал, что небо, дабы покарать меня самым сильным образом, всегда улучало такое время, когда мое благосостояние, по-видимому, было обеспечено наилучшим образом. Я был так счастлив, благодаря дружбе г. де-Т. и любви Манон, что был бы не в силах понять, что мне следует опасаться какого либо нового несчастия. Между тем несчастие наспевало, и столь гибельное, что оно привело меня к тому состоянию, в каком вы видели меня в Пасси, и затем постепенно к столь плачевным крайностям, что вам будет трудно померить моему правдивому рассказу. Однажды, когда мы ужинали с г. де-Т., мы услышали, как у ворот, гостиницы с шумом, остановилась карета. Любопытство заставило нас разузнать, кто бы мог, приехать в такой час. Нам сказали, что то молодой Ж. М., т. е. сын нашего злейшего врага, того старого развратника, который упрятал меня в монастырь св. Лазаря, а Манон в госпиталь. При его имени я вспыхнул.

– Само небо послало его сюда, сказал я де-Т. – дабы я мог, наказать его за подлость его отца. Он не увильнет от меня, и мы с ним померяемся на шпагах.

Г. де-Т. знал его и даже был одним из его лучших, друзей, а потому стал усиленно уговаривать меня посмотреть на него иными глазами. Он уверял меня, что это очень любезный молодой человек, до того неспособный участвовать в деяниях своего отца, что стоит, мне пробыть с ним, минуту, и я не откажу ему в уважении, и сам пожелаю заслужить таковое с его стороны. Сказав еще тысячу вещей ему в похвалу, он, просил моего согласия на то, чтоб пригласить его присесть к нам и довольствоваться остатком нашего ужина. Открывать местожительство Манон сыну нашего врага значило подвергать ее опасности, но г. де-Т. предупредил возможность такого возражения, поручившись своею честью и словом, что как, только тот, узнает нас, то станет нашим самым ревностным, защитником. После таких, уверений я уж не возражал.

Г. де-Т., предупредив, его, кто мы такие, ввел, его к нам. Он вошел с таким видом, что мы, действительно, расположились в его пользу. Он обнял меня; мы уселись. Он восхищался Манон, мною, всем, что нам принадлежало, и ел с аппетитом, делавшим, честь нашему ужину.

Когда убрали со стола, разговор сделался серьезнее. Опустив глаза, он заговорил о том излишестве, которое его отец дозволил себе относительно нас. Он покорнейше просил у нас извинения.

– Я сокращаю свои извинения, – сказал он нам, – чтоб не вспоминать о том, что вызывает во мне чувство стыда.

Если его извинения были искренни с самого начала, то впоследствии они стали еще искреннее; ибо не прошло и получаса в разговоре об этом, как я заметил, какое впечатление производят на него прелести Манон. Его взгляды и его обхождение постепенно становились все нежнее. Тем не менее, он не проговорился ни словом; но я был слишком опытен в любви, чтоб и без помощи ревности не распознать то, что исходит из этого источника.

Он просидел у нас часть ночи и, уходя, сказал, что осчастливлен нашим знакомством, и попросил дозволения бывать у нас для возобновления предложения своих услуг. Он уехал утром с г. де-Т., который сел к нему в карету.

Я уже говорил, что не чувствовал никакого расположения к ревности. Я доверял более чем когда либо клятвам Манон. Это прелестное существо до того вполне овладело моей душой, что во мне; не было к ней иного, даже малейшего чувства, кроме уважения и любви. Я не только не ставил ей в вину, что она понравилась молодому Ж. М., но был в восторге от действия ее чар и гордился тем, что любим, девушкой, которую все считают достойной любви. Я не считал даже удобным сообщать ей о моих намерениях. Несколько дней мы были заняты тем, что перебирали для переделки ее платья и рассуждали о том, можем ли мы без опасения поехать в театр Г. де-Т. приехал к нам в конце недели; мы посоветовались с ним на этот счет. Он увидел, что для того, чтоб угодить Манон, следует отвечать утвердительно. Мы порешили в тот же вечера, вместе с ними, отправиться в театр. Это решение однако не могло быть приведено в исполнение.

– С тех пор, как я не видал вас, – сказал мне г. де-Т., отводя меня в сторону, – я нахожусь в крайнем затруднении, и мое сегодняшнее посещение – его последствие. Ж. М. влюблен в вашу любовницу; он мне в этом сознался. Я пришел к убеждению, что его намерения не справедливы, и осуждаю их. Я сохранил бы его тайну, если б для того, чтоб ей понравиться, он действовал обыкновенным образом, но он отлично знает характер Манон. Не знаю, откуда, он узнал, что она любит хорошо пожить и повеселиться; он уже владеет значительным состоянием, и объявил мне, что хочет, соблазнить ее при помощи великолепнейшего подарка и предложить ей десять тысяч ливров содержания. При равных обстоятельствах, мне может пришлось бы сделать над собой усилие, чтоб предать его; но на вашей стороне не только дружба, но и справедливость; притом, же я быль сам виновником его страсти, неблагоразумно познакомив, его с вами, а потому и считаю долгом, предупредить то зло, которое сам причинил.

Я поблагодарил г. де-Т. за столь важную услугу и сознался, платя ему доверием за доверие, что характер Манон именно таков, как его представляет себе Ж. М., то есть, что она не в силах вынести даже имени бедности.

Но, – сказал я, – в том случае, когда вопрос только в том: больше, или меньше денег, я не считаю ее способной бросить меня ради другого. При теперешнем положении моих дел, я в состоянии не допустить, чтоб она в чем-нибудь нуждалась, и я рассчитываю, что мое благосостояние будет возрастать с каждым днем. Я боюсь только одного, добавил я – именно, чтоб Ж. М., зная наше местожительство, не оказал, нам какой-нибудь плохой услуги.

Г. де-Т. заверил меня, что с этой стороны мне опасаться не следует, что Ж. М. способен сделать безумство из любви, но что низости в нем нет; но что если у него хватит подлости поступить низко, то он, тот самый, что говорит со мною, первый накажет его за это и тем исправит, зло, к которому послужил повода.

Я в долгу у вас за это, – отвечал я; – но зло будет сделано, а средство к его исправлению ненадежно. Поэтому, гораздо благоразумнее предупредить его, переехав из Шальо в какое-нибудь другое место.

Да, – возразил г. де-Т., – но вам трудно будет сделать это с необходимой скоростью; Ж. М. явится сюда в полдень; он мне сам сказал об этом вчера; и это-то и заставило меня приехать так рано, чтоб сообщить нам о его намерениях. Она, может приехать каждую минуту.

Такое неожиданное известие заставило меня взглянуть серьезнее на дело.

Мне казалось, что избегать визита Ж. М. нельзя, и что мне, без сомнения, также же будет трудно помешать ему открыться Манон, и потому я решился лично предупредить ее о намерении этого нового соперника. Я воображал, что Манон, зная, что мне известно, какие предложения он ей сделает, и что ей придется принять их, так сказать, у меня на глазах, – найдет в себе достаточно силы, чтоб, их отвергнуть. Я сообщили мое предположение г. де-Т., который отвечал мне, что это дело чрезвычайно деликатное.

– Я согласен с вами, – сказал я ему; – но, соображая все обстоятельства, на основании коих можно положиться на верность любовницы, мне приходится рассчитывать только на ее привязанность. На его стороне единственно великолепие подарков, которыми он может, ослепить ее; а я уже сказал вам, что она вовсе не интересанка. Она любить жить в довольстве, но она ведь любить и меня; и я не поверю ни за что, чтоб при теперешнем положении моих дел, она предпочла мне сына человека, упрятавшего ее в госпиталь.

Словом, я упорствовал в своем намерении и, отведя Манон в сторону, прямо сказал ей все, что узнал. Она поблагодарила меня за то, что я такого хорошего о ней мнения, и обещала мне так принять подношения Ж. М., что в другой раз он их не предложить.

Нет, – сказал я ей, – не следует раздражать его резкостью, он может повредить нам. Но ты, плутовка, прибавил я, смеясь, – ты отлично умеешь отделываться от неприятного или неудобного любовника.

Мне пришла отличная мысль, – отвечала она, подумав немного, – и я горжусь своей выдумкой. Ж. М. сын нашего злейшего врага; нужно отомстить отцу не на сыне, а на его кошельке. Я его выслушаю, приму от него подарки и посмеюсь над ним.

Твой проект очень мил, – сказал я; – но ты забыла, дитя мое, что именно таким образом мы и попали в госпиталь.

Сколько я ни разъяснял ей опасности такого предприятия, она отвечала, что надо только действовать осторожно, и оспаривала все мои возражения. Укажите мне любовника, который не входил бы слепо во все капризы любовницы, и я соглашусь, что был неправ, уступив так легко. Было принято решение оставить в дураках Ж. М.; но по странной игре судьбы, случилось, что в дураках остался я.

Около одиннадцати часов показалась его карета. Он самым изысканным образом извинился в том, что возымел смелость приехать отобедать с нами. Он не удивился, что встретил г. де-Т., который сказал ему накануне, что также будет у нас, и под предлогом каких-то дел отказался ехать с ним в одной карете. Хотя каждый из нас носил в сердце; измену, мы уселись за стол, с доверчивым дружеским видом. Ж. М. легко нашел, случай открыть свои чувства Манон. Он не мог пожаловаться, что я ему мешаю, ибо я нарочно уходил на несколько минут.

Воротясь, я наметил, что его не привели в отчаяние избытком суровости. Он был в отличнейшем расположении духа. Я делал вид, что и я в таком же; он внутренне смеялся над моей простоватостью, а я над его. В течение всего послеобеденного времени, мы разыгрывали друг для друга забавную сцену. Я дозволил ему перед отъездом еще минутку поговорить наедине с Манон; таким образом он мог быть доволен моей покладливостью так же, как, и моим угощением.

Как только он сел в карету с г. де-Т., Манон подбежала, ко мне с открытыми объятиями и, хохоча, обняла меня. Она повторила мне его речи и предложения, не изменив в них ни слова. Они сводились к следующему: он ее обожал, он желал разделить с нею сорок тысяч ливров дохода, которые уже получал, не считая того, что ожидал по смерти отца. Она станет владычицей его сердца и состояния, и в залог, своей благосклонности он готов был дать ей карету, меблированный дом, горничную, трех лакеев и повара.

– Вот сын, щедрый на совсем иной манер, чем отец, – сказал я Манон. – Станем говорить откровенно; разве это предложение совсем-таки не соблазняет вас?

Меня? – отвечала она, приспособляя свою мысль к следующим двум стихам Расина:

Как? смеешь ты меня в измене обвинять!

Лишь отвращение во мне он возбуждает:

Мне госпиталь его лицо напоминает.

Нет, возразил я, – продолжая пародию,

И было б горько мне, когда бы всех милей

Суровый госпиталь стал для души твоей.

Но ведь меблированный дом, карета и три лакея – вещи заманчивые; у любви немного такого, что могло бы сравниться с этим.

Она отвечала, что сердце ее будет всегда моим, и что его никто, кроме меня, пленить не можете. «Его обещания, – сказала она, – скорее жало, подстрекающее меня к мести, чем любовные стрелы».

Я спросил её, думает ли она взять от него карету и меблированный дом. Она мне отвечала, что жаждет только его денег.

Трудность заключалась в получении одного без другого. Мы решили подождать полного разъяснения предложения г. Ж. М., которое он обещал сделать в письме. Действительно, на другой же день она получила письмо, которое принес лакей без ливреи, весьма ловко улучивший случай поговорить с нею без свидетелей. Она приказала подождать ответа и тотчас же пришла ко мне с письмом. Мы распечатали его вместе.

Сверх общих, нежных мест, в нем, подробно излагались обещания моего соперника. Он, не ограничивал ее расходов. Он обязывался, лишь только она переедет, отсчитать ей десять тысяч и таким образом восполнять уменьшение этой суммы, чтоб она оставалась у нее постоянно в наличных деньгах. День переезда назначен был вскоре. Он просил дать ему два дня на устройство квартиры и называл улицу и дом, где он будет ждать ее после обеда на второй день, если ей удастся ускользнуть из моих рук. Только относительно этого последнего пункта он просил ее его успокоить; в остальном он, казалось, был уверен; но он прибавлял, что если она предвидит трудность уйти от меня, то он найдет средство облегчить ее бегство.

Ж.М. был хитрее отца. Он желал захватить добычу раньше, чем придется отсчитывать деньги. Мы рассуждали о том, как Манон следует вести себя. Я еще раз, усиливался выбить эту затею у нее из головы и представлял ей все опасности… Ничем нельзя было поколебать ее решимости.

Она написала короткий ответ Ж. М., где уверяла, что ей не предстоит никакой трудности в назначенный день приехать в Париж, и что он может ждать ее, наверное.

Затем, мы порешили, что я отправляюсь сейчас же искать новую квартиру в какой-нибудь деревне по другую сторону Парижа и перевезу с собой наш небольшой багаж; что завтра после обеда, в назначенный им день, она рано отправится в Париж; что получив подарки Ж.М. она попросит его немедленно свезти ее в театр, причем возьмет с собою сколько может снести денег, а остальная поручит моему лакею, которого она хотела взять с собой. То был, все тот же человек, который освободил ее из госпиталя и был бесконечно привязан к нам. Я должен был явиться в фиакре на угол улицы Святого Андрея под арками и выйти из него в семь часов, чтоб в темноте пробраться к театральному подъезду. Манон обещала, что придумает какой-нибудь предлог, чтоб на минуту выйти из ложи и, спустясь с лестницы, соединиться со мною. Остальное выполнить было не трудно. Мы тотчас же сели бы в мой фиакр и выехали из Парижа через Свято-Антоньевское предместье, которое было по дороге в наше новое местожительство.

Это предположение, как оно ни было сумасбродно, показалось нам довольно обдуманным. В сущности, было глупо и безрассудно воображать, что даже в случае самой полной удачи мы сможем скрыться от последствий. А мы между тем с самой отчаянной доверчивостью шли на встречу опасности. Манон отправилась с Марселем (так, звали нашего лакея). Я ел, горестью смотрел на ее отъезд. Обняв, я сказал ей:

– Манон, и вы меня не обманываете? вы останетесь мне верны?

Она нежно посетовала, на мою недоверчивость и снова поклялась мне.

Она рассчитывала приехать в Париж в три часа. Я отправился вслед за нею. Я пошел, чтобы убить остальное время, в кофейню Фере у моста Святого Михаила. Я пробыл там до тех пор, пока стемнело. Тогда я вышел, нанял фиакр и велел ему остановиться на углу улицы Святого Андрея под арками; затем пешком направился к театральному подъезду. Я удивился, не найдя Марселя, который должен был ждать меня там. Я терпеливо целый час простоял в толпе лакеев, пробило семь, а не случилось ничего, имевшего какое-либо отношение к нашему проекту; я взял билет в партер, чтоб посмотреть, нет ли Манон и Ж. М. в какой-либо ложе. Ни той, ни другого не оказалось. Я воротился на подъезд и прождал еще четверть часа, полный нетерпения и беспокойства. Видя, что никто не является, я отправился к своему фиакру, совершенно не зная что делать. Извозчик, заметив меня, сделал несколько шагов мне на встречу и с таинственным видом объявил мне, что уже с час меня в карете ждет хорошенькая барышня; что она спрашивает меня, и что, услышав, что я вернусь, сказала, что не соскучится в ожидании меня.

Я тотчас вообразил, что то была Манон. Я подошел. Я увидел хорошенькое личико, но только не ее; то была незнакомка, которая спросила меня сперва, имеет ли она честь говорить с г. кавалером де-Грие.

