Аркадий Пинчук

Женька

Над Ленинградом плыл тихий, по-летнему теплый вечер. Белые ночи уже отбуйствовали, но солнце еще не спешило за горизонт и скатывалось с небосвода нехотя, будто жалея о минувших днях весеннего разгула. В такой бы вечер не в клинику на дежурство, а на Карельский перешеек, с палаткой, с любимой женщиной… Найти тихое местечко, костер разжечь, удочки забросить…

Ни завтра, ни послезавтра, ни в обозримом будущем Булатов не мог осуществить такую поездку, потому что с переездом в Ленинград, в одну из клиник Военно-медицинской академии, он по уши завалил себя работой, завалил добровольно и сознательно, будто спешил наверстать упущенное за годы работы в гарнизонном военном госпитале. Хотя на самом деле не так уж много он упустил, и ничего не надо было наверстывать. Просто подошло время для более серьезных замыслов, пришла пора решать более сложные задачи. Обстановка в клинике тому способствовала.

Выйдя из дома, Булатов не торопясь обошел разрытый участок дороги, перешел Институтский проспект и, чтобы срезать путь к гаражу, пошел напрямик через прилегающий к студенческому общежитию скверик. На траве, на редких скамейках, группами и поодиночке занимались абитуриенты — в вузах Ленинграда шли приемные экзамены. Группировались, как правило, вокруг магнитофона или приемника, что-то бубнили про себя над раскрытыми книгами, не обращая внимания ни на прохожих, ни на щебет птиц, ни даже на музыку. «Не музыка им нужна, а ее наличие».

Булатов обратил внимание на рыженькую девушку в вельветовых брюках, которая сидела на скамейке, скорчившись и подтянув к животу колени. На ее почти детских губах застыла гримаса острой боли, взгляд был отсутствующим, а лоб покрыт мелкими бисеринками испарины.

— Плохо? — спросил Булатов, присаживаясь рядом. Рыженькая кивнула. Он профессиональным жестом взял ее за запястье левой руки, засек время. Боковым зрением Булатов заметил, как на лице у рыженькой гримаса боли сменилась выражением удивления и растерянности — что, мол, за новости?

Пульс обгонял секундную стрелку примерно в два раза. Глаза возбужденно блестели.

— Покажите язык.

Девушка выполнила его просьбу.

— Где болит?

— Вы чего пристаете? — пришла она в себя.

— Я врач.

— Я не вызывала врача.

Она спрятала лицо в колени, и от покрытого пушком затылка побежал под вырез кофточки детский гребешок позвонков.

— Откуда вас принесло на мою голову? — плаксиво сказала она. — Ну, поболит и отпустит. Было у меня уже такое. Оставьте меня. Идите, куда шли.

— Давайте я вызову «Скорую», — предложил, уходя, Булатов.

Девушка даже не посмотрела в его сторону.

…Выехав из гаража, Булатов, не раздумывая, свернул в сторону сквера, отыскал взглядом скамейку со скорченной фигуркой, притормозил. Все-таки свинство это — ехать мимо, когда в такой прекрасный вечер кому-то плохо.

Рыженькая выразительно-враждебно посмотрела на него снизу вверх и снова спрятала лицо с заплаканными глазами в колени. По расширенным зрачкам ее голубых глаз Булатов понял, что боль терзает человека уже не на шутку.

— Почему вы не хотите «Скорую» вызвать?

Девушка вздохнула и бросила на Булатова испепеляющий взгляд.

— У меня завтра последний экзамен. Можете вы это понять? Да? — Голос ее был жестким.

— Могу, — сказал Булатов. — Тем более вам необходима медицинская помощь сейчас.

Она помолчала, обдумывая слова Булатова. Потом спросила:

— Вы что, действительно врач?

— Действительно, действительно, — сказал он сердито.

— Что же мне делать?

— Поедем немедленно в клинику. Осмотрим, сделаем анализ крови, боль снимем. Если вашей жизни не угрожает опасность — отпустим домой. Вы где живете?

— В общежитии.

— Дом ваш где?

— Далеко.

— Очень точный адрес. Ладно, потом поговорим. Поехали.

Она отрицательно покачала головой.

«Ну какого дьявола я уговариваю эту дурочку? — стал злиться Булатов. — Трачу время и силы. Не хочет, не надо… Жалко только, что дитя… Не представляет, как порой бывают дороги вот эти зря потерянные минуты».

— А что у меня такое? — не поднимая глаза, наивно спросила она. — В животе больно. Что это?

— Что угодно может быть, — начал успокаивать Булатов. Брал верх профессионализм. — Острое отравление, заворот кишок, прободная язва. Возможен обычный гастрит. Осмотреть надо. Нельзя терять времени. Как вы этого не понимаете?

Она вдруг выпрямила колени и резко встала, но тут же вскрикнула, побледнела и, схватившись за живот, расслабленно села. Виновато посмотрела на Булатова, сказала:

— Спасибо, конечно, вам за внимание, но я не поеду. Потерплю. Пройдет. Должно пройти. Если я не поступлю, мне нельзя возвращаться домой. Я обещала.

— А если умрете?

— Умру… и взятки гладки. А если жива останусь? И не поступлю? Прикинулась, скажут. Не поеду. Спасибо.

— Я вам даю слово, — сказал Булатов как можно доверительнее, — если вашей жизни в ближайшие сутки ничто не грозит, завтра вы будете сдавать экзамен. Я врач и не могу вас оставить на улице. Сидеть с вами не могу. У меня сегодня дежурство.

— В больницу не поеду, — упрямо заявила девушка.

— Хорошо, — согласился Булатов, — обойдемся без больницы. Но все равно надо проверить, что с вами.

— Ладно, — неожиданно согласилась девушка, — только я обопрусь на вашу руку… И потихоньку. Да?

— Да, да, — повторил Булатов в тон. — И не задавайте лишних вопросов.

Он усадил ее на сиденье рядом, пристегнул ремнем.

— А мы куда? — опять насторожилась девушка.

— Ко мне на квартиру. Это недалеко.

— А как вы докажете, что вы врач?.. Я сильная, вы не думайте.

Булатов достал из нагрудного кармана пропуск в Военно-медицинскую академию, подал ей, не поворачивая головы.

— А может, вы истопником работаете? Да? Должность здесь не указана, — сказала она, разглядывая документ.

Булатов засмеялся.

— Разве теперь поймешь? Ученые одеты, как дворники, и дворники — как министры, — сказала она.

— Покажу вам диплом, покажу…

— Это другое дело. ОВ — это Олег Васильевич? Да?

— Викентьевич, — поправил Булатов, останавливая машину у подъезда. Запас времени начал быстро таять. Хорошо, что пораньше из дому вышел. Он надеялся еще заскочить в магазин, продающий автомобильную косметику. Теперь все, не успеть. — Вас как зовут?

— Евгения. Или просто Женька.

Булатов отстегнул привязные ремни, открыл дверь.

Лифт уныло проскрипел дверью и мягко повез их на десятый этаж.

Женька смотрела под ноги, и ее темно-рыжие волосы мягкими волнами спадали по щекам на грудь, на покатые плечи.

«Держится за живот. Значит, боль не шуточная».

Лифт притормозил и, плавно дотянувшись до площадки, распахнул створки.

Войдя в квартиру, Булатов показал Женьке, где надо лечь, а сам пошел мыть руки.

— Разденьтесь до пояса, — командовал он из ванной, — расстегните брюки и ложитесь на спину. Только без резких движений.

Но команды, которые всегда и везде его пациенты выполняли беспрекословно и с радостью, в этот раз были оставлены без внимания. Женька сидела на краешке широкого дивана и то ли от боли, то ли от страха затравленно глядела снизу вверх на Булатова.

— Так, — раздраженно начал он рыться в ящике стола. — Диплом показать? Да? На, смотри, глупое дитя. — Он подал ей сразу три. Об окончании института, о присвоении звания кандидата медицинских наук и диплом лауреата.

Женька уважительно прочла текст во всех трех дипломах, также уважительно положила их на стол, попросила отвернуться и быстро зашелестела одеждами. Когда она сказала «пожалуйста», Булатов подошел к дивану. «В чем только душа держится и откуда характер такой берется? Ребрышки, как у воробья, сквозь кожу просвечивают. Живот под одной пятерней упрятался».

Пальпация патологии не выявила. Булатов привычно вдавил пальцы в пах и резко отпустил их. Женька вскрикнула, обессиленно закрыла глаза, расслабленно выпрямила колени. При повторном нажатии она побледнела и покрылась испариной.

— Все ясно, у вас аппендицит. Надо немедленно оперироваться.

И привычно пошел мыть руки.

— Олег Викентьевич. — В Женькиных глазах смешались растерянность и мольба. — У меня уже было так, через сутки прошло. Может…

— Не может! — перебил он. — Да и непонятно, ради чего. Смертельный риск. Вы что? Вам еще любить не перелюбить, детей рожать, матерью быть, а вы… Черт знает что!

— Но до утра ведь можно, да? — теперь уже и в голосе была мольба. — Если не пройдет, сама приду в больницу. Но до утра… Да? Вы же вон какой знающий врач. — Она кивнула на дипломы. — Должен же быть какой-то выход, да?

Какие-то интонации в голосе Женьки растрогали Булатова, и он стал думать, как помочь ей. Под наблюдением, конечно, можно и до утра. Но кто наблюдать будет? В клинику ее калачом не заманишь, это он уже понял. Оставить здесь? Или все-таки вызвать «Скорую»?

— Ну так, — Булатов присел, взял Женьку за запястье, посмотрел в глаза. — Если будете вести себя хорошо, попробуем.

— Я даю… честное слово. Верите, да?

— Да. Теперь слушайте. Я вас оставляю здесь. У телефона. Буду звонить. Вы мне будете докладывать свое состояние. Понятно? Без вранья, объективно. Да? — «Заразился словечком», — подумал он, набрасывая на бумажке номер служебного телефона. — Если почувствуете ухудшение или изменения какие-то, ну, скажем, жар, озноб, немедленно звоните вот по этому телефону мне. Хорошо?

— Хорошо.