Я отвечал, что это мое имя.

У меня есть письмо к вам, – сказала она; – из него вы узнаете, зачем я явилась, и каким образом мне удалось узнать ваше имя.

Я попросил ее обождать, пока я прочту письмо в ближайшем кабачке. Она пожелала идти со мной и посоветовала мне взять отдельную комнату.

От кого это письмо? – спросил я ее, взойдя наверх; она подала мне письмо.

Я узнал руку Манон. Вот приблизительно, что в нем стояло: «Ж. М. принял ее вежливо и великолепно свыше всякого представления. Он осыпал ее подарками. Он заставил ее понять, как живут королевы. Она, тем не менее, уверяла, меня, что не забудет меня среди этого нового великолепия, но что ей не удалось уговорить Ж. М. ехать сегодня с нею в театр, а потому она отлагает до другого дня удовольствие меня видеть, и что ради того, чтоб утешить меня в огорчении, которое, как она предвидит, причинит мне это известие она нашла средство достать для меня одну из самых хорошеньких в Париже девушек, которая и передаст мне ее письмо. Подписано: ваша верная любовница Манен Леско».

В этом письме было для меня нечто столь жестокое и оскорбительное, что, колеблясь некоторое время между гневом и печалью, я сделал попытку забыть на век мою неблагодарную и коварную любовницу. Я взглянул на стоявшую передо мною девушку. Она была необыкновенно хорошенькая, и я желал, чтоб, она была до того хороша, что и я смог бы стать коварным изменником; но я не видел в ней ни тонкого и томного взгляда, ни божественной осанки, ни цвета лица, созданного самой любовью, ни того неистощимого изобилия чар, чем, природа так щедро одарила Манон.

– Нет, нет, сказал я, перестав рассматривать ее, – та неблагодарная, что послала вас сюда, прекрасно знает, что заставила вас сделать бесполезную попытку. Вернитесь к ней, и скажите ей от моего имени, что пусть она пользуется плодами своего преступления, и если может, то без, угрызения совести; я ее покидаю безвозвратно и в то же время отказываюсь от женщин вообще; они не сумеют быть такими любезными, как она, но без сомнения окажутся такими же подлыми обманщицами.

Затем, я хотел сойти вниз и уйти совсем, не изъявляя более никаких притязаний на Манон; смертельная ревность, разрывавшая мне сердце, таилась под видом угрюмого и мрачного спокойствия, и я считал свое выздоровление тем возможнее, что не чувствовал тех жестоких волнений, которые обуревали меня при подобных обстоятельствах. Ах! Любовь так же обманывала меня, как и Ж. М., и Манон.

Девушка, принесшая мне письмо, видя, что я хочу сойти вниз, спросила меня, что я прикажу ей ответить г. де-Ж. М. и той даме, которая была с ним.

При этом вопросе я вернулся в комнату; и в силу перемены, невероятной для тех, кто не испытывал сильных страстен, я от спокойствия, в котором, по моему мнению, находился, вдруг перешила, к ужасному взрыву ярости.

Ступай, – сказал я ей, – расскажи изменнику Ж. М. и его коварной любовнице о том отчаянии, в которое повергло меня твое проклятое письмо; но скажи также, что им не придется долго смеяться, что я заколю их обоих своей собственной рукой.

Я бросился на стул; моя шляпа упала, в одну сторону, а трость в другую. Ручьи горьких слез полились у меня из глаз. Приступ только что испытанной ярости перешел в глубокую скорбь; я лишь плакал, испуская стоны и вздохи.

Подойди ко мне, подойди, дитя мое, – вскричал я, обращаясь к молодой девушке, – ведь тебя прислали утешать меня. Скажи же мне, знаешь ли ты утешение против ярости и отчаяния, против желания наложить на себя руки, убив сперва двух изменников, недостойных жизни? Да, подойди, – продолжал я, увидев, что она сделала по направлению ко мне несколько робких, и неверных шагов. – Приди, осуши мои слезы; приди, возврати мир в мое сердце; приди и скажи мне, что любишь меня, приучи меня к тому, что не одна моя неверная может, любить меня. Ты красива; я, быть может, в свою очередь сумею полюбить тебя.

Эта бедная девочка, которой едва ли минуло шестнадцать или семнадцать лет и которая, по-видимому, была совестливее ей подобных, была до чрезвычайности поражена этой странной сценой. Она, тем не менее, подошла, чтоб приласкать меня; но я тотчас же отстранил ее, оттолкнув руками.

Чего тебе надобно? – сказал я. – А! и ты женщина, и ты принадлежишь к тому полу, который я ненавижу, который для меня не переносен. Твое кроткое лицо грозить мне новой изменой. Уйди, оставь меня одного.

Она присела мне, не смея сказать ни слова, и повернулась, чтоб уйти. Я крикнул, чтоб она осталась.

Скажи же, по крайней мере, – вновь заговорил я, – зачем, как, с какой целью послали тебя сюда? Как ты узнала мое имя и место, где ты можешь найти меня?

Она сказала, что уже данным давно знает г. Ж. М.; что он прислал, за нею в пять часов, что она пошла за лакеем, который пришел за ней, и очутилась в большом доме, где увидела Ж. М.; он играл в пикет с красивой дамой; оба они поручили ей передать мне письмо, которое она и принесла, причем сказали ей, что она найдет меня в карете, в конце улицы Святого Андрея.

– Воротись к г. де-Ж. М., – сказал я ей. – У него есть все, чтоб его любили хорошенькие. Он может дарить меблированные дома и экипажи. Я же могу предложить только любовь и верность, и женщины презирают мою бедность и забавляются, как игрушкой, моей простотой.

Я наговорил еще много и печальных, и жестоких слов, смотря потому, какие из волновавших меня страстей, поочередно, то уступали, то брали верх. Эти порывы, измучив меня, наконец, ослабели на столько, что стало возможно размышление.

Я стал сравнивать последнее несчастие с теми, которые испытал уже в этом роде, и нашел, что от него нечего приходить в большее отчаяние, чем от прежних. Я знал Манон; к чему ж мне было так огорчаться несчастием, которое я должен был предвидеть? Не лучше ли отыскать средство как помочь беде? Время еще не ушло. Я, по крайней мере, должен не жалеть никаких стараний, если не желаю упрекать себя в том, что собственным нерадением поспособствовал своим страданиям. Тогда я стал разбирать все средства, какие только могли мне подать надежду.

Попытаться вырвать ее силой из рук, Ж. М. значило взяться за отчаянное дело, способное только погубить меня и не имевшее никакой возможности на успех. Но мне казалось, что если мне удастся хотя недолго поговорить с нею, то я несомненно приобрету некоторую власть над ее сердцем: я знал так хорошо все его чувствительные места! Я был так уверен, что любим ею!

Я решил употребить всю свою изобретательность на то, чтоб повидаться с нею. Рассмотрев, одно за другим множество средств к тому, я остановился, наконец, на следующем: г. де-Т. оказывал мне услуги с такой любовью, что я ни мало не сомневался в искренности и преданности. Я положил тотчас же отправиться к нему и попросить, чтоб он вызвал из дома Ж. М., под предлогом какого-нибудь важного дела. Мне требовалось не более получаса, чтоб переговорить с Манон. Я имел намерение проникнуть для этого к ней в комнату и полагал, что в отсутствие Ж. М. мне будет легко устроить это.

Это решение меня успокоило. Я сел в фиакр и приказал ехать скорее к г. де-Т. На мое счастье, я его застал дома; дорогой, я весьма беспокоился на этот счет. Довольно было слова, чтоб он понял, мои мучения и какой услуги я у него прошу.

Он до того удивился, узнав, что Ж. М. удалось соблазнить Манон, что, не зная, какое участие я сам принимал в своей беде, он великодушно предложил мне собрать всех своих друзей, чтоб предложить их руки и шпаги на освобождение моей любовницы.

Я дал, ему понять, что такое шумное дело может иметь гибельные последствия и для Манон и для меня.

– Побережем свою кровь на случай крайности, – сказал я ему. – Я придумал более тихий способ и надеюсь, что он будет не менее успешен.

Он обещал сделать без исключения все, чего только я потребую от него; я сказал ему, что прежде всего требуется, чтоб он известил Ж. М., что ему необходимо поговорить с ним, и задержал бы его на час или два; он тотчас отправился со мною чтоб сделать по-моему.

Мы стали раздумывать, каким предлогом удобнее воспользоваться, чтоб задержать его так долго. Я ему посоветовал сперва просто написать ему записку, из какого-нибудь кабачка, и просить его прийти не медля по весьма важному, нетерпящему отлагательства делу.

– Я подсторожу, как он выйдет, и без труда проникну в дом, где меня никто не знает, кроме Манон и Марселя, который у меня в услужении. Вы будете в это время с Ж. М. и скажете ему, что то важные дело, по которому вы желали ею видеть, нужда в деньгах; что вы проиграли все свои деньги и продолжали столь же несчастливо играть на слово. Потребуется время на то, чтоб ему отправиться вместе с вами в его сундук, а я, между тем, успею выполнить что мне надо.

Г. де-Т. пунктуально выполнил все, как было условлено. Я его оставил в кабачке, где он тотчас же написал письмо. Я встал в нескольких шагах от, дома Манон; я видела, как пришел посыльные, и как вскоре Ж. М. отправился пешком в сопровождении лакея. Дав ему время повернуть в другую улицу, я направился к двери моей изменницы; не взирая на весь мой гнев, я поступался с почтением, какое питаешь к храму. По счастью мне отворил Марсель. Я дал ему знак молчать; хотя мне было нечего бояться других слуг, я потихоньку спросил: может ли он провести меня незаметно в ту комнату, где Манон.

Он отвечал, что это очень легко; стоит только потихоньку подняться по большой лестнице.

Пойдем же скорее, – сказал я ему, – и постарайся, чтоб, никто не вошел, пока я буду там.

Я беспрепятственно проник до комнаты, где Манон сидела и читала. Тут мне пришлось подивиться характеру этой странной девушки. Она нисколько не испугалась и не оробела, увидев меня, и только слегка выразила изумление, с которым нельзя совладать при виде того, кого считаешь отсутствующим.

А, это вы, любовь моя, – сказала она, подходя, чтоб поцеловать меня с обычной нежностью. – Боже мой! какой вы смелый! Кто б подумал, что вы явитесь сюда сегодня?

Я высвободился из ее объятий и не только не отвечал на ее ласки, но с презрением оттолкнула, ее и отступил на два или на три шага, чтоб быть от нее подальше. Это движение смутило ее. Она осталась в том положении, в каком была, и взглянула на меня с изменившимся в цвете лицом.

В глубине я был в таком восторге, что ее вижу, что, как ни справедлива, была причина моего гнева, я едва собрался с силами, чтоб выбранить ее. А сердце мое исходило кровью от нанесенной ею жестокой обиды! Я с напряжением вызывал ее в памяти, чтоб возбудить в себе злость, я старался, чтоб глаза мои блестели, только отнюдь не любовным огнем. Я некоторое время молчал, и она, замечая мое волнение, начала дышать, по-видимому, от испытываемого его страха. Я не мог выдержать этого зрелища.

– Ах, Манон! – сказал я ей нежным голосом, – неверная и коварная Манон! с чего мне начать мои жалобы? Я вижу, что вы бледны и дрожите, а меня до сих пор так трогают малейшие ваши страдания, что я боюсь чересчур огорчить вас упреками. Но, Манон, поверьте, мое сердце истерзалось от печали из-за вашей измены. Такие удары наносят любовникам только тогда, когда решаются убить их. Ведь это уже в третий раз; я не ошибся в счете, такие вещи не забываются. Вам сейчас же следует решить, что вы станете делать, потому что мое опечаленное сердце не в силах, вынести такого жестокого обращения. Я чувствую, что оно ослабевает, что оно готово разорваться от боли. Но я не в силах выдерживать дольше, – добавил я, садясь на стул; – я едва говорю, едва держусь на ногах.

Она ничего не отвечала; но когда я села, она опустилась на колени; она прислонила голову к моим коленям и спрятала свое лицо в моих руках. Я в то же мгновение почувствовал, как она смочила их слезами. Боги! какие только чувства не волновались во мне.

Ах, Манон, Манон! – заговорил я со вздохом, – поздно плакать по мне; вы уже убили меня. Вы представляетесь огорченной и не чувствуете горечи. Для вас величайшее из несчастий, конечно, мое присутствие; оно всегда было помехой для ваших удовольствий. Взгляните, рассмотрите, кто я; таких нежных слез не проливают из-за несчастного, кому изменили, кого жестоко бросили.

Она, не переменяя положения, целовала мои руки.

Непостоянная Манон, – снова заговорил я, – неблагодарная, незнающая чести девушка, где ваши обещания и клятвы? О, тысячу раз, ветреная и жестокая любовница, что ты сделала с любовью, в которой еще сегодня клялась мне? Праведное небо! – добавил я, – так-то смеется над тобою изменница, с такою святостью бравшая тебя в свидетели! И так награждается клятвопреступление, а удел постоянства и верности – отчаяние и беспомощность!

Эти слова сопровождались столь горькими мыслями, что у меня невольно показались слезы. Манон заметила это, потому что у меня упал голос. Она, наконец, прервала молчание.

Должно быть, я в самом деле виновна, – печально сказала она, – если могла причинить такую скорбь и волнение; но пусть накажет меня небо, если я думала, что виновна, или если у меня была мысль о том.

Эта речь показалась мне до того лишенного смысла, и чистосердечия, что я не мог сдержать сильного порыва гнева.

Ужасное притворство! – вскричал я. – Я теперь яснее, чем когда-либо, вижу, что ты плутовка и изменщица. Теперь только я понял твой презренный характер. Прощай, подлое создание, – продолжал я, вставая; – пусть я лучше умру тысячу раз, чем стану иметь какое-либо сношение с тобою. Пусть меня накажет небо, если я удостою тебя когда-нибудь взгляда. Оставайся со своим новым любовником; люби его, презирай меня, откажись от чести и здравого смысла; мне все равно, я смеюсь надо всем.

Она пришла в такой ужас от этого взрыва, что, оставаясь на коленях возле стула, с которого я встал, она, дрожа и не смея дышать, глядела на меня. Я сделал несколько шагов к двери, повернув голову и устремив на нее глаза. Но мне надо было лишиться всякого человеческого чувства, чтоб остаться холодным к ее чарам.

Я был столь далек от такой варварской жестокости, что вдруг, перейдя из одной крайности в другую, я повернулся, или вернее без думы бросился к ней. Я схватил ее в объятия; я тысячу раз нежно целовал ее; я просил у нее прощения в моей вспышке; я сознавался, что был груб и не стою, чтоб такая, как она, девушка любила меня.

Я усадил ее и, встав в свою очередь перед, нею на колени, заклинал, чтоб она выслушала меня в таком положении. Тут, извиняясь в немногих словах, я выразил все, что только может придумать покорный и страстный любовник, по части почтительности и нежности. Я ее молил сказать, что она меня прощает. Она охватила мне шею руками, говоря, что напротив она нуждается в моей доброте, чтоб заставить меня забыть те огорчения, которые она причинила мне, и что она по справедливости начинает опасаться, что я отвергну то, что она может сказать в свое оправдание.

Я? – быстро прервал я ее; – о, я и не требую от вас оправданий. Я одобряю все, что вы сделали. Не мне требовать отчета в вашем поведении. Я буду весьма доволен, весьма счастлив, если милая Манон не лишит меня своей нежной любви. Но, всемогущая Манон! – продолжал я, не думая, какой подвергаю себя участи, – вы по своей прихоти озаряете меня и радостями, и печалями! – скажите же после того, как вы получили удовлетворение, видя мое унижение и мое раскаяние, позволено ли мне сказать слово о моей печали и моих страданиях? Узнаю ли я от вас, что мне, предстоит сегодня, или же вы без возврата подпишите мой смертный приговор.

Она некоторое время обдумывала свой ответ.

Кавалер, – сказала она со спокойным видом, – если бы вы раньше объяснились так откровенно, то избавили бы себя от множества тревог, а меня от такой прискорбной сцены. Ваши страдания происходят единственно от ревности, а потому я излечила бы их, предложив вам, следовать за вами на край света. Но я воображала, что письмо, которое я написала вам в присутствии ж де-Ж. М., и девушка, которую мы вам послали, были причиной вашего огорчения. Я полагала, что вы приняли мое письмо за насмешку, и эту девушку, вообразив, что она подослана мною, за объявление, что я отказываюсь от вас и схожусь с Ж. М. Эта-то мысль сразу и повергла меня в оцепенение, потому что хотя я и невинна пред вами, но все видимые обстоятельства говорят не в мою пользу. Но, – продолжала она, – я хочу, чтобы вы изрекли свой приговор надо мной, когда я по правде расскажу вам все, как было.

Она объяснила мне все, что случилось с тех пор, как она приехала к Ж. М., который ждал ее в этом доме. Он, действительно, встретил ее как первейшую в мире принцессу. Он показал ей комнаты, которые были отлично убраны со вкусом и заново. В ее комнате он отсчитал ей десять тысяч ливров и прибавил к ним несколько драгоценных вещей; между ними были ожерелье и жемчужные браслеты, которые когда-то уже дарил ей его отец. Он повел ее в залу, которой она еще не видела; там, была приготовлена великолепная закуска. Они приказал новым, для нее нанятым слугам служить ей, приказав им смотреть на нее отныне, как на свою хозяйку; наконец, он велел показать ей карету, лошадей и остальные подарки, после чего, в ожидании ужина, предложил сыграть в карты.

– Признаюсь, – продолжала она, – я была поражена таким великолепием. Я подумала, что будет жаль, если мы вдруг лишимся всего этого; и я удовольствуюсь тем, что увезу десять тысяч франков и драгоценности; что тут для меня и для вас было целое готовое состояние, и что мы могли бы весело жить на счет Ж. М.

Вместо того чтоб предложить ему уехать в театр, я вздумала попытать его на ваш счет, чтоб узнать, насколько мы можем рассчитывать на его снисходительность, предположив, что моя система осуществится.

Я нашла, что характер у него покладистый. Он спросил меня, что я думаю о вас, и не жаль ли мне вас бросить. Я сказала ему, что вы были всегда так любезны и поступали относительно меня так честно, что было бы неестественно, если б я вас ненавидела. Он согласился, что вы человек достойный, и что он чувствовал склонность и желание подружиться с вами.

Ему хотелось знать как, по моему мнению, вы отнесетесь к моему отъезду, особенно когда узнаете, что я в его объятиях. Я отвечала ему, что любовь наша длится так давно, что успела уже немного охладиться; что, сверх того, ваши дела не в порядке, и что вы, быть может, не станете смотреть на то, что меня лишились, как на большую потерю, потому что это избавит вас от тяготившего вас бремени. Я прибавила, что, будучи вполне убеждена, что вы будете вести себя мирно, я не затруднилась сказать вам, что еду в Париж по некоторым делам; что вы выразили на то свое согласие и, отправляясь сами туда, по-видимому, не чувствовали особого беспокойства, когда я рассталась с вами.

Будь я уверен, – сказал он мне, – что он не прочь жить со мной мирно, я первый бы предложил ему свои услуги и расположение. Я уверила его, что, виня ваш характера, я не сомневаюсь, что вы ответите, на них вежливым образом; особенно, сказала я ему, если он поможет вам в ваших, телах, которые в большом расстройстве с тех пор, как вы разошлись со своим семейством. Он прервал меня и объявил, что окажет вам всякое от него зависящее содействие.

Я одобрила его предложение, – прибавила она, – дабы вполне устранить все его сомнения; и, все более входя в мой проект, я желала только найти возможность известить вас обо всем, опасаясь, чтоб, вы не чересчур растревожились, увидев, что я не исполнила того, что было между нами условлено. Имея именно это в виду, я и предложила ему послать к вам нынче же вечером, чтоб иметь возможность написать вам; я была принуждена решиться на этот смелый шаг, потому что не надеялась, что он предоставит мне свободу хотя на минуту.

Он посмеялся моему предложению. Он согласился на это; но я принуждена была писать при нем, и остерегалась выражаться в письме слишком откровенно.

Вот, – добавила Манон, – как все происходило. Я ничего перед вами не скрываю, ни моего поведения, ни моих намерений. Пришла девушка; я нашла, что она хорошенькая; я не сомневалась, что мое отсутствие вас огорчит, а потому самым искренним образом желала, чтоб она могла вас развлечь ненадолго, потому что я желаю, чтоб, вы хранили ко мне верность только в сердце. Я была бы очень рада, если бы могла послать к вам и Марселя: но я и минутки не могла улучить, чтоб сообщить ему то, что хотела передать вам.

Она, наконец, заключила свой рассказ, сказала мне, в какое замешательство поставило Ж. М. получение записки г. де-Т.

– Он колебался, – сказала она мне, – уходить ли от меня, и уверял меня, что не замедлит возвращением; вот отчего зависит, что меня беспокоит ваше присутствие здесь и что я выразила изумление при вашем приходе.

Я выслушал, ее рассказ, весьма терпеливо. Правда, в нем было много жестоких и унизительных для меня подробностей; ибо до того было ясно, что она хотела изменить мне, что она даже не старалась скрывать этого. Какое признание для влюбленного! Но я сообразил, что сам отчасти был причиной ее поступка, во-первых, сообщив, ей о тех чувствах, которые к ней питает Ж. М., и, во-вторых, благодаря той снисходительности, с какою слепо согласился на ее отчаянный план в этом приключении. Притом, по свойственной мне прирожденной способности, я был тронут наивностью ее рассказа и той прямотой и откровенностью, с какими она передавала все до самых оскорбительных для меня обстоятельств.

– Она грешит, но не по злой воле, – рассуждал я с самим собою; – она легкомысленна и безрассудна, но она пряма и искренна.

Прибавьте к этому, что одной любви было достаточно, чтоб я глядел сквозь пальцы на все ее проступки. Я был слишком удовлетворен надеждою сегодня же отнять ее у моего соперника.

Мне стало жаль ее и, прервав этот разговор, я объявил ей начистоту, что надеюсь, что она сейчас же последует за мной.

Охотно, – отвечала она; – но разве вы не одобряете моего проекта?

Гм, – возразил я, – разве недостаточно, что я одобряю все, что вы до сих пор сделали?

Как! разве мы не увезем с собой даже десяти тысячи франков? – спросила она. – Он мне их подарила, они мои.

Я посоветовал ей бросить все и поскорее уйти; ибо хотя едва ли прошло полчаса, как я был с нею, но я опасался возвращения Ж. М. Но она стала так настоятельно требовать, чтоб я согласился не уходить с пустыми руками, что я подумал, что многого добившись от нее, должен уступить ей хоть в чем-нибудь.

В то время как мы готовились уехать, я услышал, что стучат в дверь с улицы. Я нисколько не сомневался, что то Ж. М., и в смущении, в какое привела меня эта мысль, сказал Манон, что если он явится, то я убью его. Действительно, я не настолько оправился от волнения, чтоб отнестись к нему с умеренностью. Марсель прекратил мои страдания, принеся записку на мое имя, которую подали. Она была от г. де-Т.

Он писал мне, что Ж. М. отправился домой, чтоб достать для нее денег, и он воспользовался его отсутствием, чтоб сообщить мне забавную мысль: ему пришло в голову, что я не смогу лучше отомстить моему сопернику, как съев его ужин, что ему кажется; что устроит это легко, если я сумею найти трех, четырех человек, у которых хватило бы решимости остановить его на улице, и верности, чтоб не упускать его из виду до завтра; что касается до него, то он обещал задержать его еще, по меньшей мере, на час, под предлогами, которые он уже приготовил к его возвращению.

Я показал записку Манон и рассказал ей, к какой хитрости я прибег, чтоб найти к ней свободный доступ. Обе выдумки, и моя, и г. де-Т., показались ей удивительными. Мы вдоволь посмеялись над ними в течение нескольких минуть; но когда я назвал последнюю глупостью, то был изумлен, услышав, что она серьезно настаивает, на том, чтоб я ее выполнил, потому что ей она очень нравится. Напрасно я спрашивал ее, откуда мне взять вдруг людей, готовых схватить, Ж. М, и задержать его без обмана; она отвечала мне, что все-таки надо попытаться, потому что г. де-Т. ручается за целый час, в ответ на мои другие возражения, она мне сказала, что я разыгрываю тирана и не любезен к ней. Этот проект казался ей таким милым.

– Вы поужинаете за его прибором, – твердила она мне. – Вы отлично отомстите и отцу, и сыну.

Я уступил, ее настояниям, не смотря на тайные движения сердца, как, будто предсказывавшие мне печальную катастрофу. Я вышел, с намерением попросить двух, или трех, лейб-гвардейцев, с, которыми сблизился благодаря Леско, чтоб они взялись задержать Ж. М. Я только одного из них застал дома; но то был человек предприимчивый; едва узнав в чем дело, он поручился за успех, он потребовал с меня всего десять пистолей, чтоб заплатить трем гвардейским солдатам, которых хотел взять под свое начальство. Я просил его не тратить времени задаром. Он собрал их меньше чем в четверть часа. Я ждал у него на квартире, и когда он воротился со своими товарищами, я их сам свел на угол улицы, по которой Ж. М. должен был непременно пойти, возвращаясь к Манон. Я просил их не обращаться с ним дурно, но сторожить его до семи часов утра так, чтоб я был уверен, что он от них не ускользнет. Она, мне сказала, что намеревается свести его в свою комнату и заставить его раздеться и даже улечься на свою постель, между тем как он с тремя храбрецами станет всю ночь пить и играть в карты.

Я оставался с ним до тех пор, пока заметил, что идет Ж. М.; тогда я отошел на несколько шагов в темное место, чтоб быть свидетелем сцены столь необыкновенной. Лейб-гвардеец подошел к нему с пистолетом в руке, и вежливо объяснил, что ему не нужны ни его жизнь, ни его деньги, но что если он окажет малейшее сопротивление и не последует за ним, или вскрикнет, хотя и не громко, то он ему размозжит череп. Ж М., видя, что с ним трое солдат, и без сомнения опасаясь пистолетного пыжа, не оказал сопротивления. Я видела, как, его повлекли, как агнца.

Я тотчас же воротился к Манон, и чтоб уничтожить у слуг всякое подозрение, входя объявил им, что нечего ждать г. де-Ж. М. к ужину. Что встретились дела, задержавшие его помимо воли, и что он просил меня пойти и извиниться перед ней и отужинать с нею, – на что я смотрю как на великую милость у такой прекрасной дамы. Она очень ловко поддержала меня. Мы сели за стол. Мы важно заседали, пока лакеи нам прислуживали. Наконец, отпустив их, мы провели один из самых прелестных вечеров в нашей жизни. Я потихоньку приказал Марселю нанять фиакр и велеть, чтоб завтра в шесть часов утра он была уже у подъезда.

Между тем, наш злой гений устраивал нашу гибель. Мы были в бреду удовольствия, а меч уже висел над нашими головами. Нить, его поддерживавшая, готова была лопнуть. Но для того, чтоб все обстоятельства нашей гибели стали понятны, требуется объяснить ее причину.

Ж. М. в то время как был задержан лейб-гвардейцем, шел в сопровождении лакея. Этот молодец, испуганный тем, что случилось с его барином, побежал назад, и первое, что уделал ради его выручки, известил старика Ж. М. о том, что случилось.

Такая неприятная весть не могла, его не растревожить. У него был, всего один сын, и для своих лет он был человек чрезвычайно подвижный. Сперва он спросил лакея, что делал его сын все время после обеда; не поссорился ли с кем-нибудь, не принял ли участия в чужом столкновении, не был ли в каком подозрительном доме. Лакей полагая, что его барин находится в крайней опасности и воображая, что для того, чтоб оказать ему помощь, не следует ничего скрывать, объяснил все, что знал о его любви к Минин, и о том, как он для нее потратился; о том, как он провел дома послеобеденное время почти до девяти часов как вышел и о несчастии, случившемся на обратном пути. Этого было достаточно, чтоб отец заподозрил, что его сын поссорился с кем-нибудь из-за любви. Хотя было уже, по меньшей мере, половина одиннадцатого, он не задумался тотчас же отправиться к г. начальнику полиции. Он попросил его послать особые приказы всем обходам и, потребовав, чтоб ему дали взвод солдат, сам направился в ту улицу, где был схвачен его сын. Он посетил все места, где надеялся встретить сына, и, не открыв его следов, приказал, наконец, вести себя в дом его любовницы, куда, как он думал, сын уже мог вернуться.

Дверь в нашу комнату была затворена, и я слышал, как постучались у подъезда; он вошел в сопровождении двух стрелков и, бесполезно справившись о том, что сталось с его сыном, вздумал посмотреть на его любовницу, не удастся ли добиться от нее какого либо сведения. И вот он, в сопровождении стрелков, входит в комнату; при его виде у нас застыла кровь. «О, Боже! это старый Ж. М.», – сказал я Манон. Я бросился к шпаге. К несчастию она запуталась в перевязи. Заметив мое движение, стрелки тотчас же подошли, чтоб схватить меня.

Хотя Ж. М. и был смущен этим зрелищем, но тотчас же узнала меня. Узнать Манон ему было еще легче.

Или это обман глаз? – важно сказал он, – или я вижу кавалера де-Грие и Манон Леско?

Я был в таком бешенстве от стыда и огорчения, что ничего не отвечал. Он, по-видимому, некоторое время переворачивал в полове разные мысли, и они точно сразу воспламенили его гнев.

А! несчастный! – вскричал он, обращаясь ко мне, – я уверен, что ты убил моего сына!

Это оскорбление сильно задело меня.

Старый мошенник! – отвечал я ему с гордостью, – если б я хотел убить кого-нибудь из твоей семьи, то начал бы с тебя.

Держите его крепче, – сказал он стрелкам. – Он должен сказать мне, что сталось с моим сыном; если он мне сейчас не скажет, что сделал с ним, то я завтра же добьюсь, чтоб его повесили.

Ты добьешься, чтоб меня повесили! – отвечал я. – На виселицу попадают такие, как ты, подлецы. Знай, что во мне кровь благороднее и чище, чем у тебя. Да, – прибавил я, – я знаю, что сталось с твоим сыном; и если ты не перестанешь раздражать меня, то я устрою так, что его до утра задушат, а затем я обещаю и тебе ту же участь.

Я поступил, безрассудно, сознавшись ему, что знаю, где его сын, но чрезмерный гнев заставил меня проговориться. Он, позвал тотчас же еще пятерых или шестерых стрелков, которые стояли у двери, и приказал им перехватать всех слуг в доме.

– А, господин кавалер! – сказал он насмешливым тоном, – вы знаете, где мой сын, и утверждаете, что прикажете его задушить; будьте покойны, мы все это приведем в порядок.

Я тотчас же понял, какую сделал ошибку. Он подошел к Манон, которая плакала, сидя на кровати; он сказал ей несколько иронических любезностей насчет ее власти и над отцом, и над сыном, и того, как она прекрасно ею воспользовалась.