Булатов посмотрел на часы, время поджимало: он не любил опаздывать. Подал Женьке подушку, чистую наволочку, пушистый плед. Телефон поставил на стул рядом с диваном.

— Я могу что-нибудь взять почитать? — Женька показала глазами на полки с книгами.

— Читайте, что понравится, но вставать осторожно. Обещаете?

— Обещаю, — Женька впервые улыбнулась, и Булатов отметил, что у нее красивые крупные зубы и заразительные добрые огоньки в глазах.

«Филантроп несчастный, — сказал он себе, садясь в машину. — Мало что на дежурство опоздаешь, так еще и приключений на свою голову накличешь. А случись что-нибудь?..» Он стремительно пересек Каменный остров и повернул на Песочную набережную.

Он позвонил ей сразу, как только вошел в ординаторскую. Хотя Женька и не могла похвастать отличным самочувствием, но в голосе проскальзывали оптимистичные ноты. Ей лучше, она читает рассказы Джека Лондона, хотя следовало бы читать совсем другое, она чувствует себя виноватой перед Олегом Викентьевичем и бесконечно благодарна за его бескорыстную доброту.

После обхода больных Булатов опять позвонил.

— Ну и как наши дела?

— Спасибо, Олег Викентьевич. Боль утихает. Мне стыдно признаться, но я очень хочу есть.

— Придется, милая моя, потерпеть. Пока есть нельзя.

— Да уж куда денешься…

По голосу Булатов угадывал, что Женька улыбается. Значит, ей стало лучше. И улыбнулся сам.

— И что вы интересного вычитали у товарища Джека Лондона?

— Товарищ Джек Лондон большой жизнелюб. Он пишет о суровых краях Севера. Мне это очень знакомо. Представьте север Якутии, Индигирку. Так вот неподалеку от того места, где она впадает в Северный Ледовитый океан, есть поселок Устье. А неподалеку от того поселка — метеостанция. Там живут и работают мои родители, там и я живу. С самого рождения. В неэлектрофицированной тундре. Так что некоторые мои дикие поступки можете объяснить условиями воспитания и недостатком витаминов.

Во время следующего телефонного диалога Булатов неожиданно для себя шутливо отозвался о своей холостяцкой жизни, потом коротко порассуждал о сложностях взаимоотношений современных мужчин с современными женщинами, о трудностях поиска компромиссов, об угасании коммуникабельности и расцвете эмансипации. Выслушав его, она заразительно рассмеялась и убежденно сказала:

— Ларчик, Олег Викентьевич, открывается просто: вы не любили еще по-настоящему.

— Браво. Диагноз с первого взгляда, — насмешливо сказал Булатов. — Большой опыт?

— Я понимаю, что в моих устах это звучит смешно, — Женька говорила серьезно. — Но ехидничать не советую. У вас все впереди. И если станете жертвой неудачной любви, зовите на помощь. Я знаю все якутские наговоры.

— Ну да?.. Действуют?

— Еще как!

«Молодец девчушка! — думал Булатов. — Позабавила. Не зря потерял с нею время. А как держится, как размышляет… Откуда у нее это?»

— Мои родители, — рассказывала Женька во время очередного разговора с Булатовым, — очень влюбленные люди. От них и мне что-то перепало.

— Влюбленные? — не понял Булатов.

— Да. В работу, в книги, в жизнь, друг в друга. Они собрали отличную библиотеку.

— Друг в друга? По сколько же им лет?

— Маме за пятьдесят. Отец на десять лет старше. Но они влюблены, как Ромео и Джульетта. Правда. И чем старше становятся, тем больше это заметно.

— Это не шутка?

— Что вы? Без всяких шуток! Вы бы видели, как они умеют нежно смотреть друг на друга, как предупредительны. Нет, с родителями мне повезло. Только отцу уже трудно работать. Мне предстоит заменить его. Аппаратура на станции все сложнее, без высшего образования не одолеть, вот я и решила…

— После экзамена согласны на операцию?

— Хотите убедиться в правильности диагноза? — улыбнулась Женька. — «Вскрытие покажет». Так у вас говорят?

Телефонные беседы с Женькой скрашивали однообразие ночного дежурства. Набрав в очередной раз номер и не услышав сразу ее ответа, он не на шутку заволновался. Вдруг ей плохо, вдруг потеряла сознание. Слушая длинные гудки, Булатов стал лихорадочно прикидывать, сколько времени у него займет поездка по ночному Ленинграду домой и обратно, кому из медсестер поручить свои обязанности, как объяснить причину отлучки, что сказать…

— Да, да, я слушаю, — оборвал его размышления сонный голос. — Ой, простите, Олег Викентьевич, мне стало так хорошо, так я замертво провалилась в сон. Как ненормальная: отлично слышу звонки, а проснуться не могу. Еле уговорила себя открыть глаза…

Домой Булатов вернулся в начале восьмого. Утренний дождь оросил зеленую волну парковой зоны, и вдохновленные чистой свежестью рассвета, звонко заливались птицы. Тронутый солнечными лучами асфальт неторопливо дымился. Такими мажорными рассветами Ленинград не часто баловал горожан, и Булатов подумал, что сегодня хоть он ночь и не спал, можно было бы уехать на Карельский перешеек. И прихватить с собою Женьку.

Если бы, конечно, не сдавать ей экзамен.

На всякий случай он не стал загонять машину в гараж и поставил ее у подъезда. Дверь в квартиру открыл ключом и тихо, на цыпочках, вошел в прихожую. Чтобы не разбудить, если спит. Наступая поочередно носком на задники туфель, не расшнуровывая, осторожно снял их, и так же осторожно вошел в комнату. Женька спала, заложив за голову ладони. От вчерашней настороженности, от болезненной бледности лица не осталось и следа. На щеках горел мягкий румянец.

И волосы у нее были совсем не рыжие, как показалось Булатову в сквере, а скорее золотистые. А губы просто красивые. Особенно, когда растягиваются в застенчивой улыбке.

Булатов присел возле дивана на корточки и положил Женьке на лоб свою ладонь. Сон, конечно, лучшее лекарство, но у нее экзамен. Жара как не бывало.

— Женя, — позвал Булатов осторожно. Но Женька только шевельнула губами. — Женька, — сказал он громче и с напускной строгостью, — пора на экзамен. Слышишь?

— Ну что за люди, — сонно упрекнула Женька, — человек ночь не спал, где у вас сердце?

Но открыв глаза, сразу встряхнулась. Попросила Булатова отвернуться, а еще лучше — выйти, засуетилась, ища расческу, и одновременно плотнее куталась в плед.

Ее вельветовые брюки висели на спинке стула, который стоял у книжной полки, метрах в трех от дивана.

Булатов хмыкнул и вышел на кухню, плотно притворив за собою дверь. Поставил на плиту чайник, приготовил бутерброды с сыром, открыл банку с растворимым кофе. За долгие годы холостяцкой жизни он наловчился делать всякие завтраки-ужины с ловкостью фокусника. Когда Женька, умывшись и причесавшись, просунула голову в щель кухонной двери, она не смогла удержаться от восторженного удивления.

— А мне уже можно?

— Можно, садитесь.

— Вы не чувствуете угрызения совести, — спросила Женька, уплетая бутерброд, — что хотели раньше времени зарезать меня?

— Чувствую, — в тон ей сказал Булатов. — Врачу-профессионалу с таким, как у меня, опытом, должно быть очень стыдно, что он пошел на поводу у девчонки. Гипноз? Или якутские наговоры?

Женька застенчиво улыбнулась, отводя глаза.

— Продолжаете настаивать на операции? — спросила она.

— Чего уж теперь…

— Ну не печальтесь. Я не подведу вас.

— Когда экзамен?

— В десять.

— Я подвезу?

— Ни в коем случае. И так я перед вами вечная должница.

Она бросала на Булатова изучающие взгляды и мягко улыбалась каким-то своим мыслям. Заглянувший в кухню солнечный луч запутался в ее волосах, высветил детский пушок на затылке, бугорки позвонков. И Булатов уже твердо и однозначно объяснил подступившую нежность к этому существу — она все-таки ребенок.

Он проводил ее к лифту. Войдя в кабину, Женя осмотрелась, потом порывисто шагнула к Булатову, так же порывисто обхватила его шею и на миг прижалась гладкой щекой к его колючей небритой щеке. Булатов успел только догадаться, что на его губах тает вкус ее теплых губ, но дверь лифта уже закрылась, и кабина с мягким гулом поползла вниз.

«Вот тебе и ребенок…»

На лестничной площадке остался легкий запах ее волос.

«Не очень-то гордитесь, Олег Викентьевич, — придя в себя, подумал Булатов. — Это мог быть вполне уместный в данной ситуации порыв благодарности».

Отоспавшись, Булатов вторую половину дня провел в клинике. Работал со слушателями, готовил диапозитивы для очередной лекции, сортировал какие-то бумаги, консультировал больных. И странно, ни на минуту не забывал, что должна позвонить Женька. Она не обещала, но он знал — позвонит.

Ждал он звонка и дома. До глубокой ночи читал Джека Лондона, поставив рядом с диваном телефон. Плохо спал. Утром набрал справочный номер «Скорой помощи» и спросил, не поступала ли к ним Авдеева Евгения с острым аппендицитом? Нет, через «Скорую» такая не проходила.

«Что же это я с ума схожу? — попытался успокоить себя Булатов. — Проявил внимание, помог, получил благодарный поцелуй. И все. Тема закрыта. Чего еще тебе надобно, старче?»

Проще всего было бы заехать в институт и узнать: поступила Женька Авдеева или нет. Списки наверняка вывешены. Только зачем? Да и где он, этот гидрометеорологический? А у него с самого утра лекции. Три пары. Времени осталось позавтракать и доехать. Хотя завтрак один раз и пропустить не грех.

«Олег Викентьевич, не суетись, — приструнил он себя еще раз. — Не солидно. И где-то даже смешно».