Он ушел, оставив в комнате трех стрелков.

Не знаю, что он намеревался с нами сделать.

Быть может, он отпустил бы наст, скажи мы ему, где; его сын. Я подумал, не лучше ли так и поступить. Но если он и был расположишь к тому, уходя из комнаты, то такое расположение вполне изменилось, когда он воротился вновь. Он допросил служителей Манон, которых арестовали стрелки. Он ничего не мог узнать от тех, которые были наняты его сыном; но когда он узнал, что Марсель был раньше у нас в услужении, то решился заставить его говорить, застращав всяческими угрозами.

Этот молодец, был человек верный, но простоватый и грубый. Воспоминание о содеянном им в госпитале, ради освобождения Манон, в соединении со страхом, который внушал ему Ж. М., произвело на его слабый ум такое впечатление, что он вообразил, что его ведут вешать или колесовать. Он обещал, под условием пощадить его жизнь, рассказать все, что только знает. Из этих слов Ж. М. убедился, что в нашем деле есть нечто более серьезное и преступное, чем он до тех пор предполагал. Он обещал Марселю за признание не только жизнь, но и щедрое вознаграждение.

Этот несчастный открыл ему часть нашего замысла, о котором мы не стесняясь говорили при нем, потому что и он должен был принять некоторое участие в его исполнении. Правда, ему были совершенно неизвестны те изменения, которые мы придумали уже в Париже: но, уезжая из Шальо, он знал о плане нашего предприятия и той роли, которую сам будет играть в нем. Он поэтому объяснил ему, что мы хотели надуть его сына; что Манон должна была получить или уже получила десять тысяч франков, которых, по нашему проекту, никогда бы не увидели наследники рода Ж. М.

После этого открытия, взбешенный старик с шумом вошел в нашу комнату. Он, не говоря ни слова, прошел в кабинет, где ему не трудно было отыскать и деньги и драгоценности. Он воротился к нам с гневным лицом и, показывая нам то, что ему угодно было назвать украденными нами вещами, стал осыпать нас угрозами и упреками. Он близко поднесь к Манон жемчужное ожерелье и браслеты.

– Узнаете? – спросил он ее с насмешливой улыбкой. – Вы видели их уже не в первый раз. Ей-ей, те же самые! Они вам нравились, красавица, мне это легко себе представить. Бедные детки! – прибавил он. – Они оба такие милые, право, и тот, и другая; но они немножечко мошенники.

Мое сердце разрывалось от ярости при этих оскорбительных речах. За миг свободы я отдал бы… Праведное небо! чего бы я не отдал? Наконец, я сделал над собою усилие и сказал ему со сдержанностью, которая в сущности была утонченной яростью:

Довольно, сударь; прекратите эти наглые насмешки. В чем дело? ну, говорите же, что вы намерены сделать с нами?

Дело в том, господин кавалер, – отвечал он, – что вы сейчас же отправитесь в Шатле. Настанет утро, и все разъяснится в наших делах. И я надеюсь, что вы, наконец, окажете мне милость и уведомите меня, где мой сын.

Без особого размышления я понял, что заключение в Шатле будет иметь для нас ужасающие последствии. Я, дрожа, предвидел все опасности. Не взирая на всю мою гордость, я понял, что следует склониться под тяжестью фортуны и польстить моему жесточайшему врагу, чтоб покорностью хотя чего-нибудь добиться от него. Я вежливо попросил его выслушать меня.

Милостивый государь, я справедливо отношусь к самому себе, – сказал я. – Я сознаюсь, что молодость заставила меня впасть в большие проступки, и что вы настолько оскорблены ими, что имеете право жаловаться; но если б вы знали силу любви, если б, могли судить о тома, что чувствует несчастный молодой человек, когда у него похищают то, что он любит, – то вы, быть может, нашли бы, что я стою прощения за то, что желал доставить себе удовольствие, отомстив слегка; или, по крайней мере, вы сочли бы, что я довольно уже наказан постигшим меня срамом. Не требуется ни тюрьмы, ни пытки для того, чтоб принудить меня сказать вам, где ваш сын. Он в безопасном месте. У меня не было намерения ни вредить ему, ни оскорблять вас. Я готов объявить вам, где он спокойно проводит ночь, если вы окажете нам милость и отпустите нас на волю.

Старый тигр нисколько не тронулся моей просьбой и со смехом повернулся ко мне спиною. Он только пробурчал несколько слов, чтоб дать мне понять, что знает вполне наш замысел. Что касается до его сына, то он грубо прибавил, что тот найдется, если я его не убил.

Сведите их в Пти-Шатле, – сказал он стрелкам, – и смотрите, чтоб кавалер не сбежал от вас. Этот хитрец уж ускользнул из монастыря Святого Лазаря.

Он вышел, оставив меня в положении, которое вы можете себе представить.

О, небо! – воскликнул я про себя, – я с покорностью принимаю все удары, которые наносит мне твоя десница; но меня приводит в совершенное отчаяние, что такой подлый негодяй может обращаться со мной с подобным тиранством.

Стрелки просили нас не задерживать их. У них была приготовлена карета у подъезда. Я подал руку Манон, чтоб свести ее с лестницы.

Пойдемте, милая моя королева, покоритесь всей суровости нашей доли. Быть может, небу угодно будет послать нам более счастливые дни.

Нас повезли в одной карете. Она бросилась ко мне в объятия. Я не слышал, чтоб она сказала хоть слово с того мгновения, как явился Ж. М.; но оставшись наедине со мною, она наговорила мне тысячу нежностей, укоряя себя в том, что стала причиной моего несчастия. Я уверял ее, что никогда не стану жаловаться на судьбу, нока она не перестанет любить меня.

– Обо мне жалеть нечего, – сказал я, – несколько месяцев в тюрьме меня не пугают, и я всегда предпочту Шатле монастырю Святого Лазаря. Но о тебе, милая моя душенька, болит мое сердце. Что за доля выпала такому прелестному созданию! Небо! как можешь ты столь жестоко обращаться с самым совершенным из твоих созданий? Отчего мы оба не родились с качествами, которые соответствовали бы нашей бедности? Нам дан ум, вкус, чувство… О, какое печальное употребление сделали мы из них! между тем как множество низких и достойных нашей участи душ пользуются всеми милостями фортуны!

Эти размышления исполнили меня горести. Но то было ничто в сравнении с тем, что грозило в будущем; я умирал со страха, думая о Манон. Она уже сидела в госпитале; и если бы она оттуда была даже выпущена, то все же я знал, что подобного рода вторичные заключения влекут за собою самые опасные последствия. Я хотел сказать ей о моих опасениях, но боялся слишком напугать ее. Я дрожал за нее и не смел ее предупредить об опасности, и вздыхая обнимал ее, чтоб уверить ее по крайности в своей любви, почти единственном чувстве, которое я не опасался выражать.

Манон, – сказал я ей, – скажите откровенно, будете ли вы всегда любить меня?

Она отвечала, что чувствует себя несчастной, потому что я могу в том сомневаться.

Ну, так я не сомневаюсь, – возразил я – и в этой уверенности я не побоюсь всех наших врагов. Я подыму на ноги всю семью, чтоб выйти из Шатле, и вся моя кровь окажется не годной ни на что, если я не освобожу вас тотчас же, как сам очутюсь на воле.

Мы доехали до тюрьмы. Каждого из нас заключили в особую келью. Этот удар не показался мне жестоким, потому что я его предвидел. Я обратил внимание смотрителя на Манон, сказав ему, что я человек не совсем простой, и пообещал ему значительное вознаграждение. Прощаясь, я обнял мою милую любовницу. Я заклинал ее не огорчаться чрезмерно и ничего не бояться, пока я останусь в живых. Я не был вовсе без денег. Я дал ей часть их, а из того, что осталось, щедро заплатил смотрителю за месяц вперед за нее и за себя.

Мои деньги произвели превосходное действие. Меня поместили в комнату хорошо меблированную и уверяли, что и Манон дадут такую же.

Я тотчас же стал обдумывать средства, как бы скорее освободиться. Было ясно, что в моем деле не было ничего несомненно преступного; я даже предполагал, что наше намерение совершить кражу доказано показанием Марселя, прекрасно знал, что простые желания не наказываются. Я решился поскорее написать отцу и просить его лично приехать в Париж. Мне, как, я уже говорил, не так было стыдно сидеть в Шатле, как в монастыре Святого Лазаря. Притом, хотя я хранил, по-прежнему всяческое уважение к родительской власти, но лета и опыт, сильно способствовали умалению моей робости. И так, я написал и не встретил никакого затруднения к отсылке письма из Шатле. Но я мог бы избавить себя от этого труда, если бы знал, что мой отец должен завтра приехать в Париж.

Он получил письмо, написанное мною неделей раньше. Оно чрезвычайно его порадовало; но какие надежды я ему ни сулил относительно моего исправления, он подумал, что нельзя вполне полагаться на мои обещания. Он, вознамерился поехать, чтоб собственными глазами убедиться в происшедшей со мной перемене и затем согласовать свое поведение с искренностью моего раскаяния.

Он, первым, делом посетил Тибергия, которому я просил, его адресовать ответ. Он, не мог от него узнать ни где я живу, ни в каком нахожусь положении. Он узнал от него только о моих, главнейших похождениях со времени моею бегства из семинарии святого Сульпиция. Тибергий с большой похвалой сообщил ему о том расположении к исправлению, которое я обнаружил при последнем нашем свидании. Он прибавил, что думает, что я вполне развязался с Манон; но что, тем не менее, он удивляется, что обо мне целую неделю нет и слуху. Мой отец не впал в обман. Он понял, что во всем этом нечто ускользнуло от проницательности Тибергия; он с таким рвением принялся за поиски, что через два дня по приезде узнал, что я в Шатле.

Раньше его посещения, которого я никак не ждал так скоро, меня навестил г. главный начальник полиции или, называя вещи их собственными именами, я был подвергнут допросу. Он сделал мне несколько упреков, но они не были ни грубы, ни неучтивы. Он с кротостью заметил мне, что недоволен моим дурным поведением; что я поступил неблагоразумно, сделав себе врага из Ж. М.; что, правда, нетрудно заметить, что в моем поступке больше безрассудства и легкомыслия, чем злого умысла; но что, тем не менее, я уже вторично подверг себя его суду, и что он надеялся, что я стану благоразумнее, после того, как просидел два или три месяца в монастыре Святого Лазаря.

Я был в восторге, что имел дело с таким разумным судьей, и говорил с ним столь почтительно и таким сдержанным тоном, что он, по-видимому, остался чрезвычайно доволен, моими ответами. Он сказал, что мне нечего чересчур предаваться печали, и что он расположен оказать мне услугу в виду моего происхождения и молодости. Я осмелился замолвить ему слово о Манон и похвалил ее кротость и природную доброту. Он смеясь отвечал мне, что еще ее не видел, но что ему говорили о ней, как об опасной особе. Это слово до того возбудило мою нежность, что я со страстью наговорил тысячу вещей в защиту моей несчастной любовницы; и я не мог преодолеть себя и заплакал. Он приказал отвести меня в мою комнату.

Любовь! любовь! – воскликнул этот важный судья в ту минуту, когда я уходил, – или ты никогда не примиришься с мудростью?

Я печально беседовал с самим собою и размышлял о моем разговоре с г. главным начальником, полиции, как, услышали, что дверь в мою комнату отворяется: то быль мой отец. Хотя я и должен был бы быть наполовину готов к этому свиданию, ибо ждал, что оно состоится через несколько дней, тем не менее, я был так сильно поражен им, как если б земля вдруг разверзлась у меня под ногами и я упал в бездну. Я обнял его со всеми признаками чрезвычайного смущения. Он сел, а еще ни он, ни я не промолвили ни слова. Я продолжал стоять, опустив глаза и с непокрытой головой.

Садитесь, сударь, садитесь, – важно сказал он мне. – Благодаря шуму, который наделали ваше распутство и ваши мошеннические проделки, я открыл место вашего жительства. Преимущество таких, как вы, достойных людей заключается в том, что им не приходится жить в неизвестности. Вы прямой дорогой стремитесь к славе. Надеюсь, что вы скоро дойдете до Гревской площади и достигнете такой знаменитости, что будете там выставлены на позор всем.

Я ничего не отвечал. Он продолжал:

Какое несчастие быть отцом, когда в награду за то, что ты нежно любил сына и ничего не щадил, чтоб сделать из него честного человека, ты в конце концов увидишь в нем позорящего тебя мошенника! Можно утешиться в потере состояния; время сглаживает все, и печаль уменьшается; но разве есть средство против болезни, которая усиливается с каждым днем, против распутства порочного сына, потерявшего всякое понятие о чести? Ты молчишь, несчастный, – продолжал он. – Поглядите на эту поддельную скромность, на это лицемерно-кроткое лицо; разве его нельзя принять за самого честного человека на свете?

Хотя я и принужден был сознаться, что заслуживал часть этих оскорблений, тем не менее, мне показалось, что они доведены до чрезмерности. Я полагал, что мне позволительно выразить прямо мою мысль.

– Уверяю вас, – сказал я, – что в скромности, с которой я держусь перед вами, нет ничего преувеличенного; это естественное положение сына хорошей фамилии, который бесконечно уважает, своею отца, и притом отца оскорбленного. Равно, я не имею притязания считаться самым добропорядочным человеком в нашем роде. Я знаю, что заслужил ваши упреки; но, я умоляю вас, хотя немного смягчите их добритою и не смотрите на меня, как на самого бесчестного человека. Я не заслуживаю столь жестоких имен. Вы знаете, причиной всех моих проступков была любовь. Роковая страсть!.. ах! иль вы не знаете ее силы? Возможно ль, чтоб ваша кровь, источник моей, никогда не испытывала любовного пыла?.. Я от любви стал слишком нежен, слишком страстен, слишком доверчив и, быть может, слишком уступчив желаниям прелестной любовницы, – вот все мои преступления. Есть ли между ними хотя одно, вас бесчестящее? Умоляю вас, батюшка, – нежно прибавил я, – пожалейте хотя немного сына, который всегда уважал и любил вас, который вовсе не отказывался, как вы думаете, от чести и долга, и заслуживает сожаления в тысячу раз больше, чем вы можете себе представить.

Я окончил эту речь, и слезы закапали у меня из глаз. Отцовское сердце – образцовое творение природы: оно, так сказать, с кротостью властвует в нем и само направляет все его пружины. Мой отец, сверх того, был человек умный и со вкусом, и он до того был тронут тем оборотом, который я придал своим извинениям, что был не в силах скрыть от меня происшедшей в нем перемены.

Приди, обними меня, бедный мой кавалер, – сказал он мне; – ты разжалобил меня.

Я его обнял. Он так прижал меня, что я понял, что происходит в его сердце.

Но что же станем мы делать, чтоб освободить тебя отсюда? Расскажи мне; без утайки обо всех, твоих, делах.

Во всем моем поведении не было ничего, что могло бы бесповоротно меня обесчестить, по крайней мере по сравнению с поведением молодых людей известного общества; равно иметь любовницу и прибегать к ловкости, ради привлечения счастья в игре, в наш век не считается позором, – а потому я искренно и подробно рассказал отцу о жизни, которую вел. Сознаваясь в том или другом проступке, я приводил словесные примеры, дабы тем уменьшить свой срам.