Сидя уже за рулем, он попытался проанализировать мотивы своего ненормального поведения, но аналитического расклада, которым он довольно ловко владел в диагностике, но получалось. Улицы захлестнул транспортный поток, и приходилось бдительно следить за дорожной обстановкой. Машины, выбрасывая клубы перегара, волной летели к перекрестку, боясь опоздать на зеленый светофор, а если опаздывали, то нетерпеливо рычали и по желтому свету срывались с места, словно участвовали в ралли. В такой обстановке надо заниматься совсем другими анализами, если не хочешь влипнуть в ДТП — дорожно-транспортное происшествие. Однажды Булатов прочитал на кузове идущего впереди грузовика надпись: «Чтоб не влипнуть в ДТП, соблюдайте ПДД». Правила дорожного движения. Он закатился от смеха и чуть не врезался в этот грузовик, без предупреждения затормозивший у обочины. Оказалось, огни стоп-сигнала у этого поборника ПДД просто-напросто не работали.

Женька позвонила в середине дня. Из аэропорта. Экзамен она сдала на «отлично», ее зачислили в институт, через сорок минут самолет улетает в Якутск. Женька благодарила судьбу, что в трудную минуту встретила хорошего человека, что память о нем она будет хранить всю жизнь, и если когда-нибудь у нее будут дети, она и детям расскажет про сильного, доброго, умного доктора Олега Викентьевича Булатова.

— Если у вас появится желание очень интересно провести свой отпуск, — говорила Женька с грустью, — прилетайте к нам в Устье. Там вы увидите такое, чего не увидите нигде и никогда. А уж как бы я была рада, и говорить страшно. Да?

— Послушай, Женька, — голос Булатова сдавило волнением, — я хочу тебя видеть. Не улетай. — Он даже не заметил, что перешел на «ты». Было ощущение, будто он звал ее на «ты» все время.

— Не могу, Олег Викентьевич. Телеграмму родителям отстучала. Да и вообще…

— Через двадцать минут я буду в аэропорту, — он бросил трубку, сорвал с себя халат и, на ходу надевая пиджак, побежал вниз. Знал, будет неприятный разговор с начальником клиники (Булатов срывал лабораторные занятия), будет сам потом жалеть, но остановиться уже не мог. Какая-то необузданная, незнакомая ему ранее сила безотчетно гнала его незнамо куда и незнамо зачем.

Положим, «куда» Булатов знал. В Пулковский аэропорт. А вот «зачем» — тут и в самом деле стоило задуматься. Чего он хочет? Чего ждет от этой встречи? На кой ляд сдалась она ему, эта полуженщина, полуребенок?

«Ларчик, Олег Викентьевич, открывается просто, — вспомнил вдруг сказанные Женькой слова. — Вы не любили еще по-настоящему». Вспомнил и насмешливо хмыкнул. Уж не она ли должна восполнить этот пробел в его биографии? Ведь не случайно говорила, что знает все якутские наговоры. Взяла и воспользовалась. Так сказать, в корыстных целях. Пожалуй, с этого можно и разговор в аэропорту начать.

Перекресток Московского проспекта и Бассейной улицы закрыли для ремонта. Стелили дымящийся, исходящий жаром асфальт. Транспортный поток повернули в объезд на узкие, забитые припаркованными машинами улицы. Скорость снизилась до пешеходной. Взглянув на часы, Булатов понял — опаздывает. Он метнулся в один переулок, в другой — все перекрыто строительными дощатыми щитами. Снова втиснулся в поток и сразу почувствовал его наэлектризованный нерв. Тут дергаться и суетиться опасно, затрут. Лучше, как все. Время дорого каждому.

Наконец-то опять вывернули на прямой проспект.

Обогнув площадь Победы, Булатов рванул, не глядя на спидометр. У КПП инспектор поднял жезл, но Булатов не остановился. Он надеялся, что вылет самолета на Якутск задержится хотя бы минут на тридцать, и тогда он успеет ее увидеть и все сказать. А штраф, просечка — все это ерунда, только бы успеть.

Булатов еще не успел закрыть машину, как услышал объявление диктора: закончена посадка на рейс, следующий до Якутска…

Он выругался (не могла позвонить раньше?), прошелся по залу, уточнил по радиосправке, действительно ли закончена посадка на Якутск, вышел к парапету, где стояли автобусы Интуриста. Почти от самого аэровокзала могучий «КрАЗ» потихоньку оттаскивал поблескивающий свеженьким лаком Ту-154. И Булатов (надо же такое!) увидел прилипшее к продолговатому оконцу Женькино лицо. Она тоже увидела его, радостно кивала, показывала, что напишет, что-то еще объясняла, но самолет уже описал полную дугу на развороте и, показав хвост, неторопливо покатился на взлетно-посадочную полосу. Булатов подождал, пока он взлетит, и вернулся к машине. Впереди его «Жигуленка» стоял «Жигуленок» ГАИ. Неприступно-строгий лейтенант жаждал сатисфакции. Булатов сам подал ему удостоверение и технический паспорт.

— Вы превысили скорость, — сказал инспектор.

— Превысил, — не стал возражать Булатов.

— Умышленно?

— Да.

— Значит, на всю катушку. С просечкой.

Булатов не почувствовал огорчения. Болело другое.

* * *

Потом как отрезало. Бежали дни, складывались в недели. В конце августа начальство предложило ему догулять свой отпуск, пока не начались занятия. Он берег эти десять дней на всякий пожарный: в поработать в библиотеке или махануть на южный берег Крыма, мало ли… И тут всплыло. «Если у вас появится желание очень интересно провести свой отпуск… А уж как бы я была рада…»

На следующий день Булатов вылетел в Якутск. После полусуточного полета с двумя посадками и со сменой нескольких часовых поясов он с неожиданной гордостью ощутил, какая огромная у него страна. Не то что взглядом, мыслью не охватишь!

На прямой рейс в район Алайхи он опоздал, но был самолет до Вихреямска, ему советовали лететь, там есть местные авиалинии. Булатов рискнул. Даже не заезжая в Якутск, улетел дальше, перехватив на ходу черствый бутерброд в буфете. Решил, что столицу республики посмотрит на обратном пути.

АН-24 не ТУ, шел на небольшой высоте и вздрагивал, как на кочках телега; можно было вдоволь любоваться пейзажами. А пейзажи, надо сказать, открылись Булатову довольно-таки унылые и однообразные. Рваные дырки озер среди бесконечной плеши вечной мерзлоты, редкие пятна серой растительности. Когда на пути вздыбились горы со своими неожиданными провалами и взлетающими под самое брюхо самолету хребтами, сразу стало интересно, в салоне оживился народ. Заерзали, заговорили, стюардесса с миндальными глазами вынесла на подносе минеральную воду, предложила пассажирам якутские сувениры.

Булатов в сердцах ругнул себя. Называется, едет в гости! Ни подарка, ни сувенира. А у стюардессы выбор был до обидного скудный.

…Вылет на Алайху задерживался в связи с неприбытием самолета. Когда самолет прибудет, Булатов не смог узнать ни у кого. «Ждите, будет объявлено». Вот и весь сказ. Он решил на попутке съездить в Вихреямск. Даже если самолет прилетит через два часа, а это как раз и есть подлетное время, он вполне управится.

Городок был уныл и однообразен. Деревянные дома стояли на высоких сваях, ветер неистово гонял под ними пожелтевшие газеты, тряпки, пустые консервные банки. Банками были завалены канавы, ямы, они блестели в мусорных кучах, возле крылечек домов, под окнами.

В промтоварном магазине ему понравились женские сапожки из оленьей шкуры. Нет, не пимы, именно сапожки. На толстой резиновой подошве, с небольшими каблучками. Женьке они бы пошли. Но какой размер нужен? Продавщица предупредила, что надо брать на номер больше.

— В этих сапожках невысокий подъем, да и лишний носок не помешает. Вещь зимняя.

На номер больше, на номер меньше, была не была.

А для родителей и хрустальная ваза сойдет.

Его спортивная сумка разбухла и потяжелела. Пора было и возвращаться в аэропорт. Булатов вышел на центральную улицу, попробовал договориться с местными водителями, но желающих везти его не нашлось. Все ему советовали выходить на трассу и ждать попутку. Какой-то сердобольный мужичок подбросил до развилки.

Попутка в конце концов нашлась, но когда Булатов прикатил в аэропорт, самолет на Алайху улетел. Переночевав на скамейке зала ожидания, Булатов смог продолжить свое путешествие только на следующий день, тем самым рейсом, которого он не захотел ждать в Якутске.

Аэропорт и речной порт в Алайхе были почти рядом. Полчаса ходу пешком. Так объяснили ему попутчики. Но только открылась в самолете дверь, как Булатов увидел, что прилетел совсем не в Крым. Если в Якутске было плюс двадцать пять, то здесь, в Алайхе, всего плюс два. Булатов сразу понял, что в своей курточке да еще без головного убора он недалеко пропутешествует.

Узнав в порту, что катер на Устье пойдет лишь на следующий день, Булатов попросил показать ему, где располагается районная больница. Вдруг кто-то знакомый отыщется. Улицы Алайхи выглядели не чище Вихреямских. Те же деревянные двухэтажки, те же сваи, те же консервные банки.

— А что делать? — скажут ему потом в больнице. — В земле эту дрянь не зароешь. Вечная мерзлота, все выходит из нее наружу, ничего не держит в себе.

Коллеги приняли Булатова неожиданно гостеприимно, жадно расспрашивали о Ленинграде (почти половина врачей больницы учились в первом медицинском), интересовались всем: что в театрах, какая мода, правда ли, что реконструировали Дворцовую и так далее… Булатов даже успел проконсультировать нескольких больных, а на следующий день из-за него на два часа задержали катер, потому что столичный доктор ассистировал на операции, которую делали капитану рефрижератора местного порта. Операция оказалась сложной, и Булатову пришлось несколько раз корректно поправить местного хирурга. Тот не обижался, скорее наоборот — искренне выражал свою признательность. Здесь Булатову дали напрокат черный полушубок, меховую шапку.

Путешествие по Индигирке запомнилось монотонным однообразием. Тундра справа, тундра слева. Редкие холмы. Примерно двухметровой высоты берега, поблескивающие черным льдом вечной мерзлоты. Полуразвалившиеся зимовья местных рыбаков. И белые и ярко-синие пятна цветов.

Самым, конечно, удивительным мгновением его долгого путешествия была встреча катера в Устье. Пассажиры сходили по узкому пружинящему трапу, держась за тонкую веревочку. Сходили не вниз, как это обычно бывает, а вверх, на черный айсберг берега, покрытый тонким травяным ковром. По отвесному срезу вечного льда струились черные потоки. Возбужденно тявкали огромные северные чайки, им лениво вторили грязные кудлатые собаки. Встречающие восторженно принимали в объятия чуть ли не каждого пассажира.

У Булатова учащенно забилось сердце, когда он увидел среди встречающих Женьку. Из-под короткого, плотно облегающего Женькину фигуру тулупчика выглядывали знакомые вельветовые брючки, и Булатов обрадовался им, будто затем и отмахал несколько тысяч километров, чтобы увидеть не Женьку, а эти брюки. А она смущенно улыбалась и боялась поднять на него глаза, все норовила отвести взгляд в сторону.

Булатову остро захотелось, чтобы Женька бросилась к нему, обвила его шею руками, прижалась щекой к щеке. Как тогда, возле лифта. Но она не шевельнулась.

— Вот я и прилетел к тебе, — сказал Булатов, остановившись в двух шагах от Женьки. — Здравствуй.

— Я очень рада, Олег Викентьевич, — Женька смотрела ему прямо в глаза, словно хотела сразу все понять или хотя бы поточнее угадать причину этого неожиданного для нее визита. — Вот мои друзья. — Она потрепала загривки двум собакам. — Чук и Гек. Они братья.

Лобастые лайки подозрительно вскинули глаза на незнакомого человека, чутко шевельнули острыми ушами в ожидании команды. Женька погладила их и мягко сказала:

— Нет, нет, это свой. Да?

— Случайно здесь или знала? — спросил Булатов.

— Из Алайхи была радиопередача. Вся округа уже знает, что ленинградский профессор Булатов спас жизнь нашему капитану рефрижератора. Да?

— Ну, звонари, — улыбнулся Булатов. — Я всего лишь доцент и на операции только ассистировал.

Он повернулся и с удивлением заметил, что разговаривающие на каком-то необычном диалекте люди, и те, что встречали, и те, что плыли вместе с ним на катере, внимательно разглядывают их с Женькой. Булатов осмотрел себя.

— Видишь, как меня одели в Алайхе?

— Это я виновата, не предупредила.

— Не верила, что прилечу?

Женька не ответила. Лишь зыркнула глазами и застенчиво улыбнулась.

— Идемте, Олег Викентьевич, — Женька подтолкнула собак и они, закинув хвосты-колечки на спину, неторопливо побежали вдоль берега. — Здесь быстро смеркается, а нам еще топать да топать.

В руках у нее была тяжелая хозяйственная сумка, из которой выглядывали бутылки с подсолнечным маслом, какие-то пакеты, хлеб, консервные банки. Булатов молча забрал сумку, Женька так же молча приняла эту заботу.

— Как врач, я обязан знать самочувствие моей пациентки?

— Бодрое!

— Родители здоровы?

— По возрасту.

Нащупывая тональность разговора, Булатов не мог понять причины возникшей вдруг скованности. Не свататься же он в конце концов приехал. Неприлично взрослому человеку так легкомысленно вести себя. Полчаса знакомства, несколько телефонных звонков, один полудетский поцелуй в благодарность за ночлег, и готово — я без вас жить не могу. Он давно мечтал побывать в этих краях, по Лене собирался проплыть, до Тикси добраться. Так что Женькино приглашение было лишь тем последним толчком, который помог реализовать давно задуманный план.

Вот в соответствии с этой диспозицией должна строиться и линия поведения. Ума у Женьки и такта вполне достаточно, чтобы не делать ложных выводов из его визита, а следовательно, не надо кукситься и вымучивать фразы, больше раскованности и непосредственности.

— Родители твои не переполошились?

— Олег Викентьевич, — засмеялась Женька, — что вы, ей-богу? В Ленинграде я восхищалась вашей уверенностью и независимым поведением. Да здесь рады каждому новому человеку. Как родному. А вы мой спаситель. И прилетели сюда не бедным родственником, а въехали на белом коне. Вас здесь в любом доме будут сажать в красный угол. Кормить отборными сортами рыбы. На сколько вы дней к нам?

— Первого сентября должен вернуться.

Женька нахмурилась и вздохнула.

Тундра мягко погружалась в сумерки и в тишину. За бугром остался поселок с лаем собак и стуком дизеля, там же, за бугром, только уже беззвучно, кружили тяжелые чайки, а впереди, где-то очень далеко, ритмично сотрясал землю едва уловимый гул. Булатов прислушался, и Женька сразу объяснила:

— Это океан. Я покажу вам. Только к утру шторм уляжется.

Под ногами похрустывал сухой ягель, а в стороне от натоптанной тропки собаки смачно шлепали лапами по невидимой воде. Приглядев бугорок посуше, Булатов поставил сумки на землю и нарвал каких-то незнакомых ему темно-синих цветов. Подошел к Женьке, вытянулся, наклонил голову и галантно преподнес букет. Женька молча приняла подарок, прижалась к цветам улыбающимися губами, и быстро отвернулась: на глазах у нее блеснули слезы.

— Я что-то не так? — смутился Булатов.

— Да нет, ничего, — Женька отвернулась. — Мне еще никто не дарил цветов.

— Ну, — Булатов почувствовал толчок в грудь, будто сердце расширилось и вздрогнуло, — только ради этого стоило лететь за тысячи километров.

Плоский домик метеостанции с различными антеннами, пристройками, приборной площадкой вырос в сумерках сразу и неожиданно. Чук и Гек весело заскулили, посмотрев на Женьку, и стремглав рванули к высокому, как самолетный трап, крыльцу.

— Вот мы и дома, — сказала Женька. И прошептала: — Вы даже не представляете, как я рада.

— Жень, — вспомнил Булатов, — я без разрешения на «ты» перешел. Это ничего?

— Считайте, что сделали мне подарок, — шепнула она торопливо, увидев на крыльце отца.

Булатов поклонился, назвал полностью фамилию, имя и отчество, сообщил, что он доцент Ленинградской военно-медицинской академии и что сейчас сам не верит в то, что отважился на такое путешествие.

— Заслуга вашей дочери. Сумела убедить.

Дмитрий Дмитриевич удивленно хмыкнул в густую бороду и посмотрел на Женьку. Мол, раньше мы таких способностей за ней не замечали. Пригласил в дом. Если отца Женьки Булатов примерно таким и представлял, то Ангелина Ивановна удивила многим: и шикарно уложенной прической, и строгим вечерним платьем, прикрывающим легкие туфли на тонком высоком каблуке, и больше всего — своей непосредственностью.

— У хозяйки, как в театре перед премьерой, — говорила она Булатову. — Последний гвоздь на сцене забивают перед самым подъемом занавеса.

Если бы Булатов не знал, что Ангелина Ивановна мать Женьки, мог подумать, что они сестры. С разницей в десять — двенадцать лет. Сходство было во всем, даже в голосах. Стопроцентная мамина дочка.

— Маман, ты сегодня превзошла себя, — сказала Женька с восхищением.

— Привыкли, понимаете, видеть меня в джинсах да в ватнике, — апеллировала Ангелина Ивановна к гостю, — оделась, как женщина — не узнают. — И заговорщицки подмигнула Булатову. — Пусть знают наших.

Эти ее реплики, доверительная манера обращения с Булатовым сразу определили и его поведение. Он почувствовал, что находится среди близких людей, где можно безбоязненно шутить, откровенно высказывать свои мысли, задавать любые вопросы.

За столом он чувствовал себя также непринужденно.

Постелили Булатову в комнате Женьки, на ее же кровати. Вспомнили по этому поводу старинное поверье о вещих снах, посмеялись, пожелали гостю спокойной ночи. Где-то в отдалении стучал движок местной энергоустановки, маленькие окна вздрагивали от ударов вдруг налетавшего ветра. Булатов закинул за голову руки и стал рассматривать искусно скроенные из кусочков шкур аппликации, вправленные в небольшие самодельные рамочки. Он знал уже — это работы Женьки.

…Сегодняшний вечер затмил все, что было вчера и позавчера. Перед глазами Булатова продолжали стоять спокойно-мудрое лицо Дмитрия Дмитриевича, не сказавшего за весь вечер и десяти фраз, возбужденно-азартные глаза Ангелины Ивановны, наговорившейся до хрипоты в горле, и застенчиво-добрая улыбка Женьки. Разглядывая ее лицо, Булатов понял, что дочь взяла от своих родителей все самое лучшее, потому что родилась от большой любви и выросла в атмосфере большой любви.

Какой-то мизерный клочок этой атмосферы перепал сегодня и Булатову. С тех пор, как он остался без отца, а было ему в тот год семь лет, Булатов не знал ни семейного тепла, ни семейной любви. У матери всегда хватало своих проблем, хоть она и заботилась о сыне, бабушки и дедушки жили в недосягаемой глубинке. Став студентом, он получил от матери полную самостоятельность с отдельной квартирой в придачу.

Повезет ли Женьке, как повезло ее матери? Воспользоваться ее доверчивостью охотники найдутся. Впрочем, так ли она проста и доверчива?

Булатов вспомнил, какими колючими и неприступными были глаза Женьки при первом знакомстве, как она цепко изучала его дипломы. Как была напряжена — рысь перед прыжком! И от этого воспоминания ему стало покойно и хорошо. Он провалился в сон и никогда не узнал потом, что к нему заходила в комнату Женька, долго смотрела на него, беззвучно шевеля губами, даже поправила подушку, вплотную приблизив к нему лицо, и, выключив свет, тихо вышла.

Утром она сама разбудила его, сказав, что пока не испортилась погода, надо побывать у хозяина Хрустальной горы. На вопросы, где это и что это, Женька не ответила, лишь мотнула головой и сказала: «Терпение, мой друг, терпение». Она сама и кормила его, с проворной ловкостью убирая и выставляя тарелки на стол. На ней были все те же вельветовые брюки и пушистый свободный свитер, за мягкими складками которого угадывалась тонкая гибкая талия, по-девичьи узкие бедра.