Я жил с любовницей, – говорил я, – не будучи связан с нею брачными обрядами, – но герцог такой-то содержит двух на виду у всего Парижа; г. де-N. живет со своей уже десять лет и любит ее с такой верностью, которой никогда бы не обнаружил к своей жене. Две трети честных людей во Франции гордятся тем, что у них есть любовницы. Я прибегал к кой-каким плутням в игре, но маркиз такой-то и граф такой-то не знают иных доходов; князь де-N. и герцог де-N. N. – атаманы шаек рыцарей того же ордена.

Что касается до моих поползновений на кошелек обоих Ж. М., то я не мог бы легко доказать, что и тут у меня были образцы; но у меня еще осталось настолько чести, чтоб не равнять себя с теми, кого я мог поставить себе в пример; поэтому я просил отwа простить мне эту слабость, внушенную мне двумя жестокими страстями: местью и любовью.

Я спрашивал самого себя, не следует ли мне, указать ему на более вероятные средства выхлопотать для меня освобождение и на то, каким образом он мог бы избежать огласки. Я рассказал ему, какое расположение высказал мне г. главный начальник полиции.

Если вы и встретите затруднения, – сказал я ему, – то они будут со стороны Ж. М., таким образом, я полагаю, что вам не лишнее взять на себя труд повидаться с ними.

Он обещал. Я не посмел просить его походатайствовать за Манон. Произошло это не от недостатка смелости, но я просто боялся возмутить его такою просьбою и породить в нем какое-нибудь намерение, гибельное и для нее, и для меня. Я до сих пор не решил, не был ли этот страх причиною моих величайших несчастий, ибо он воспрепятствовал мне разузнать предположения моего отца и сделать попытку к внушению ему более благоприятного мнения о моей несчастной любовнице. Быть может, мне удалось бы еще раз возбудить его сострадание. Быть может, я заставил бы его остерегаться от внушений со стороны Ж. М., которым он так охотно поверил. Почем знать? Быть может, моя злосчастная судьба разрушила бы все мои старания; но тогда я, по крайней мере, мог обвинять в своем злополучии только ее и жестокость врагов моих.

Простясь со мной, отец отправился к г. де-Ж. М. Он застал у него и сына, которому лейб-гвардеец честно возвратил свободу. Мне не пришлось узнать всех подробностей их разговора; но мне было слишком легко угадать их по его убийственным последствиям.

Они, то есть оба отца, вместе; отправились к г. главному начальнику полиции чтоб испросить две милости: первое – моего немедленного освобождения из Шатле; второе – пожизненного заключения Манон, или ссылки ее в Америку. В то время стали отправлять на Миссисипи множество лиц без определенных занятий. Г. главный начальник полиции дал им слово отправить Манон на первом же отходящем судне.

Г. де-Ж. М. и мой отец тотчас же пришли вместе, чтоб известить меня об освобождении. Г. де-Ж. М. вежливо объяснился со мною насчет прошлого, и, поздравив меня со счастьем иметь такого отца, он увещевал меня пользоваться впредь его наставлениями и примером. Отец приказал мне извиниться перед ним в тех мнимых обидах, которые я нанес его семейству, и поблагодарить его за то, что он ходатайствовал о моем освобождении.

Мы вышли вместе, не сказав ни слова о моей любовнице. В их присутствии я не поспел даже спросить о ней у тюремщиков. Увы! мои печальные ходатайства за нее были бы бесполезны. В одно время с приказом о моем освобождении пришел иной жестокий приказ. Несчастная девушка через час была переведена в госпиталь, где ее присоединили к другим приговоренным к испытанию той же участи.

Отец приказал мне идти за ним туда, где он остановился; только около шести часов, вечера мне удалось урваться от него и воротиться в Шалле. Я хотел только передать лакомства Манон и попросить за нее смотрителя, ибо я не надеялся, что мне будет дозволено увидеться с нею. Равно, у меня еще не было времени подумать о том, как бы освободить ее.

Я спросил смотрителя. Он был доволен моей щедростью и смирным, поведением; таким образом, он был несколько расположен оказать мне услугу, а потому отозвался об участи Манон, как о несчастии, о котором он посокрушался, потому что оно могло огорчить меня. Я не понял его. Мы проговорили еще несколько минут, не понимая друг друга. Наконец, видя, что мне требуется разъяснение, он передал мне то, что я уже с ужасом рассказал вам и принужден еще раз повторить.

Никогда внезапная апоплексия не производила столь быстрого и страшного действия. Я упал от болезненного трепетания сердца, лишился сознания и думал, что уже навсегда расстался с жизнью. Во мне осталось впечатление этой мысли даже тогда, когда я пришел в себя; я оглядывал все углы в комнате и самого себя, стараясь убедиться, обладаю ли я жалким преимуществом жить. Несомненно, что если б в этот миг отчаяния и ужаса, я следовал только естественному влечению, заставляющему нас освобождаться от мучений, то мне ничто не могло бы казаться сладостнее смерти. Даже религия не могла мне внушить представления о чем-либо более переносном после смерти, в сравнении с теми жестокими содроганиями, которые меня мучили. Впрочем, благодаря чуду, свойственному любви, я вскоре нашел в себе достаточно силы, чтоб возблагодарить небо за то, что оно возвратило мне сознание и разум. Моя смерть оказалась бы полезной для меня; моя жизнь была нужна для Манон: я мог ее освободить, помочь ей, отомстить за нее. Я поклялся, что не стану щадить себя ради этого.

Смотритель оказал мне всяческую помощь, какую только я мог бы ожидать от лучшего из друзей.

Ах! – сказал я ему, – вы, значит, тронуты моими страданиями. Все меня покинули. Отец мой, без сомнения, стал одним из самых жестоких моих гонителей. Никто меня не жалеет. Только вы, в этом убежище жестокости и варварства, только вы выражаете сострадание к несчастнейшему из людей.

Он мне посоветовал не выходить на улицу, пока я не оправлюсь несколько от смущении.

Оставьте, оставьте меня, – отвечал я, уходя, – вы увидите меня раньше, чем думаете. Приготовьте для меня самую мрачную из ваших темниц; я отправлюсь, чтоб заслужить ее.

В самом деле, моим ближайшим решением было не более как покончить с обоими Ж. М. и главным начальником полиции и затем, с оружием в руках, напасть на госпиталь со всеми, кого мне удастся вовлечь в мое дело. В мести, казавшейся мне столь справедливой, я едва щадил отца, ибо смотритель не скрыл от меня, что он вместе с Ж. М. был виновником моей гибели.

Но когда я сделал несколько шагов по улице, и воздух несколько охладил мне кровь и волнение, то ярость моя мало-помалу уступила место более благоразумным, чувствам. Смерть наших, врагов принесла бы немного пользы Манон, а меня привела бы без сомнения к тому, что я лишился бы всех способов помочь ей. Притом, разве я мог прибегнуть к подлому убийству? А как было иначе отомстить? Я собрал все свои силы и способности, чтоб обратить их на освобождение Манон, и отложил все остальное до того времени, пока это важное предприятие не увенчается успехом.

У меня оставалось мало денег; а с этого необходимого пособника следовало начать. Я подумал, что могу добыть их только от трех лиц: г. де-Т., отца и Тибергия. От двух последних мало было вероятия получить что-нибудь, и мне стыдно было докучать и тому, и другому. Но в отчаянном положении совестливость не соблюдается. Я тотчас, же отправился в семинарию Святого Сулыпиция, не тревожась тем, что меня там узнают. Я приказал, вызвать Тибергия. С первых же слов я пошил, что он еще не слышал о моих последних похождениях. Я хотел растрогать его состраданием, но сказанное обстоятельство изменило мое решение. В общих выражениях я рассказал ему, как бы рад вновь увидеться с отцом и затем попросил его ссудить мне некоторую сумму, под тем предлогом, что перед отъездом из Парижа мне надо заплатить кое-какие долги, о которых мне не хотелось бы говорить отцу.

Он тотчас же подал мне кошелек. В нем было шестьсот франков; я взял из них пятьсот. Я предлагал ему расписку; он был так великодушен, что отказался от нее.

Оттуда я отправился к г. де-Т. С ним я не стеснялся. Я изложил ему все мои беды и страдания; он уже знал о них до малейших подробностей, тщательно следя за приключением молодого Ж. М. Тем не менее, он меня выслушал и весьма жалел обо мне. Когда я попросил у него совета насчет средства, как бы освободить Манон, то он печально отвечал, что не видит к тому никакой надежды и что в случае, если не окажется нежданной небесной помощи, то лучше отказаться от намерения; что с тех пор, как ее заключили в госпиталь, он нарочно туда заходил, но не мог получить дозволения ее видеть; что г. начальником полиции отданы самые строгие приказания, и что, к довершению несчастия, той партии, с которой она будет отправлена, назначено тронуться в путь послезавтра.

Я впал в такое оцепенение от его слов, что говори он еще час, я и тогда не подумал бы прервать его. Он сказал мне еще, что не посетить меня в Шатле потому, что ему легче было хлопотать за меня, когда никто не подозревал его близости ко мне; что в течение нескольких часов, как меня выпустили, он очень сожалел, что не знал, куда я отправился; что он желал поскорее увидаться со мною, дабы дать мне единственный совет, способный заставить меня надеяться на изменение участи Манон; но совел до того опасный, что он просит меня никогда не открывать никому, что он в нем участвовал, именно, собрать несколько храбрецов, у которых хватило бы смелости напасть за городом на солдат, которые будут сопровождать Манон. Он не стал ждать, когда я заговорю с ним о том, в чем нуждаюсь.

– Вот сто пистолей, – сказал он, – передавая мне кошелек; – они пригодятся вам. Вы возвратите их мне, когда ваши дела вполне поправятся.

Он прибавил, что если бы опасение за его доброе имя не препятствовало ему участвовать в освобождении моей любовницы, то он предложил бы мне и свою руку, и свою шпагу.

Такое чрезмерное великодушие растрогало меня до слез. Я поблагодарил, его самым живыми образом, насколько мне позволяло огорчение. Я спросил его, нельзя ли возложить хоть какую-нибудь надежду на ходатайство перед, г. главным начальником, полиции. Он отвечал, что уже думал об этом, но считает его бесполезным, потому что нельзя просить о милости подобного рода без какого-нибудь повода, а он не видит, какой повод можно бы придумать, чтоб начать ходатайство пред таким важным и сильным лицом; что с этой стороны можно надеяться добиться чего-нибудь только в том случае, если бы г. де-Ж. М. и мой отец изменили свое мнение и взялись бы сами ходатайствовать перед г. начальником полиции об, отмене его решения. Он обещал мне сделать все возможное, чтобы склонить к этому молодого Ж. М., хотя и полагал, что тот несколько охладел к нему, благодаря подозрениям, которые возымел насчет, его участия в нашем деле; он увещевал меня испытать с моей стороны все, что могло бы поколебать решение моего отца.

То было для меня дело нелегкое; я говорю это не только по отношению к предстоявшей мне трудности уговорить его, но и по другой причине, которая заставляла меня опасаться приближаться к нему; я ушел с квартиры тихонько, вопреки его приказанию, и твердо решился не возвращаться туда с тех пор, как узнал о печальной участи Манон. Я не без основания опасался, что он может насильственно задержать меня и даже увезти с, собою в провинцию. Мой старший брат прибегнул же раньше к этому способу. Правда, я стал старше; но возраст немного значит перед силой. Однако я придумал, как не подвергать себя опасности; требовалось вызвать его в общественное место и не называть при этом себя по имени. Я тотчас же решился на это. Г. де-Т. отправился к Ж. М., а я в Люксембургский сад, откуда послал сказать отцу, что один дворянин, его покорный слуга ждал его. Я боялся, чтобы он не затруднился прийти, потому что уже начинало темнеть. Но он, тем не менее, вскоре явился в сопровождении своего лакея. Я попросил его пройти в аллею, где мы могли бы переговорить без свидетелей. Мы сделали не менее ста шагов, не говоря ни слова. Он, без сомнения, воображал, что такие приготовления сделаны не без важной причины. Она ждала моей речи, а я ее обдумывал. Наконец я заговорил.

Вы добрый отец, – дрожа, сказал я ему. – Вы осыпали меня милостями и простили мне бесчисленное множество проступков. И небеса свидетели, что я питаю к вам чувства, какие способен только иметь самый нежный и самый почтительный сын. Но кажется… что ваша суровость…

Ну, продолжай: моя суровость, – прервал отец; его нетерпению, без сомнения, казалось, что я говорю слишком медленно.

Мне кажется, – заговорил я снова, – что вы отнеслись к Манон с чрезмерной суровостью. Вы положились в этом отношении на г. де-Ж. М. Его ненависть представила ее вам в самом черном свете. У вас составилось о ней ужасное понятие. А она – самое нежное, самое достойное любви создание, какое когда-либо существовало. Отчего небо не внушило вам желания взглянуть на нее! Вы вступились бы за нее; вы стали бы презирать черные ухищрения г. де-Ж. М.; вы пожалели бы о ней и обо мне. Ах! я уверен, что сердце ваше не осталось бы бесчувственно; вы дозволили бы ему смягчиться…

Он снова прервал меня, видя, что я говорю с жаром, который не даст мне скоро окончить речь. Он, пожелал узнать, к чему клонится мое столь страстное слово.

Я прошу вас не отнимать у меня жизни, – отвечал я; – я и минуты не проживу, если Манон отправят в Америку.

Нет, нет, – сурово отвечал он мне, – я скорее готов увидеть тебя мертвым, чем безумным и обесчещенным.

Довольно, – вскричал я, схватив его за руку, – лишите же меня жизни, для меня ненавистной и несносной; в том отчаянии, в какое вы меня повергаете, смерть окажется для меня милостью; вот дар, достойный отца!

Я даю тебе то, чего ты заслуживаешь, – возразил он. – Другой отец, я знаю, не медлил бы так долго, и сам стал бы твоим палачом; тебя погубила моя чрезмерная доброта.

Я бросился к его ногам.

Ах, – вскричал я, обнимая его колени, – если в вас есть капля доброты, то не ожесточайте ее против слез моих. Вспомните, что я ваш сын… Ах, вспомните о моей матери. Вы любили ее столь нежно! Разве вы стерпели бы, чтоб ее вырвали из ваших объятий? Вы стали бы защищать ее до смерти. Но разве у других нет такого же, как у вас, сердца? Можно ли быть варваром, испытав хотя раз, что такое нежность и скорбь!

Не вспоминай больше о твоей матери, – вскричал он раздраженным голосом; – это воспоминание возбуждает все мое негодование. Твое распутство убило бы ее, если б она до того дожила. Оставим этот разговор, – добавил он, – он меня раздражает и не заставит меня изменить своего решения. Я иду домой. Приказываю и тебе следовать за мной.

Сухой и жесткий тон, которым он объявил мне этот приказ, дал мне понять, что сердце его осталось непоколебимо. Я отошел от него на несколько шагов из страха, чтоб ему не вздумалось задержать меня своими руками.

Не усиливайте моего отчаяния, принуждая меня к неповиновению вам, – сказал я ему. – Я не могу идти с вами. Довольно и того, что я остался в живых, после той жестокости, с которой обошлись со мною. Итак, прощаюсь с вами навсегда. Смерть моя, о чем вы скоро услышите, – печально добавил я, – быть может, вновь возбудит в вас отеческое чувство ко мне.

Так ты отказываешься следовать за мной? – с сильным, гневом вскричал, он, когда я повернулся, чтоб уйти. – Ну, спеши же к своей гибели. Прощай, неблагодарный и мятежный сын.

Прощайте, – в порыве сказал я ему; – прощай, жестокий и бесчувственный отец!

Я тотчас же вышел из сада. Я, как бешеный, шел по улицам до дома г. де-Т. На ходу я вздымал очи и руки, заклиная все силы небесные.

О, небо! – говорил я, – иль ты будешь так же безжалостно, как люди! Мне не от кого ждать помощи, кроме; как от тебя.

Г. де-Т. еще не вернулся домой; но мне пришлось подождать его всего несколько минут. Его хлопоты были также неудачны, как и мои. Он объявил мне об этом с убитым лицом.

Хотя молодой Ж. М. был меньше, чем отец, раздражен против меня и Манон, тем не менее, он отказался расположить его в нашу пользу. Он не решился на это потому, что сам боялся мстительного старика, который уже был сильно сердит на него за намерение вступить в связь с Манон.

И так, мне оставалось только прибегнуть к тому насилию, план которого был начертан г. де-Т.; я основал на нем все свои надежды.

Они весьма не верны, – сказал я ему, – но для меня самая основательная и утешительная надежда в том, что я, по крайней мере, погибну при этой попытке.

Я простился с ним, прося его помочь мне своими пожеланиями, и стал думать только о том, как бы сблизиться с товарищами, которым я смог бы передать хоть искру моей отваги и решимости.

Первый, о ком я вспомнил, был тот самый лейб-гвардеец, кому я поручал задержать Ж. М. Я намерившись пойти и переночевать у него, ибо у меня не было свободной минуты, чтоб озаботиться после обеда о приискании себе ночлега. Он был дома и один. Он обрадовался, что меня выпустили из Шатле. Он дружески предложил мне свои услуги. Я изъяснил ему, какие именно он может оказать мне. Он был настолько рассудителен, чтоб понять все трудности предприятия, но настолько великодушен, что решился попытаться, нельзя ли их, преодолеть.

Часть ночи мы провели в рассуждениях о моем замысле. Он отозвался о трех гвардейских, солдатах, которые помогали ему в последнем приключении, как о трех испытанных храбрецах. Г. де-Т. сообщил мне, сколько именно стрелков будет сопровождать Манон: число их было шесть. Пятерых сметных и решительных людей было достаточно, чтоб привести в ужас этих презренных людей, неспособных честно защищаться, когда они при помощи трусости могут избегнуть опасности боя.

Недостатка в деньгах у меня не было, и лейб-гвардеец советовал мне не жалеть ничего, ради успеха нашего нападения.

– Нам нужны лошади и пистолеты, и каждому по мушкетону, – сказал он. – Я беру на себя позаботиться обо всем этом завтра. Нужно также три обыкновенных платья для наших солдат: они не посмеют участвовать в подобного рода деле в своих полковых мундирах.

Я передал ему с рук на руки пятьсот пистолей, полученные от г. де-Т. На следующий день он истратил их до последнего су. Трое солдат явились ко мне на смотр. Я подбодрил, их большими обещаниями, и чтоб устранить их недоверчивость, подарил каждому по десяти пистолей.

Настал, день исполнения, и я с раннего утра послал одного из солдат к госпиталю, чтоб он своими глазами увидел, когда отправятся стрелки со своей добычей. Хотя я поступил с такой предосторожностью единственно в силу чрезмерного беспокойства и предчувствия, оказалось, что она была вполне необходима. Я рассчитывал на основании важных сведений, которые мне сообщали насчет их дороги; будучи уверен, что эта несчастная партия будет посажена на корабль в Ла-Рошели, я только понапрасну прождал бы ее на Орлеанской дороге. Солдат же сообщил мне, что она отправится по Нормандской дороге и отбудет в Америку из Гавр-де-Граса.

Мы тотчас, же отправились к воротам, святого Гонория, стараясь ехать по разным улицам. Мы съехались в конце предместья. Лошади у нас были свежие. Мы вскоре заметили шестерых солдат и два жалких фургона, которые вы видели два года назад в Пасси. При виде их я едва не лишился силы и сознания.

О, фортуна! – вскричал я, – о, жестокая фортуна! даруй мне, по крайней мере, смерть или победу.

Мы стали советоваться, каким образом произвести нападение. Стрелки были впереди нас всего в четырехстах шагах, и мы могли преградить им дорогу, пустясь по небольшому полю, которое огибала большая дорога. Лейб-гвардеец советовал поступить именно так, чтоб захватить их врасплох, сразу налетев на них. Я одобрил его мысль и первый пришпорил лошадь. Но фортуна безжалостно разрушила все мои намерения.

Стрелки, видя, что пять всадников скачут к ним, не сомневались, что на них хотят сделать нападение. Они приняли оборонительное положение и с решительным видом стали приготовлять штыки и ружья.

Увидев это, я и лейб-гвардеец еще больше воодушевились, по трое наших трусливых товарищей сразу лишились всей храбрости. Они остановились точно по уговору и, потолковав о чем-то между собою (слов я не слышал), повернули лошадей и пустились вскачь по направлению к Парижу,

Боги! – сказал мне лейб-гвардеец, потерявшийся, по-видимому, не менее моего при виде такого постыдного бегства, – что ж мы станем делать! Мы остались только вдвоем.

Я от ужаса, и изумления лишился голоса. Я остановился, не зная, не следует ли мне сперва отдаться мести и преследовать и наказать покинувших меня трусов. Я смотрел на то, как они скачут, и с другой стороны выглядывал на стрелков. Если б мне было возможно распасться надвое, то я сразу обрушился бы на оба предмета моей ярости; я пожирал их обоих глазами.

Лейб-гвардеец, поняв мою решительность по блужданию моих взглядов, попросил меня выслушать его свет.

Нас всего двое, – сказал он, – и было бы безумством нападать на шестерых, которые так же хорошо вооружены, как и мы, и, по-видимому, поджидают нас без страха. Надо вернуться в Париж и постараться выбрать людей получше. Стрелки с двумя тяжелыми колымагами немного сделают в день; завтра мы без труда нагоним их.

Я с минуту подумал об этом предложении; но не видя ни откуда ничего, кроме поводов к отчаянию, принял поистине безнадежное решение: я поблагодарил товарища за его услуги; раздумав нападать на стрелков, я решился с покорностью просить их принять меня в свою партию и сопровождать с ними Манон до Гавр-де-Граса и затем отправиться с нею за море.

Все, либо преследуют меня, либо мне изменяют, – сказал я лейб-гвардейцу; – я больше ни на кого не могу положиться; я не жду помощи ни от фортуны, ни от людей. Мои несчастия достигли вершины; мне остается только покориться.

И так, я закрываю глаза на всякую надежду. Да вознаградит вас небо за ваше великодушие! Прощайте, а я стану помогать судьбе довершить мою гибель, добровольно стремясь к ней.

Он бесполезно уговаривал меня воротиться в Париж. Я просил его дозволить мне следовать моему решению и немедленно оставить меня, чтоб стрелки не продолжали думать, будто у нас есть намерение напасть на них.

Я медленно и один направился к ним, и с таким убитым лицом, что мое приближение не могло показаться им опасным. Тем не менее, они все еще стояли в оборонительном положении.

Успокойтесь, господа, – сказал я им, подъезжая; – я не с враждебными намерениями приближаюсь к вам, я хочу просить у вас милости.

Я попросил их продолжать путь без опасения и по дороге объяснил им, какой милости жду от них.

Они стали советоваться между собою, как им принять мое предложение. Старший заговорил от имени остальных. Он объявил мне, что им дано самое строгое предписание насчет наблюдения над пленницами; но что, тем не менее, я кажусь и ему, и его товарищам таким милым человеком, что они готовы посбавить строгости; но что я должает понять, что это должно мне обойтись во что-нибудь. У меня оставалось около пятнадцати пистолей, и я откровенно сказал им, какие капиталы у меня в кошельке.

Что ж, – сказал стрелок, – мы станем пользоваться ими великодушно. Час беседы с той, которой вам больше понравится, обойдется вам всего экю; такая уж цена в Париже.

Я не говорил им в отдельности о Манон, ибо мне не хотелось, чтоб они знали о моей страсти. Они вначале вообразили, что меня заставляет поразвлечься с этими несчастными простая фантазия молодого человека; но когда они удостоверились, что я влюблен, то до того возвысили поборы, что мой кошелек опустел уже в Манте, где мы ночевали в тот день, как прибыли в Пасси.

Говорить ли вам, что было предметом моих печальных бесед с Манон по дороге, или о том впечатлении, которое произвел на меня ее вид, когда я получил дозволение подъехать к ее повозке? Ах! слова всегда только на половину передают то, что чувствует сердце. Но вообразите себе мою бедную любовницу, скованною с другою по талии; она сидит на связке соломы, голова бессильно прислонена к стенке фургона, лицо бледное и смочено потоком, слезы, которые льются сквозь веки, хотя глаза у нее постоянно закрыты!.. Она не открыла их даже из любопытства, услышав шум солдат, когда они испугались нападения. Белье у нее было грязное и в беспорядке, ее нежные руки открыты для ветра; наконец, этот прелестный стан, это лицо, способное превратить в идолопоклонников всю вселенную, носили следы невыразимого расстройства и изнеможения.

Несколько времени я ехал верхом подле повозки и только смотрел на нее. Я так мало владел собою, что несколько раз мне грозила опасность свалиться с лошади. Мои вздохи, мои частые восклицания, наконец, наставили ее взглянуть на меня. Она узнала меня, и я заметил, что первым ее движением было выскочить из повозки и броситься ко мне; но цепь задержала ее, и она снова приняла прежнее положение.

Я просил стрелков сжалиться и остановиться на минутку; из жадности они согласились. Я слез с лошади и сел подле нее. Она была так немощна и слаба, что долго не могла ни говорить, ни пошевелить руками. Я все это время смачивал их слезами; я сам был не в силах, произнести ни слова, и так оба мы сидели в одном из самых печальных положении, какие только бывали на свете. И печальны были наши слова, когда мы, наконец, заговорили. Манон говорила мало; казалось, стыд и горе лишили ее органа; голос у нее был слаб и дрожал.

Она поблагодарила, что я не забыл ее, и за то удовольствие, которое я доставил ей тем, – прибавила она со вздохом, – что захотел еще раз взглянуть на нее и проститься с ней в последний раз. Но когда я стал уверять ее, что ничто неспособно разлучить меня с нею, что я готов следовать за нею на край света, чтоб заботиться о ней, служить ей, любить ее, и неразрывно связать свою жалкую судьбу с нею, – то бедная девушка предалась столь нежным и горестным чувствам, что такое сильное волнение заставило меня опасаться за ее жизнь. Все ее душевные движения, казалось, сосредоточились в ее глазах. Она устремила их на меня. Порой она открывала рот, но была не в силах, закончить того, что хотела сказать. Тем не менее, у нее вырывались порою слова. То были выражения удивления к моей любви, нежные сетования на свою беспорядочность, сомнения в том, что она может быть на столько счастлива, чтоб внушить мне такую совершенную страсть, настоятельные просьбы, чтоб я отказался от намерения ехать за нею, и стал искать счастья, меня достойного, на которое, по ее словам, я не мог надеяться с нею.

Вопреки самой жестокой судьбе, я находил блаженство в ее взглядах, и в том, что убеждался в ее любви. Правда, я лишался всего, что ценится людьми; но я был властелином сердца Манон, единственного блага, которое я ценил. Не все ли равно, где мне жить: в Европе или Америке, только бы знать, что я буду счастлив, живя с моей любовницей! Разве вся вселенная не отечество двух верных любовников? Разве они не находят друг в друге всего, отца, мать, родственников, друзей, богатство и счастье?

Если меня что и беспокоило, то страх видеть Манон в нужде. Я уже воображал, что живу с нею в стране невозделанной, населенной дикарями.

– Я вполне уверен, – говорил я, – что там не будет таких жестоких людей, как Ж. М. и мой отец. Они дозволят нам жить в мире. Если рассказы о них верны, то они следуют законам природы. Они не знают ни приступов скупости, которые одолевают Ж. М., ни фантастических понятий о чести, которые превратили отца в моего врага. Они не станут тревожить двух влюбленных, которые станут жить столь же просто, как и они сами.

С этой стороны я был спокоен. Но я не предавался романтическим мечтаниям по отношению к обиходным житейским потребностям. Я слишком часто испытывал, что существуют непереносные лишения, особенно для нежной девушки, привыкшей жить с удобством и в изобилии. Я был в отчаянии, что бесполезно истратил все деньги и что то, что у меня осталось, скоро будет отнято, благодаря мошенничеству стрелков. Я сознавал, что с небольшой суммой в Америке, где деньги редкость, я не только мог бы обезопасить себя на некоторое время от бедности, но и взяться за какое-нибудь предприятие и прочно устроиться.

Это соображение породило во мне мысль написать Тибергию, который всегда с готовностью и дружески предлагал мне помощь. Я написал из первого же города, через который мы проезжали. Я не выставлял, в письме иной причины, кроме настоятельной нужды, в которой, как я предвижу, я окажусь в Гавр-де-Грасе, куда, как я сознавался, я отправился провожать Манон. Я просил у него сто пистолей. «Устройте так, чтоб я получил их в Гавре через почтмейстера, – писал я ему. – Вы понимаете, что я уже в последний раз докучливо пользуюсь вашим расположением, и что в виду того, что у меня похищают любовницу навсегда, я не могу же отпустить ее без некоторого вспомоществования, которое облегчит ее участь и мою смертельную печаль».

Стрелки, заметив жестокость моей страсти, стали до того несговорчивы, что постоянно удваивали цену за малейшее снисхождение, и вскоре довели меня до последней крайности. Любовь, впрочем, не дозволяла мне беречь денег. Я с утра до вечера забывался подле Манон, и мне отмеривали время уже не по часам, но по целым дням. Наконец, мой кошелек совсем опустел; у меня не стало защиты от капризов и грубости шести негодяев, которые обращались со мною с невыносимым высокомерием. Вы были тому свидетелем в Пасси. Встреча с вами была счастливой минутой отдохновения, дарованной мне фортуной. Жалость, которую вы почувствовали при виде моих страданий, была моей единственной предстательницей перед вашим великодушным сердцем. Помощь, щедро вами мне оказанная, дозволила мне добраться до Гавра, и стрелки сдержали свое обещание с большей верностью, чем я надеялся.

Мы приехали в Гавр. Я отправился прямо на почту. Тибергий еще не успел мне ответить. Я справился, в какой именно день я могу ждать письма. Оно могло прийти не раньше, как через два дня; и, по странному капризу моей горькой доли, наш корабль должен был, отойти накануне того дня, когда я ожидал письма. Я не могу вам изобразить моего отчаяния.

Как, – вскричал я, – и в несчастии мне приходится испытывать одни крайности?

Ах, – отвечала Манон, – стоит ли несчастная жизнь тех забот, которые мы предпринимаем? Умрем в Гавре, милый мой кавалер. Пусть смерть сразу прикончит все наши страдания! Иль нам еще влачить их в неведомой стране, где нас, без сомнения, постигнет самая ужасная крайность? иначе зачем бы и ссылать меня туда!.. Умрем, – повторяла она, – или, по крайней мере, убей меня, и соедини свою судьбу с судьбой более счастливой любовницы.

– Нет, нет, – отвечал я – быть несчастным с тобой – для меня завидная доля.

Ее слова заставили меня вздрогнуть. Я подумал, что она подавлена несчастием. Я принуждал себя казаться спокойным, чтоб отогнать от нее мрачные мысли о смерти и отчаянии. Я решился и впредь так держать себя, и впоследствии я испытал, что ничто так не способно внушить женщине бодрость, как неустрашимость любимого ею человека.