Булатов уже давно не чувствовал себя таким беззаботно озорным. Они шли натоптанной тропой к реке, беспричинно смеясь, вспоминая подробности своего знакомства. Вокруг них кувыркались в игре и беспричинно весело лаяли Чук и Гек. Хмурилась Женька, лишь присматриваясь к небу.

— Чем оно тебе не нравится?

— Родители в Заимке. А дорога — морем. Как бы волна не поднялась.

— Тихо ведь.

— Ага… Это не та тишина.

— Впервые, что ли?

— Океан не спрашивает.

У пристани, сколоченной из неотесанных бревен, стояла на сваях цистерна для горючего, несколько металлических бочек, небольшой навес, дощатая будка.

— Здесь горючее подвозят для нашей силовой установки, в кладовке запасные приборы, детали к аппаратуре, расходные материалы, — пояснила Женька. — Ящики с консервами.

— А почему не заперто?

— От кого?

— Ну, мало ли?

Женька весело засмеялась и уверенно шагнула в покачнувшуюся «Казанку» с подвесным мотором. Чук и Гек немедленно последовали ее примеру. Женька жестом позвала Булатова. Когда он сел на жесткую скамью, она сняла с мотора чехол, дернула шнур и, как заправский рулевой, вывела моторку к противоположному берегу, держа ее нос против течения.

— Здесь не так бьет волна, — крикнула она Булатову, — скорее доберемся к Хрустальной горе.

Женька знала, чем удивить Булатова.

Они пристали к новому причалу, взошли по пологому трапу на берег. Прямо от берегового настила к подножию кургана убегала проржавевшая узкоколейка. На дальнем ее конце стояла небольшая вагонетка с низкими бортами. Булатов взял Женьку за руку и, балансируя, пошел по узкому рельсу. Метров через десять Женька потянула его к небольшому домику, похожему на строительный вагончик.

— Визит хозяину надо нанести.

У домика валялись бутылки, ржавые банки, дрова, уголь, старое тряпье. На смятой телогрейке живой кучкой жались друг к другу слепые щенки. Женька присела возле них, сняла варежку, погладила каждого по спинке. Булатов тоже протянул руку, но из-за вагончика раздался негромкий, но выразительно предупреждающий рык.

— Нет, нет, не трогайте, — испугалась Женька, — Марта может руку отхватить.

— А ты?

— Меня она знает.

Они вошли в домик. На металлической плите жарилась в огромной сковороде рыба. Дощатый стол был завален остатками еды, какими-то копиями накладных, бумажными гильзами от охотничьего ружья и еще черт знает чем. Из-за ширмы вышел заросший, как Робинзон, парень. Примерно булатовского возраста. В телогрейке на голое тело и в изрядно потертых джинсах.

— Здравствуйте, Евгения Дмитриевна, — учтиво сказал он, не замечая Булатова.

— Здравствуй, Сева. — Женька взяла под руку Булатова. — Это мой друг из Ленинграда. Олег Викентьевич.

— Тот самый?

— Покажи нам хрустальный дворец, Сева, — не удостоила Женька его ответом.

— Покажу, Евгения Дмитриевна, только надо сначала рыбки попробовать.

— Мы завтракали, Сева.

— Тогда идите наверх, я скоро.

От жареной рыбы шел тонкий аромат, и Булатов бы не отказался попробовать ее, но Женька осторожно потянула его к выходу, и он послушно вышел. Ей лучше знать, как здесь вести себя. Они снова вернулись к узкоколейке.

— Жень, — Булатов взял Женькину руку, предварительно сняв с нее варежку, — а ты бы не могла и меня, как Севу этого, просто Олегом называть и на «ты»?

— Нет, Олег Викентьевич, — смутилась Женька, — с Севой у нас такие взаимоотношения установились, когда мне было семь лет. Он меня ботанике обучал, зоологии, другим естественным наукам.

Женька рассказала, что Сева у этой горы живет и работает уже лет двадцать, приехал сразу после окончания биофака в МГУ, и никуда с тех пор не уезжал. Даже в отпуск. Читает лишь то, что ему случайно перепадает от местных рыбаков; раньше пользовался радиоприемником, а теперь и радио слушать не хочет.

— Чем он живет?

— Принимает от рыбаков уловы, потом эти накопления передает на рефрижератор. Два-три раза за сезон. Охотится. Только на уток. Зимой промышляет песца… Одни говорят, — продолжает Женька, — что у него неразделенная любовь, другие считают его блаженным… Он добрый, никому не сделал зла, если просят помочь — не отказывает. Был очень хорошим учителем у меня. Государственные интересы блюдет, как свои. Его тут пытались обмануть — не вышло, пробовали подкупить — тоже ничего не получилось, угрожали расправой — не испугался. Даже женить хотели. Так он отговорил невесту. Сама убежала.

Вход в так называемую «линзу» напоминал вход в блиндаж. За тяжелой дверью, над которой висела брезентовая занавеска, начинался пологий спуск, потом еще одна брезентовая штора, а вот уже за нею открылся действительно хрустальный дворец. Ослепленный сверкающей радугой отраженных огней, Булатов сразу и не понял, куда он попал. Потом пришел в себя, осмотрелся. Хрустальный дворец был обыкновенным холодильником, который вырубили в промерзшем до основания озерце. Вправо и влево от центрального коридора были вырублены сводчатые залы, где хранилась выловленная в Индигирке рыба самых ценных сортов, а поскольку лед был чист и прозрачен, через него пробивался свет ламп из всех помещений, играя в гранях кристаллов самыми причудливыми оттенками.

В одном из залов Женька вдруг исчезла. Стояла рядом и как провалилась. Неожиданно Булатов увидел ее за толстой стеной льда в торце зала. Как она туда попала? Так же вдруг Женька появилась с ним рядом. На лице играла плутоватая улыбка.

— Чудеса, да и только, — качнул головой Булатов.

— Этот дворец я дарю вам на память, — сказала Женька и хитровато посмотрела на него.

— Спасибо. Я в долгу не останусь. — Булатов вспомнил, что и у него есть в Ленинграде любимый дворец, который он сможет подарить Женьке — Петергофский.

Когда они снова поднялись наружу, Булатов мгновенно почувствовал разницу температур: внизу будто трещала морозами зима, наверху буйствовало цветами лето. Хотя наружный градусник показывал всего плюс пять.

— В тундре таких вот замерзших озер много, — рассказывала Женька, — говорят, что им миллионы лет. Когда здесь вырубали камеры, находили вмерзших в лед диковинных рыбок. И вообще, тундра хранит еще много загадок. Недалеко от Алайхи есть, например, кладбище мамонтов. Правда, правда. Вечная мерзлота — прекрасный консервант. Говорят, что покойники на местных кладбищах сохраняются столетиями.

Женька замолчала, потом тихо спросила:

— Вам не страшно, когда вы пытаетесь думать на столетия вперед?

— Страшно подумать, что у меня всего четыре дня осталось до возвращения в Ленинград, — отшутился Булатов. — Что будет через сто лет, лучше не думать.

На пристани их ждали Дмитрий Дмитриевич и Ангелина Ивановна. С ними был еще какой-то бородач. Женька заволновалась.

— Что-то случилось…

Дмитрий Дмитриевич встретил Булатова и Женьку виноватым взглядом. Ангелина Ивановна взяла Булатова под руку и на правах хозяйки представила бородачу. Тот назвался Зуевым, руководителем изыскательской экспедиции, и подал Булатову сложенную вчетверо бумажку.

Прочитав записку, Булатов хотел сразу и наотрез отказаться. Но, встретив умоляющий взгляд Зуева, задумался.

— К первому сентября я должен быть в Ленинграде, — сказал он.

— Мы отправим вас в Алайху вертолетом. И далее обеспечим «зеленую улицу».

— Хорошо. — Булатов повернулся к Женьке, взял ее за плечи, посмотрел в глаза. И в голубой их глубине увидел свое отражение. — Извини, там человеку худо, коллега просит помощи. Не огорчайся. Я надеюсь, что мы еще и океан с тобой посмотрим, и пирогов поедим, которые Ангелина Ивановна обещала.

Женька смотрела снизу вверх, не отводя глаз, и было в этом взгляде что-то по-взрослому тревожное.

— Помните, это Север, — сказала она, — ведите себя благоразумно. Хорошо?

— Хорошо.

Зуев пригласил его в свой катер — со стационарным мотором, высоким лобовым стеклом, полумягкими креслами. Сразу вырулил на стремнину и взял курс в сторону океана.

Коллега из Алайхской больницы, которому Булатов ассистировал в день приезда, писал, что не может справиться с открывшимся кровотечением у больного, и просил его срочно приехать в лагерь изыскателей.

* * *

— Когда это случилось? — спросил Булатов Зуева.

— Вчера ночью. Врача к нам доставили вертолетом, и вчера он сделал операцию. Больной оказался нетранспортабельным. А сегодня утром попросил меня отвезти вам записку. Вертолета нет, пришлось морем.

За разговорами о Севере, о местных промыслах, о живущих здесь людях время летело быстро. Но вскоре Булатов затосковал по тверди земной, захотелось ступить ногами на что-то более устойчивое, чем днище катера. Хотя волна в море была и не очень высокая, но каждый ее удар по металлическому каркасу катера отдавался болью в позвоночнике. Не спасало даже полумягкое кресло. И Булатов большую часть пути простоял в буквальном смысле на полусогнутых ногах. Пять часов пути показались вечностью.

Потом была работа. Трудная и тревожная. Коллега из Алайхи выполнил смелую и мастерскую операцию. Но из-за отсутствия стационарной аппаратуры просто физически не смог предотвратить неприятного сюрприза. Вдвоем они все-таки нашли выход, кровотечение остановили, организовали прямое переливание крови, и, когда жизнь больного была уже вне опасности, Булатов взглянул на календарь. Оказывается, прошло почти двое суток. Он заторопился, потребовал как можно скорее отправить его на метеостанцию.

Зуев виновато опускал глаза. Над тундрой висело неподвижное одеяло тумана, причем такого плотного, что стоящие в тридцати метрах друг от друга домики не просматривались. Было ясно без слов, что в такую погоду не только вертолеты, даже чайки летать не могли.