Потеряв надежду получить помощь от Тибергия, я продал лошадь. Вырученные от продажи деньги с тем, что у меня еще оставалось от вашей помощи, составило небольшую сумму в семнадцать пистолей. Семь я истратил на покупку необходимых для Манон вещей, а остальные тщательно припрятал, как основу нашего будущего благосостояния и наших надежд в Америке. В то время вызывали молодых людей, желающих, добровольно отправиться в колонию. Переезд и прокорм были мне обещаны даром. Парижская почта отправлялась завтра, и я снес письмо к Тибергию. Оно было трогательно и, без сомнения, способно растрогать его до последней степени, потому что заставило принять решению, на которое его могли подвигнуть только чувства бесконечной нежности и великодушия к несчастному другу.

Мы подняли паруса. Ветер все время дул попутный. Я выпросила, у капитана, особое помещение для Манон и для себя. Он был так добра, что посмотрел на нас иначе, чем на прочих наших несчастных сотоварищей. Я в первый же день поговорил с ним отдельно, и дабы заслужить от него некоторое уважение открыл ему отчасти свои злоключения. Я не считал, что бессовестно солгу, сказав ему, что я женат на Манон. Он притворился, что тому верит, и оказал мне покровительство. Доказательства тому мы видели во время всего плавания. Он позаботился, чтоб нас кормили порядочно; и его внимание к нам повело к тому, что наши товарищи по несчастию стали оказывать нам почтение. Я постоянно внимательно наблюдал за тем, чтоб Манон не чувствовала ни малейшего неудобства. Она прекрасно видела это, и такое обстоятельство, в соединении с живым чувством, что я ради ее подвергаю себя такой крайности, заставляло ее быть до того нежной и страстной, до того внимательной к моим малейшим потребностям, что между нами началось вечное соревнование в любви и услугах.

Я не скучал по Европе. Напротив, чем больше мы приближались к Америке, тем больше расширялось и становилось спокойнее мое сердце. Если б я был уверен, что не стану там нуждаться ни в чем строго необходимом, для жизни, то я возблагодарил бы фортуну за то, что она произвела такой счастливый перелома, в наших, злоключениях.

После двухмесячного плавания, мы, наконец, пристали к желанному берегу. По первому взгляду, земля не представляла для нас ничего приятного. То были бесплодные и безлюдные поля, где едва виднелось несколько тростинок и деревьев, обнаженных ветром. Ни следа, ни человека, ни животного. Однако когда капитан приказал сделать несколько выстрелов из пушек, то вскоре мы увидели, что к нам, на встречу с выражениями радости идет толпа жителей Нового Орлеана. Мы не видели города, с этой стороны его скрывал небольшой холм. Нас приняли как людей, сошедших с неба.

Бедные жители торопились расспрашивать нас о состоянии Франции и различных провинций, где они родились. Они обнимали нас как братьев, как дорогих друзей, пришедших разделить с ними бедность и уединение. Мы вместе с ними отправились в город; но, подойдя, мы изумились, увидев что-то, что нам, выдавали за город, было просто собранием нескольких бедных мазанок. Дом губернатора показался нам неважным, как по высоте, так и по положению. Он был защищен при помощи земляных верков, вокруг которых, тянулся широкий ров.

Мы были ему представлены. Он долго по секрету говорил с капитаном, и затем, подойдя к нам, долго разглядывал одну за другою девушек, пришедших на корабле. Их было счетом тридцать, потому что в Гавре оказалась еще другая партия, которая присоединилась к нашей. Губернатор, после долгого осмотра, приказал позвать молодых горожан, которые толпились в ожидании супруг. Самых хорошеньких он отдал тем, кто поважнее, а остальные были распределены по жребию. Он еще не говорил с Манон; но, приказав другим уйти, он велел остаться ей и мне.

– Я узнал от капитана, – сказал он нам, – что вы обвенчаны, и что за дорогу он убедился, что вы умны и обладаете известными достоинствами. Я не вхожу в рассмотрение причин, повлекших за собою ваше несчастие, но если правда, что вы обладаете на столько знанием света, как то я заключаю по вашему виду, то я ничего не пожалею чтоб, облегчить вашу участь, а вы взамен постарайтесь доставить мне некоторое удовольствие в этом диком и пустынном месте.

Я отвечал ему в таких выражениях, которые считал наиболее пригодными, чтоб подтвердить составленное им о нас мнение. Он отдал приказание приготовить для нас у себя ужинать. Я нашел, что он весьма любезен для начальника несчастных изгнанников. Он при других не расспрашивал нас о сущности наших приключений. Разговор, был общий; и, невзирая на нашу печаль, Манон и я, мы оба старались сделать его приятным.

Вечером он приказал отвести нас в назначенное для нас помещение. Мы увидели бедную мазанку, построенную из досок и грязи, в две или три комнаты внизу и с чердаком наверху.

Он приказал поставить пять или шесть стульев и необходимую для жизни утварь.

Манон, казалось, пришла в ужас от такого жалкого помещения. Она беспокоилась больше обо мне, чем о самой себе. Когда мы остались вдвоем, она села и горько заплакала. Я сначала стал утешать ее; но когда она сказала мне, что жалеет только обо мне, и что в наших общих несчастиях она обращает внимание только на то, что мне приходится страдать, – то я постарался выказать бодрость и даже радость настолько, чтоб, ободрить и ее.

На что мне жаловаться? – сказал я, – я обладаю всем, чего только желаю. Ведь вы меня любите, не правда ли? о каком же ином счастье я когда-либо мечтал? Предоставим небу заботу о нашем благосостоянии. Я не нахожу, чтоб наше положение было уж такое отчаянное. Губернатор – человек, любезный; он оказал нам внимание, он озаботится, чтоб, мы не нуждались ни в чем необходимом. Что касается до бедности нашей мазанки и грубости мебели, то вы могли уже заметить, что здесь мало кто живет в лучшем помещении и мало у кого есть лучшая мебель. Притом, – прибавил я, обнимая ее, – ты удивительный химик, ты все превращаешь в золото.

Значит, вы будете богатейшим человеком во вселенной, – отвечала она, – потому что если никогда не было любви равной вашей, то никто и не был, так нежно любим, как вы. Я знаю себе цену, – продолжала она. – Я сознаю, что я никогда не заслуживала той чудесной привязанности, которую вы питаете ко мне. Я вам причиняла только огорчения, и только ваша чрезмерная доброта могла прощать их мне. Я была легкомысленна и ветрена, и даже любя вас до безумия, а я всегда так любила вас – я была неблагодарной. Но вы и не поверите, как я изменилась. Вы видели, со времени нашего отъезда из Франции, что я часто проливаю слезы, и ни разу я не плакала о своем несчастье. Я тотчас же перестала его чувствовать, как только вы стали разделять его со мною. Я плакала только от нежной любви и сострадания к вам. Я не могу утешиться при мысли, что хоть на один миг в жизни огорчила вас. Я беспрерывно упрекаю себя в непостоянстве и умиляюсь, удивляюсь тому, на что вас подвигла любовь; ради несчастной, нестоящей вас; я всей моей кровью, – прибавила она, заливаясь слезами, – не искуплю и половины страданий, которые причинила вам.

Ее слезы, ее речи, тон, которым она произносила их, произвели на меня столь удивительное впечатление, что мне казалось, будто душа моя распадается.

Берегись, берегись, милая моя Манон, – сказал я, – у меня не хватит силы перенести столь сильные доказательства твоей любви; я не привык к избытку радости. О, Боже! – вскричал я, – я больше ни о чем не прошу тебя: я уверился в сердце Манон; оно таково, каким я и желал, чтоб оно было для моего счастья; отныне я не могу уж быть несчастлива, мое блаженство настало.

И оно не исчезнет, если только зависит от меня, – отвечала она; – и я знаю также, где всегда могу рассчитывать найти свое блаженство.

Я заснул с этими прелестными мыслями, превратившими мою мазанку во дворец, достойный первого в свете властителя. Америка казалась мне обетованной землей.

– Для того чтоб узнать истинную сладость любви, – часто говорил я Манон, – надо заехать в Новый Орлеан. Тут только любят без расчета, без ревности, без непостоянства. Наши соотечественники едут сюда на поиски за золотом; они и не воображают, что мы нашли тут сокровища более драгоценные.

Мы заботливо хранили дружественное расположение губернатора. Через несколько недель после нашего приезда, он был так добр, что поручил мне небольшую, ставшую вакантной, должность в форте. Хотя она была и неважная, но я принял ее, как милость небесную. Я получил возможность жить, не будучи никому в тягость. Я нанял себе слугу, и служанку для Манон. Наше небольшое хозяйство устроилось. Я вел себя согласно с правилами, и Манон также. Мы не упускали случая, когда имели возможность, оказать услугу или сделать добро нашим соседям. Официальное положение и мягкость нашего обращения доставили нам доверие и любовь всей колонии. Мы вскоре заслужили такое уважение, что считались после губернатора первыми лицами в городе.

Невинность наших занятий и спокойствие жизни способствовали тому, что мы незаметно вспомнили о религиозных требованиях. Манон никогда не была безбожницей. Я также никогда не принадлежал к тем кранным вольнодумцам, которые хвалятся тем, что соединяют испорченность нравов с неверием. Любовь и молодость были причиной моего распутства. Опыт был нам заменою возраста; он произвел на нас такое же действие, как годы. Наши всегда рассудительные разговоры привели нас незаметно к мысли о любви, согласной с добродетелью. Я первый предложил Манон эту перемену. Я знал правила ее сердца. Она была пряма и естественна в своих чувствах, – качество, всегда располагающее к добродетели. Я дал ей понять, что для полного счастья нам недостает одного:

Именно, – сказал я, – оно должно получить благословение неба. Мы люди бесхитростные, и сердца наши так созданы друг для друга, что мы свободно можем жить, забывая о долге. Мы могли так жить во Франции, где для нас равно было невозможно, как перестать любить друг друга, так и устроиться на законном основании; но в Америке, где мы зависим только от самих себя, где нам нечего считаться с произвольными законами сословий и благоприличия, где даже думают, что мы обвенчаны, – кто мешает нам обвенчаться в самом деле и облагородить нашу любовь обетами, которые укрепляет религия? Я, предлагая вам руку и сердце, – добавил я, – не предлагаю ничего нового; но я готов возобновить этот дар у подножия алтаря.

Мне казалось, что эти слова исполнили ее радости.

Поверите ли, – отвечала мне она, – что эта мысль приходила мне тысячу раз как, мы в Америке. Боязнь, что вы ее не одобрите, заставляла меня хранить это желание в моем сердце. Во мне нет надменного притязания название вашей супруги.

– Ах, Манон! – возразил я, – ты стала бы супругой короля, если б небо даровало мне венец при рождении. Не станем колебаться. Нам нечего опасаться каких-либо препятствий. Я нынче же переговорю об этом с губернатором и сознаюсь ему, что доселе мы его обманывали. Пусть пошлые любовники, – добавил я, – боятся нерасторжимых оков брака. Они не боялись бы их, если б были, как мы, уверены, что будут всегда носить оковы любви.

После этого решения я оставил Манон на вершине радости. Я убежден, что нет ни одного честного человека на совете, который не одобрил бы моих намерений при моих тогдашних обстоятельствах, то есть когда я был роковым образом порабощен страстью, которой не мог победить, и отягощен упреками совести, которых не должен был заглушать. Но найдется ли кто-либо, который назовет мои сетования несправедливыми за то, что я жалуюсь на суровость неба, отвергшего мое намерение, предпринятое мною ради того, чтоб угодить ему? Ах, что я говорю: отвергнуть! Нет, оно наказало меня за него, как за грех. Оно терпеливо относилось ко мне, когда я слепо следовал пути порока, и хранило самые жестокие наказания до того времени, как я стал возвращаться к добродетели. Я боюсь, что у меня не хватит силы докончить рассказ о самом гибельном событии, какое когда-либо случалось.

Как я условился с Манон, я отправился к губернатору, чтобы попросить его согласия на наше бракосочетание. Я бы остерегся и не сказал ни слова ни ему, ни кому другому, если б мог надеяться, что его священник, единственный в то время в городе, согласится оказать мне эту услугу без его соизволения; но, не надеясь, что он сохранит все втайне, я решился действовать открыто.

У губернатора был племянник, по имени Синнелэ, которого он любил чрезмерно. То был человек лет тридцати, храбрый, но заносчивый и жестокий. Он не был, женат. Красота Манон обратила на себя его внимание с первых же дней по нашем приезде, а случаи видеть ее, которые представлялись без числа в течение девяти или десяти месяцев, до того воспламенили его страсть, что он тайно сгорал по ней.

Но он, так же как и его дядя, и весь город, был убежден, что мы, действительно, обвенчаны, а потому овладел настолько своей страстью, что не давал ей ничем обнаруживаться; он даже проявлял свое рвение по отношению ко мне, оказывая мне услуги во многих обстоятельствах.

Придя в форт, я застал его у дяди. У меня не было никакой причины, заставлявшей таить от него свое намерение; таким образом, я не затруднился объясниться в его присутствии. Губернатор выслушал меня со своей обычной добротой. Я рассказал ему отчасти мою историю, и он выслушал, ее с удовольствием, и когда я попросил его присутствовать при задуманном мною обряде, то он был столь великодушен, что принял на себя все издержки празднества. Я вышел от него вполне довольный.

Через час я увидел, что ко мне подходит священник. Я воображал, что он пришел сказать некоторое поучение по поводу моей женитьбы; но он холодно поклонившись, объяснил мне в двух словах, что г. губернатор запрещает мне о ней и думать и что у него другие виды относительно Манон.

– Другие виды относительно Манон! – сказал я ему со страшным стеснением в сердце. – Какие же такие виды.

Он мне отвечал, что, конечно, мне известно, что г. губернатор здесь хозяин, что Манон была прислана из Франции ради нужд колонии, а потому он имеет право располагать ею; что он не делал этого до сих пор, полагая, что мы уже обвенчаны; но что, узнав что она мне не жена, он считает более удобным выдать ее за г. Синнелэ, который в нее влюблен.

Моя вспыльчивость одержала верх над благоразумием. Я гордо приказал священнику выйти вон, клянясь, что ни губернатор, ни Синнелэ, ни весь город не посмеют наложить рук на мою жену, или любовницу, как бы они ее ни называли.

Я тотчас же сообщил Манон о только что полученной гибельной вести. Мы пришли к заключению, что Синнелэ после моего ухода заставил дядю изменить свое решение, и что он поступил так на основании давно задуманного намерения. В Новом Орлеане мы были точно посреди моря, то есть отделены громадным пространством от остального мира. Куда бежать в стране неведомой, пустынной или населенной дикими зверями, или столь же свирепыми, как и они, дикарями?

Меня уважали в городе; но я не мог рассчитывать на столько4, чтоб, возмутить народ в свою пользу и надеяться на помощь, соразмерную злу. На это требовались деньги, а я был беден. Притом, успех народного возмущения сомнителен, и если фортуна нам не благоприятствует, то наше горе окажется беспомощным.

Я обдумывал все это, и отчасти сообщал Манон, не дожидаясь ее ответа, я строил новые предположения; я решался на одно, и опять опровергал и брался за новое; я говорил один, я вслух отвечал на свои мысли; словом, я был в таком волнении, которое не сумеет сравнить ни с чем, потому что подобного ему не бывало. Манон не спускала с меня глаз; по моему смущению, она заключала о громадности опасности, и, дрожа более за меня, чем за саму себя, эта любящая девушка не смела и рта разинуть, чтоб выразить свои опасения.