— Пойдем морем, — настаивал Булатов, хотя понимал, что проявляет то самое неблагоразумие, от которого хотела предостеречь его Женька. Зуев связался с метеостанцией, выяснил прогноз и, убедившись, что в ближайшие сутки перемен к лучшему не будет, пообещал Авдеевым доставить Булатова через пять часов морем.

Вода в океане была тихой, и шли они на катере быстро и уверенно. Порой Булатову казалось даже, что катер скользит не по воде, а в облаках, в каком-то нереальном мире. Навалилась накопленная за двое суток усталость и он, поудобнее привалившись к борту, уснул. А когда проснулся, понял, что катер сидит на мели. Зуев в тумане потерял ориентировку и сбился с фарватера, вошел не в тот рукав. Положение усугублялось тем, что вместе с густым туманом землю начала укутывать темнота застигшей их ночи…

Отогнув до самого паха резиновые сапоги, Булатов и Зуев покинули катер и начали искать на каменистой отмели сорванный с гребного вала винт. На поиски ушло часа два. Потом по очереди, в свете фонарика, напильником точили из гвоздя шпонку, потом выбивали старую, срезанную. Насадить гребной винт под водой тоже оказалось непростым делом, но они справились и с этой задачей. А еще предстояло снять катер с отмели и снова выйти в море, не наскочив на другую отмель. Катер вели руками в полной темноте, нащупывая ногами ускользающее дно. Уткнулись то ли в берег, то ли в островок. Решили ждать рассвета, заодно обсушиться.

Зуев насобирал сухих веток, обмытых дождями белых корешков, каких-то щепок, намочил в бензине старое вафельное полотенце, сложил все в кучу и поджег. Костер занялся дружно, от мокрой одежды повалил густой пар. Стало несколько веселее, хотя говорить ни о чем не хотелось, оба считали себя виноватыми в этих глупых приключениях. Булатов вспомнил, что на метеостанции их ждали еще вчера к концу дня, а теперь, наверное, волнуются и переживают, особенно Женька. И он еше больше почувствовал себя виноватым.

* * *

Но слово «волнуются» и на сотую долю не отражало состояния не на шутку всполошившихся обитателей метеостанции. И если Дмитрий Дмитриевич и Ангелина Ивановна переживали случившееся с присущей взрослым сдержанностью, подбадривали друг друга, то Женька сходила с ума. Она навзрыд ревела, проклинала себя и ту минуту, когда отпустила Булатова от себя, требовала от родителей принимать какие-то экстренные меры и хоть что-то делать.

— Разве вы не понимаете, что они в океане заблудились? — спрашивала она сквозь слезы. — У них давно кончился бензин, они просто-напросто замерзнут!

Но что они могли сделать, если над устьем Индигирки распластался эпицентр антициклона. Оставалось все надежды возлагать на Зуева, человека опытного и знающего Заполярье с детских лет.

— Не дай бог с ним что-то случится, — ревела Женька, — я себе этого никогда не прощу.

Предельно измучив себя, она на рассвете заснула. И во сне услышала стук мотора. Мгновенно вскочила.

— Это катер! Я слышала катер!

Схватила старый бубен в сенях, звук его хорошо слышен в тундре, свистнула собак и побежала к берегу, спотыкаясь и падая. Когда в белом месиве тумана и вправду застучал мотор, она стала неистово колотить по пересохшей коже бубна. Из тумана сначала расплывчато, а затем все более четко вырисовался корпус знакомого катера, а в нем силуэт живого и невредимого Булатова. Женька, закрыв лицо ладонями, обессиленно опустилась на колени. Мокрый, усталый, заросший, Булатов торопливо спрыгнул на берег, подошел к Женьке и наклонился над нею, чтобы заглянуть в глаза, утешить, успокоить ее. Но Женька обвила его шею руками, уткнулась лицом в грудь, начала целовать его, размазывая по лицу слезы, все теснее прижиматься к Булатову и, обессиленно ударяя по его спине кулаком, упрекать сквозь рыдания:

— Совсем ненормальный… Разве так можно?.. Да? Я же чуть не умерла… Как бы ты жил без меня?..

А он и сам теперь не понимал, как ухитрился прожить без нее целых шесть месяцев. Ел, спал, работал, даже в театр ходил.

Впрочем, нет, неправда, он не жил без нее. Просто никому про Женьку не рассказывал, но она была все время с ним. С ним по утрам просыпалась, помогала готовить завтрак, бежала рядом к метро, с ним читала лекции, ассистировала на операциях, подсказывала неожиданные решения в трудных ситуациях, даже ходила с ним в театр, сопровождала в командировках.

* * *

Женька, Женька, милая Женька…

С какой неудержимой силой выплеснулось у нее чувство, с какой первородной чистотой и женской естественностью. Не обращая внимания на стоящих рядом родителей, не стесняясь набежавших людей, она смотрела ему в глаза, касалась руками небритых щек, разглаживала пальцами слипшиеся от грязи и копоти брови, верила и не верила, что он живой, что ничего с ним не случилось, обнимала, терлась щекой о щеку и шепотом просила об одном:

— Только ничего не говори. Молчи. Не надо ничего говорить.

— Отпусти человека, — сказал ей мягко отец. Он словно будил ребенка после долгого сна. — Слышишь, дочка, отпусти его. Олегу Викентьевичу надо умыться, отдохнуть.

Женька никого не видела и ничего не слышала. Висела на шее и терлась, как котенок, о его колючие щеки. Выбившиеся из-под пухового платка густые волосы мягко щекотали Булатову губы, дурманили сознание незнакомыми запахами прохлады и солнца. Ему тоже стало безразлично — смотрят на них или не смотрят, хотелось, чтобы Женька дольше висела на шее, терлась о его щеки и шептала бессвязные слова. Оглушенный этим взрывом чувств, этой непосредственностью, он постепенно начинал понимать, что в его жизни случилось то самое чудо, которое люди называют любовью, что в руках у него прекрасная жар-птица, за которой он безуспешно гонялся много лет, жар-птица в джинсах и черном полушубке.

— Теперь ты без меня ни шагу, — говорила Женька, не отпуская его перепачканную сажей и ржавчиной руку, — теперь я тебя никуда не отпущу, как бы они ни просили. Только со мной.

Женька взяла его крепко под руку и повела к дому. Чук и Гек ревниво посматривали на них.

Дома Женька бесцеремонно раздела его до пояса, наклонила над большим медным тазом и, поливая на спину и на голову теплую воду, терла намыленной мочалкой и весело приговаривала:

— Теперь-то я тебя отстираю по первому сорту. Всю грязь отскребу, все отпарю. Вечером пойдешь в баньку и смоешь все свои прежние грехи. А пока терпи, пока я сама.

Ангелина Ивановна готовила завтрак и посматривала на дочь удивленно-испуганно. Иногда она пыталась обратить внимание Дмитрия Дмитриевича на поведение Женьки, но тот лишь походя пожимал плечами, мол, дело обычное, и нечего на них глазеть.

А Женька чуть ли не кормила с ложечки Булатова. Когда он пил чай, сидела напротив, подперев кулаками подбородок, смотрела ему в глаза и улыбалась, как умеют улыбаться счастливые дети. Засыпая на Женькиной кровати, Булатов слышал, как она принесла стул, села рядом и взяла в свои ладони его лежащую поверх одеяла руку.

* * *

Разбудил его Дмитрий Дмитриевич. Извинился и попросил подойти к радиостанции. Коллега из изыскательской экспедиции нуждался в совете по каким-то послеоперационным назначениям. Булатов посмотрел на часы и не поверил — он проспал чуть ли не круглые сутки.

— Ты почему меня не разбудила? — спросил он у Женьки после радиопереговоров.

Она глянула на родителей и сказала с плохо скрытой обидой:

— Мне запретили к вам подходить, Олег Викентьевич. Тем более вешаться на шею.

И демонстративно вышла из дому. Вышел и Дмитрий Дмитриевич, оставив Булатова наедине с Ангелиной Ивановной. Булатов понимал родителей, понимал их боль и опасения.

— Мы ей ничего и никогда не запрещаем, — взволнованно говорила Ангелина Ивановна. — Воспитывали главным образом своим примером. Мы и сейчас ей ничего не запрещали. Просто я попросила Женю подумать: а вдруг это ее чрезмерное внимание вам неприятно?

Ангелина Ивановна еще больше заволновалась.

— Вы поймите нас, Олег Викентьевич. Женька хоть и выросла, но она девочка. Вы видели, она непосредственна, эмоциональна. Вы сильный, мужественный человек, прекрасный врач, крепко стоите на ногах… Вы для нее воплощение идеала. Я знаю свою дочь, она способна влюбиться и будет верна этому чувству до конца жизни. И у меня, и у Димы все в роду однолюбы. Мне бы очень хотелось уберечь ее от разочарований. Не сердитесь на меня, Олег Викентьевич. Счастье дочери — это и мое счастье. Десять лет разницы! Сравните ваше мировоззрение и ее. Страшно подумать. Сейчас вы терпите ее внимание из вежливости, может, из любопытства. Но ведь очень скоро она надоест вам, как жужжащая муха.

А если Ангелина Ивановна права? Если Женька и вправду наскучит ему своим детским щебетом, своей прилипчивостью. Ведь жалко будет девчонку.

И накатившая мысль, что ему будет действительно Женьку жалко, заслонила в его сознании причину этой жалости. Булатов неуверенно спросил:

— Что я должен сделать?

— Олег Викентьевич, — Ангелина Ивановна стала торопливо вытирать о передник руки, — я бы не хотела стать матерью, которая в колыбели удушила счастье собственной дочери. Я бы прокляла себя. Может, я и не права, может, мой совет не лучший. Вы способны точнее оценить происходящее… Да что там говорить, что скрывать? Мы с Димой лучшей доли не желали бы для Женьки. Но я об одном прошу: не спешите с выводами, не торопите события, не гоните коней. Не давайте пока ей повода для убеждения… Подождите хотя бы до следующего года. Она приедет на сессию, вам, я думаю, к тому времени все станет ясно.

Ангелина Ивановна замолчала, покусала губы, прошлась по комнате, тронула Булатова за плечи и тихо спросила:

— Наверное, мои слова отдают дикой пошлостью? Скажите правду!

— Вы мать, и я вас понимаю, — сказал Булатов. И признался: — Женька ваша… Она необыкновенная. Но я даже себе не могу объяснить, что чувствую… Во всяком случае, такого со мной еще не было. Я готов выполнять ее капризы, слушать бесконечный щебет, идти, куда она скажет, делать все, чтобы ей было хорошо. Чтобы сияли глаза, чтобы не гасла улыбка, чтобы никакая тень не коснулась ее лица… И ради нее, да-да, ради нее я готов принять ваш совет. Может, это и правильно.

И вдруг испугался, тряхнул головой.

— Она все поймет. Она не простит наш сговор.

— Но что же делать?

— А ничего не делать! — сказал решительно Булатов. — Вечером будет катер. Проводите меня…

Ангелина Ивановна выглянула в окно, похлюпала носом и махнула рукой — будь что будет.

— Идите погуляйте, ждет уж не дождется.

Женька встретила его плутоватой ухмылкой.

— И чем завершились переговоры высоких сторон?

Смотрела исподлобья, в глазах метались темные бесенята. Так же настороженно-выжидательно смотрели на Булатова застывшие у Женькиных сапог Чук и Гек.

— Разговор был сугубо деловой, — сказал Булатов. — А раскрывать профессиональные тайны я не могу.

— Браво! — Женька три раза хлопнула в ладоши. — Тогда я вам расскажу, о чем вы говорили. Можно?

Булатов взял ее за руку и попросил показать местные достопримечательности.

— Через несколько часов придет катер, а я даже тундру как следует не увидел.

— Пойдемте в тундру, — согласилась Женька. — Но вы еще не ответили на мой вопрос: могу я пересказать ваш умный взрослый разговор?.. Так я начинаю? — сказала она вопросительно. Не получив ответа, продолжила: — Мама, конечно, в ужасе. Как же! Ее дикая собака Динго посмела полюбить кого-то, кроме своих хозяев. Ужасный нонсенс. Да еще и не скрывает своих чувств. Кошмар! «А если она вам, Олег Викентьевич, наскучит своей прилипчивостью? Вы же отмахнетесь от нее, как от назойливой мухи! Не кажется вам, что причинять ребенку такие страдания жестоко?»

— Подслушивала? — спросил Булатов.

— Вот! — прямо-таки взвилась Женька. — В точку попала! Я же знаю мамулечку, как пять своих пальцев. А что вы ей ответили? Ну да, вы сказали, что для беспокойства еще нет повода, что еще сами не разобрались в своих чувствах и что ни при каких обстоятельствах не позволите обидеть Женьку.

Булатов остановился, взял ее за плечи и повернул к себе. Она пытливо смотрела ему в зрачки.

— Ты что? В самом деле ясновидящая?

— Я же вас предупреждала, Олег Викентьевич. Вы решили согласиться с моей мамулей. «Уеду, а там будет видно».

— Послушай, Женька…

— Не надо. Только ничего не надо говорить. Я вам сама скажу. У диких собак исключительное чутье. Они никогда не навязываются тому, кто не нуждается в их преданности. И никогда не отдают больше того, чем у них могут взять. И не казнитесь, Олег Викентьевич, решение вы приняли правильное, ибо другого принять не могли. Другого решения просто не существует. Молчите! Не надо ничего говорить. Обязательно скажите не то… Если бы вы только знали, что я передумала за те сутки. Если бы слышали, как просила я вас вернуться…

— Потому и вернулся, — сказал он и заправил под платок ее мягкие кудряшки.

Этот жест сразу стер в глазах Женьки недоверие. Губы ее вздрогнули, по щекам полыхнул румянец. Она опустила глаза и быстро отвернулась.

— Пойдемте, — сказала примирительно, — я покажу вам местное кладбище.

И, не ожидая его согласия, зашагала по густой зеленой траве к поселку Устье.

Потом Булатов не раз вспоминал это мгновение. И не мог ни ответить, ни объяснить себе — что помешало ему взять ее лицо в ладони и прямо сказать: «Я люблю тебя, Женька! Люблю больше всего на свете! Больше жизни!» Она все это знала и видела. Но ей было необходимо услышать признание, чтобы снова обрести непосредственность и искренность, дававшие ей право на поступки.

* * *

Поздно вечером Женька проводила Булатова на катер. Пришли Дмитрий Дмитриевич с Ангелиной Ивановной, высыпало почти все население поселка. Женька сдержанно шутила.

— Оркестра, к сожалению, у нас нет, — говорила она, заглядывая ему в глаза, — но если бы был, сами понимаете… Тем не менее ваше пребывание в Устье, Олег Викентьевич, станет для аборигенов событием историческим. Нас не часто балуют вниманием такие великие люди. Отныне время в Устье будет делиться на «до Булатова» и «после Булатова».

— Спутаю я вам это летоисчисление, — сказал он, — возьму и прилечу еще раз.

— Думаю, что устьинцам не грозит ваш повторный визит, — ответила Женька с вызовом.

Прощались сдержанно. Дмитрий Дмитриевич пожал Булатову руку и, сказав «спасибо вам за все», быстро растаял в толпе. Ангелина Ивановна всплакнула, обняла его и поцеловала в лоб. Попросила за что-то прощения, посмотрела на притихшую дочь, на него, вытерла платком глаза и, обращаясь то ли к одному Булатову, то ли к нему и Женьке, тихо сказала:

— Будьте счастливы…

Когда мать отошла, Женька сняла варежку и картинно подала ему руку.

— Желаю вам, Олег Викентьевич, хорошей погоды и мягкой посадки.

Он взял ее узкую теплую ладонь, осторожно пожал и потянул на себя. Женька отрицательно качнула головой.

— Я могу заплакать, — сказала она тихо. — Не надо. Мы ведь больше не увидимся.

С катера поторопили, и Женька вдруг сама потянула его за обшлага полушубка, сомкнула на шее руки и обожгла губы поцелуем. Булатов не успел опомниться, не успел ничего сказать, как она растворилась в толпе провожающих.

Катер шел по ночной Индигирке, утыкаясь лучом прожектора то в один, то в другой берег. Кругом была девственная тьма, и только бортовые иллюминаторы иногда бросали на маслянисто-черную воду блики. Дул холодный встречный ветер, и Булатов спустился в салон. Здесь ему была приготовлена постель.

Ворочаясь от бессонницы, он впервые почувствовал какую-то неясную тревогу. Еще не затронув его, она, подобно летучей мыши, лишь прошелестела невидимыми крыльями в темноте ночи и бесследно растаяла. Во второй раз эта птица напомнила о себе, когда он прощался у самолета со своими новыми друзьями из районной больницы. Возвращая с благодарностью полушубок и теплую шапку, Булатов увидел у трапа молодую женщину в пуховом платке и красных варежках и подумал, что здесь могла быть и Женька. Ему надо было только попросить ее, чтобы проводила до самолета. И она с радостью проводила бы. Но он не попросил. И даже не подумал попросить, дубина стоеросовая.

На душе стало тоскливо и тревожно.

Самолет из Якутска на Ленинград уходил вечером, и Булатов решил познакомиться со столицей этого далекого и удивительного края. Жара здесь стояла, как в Сочи, плюс двадцать шесть. Представляя себя в меховой шапке и полушубке, Булатов с недоверием улыбался: действительно ли было с ним такое четыре часа назад. Оставив в камере хранения сумку и куртку, он налегке поехал в город.

И вот тут с ним начало твориться нечто необъяснимое. Всю жизнь Булатов любил ходить в музеи, на выставки, в картинные галереи один. Необходимость с кем-то обсуждать увиденное, подстраиваться к ритму передвижения, от кого-то зависеть всегда раздражала его, мешала восприятию.

Тут же он сразу почувствовал, что ему остро не хватает Женьки. Не хватает ее глаз, ее голоса. Вот он подошел к Восточной надвратной башне бывшего Якутского острога. Взобрался наверх по скрипучим ступеням. Ветхая старина. Семнадцатый век…

Ну и что?

Вот если бы с ним была Женька, если бы она удивленно трогала пальчиком старые бревна, так же удивленно качала головой, что-то говорила… Если бы он мог показать ей на уходящие в дымку берега Лены и спросить: «Правда, красиво?» Если бы мог подать ей руку и бережно поддерживать при спуске в подземелья института мерзлотоведения, если бы мог…

«А не вернуться ли мне в Устье?» — подумал Булатов, но сам же и высмеял свое сумасбродное желание. Завтра надо быть на работе, да и как расценят его поступок родители Женьки? Все равно ее не отпустят, да и сама она не решится. Куда, скажет, зачем? И в самом деле, зачем? Зачем суетиться, зачем торопить лошадей? Время — прекрасный арбитр. Все рассудит, все поставит на свои места.

Булатов понимал, что, подбирая успокоительные слова и аргументы, он обманывает себя. Обманывает и понапрасну теряет время, теряет что-то такое, чего и осознать не в силах. И от этого бессилия растет его неосознанная тревога. И она будет расти, ибо наработанный стереотип бытия дал трещину, а угроза его полного разрушения будет раздражать и все больше беспокоить душу.

Во время посадки самолета в Братске один из пассажиров плохо себя почувствовал, потерял сознание, и юная, очень хорошенькая стюардесса испуганно стала звать на помощь. Булатов сразу понял: сердечная недостаточность. В аптечке лайнера был и стерильный шприц, и необходимое лекарство. Остальное — дело техники. Пассажира после приземления передали на подъехавшую к самолету машину «скорой помощи».

— Я буду благодарна вам, доктор, до конца жизни, — сказала стюардесса. — Вы не представляете… В первом рейсе и такое ЧП. Если вам понадобится моя помощь, может, билет на самолет или еще чего, звоните. Вот мои координаты.

Она написала на листочке фирменного блокнотика свое имя — Арина Родионовна, номер ленинградского телефона, аккуратно вырвала листок и подала Булатову. Прочитав вслух «Арина Родионовна», он улыбнулся, качнул головой.