После бесчисленных соображений, я остановился на том, что пойду к губернатору и постараюсь тронуть его доводами чести, напоминанием о моем к нему уважении и его любви ко мне. Манон хотела помешать мне идти.

– Вы идете на смерть, – сказала она мне со слезами на глазах; – они вас убьют, я вас больше не увижу; я хочу умереть раньше вас.

Потребовалось много усилий, чтоб, убедить ее, что мне необходимо идти, а ей остаться дома. Я обещал ей, что вернусь сейчас. Она, как и я, не знала, что именно над нею и разразится небесный гнев и ярость наших врагов.

Я отправился в форт; губернатор сидел со своим священником. Чтоб тронуть его, я унижался до такой покорности, что умер бы со стыда, если б прибегнул к ней по другой причине; я приводил все доводы, которые должны бы, наверное, произвести впечатление на всякое сердце, кроме сердца свирепого и жестокого тигра.

Этот варвар на все мои моленья повторил со ста раз только два ответа; он говорил, что Манон в зависимости от него и что он дал слово своему племяннику. Я решился сдержать себя до крайности; я удовольствовался тем, что сказал, что считаю его настолько моим другом, что не думаю, чтоб он желал моей смерти, на которую я соглашусь скорее, чем на то, чтоб лишиться любовницы.

Уходя, я был слишком уверен, что мне нечего надеяться на этого упрямого старика, который готов тысячу раз обречь себя на вечные мучения ради своего племянника. Впрочем, я упорствовал в намерении казаться сдержанным до конца, решив, если в несправедливости они дойдут до крайности сделать Америку зрительницей одной из самых кровавых и ужасных сцен, какие только порождала любовь.

Я возвращался домой, обдумывая этот проект, как судьба, торопившая мою гибель, заставила меня столкнуться с Синнелэ. В моих взорах он прочел отчасти мои намерения. Я говорил уже, что он был храбр; он подошел ко мне.

Не ищите ли вы меня, – сказал он, – я знаю, что мое намерение для вас оскорбительно, и я прекрасно предвидел, что нам придется порезаться; что ж, попытаем, кто счастливей.

Я отвечал, что он прав, и что только смерть может решить наш спор.

Мы отошли шагов сто от города. Мы скрестили шпаги, я его ранил и обезоружил почти в одно и то же время. Он был так взбешен своей неудачей, что не пожелал, просить пощады и отказаться от Манон. Я, может быть, имел право лишить его сразу и жизни, и невесты; но великодушная кровь никогда не впадает в ошибку. Я бросил ему его шпагу.

Начнем снова, – сказал я ему, – и помните, что теперь уж без пощады.

Он напал на меня с невыразимой яростью. Я должен сознаться, что не был силен в фехтовании, учась ему в Париже всего три месяца. Любовь водила моей шпагой. Синнелэ успел мне проткнуть руку насквозь, но я предупредил его и нанес ему столь сильный удар, что он без движения упал к моим ногам.

Невзирая на радость, которая всегда сопровождает победу после смертельного боя, я тотчас же стал, раздумывать о последствиях убийства. Мне нельзя было ждать ни пощады, ни того, что казнь будет отложена. Зная страстную любовь губернатора к племяннику, я был уверен, что моя смерть последует не позже как через час после того, как станет известна его. Но как ни настоятелен был этот страх, он не был главной причиной моего беспокойства. Манон, забота о Манон, грозящая ей опасность, необходимость лишиться ее волновали меня до того, что у меня потемнело в глазах, и я не мог узнать, где нахожусь. Я сожалел об участи Синнелэ, скорая смерть казалась мне единственным средством против моих мучений.

Но именно эта-то мысль и заставила меня прийти в себя, и дала мне возможность принять решение.

Как? – вскричал я, – я хочу умереть, чтоб прекратить мучения? Разве я страшусь чего-нибудь сильнее, чем потери той, кого люблю? Нет, я перенесу все, до самых жестоких крайностей, только бы помочь моей любовнице; я успею умереть, когда бесполезно претерплю их.

Я направился в город. Я вошел к себе; Манон была полумертвая от страха и беспокойства. Мое присутствие ободрило ее. Я не мог скрыть от нее ужасного случая, только что пережитого мною. Едва я кончил рассказ о смерти Синнелэ и моей ране, как она без сознания упала в мои объятия. Более четверти часа я употребил на то, чтоб привести ее в чувство.

Я сам наполовину был мертвый человек; я не видел и проблеска, как спасти ее, или себя.

– Манон, что мы станем делать? – сказал я ей, когда она немного оправилась; – ах! что мы станем делать? Мне необходимо бежать. Хочешь остаться в городе? Да, оставайся тут; вы можете быть еще тут счастливы, а я пойду искать вдали от вас смерти между дикими, или в когтях, диких зверей.

Невзирая на слабость, она взяла меня за руку, чтоб вести меня к двери.

– Бежим вместе, – сказала она мне, – не станем терять и минуты. Труп Синнелэ могут заметить случайно, и тогда у нас не будет времени уйти.

Но, милая Манон, – сказал я, вполне потерявшись, – скажите, куда же мы можем уйти? Разве вы видите к тому какое либо средство! Не лучше ли вам остаться тут жить без меня, а мне добровольно выдать себя головой губернатору?

Такое предложение только усилило ее желание уйти; пришлось следовать за нею. Уходя, я еще настолько сохранил присутствие духа, что захватил спиртные напитки, которые стояли у меня в комнате, и всю провизию, какую только мог засунуть к себе в карманы. Мы сказали прислуге, которая была в соседней комнате, что идем на вечернюю прогулку (мы гуляли каждый день), и вышли из города по возможности скоро, насколько то дозволяла слабость Манон.

Хотя я был все еще в нерешительности и насчет места нашего убежища, у меня все-таки было две надежды, без которых я предпочел бы смерть неизвестности того, что может случиться с Манон. В течение десяти месяцев моего пребывания в Америке, я настолько узнал страну, что мне было известно, как приручают диких. Можно было отдаться им в руки, не опасаясь неминуемой смерти. Я также выучил несколько слов на их языке и познакомился с их обычаями, при различных случаях, когда мне приходилось их видеть.

Сверх этой жалкой надежды, у меня была другая, на англичан, у которых, как и у нас, есть поселения в этой части света. Но меня пугало расстояние: чтоб добраться до их колоний, нам приходилось пройти бесплодные равнины в несколько дней пути и перебраться чрез такие крутые и высокие горы, что переход затруднял самых грубых и сильных людей. Я, тем не менее, льстил себя надеждою, что мы можем воспользоваться помощью тех и других: дикие будут нашими проводниками, а англичане приютят нас в своей колонии.

Мы шли довольно долго, пока бодрость не оставляла Манон, то есть около двух лье, ибо эта несравненная любовница постоянно отказывалась отдохнуть раньше. Наконец, истомленная усталостью, она созналась, что не может идти дальше. Была уже ночь; мы присели посреди обширной равнины, не найдя дерева, под которым могли бы укрыться. Ее первой заботой было перевязать мне рану, которую она сама забинтовала перед нашим уходом. Напрасно я противоречил ее желанию; я смертельно оскорбил бы ее, если б не дозволил ей сперва увериться, что я спокоен и вне опасности, а затем уже позаботиться о самой себе. Я на несколько минут покорился ее воле; я молча и с добрым чувством принял ее заботы.

Но, доставив удовольствие ее нежности, с каким жаром я в свою очередь стал оказывать ей заботы! Я снял с себя все платье, чтоб ей было мягче спать, и расстелил его на земле. Я заставил ее невольно согласиться дозволить мне по возможности устранить для нее все неудобства. Я согревал ей руки горячими поцелуями и жаром моих взоров. Я всю ночь без сна просидел над ней и молил небо послать ей сладкий и мирный сон. О, Боже! как живы и искренни были мои моленья! и отчего же твой строгий суд не удостоил их выслушать?

Извините, если я в нескольких словах закончу убийственный для меня рассказ. Я расскажу вам о беспримерном несчастии; всю свою жизнь я стану его оплакивать. Но хотя оно непрестанно живо в моей памяти, моя душа точно пятится от ужаса всякий раз, как я захочу его изложить.

Мы спокойно провели часть ночи; я думал, что моя милая любовница заснула, и не смел дохнуть, чтоб не потревожить ее сна. На рассвете, дотронувшись до ее рук, я заметил, что они похолодели и дрожат; я прижал их к своей груди, чтоб согреть. Она почувствовала это движение и, сделав усилие, чтоб взять меня за руки, слабым голосом сказала, что ей кажется, будто настал ее последний час.

Я принял сперва эти слова за обычное выражение горя и отвечал на него нежными любовными утешениями. Но ее частые вздохи, молчание в ответ на мои вопросы, сжимание ее рук, в которых она продолжала держать мои, дали мне понять, что близится конец ее злоключений.

Не требуйте от меня ни описания моих, чувств, ни передачи ее последних слов. Я лишился ее; я видел доказательства ее любви даже в тот миг, как она испускала дух; вот все, что я в силах рассказать вам обе этом роковом и горестном событии.

Моя душа не последовала за нею. Небо, без сомнения, полагало, что я наказан еще недостаточно строго; оно пожелало, чтоб я влачил с тех пор презренную и немощную жизнь. Я по доброй воле отказываюсь впредь от жизни более счастливой.

Я пробыл целые сутки, не отрывая уст от лица и рук дорогой моей Манон. Я хотел тут же умереть, но в начале второго дня я подумал, что если после моей смерти тело ее останется непогребенным, то оно станет добычей диких зверей. Я решился предать его земле и на ее могиле ждать своей смерти. Ослабев от поста и горя, я был уже так близок к концу, что для того, чтоб держаться на ногах, мне необходимы были чрезмерные усилия. Я принужден был прибегнуть к спиртным напиткам, которые захватил с собою; они придали силы, необходимые для исполнения печального обряда. Не трудно было выкопать могилу в том месте, где я был; то было песчаное поле. Я сломал шпагу, чтоб удобнее было копать; но руки оказали мне большую помощь, чем она. Я вырыл большую яму; я сложил в нее кумира моего сердца, обернув ее сперва в свое платье дабы песок не мог до нее коснуться. Раньше я обнял ее тысячу раз со всем жаром совершеннейшей любви. Я уселся подле нее; я долго смотрел на нее; я не мог решиться засыпать могилу. Наконец, силы мои стали ослабевать, и боясь, что они совсем оставит меня, раньше чем окончу погребение, я скрыл навсегда в лоне земли самое совершенное и самое достойное любви из ее созданий; затем, я лег на могилу, лицом к земле; и, закрыв глаза, с намерением никогда более не открывать их, я молил о небесной по мощи и нетерпеливо ждал смерти.

Вам, быть может, будет трудно поверить, что во время совершения этого печального обряда, из моих глаз не упало ни слезинки, из моих уст не вырвалось ни вздоха. Глубокое отчаяние и решительное желание умереть прервали обнаружение всяческих выражений отчаяния и горя. И я недолго пролежал на могиле в таком положении, как лишился остатка сознания и чувств.

После того, что сейчас вы слышали, заключение моей истории до того незначительно, что просто не стоит труда, который вы предпримите, чтоб его выслушать. Тело Синнелэ было перенесено в город; когда внимательно осмотрели его раны, то оказалось, что он не только жив, но и ранен-то неопасно. Он рассказал дяде о нашем столкновении, и великодушие заставило его тотчас же объявить, как великодушно я отнесся к нему. Послали за мной; мое отсутствие, а равно и Манон, заставило подозревать, что мы бежали. Было уже поздно, и в тот день за нами не послали погони; но на завтра и на следующий день стали нас разыскивать.

Меня нашли без признаков жизни на могиле Манон, нашедшие меня, видя, что я почти раздет и в крови от раны, подумали, что меня ограбили и убили. Они понесли меня в город. Движение при переноске привело меня в чувство. Вздохи, которые вырвались у меня, когда я открыл глаза и стал сетовать, что я снова между живыми, дали понять, что мне еще может быть оказана помощь; мне помогли весьма удачно.

Меня поместили в тесной темнице. Началось следствие, и в виду того, что Манон не являлась, меня стали обвинять в том, что я отделался от нее в порыве ярости и ревности. Я рассказал откровенно мою печальную повесть. Синнелэ, невзирая на то, что этот рассказ поверг его в жестокую скорбь, имел великодушие ходатайствовать о моем помиловании. Он в этом успел.

Я был так слаб, что из темницы принуждены были перенести меня в мой дом, где жестокая болезнь продержала меня на постели в течение трех месяцев. Мое отвращение к жизни не уменьшалось; я постоянно призывал смерть, и долго упорно отвергал все лекарства. Но небо, покарав меня с такой строгостью, вознамерилось обратить мне на пользу мои несчастий и наказании; оно просветило меня своим разумом, который заставил меня вспомнить о правилах, достойных моего происхождения и воспитания.

Мало-помалу в душе моей стало водворяться спокойствие, и за этой переменой вскоре последовало и мое выздоровление. Я вполне предался побуждениям чести, и продолжал исполнять свою должность; ждали кораблей из Франции, которые всякий год приходят в эту часть Америки. Я решился возвратиться в отечество, дабы там, при помощи благоразумной и пристойной жизни, исправить бесславие моего прежнего поведения. Сиинелэ озаботился о том, чтоб тело моей дорогой любовницы было перенесено в надлежащее место.

Прошло около шести недель после моего выздоровления; раз я один прогуливался по берегу, как увидел, что пришел корабль, который торговые дела завели в Новый Орлеан. Я внимательно смотрел, как съезжали с него на берег. Я был до чрезвычайности изумлен, увидев между направлявшимися в город Тибергия. Он объяснил мне, что для него единственным побуждением к путешествию было желание меня увидеть и уговорить возвратиться во Францию; что, получив письмо, которое я написал ему из Гавра, он отправился туда лично, чтоб оказать требуемую мной помощь; что он весьма опечалился, узнав о моем отъезде, и что он немедленно бы отправился вслед за мной, если б нашел корабль, готовый поднять паруса; что он отыскивал такой корабль в течение нескольких месяцев в различных портах, и, наконец, нашел в Сен-Мало судно, готовое поднять якорь, чтоб отплыть на Мартинику; он сел на него, в надежде, что оттуда легко будет добраться до Нового Орлеана; но что сен-малосское судно на пути было захвачено испанскими крейсерами и отведено на один из их островов, откуда он бежал, благодаря смелости; что после различных странствований, он встретил случайно небольшое судно, на котором мог доехать сюда.

Я не знал, чем выразить благодарность такому великодушному и постоянному другу. Я его повел к себе; я предоставить все, что у меня было, в его распоряжение. Я рассказал ему обо всем, что случилось со мною со времени моего отъезда из Франции, и чтоб доставить ему нежданную радость, объявил, что семена, некогда им посеянные в моем сердце, начали приносить плоды, которыми он останется доволен. Он ответить мне, что эта сладостная уверенность вознаграждает его за все трудности его путешествия.

Мы прожили вместе два месяца в Новом Орлеане, в ожидании прибытия кораблей из Франции, наконец, мы вышли в море и две недели назад высадились на берег в Гавр-де-Грасе. По приезде я написал своему семейству. Из ответа старшего брата я узнал печальную новость о смерти моего отца, и имею причину опасаться, что ее причинили мои заблуждения. Дул попутный ветер в Калэ, и я тотчас же сел на судно, в намерении отправиться к одному дворянину, в нескольких лье от этого города, к моему родственнику, где, как писал мне брат, он станет ждать моего возвращения.

КОНЕЦ.

Content

Антуан Франсуа Прево
История Манон Леско и кавалера де Грие

Часть первая

Часть вторая