— Ну и ну…

— Все по этому поводу улыбаются и качают головой, — сказала стюардесса. — Я привыкла.

* * *

Булатов позвонил этой белокурой стюардессе Арине Родионовне примерно через неделю. Была пятница, конец дня. Прежде чем уйти из клиники, он нашел в кармане мятый листок из фирменного блокнота, разгладил его на холодном стекле стола, набрал номер, на всякий случай ни на что не надеясь. Узнав в трубке ее голос, спросил:

— Это няня Александра Сергеевича?

Девушка, видимо, привыкла к подобным шуткам.

— Кому-то требуется няня? — спросила она.

— Совершенно точно, — весело согласился Булатов. — Приходящая по вызову. Оплата по соглашению. Для уточнения условий контракта необходима личная встреча. Сегодня. У меня колеса, и я могу приехать в любую точку земного шара. Называйте место и время. Хоть Братск, хоть Якутск.

— Ах, вот это кто, — сказала она потеплевшим голосом. — Только не зовите меня по отчеству, отчество свое я вам для интереса назвала, чтобы вы меня лучше запомнили… Я вам так благодарна. Первый самостоятельный рейс, и вдруг такое… Что вы, я прямо была поражена, как вы ловко все это сделали. У меня же чуть речь не отнялась. Гляжу, а у него губы синеют, глаза под лоб… А вы сразу… Жизнь человека — хрупкая вещь, — продолжала рассуждать Арина, — и хорошо, если рядом с тобой в нужный момент окажется человек, способный оказать необходимую помощь. А если его не окажется? Вот тебе и все. Не будь вас в самолете, и этот гражданин летел бы совсем в другую сторону… А еще есть люди, которым не хватает решительности. Я узнала, кроме вас, среди пассажиров была еще одна женщина, тоже врач. Она потом призналась: «Я бы ни за что не решилась взять на себя ответственность».

Да, конечно, он решительный. Особенно там, где ничего не надо делать. Взял и не побоялся сделать укол умирающему человеку. Женьку такими штучками не проведешь. Она сразу его раскусила и сразу поняла, какой он решительный, когда Булатов вышел из дома, поговорив с Ангелиной Ивановной.

«И чем завершились переговоры высоких сторон?»

«Разговор был сугубо деловой…»

Да разве таких слов она ждала? Выбежать, схватить на руки, прижать к груди и заорать на всю тундру — «Не отдам!» — вот что надо было сделать. А не за светской изысканностью прятаться. Тогда бы и Женька поверила, что он решительный, что не боится брать ответственность. Любовь — это и умение взять ответственность за судьбу близкого человека. Взять решительно, без рассуждений и колебаний, потому что любые взвешивания и сомнения оскорбительны для искреннего чувства.

— Когда вы снова летите в Якутск? — спросил Булатов девушку.

— Сегодня ночью. В ноль часов пятьдесят пять минут.

— А вы не могли бы прихватить меня с собой? — спросил Булатов.

— Это серьезно? — обрадованно удивилась Арина Родионовна.

— Вполне. — Он уже начал мысленно подсчитывать: сегодня пятница, в его распоряжении два дня, полсуток туда, полсуток обратно, сутки там. Если не уложится, у него есть два отгула. Надо только предупредить Аузби Магометовича. — Вполне серьезно, милая Арина. Если, конечно, найдется свободное местечко в вашем корабле.

— Вы отчаянный человек, — сказала Арина, — перезвоните мне через десять минут.

Когда через некоторое время Булатов перезвонил, Арина сообщила, что на якутский рейс все места проданы, но она берется решить эту проблему с помощью командира экипажа.

Заскочить к Аузби Магометовичу, собраться в дорогу было делом одного часа.

Аузби посмотрел на него странным тягучим взглядом. Будто что-то переоценивал.

— Для такого рандеву надо, как минимум, иметь неотложную причину.

— Причина есть, — Булатову не хотелось говорить о Женьке, он суеверно оберегал ее имя и все, что с этим именем связано. — Приеду, расскажу. Пока на слово поверьте — надо.

Нетерпение начало вползать в него по дороге в аэропорт. Ему казалось, что такси движется со скоростью черепахи, что обязательно случится что-нибудь такое, из-за чего его вылет наверняка не состоится.

Но Булатову везло. И место на рейс нашлось, и самолет — прекраснейший Ту-154 — вылетел из Ленинграда минута в минуту.

* * *

В Алайхе в аэропорту Булатов лицом к лицу столкнулся с одним из знакомых врачей местной больницы. Искренне удивившись появлению Булатова в этих широтах, тот сообщил, что через несколько минут летит в Устье за больным. И если Булатову нужно именно туда, его могут взять. Ему подозрительно везло.

В салоне вертолета дико грохотало, ни спросить, ни ответить. А когда люди вынуждены кричать, на сокровенные беседы не потянет.

— Забыли что-нибудь?! — прокричал в ухо коллега.

— Примерно так! — ответил Булатов.

И на этом беседа иссякла. Он даже был рад, что может помолчать. Боялся, как бы только коллега не втравил его в работу. Ведь не откажешь, если попросит помочь. Поэтому, когда вертолет, сделав круг над Устьем, пошел на посадку, Булатов устроился подальше от выхода. Ему хотелось выйти из салона незамеченным, выскользнуть из толпы и сразу по знакомой тропинке к метеостанции.

Вертолет опустился несколько в стороне от собравшихся в кучку жителей Устья. И как только замерли обвисшие лопасти несущего винта и дверь салона открылась, народ торопливо двинулся к винтокрылой машине. Двое мужчин несли на носилках кого-то, укутанного черными тулупами. В Устье морозило, и над землей летели редкие снежинки.

Булатов обошел вертолет и, почти никем не замеченный, быстро зашагал по той самой дорожке, где они гуляли вместе с Женькой. Он попытался представить, как она его встретит? Обрадуется? Или сдержанно вскинет брови и небрежно спросит: «Что сие значит, Олег Викентьевич?» — «Сие значит, Евгения Дмитриевна, — скажет он, — что я люблю вас и прошу вашей руки и сердца».

Булатов улыбнулся: какая ерунда. Да если Женька увидит, что он идет к их дому, она ветром вылетит навстречу, повиснет на шее, как тогда, после туманной робинзонады, будет размазывать по щекам счастливые слезы. Это ведь Женька — дикая собака Динго. Она любит его, и в этом весь фокус.

«Да, она полюбила тебя, дурака стоеросового, — сказал он себе, — полюбила с той силой и чистотой, как могут любить такие, как она — юные и дикие. А как ты ответил на ее порыв? Ты ответил, как изощренный инквизитор. Ты бросил ее в самую счастливую, но и в самую трудную минуту ее жизни. Бросил одну со всеми сомнениями и вопросами, которые ей не разрешить, на которые не найти ответов. Бросил, как подлый и мерзкий предатель. И если она тебя сейчас не пустит в дом, если прогонит с презрением, ты должен принять это, как искупление своих грехов, и никого не винить, кроме одного себя. Ты заслужил изгнания не только из этого дома, но из памяти, и тем более — из сердца. Вот дверь, вот крыльцо. Иди, стучись в эту дверь, и пожинай плоды своего предательства».

Булатов постучал, затем нажал ручку и толкнул дверь. Она была не запертой. Минуя сени, он постучал в следующую дверь. И снова, не услышав ответа, надавил на нее плечом.

То ли услышав стук двери, то ли вопрос Булатова — «Есть ли кто в доме?» — из лаборатории вышел Женькин отец, Дмитрий Дмитриевич. Не удивившись появлению Булатова, он протянул ему руку и, сдвинув на лоб очки, тихо спросил:

— Вы их не встретили?

Булатов не понял, о ком речь.

— Евгения наша тяжело заболела, — сказал Дмитрий Дмитриевич. — Вчера за живот схватилась, все успокаивала нас, пройдет, мол. А ночью начался жар, температура под сорок, бредила, вас звала… Пришлось радировать в Алайху, сегодня прислали вертолет. Ангелина Ивановна с нею, а мне нельзя, кто-то должен быть здесь.

— Температура прошла?

— Плоха она, Олег Викентьевич, — сдерживая боль, сказал Дмитрий Дмитриевич. — Значит, вы разошлись в поселке? Наш фельдшер подозревает аппендицит. Уж хоть бы все обошлось.

Булатов увидел, как по ложбинкам глубоких морщин на его лице извилисто блеснула влага. И в тот же миг в нем самом что-то приоткрылось, и сквозь это приоткрывшееся сквозняком ворвалась боль: вот она, расплата за беспечность! Он сразу понял, и почему она за живот схватилась, и почему так подскочила температура, и какие последствия могут быть.

— Я должен видеть ее, мне надо немедленно туда, — с надеждой цеплялся за взгляд Дмитрия Дмитриевича Булатов. Он уже проклинал свое нетерпение, свою необъяснимую эгоистичность, проклинал тот миг, когда удержал себя от вопроса коллеге: «За кем летит вертолет в Устье?» — Подскажите, Дмитрий Дмитрич, как мне быстрее попасть в Алайху?

— Катера ни сегодня, ни завтра не будет. Вертолет за вами не пришлют. Не знаю.

— А изыскатели? Зуев?

— Зуев в Москве. Без него не получится. Только разве на моторке. Но уже вечер. В ночь идти по Индигирке нельзя на таком суденышке. Севу надо попросить. На рассвете выйдете, к вечеру будете в Алайхе.

Через час Булатов был на пристани у Хрустальной горки. После переговоров с Дмитрием Дмитриевичем Сева хмуро посмотрел на Булатова и показал на широкую застланную тулупом лавку.

— Пока поспите. Выйдем рано. Дорога будет трудной.

Он лежал с закрытыми глазами, не понимая, спит или бодрствует. Пропало ощущение времени, смешались сон и явь, смешалось виденное с придуманным: он куда-то летел и плыл, слышал угрюмое ворчание Севы. И словно пневматический молот, забивающий сваи в грунт, в сознание стучалась собственная мольба: успеть, успеть, успеть…

Content

Аркадий Пинчук
Женька