Ненаписанные страницы

В последних числах сентября Вера Михайловна Кострова выехала из Сочи домой, в Рудногорск. Чем дальше поезд уходил от теплого юга, тем гуще сизая поволока окутывала землю. Мимо окна проплывали поля, уже не зеленые и не желтые, а словно сотканные нз тумана. В открытые двери купе тянуло холодком, стыли в туфлях кончики пальцев.

Березы и кусты осинника стояли в легкой серебристой паутине. И только яркие цвета листьев — оранжевые, красные создавали впечатление тепла.

Поворот от лета к зиме взбудоражил птиц. Их стаи с криком кружились над жесткой стерней. Птицы «вставали на крыло», готовились к дальним перелетам. У людей были свои заботы. Вдоль шоссе одна за другой шли машины с прицепами, груженные доверху капустой, картошкой, морковью.

Поезд приближался к пригородам Москвы. В домах застекляли окна, во дворах рылись погреба. На пришкольных участках дети собирали в кучи сухие листья.

Проскочив темный тоннель, поезд пошел быстрее и вскоре остановился на платформе Курского вокзала. Кострова легко сошла с подножки купейного вагона, удерживая на весу чемодан. Осмотрелась по сторонам, словно отыскивая кого-то в толпе встречающих, поправила на темных, с едва заметной сединой волосах шелковую косынку и пошла, не оглядываясь, к зданию вокзала. В зале ожидания люди толпились у касс с надписями: «Для курортников», «Для военнослужащих», «Для матери и ребенка». «Как хорошо, что удалось закомпостировать билет в дороге», — подумала Кострова. Сдав чемодан в камеру хранения, она вышла к станции метро.

В этот час москвичи, обгоняя друг друга, спешили на работу. Кто-то притиснул ее к железным холодным перилам. «Извините», — проговорил высокий худощавый мужчина, на ходу засовывая в карман газету. Вера Михайловна с улыбкой кивнула ему. В пестрой движущейся толпе она чувствовала себя почти как дома. Через несколько дней ей вот так же придется каждое утро спешить на завод. Она даже убыстрила шаг, но вспомнила, что до отхода поезда оставалось еще три часа, и медленно пошла по улице. На углу сгружали с машины плоские ящики с виноградом. Рядом из молочного магазина выходили женщины, неся продукты в сейлоновых сетках. У газетного киоска быстро скоплялась и таяла живая очередь. Вера Михайловна встала в хвост ей и подвигалась вместе со всеми.

Она около месяца жила в горном селении на квартире одной армянской семьи. Вместе с хозяевами питалась, помогала им собирать в саду фрукты. С тремя загорелыми девчонками — дочерьми хозяев — ходила к морю купаться, а вечером варила на улице в казане кукурузу и аппетитно ела ее с маслом и солью. Все это время Вера Михайловна была оторвана от газет, книг, «от жизни», как она сама себе говорила. Новости сообщала только Аленка в письмах. Но они были свои, рудногорские. Закончил гастроли московский театр Ермоловой, и все без ума от артистки Шатровой. Приезжал Эсамбаев, танцевал в обеденный перерыв на заводе. Его торжественно нарекли почетным металлургом. Всех очаровали Ганзелка и Зигмунд, и они были на заводе. И Ганзелка сказал: «Рудногорск — это Мекка социализма. Ему будут поклоняться потомки…»

Усвоенный Аленкой в письмах легкий иронический тон мешал уяснить, что было в действительности, а что она придумала сама. В середине месяца Аленка уехала со студентами на уборку овощей в колхоз, и Вера Михайловна не получала даже таких скудных известий. Сейчас, в очереди, сухой шелест газет волновал ее, вызывал нетерпение: что там в мире?

— Назад к министерствам, кажется, пойдем, — сказал кто-то в очереди, развертывая газету. В голосе слышалась нескрываемая ирония.

Кострова вытянула шею, заглянула через плечо в газету и увидела большую редакционную статью «Совершенствовать формы управления». Она вспомнила давние разговоры об упразднении совнархозов и подумала, что за это время, наверно, произошли перемены.

С газетами в руках Кострова зашла в кафе на улице Горького и, поудобнее устроившись у окна, углубилась в чтение. В статье ничего определенного не говорилось, но можно было понять, что готовятся какие-то изменения в управлении промышленностью.

Вера Михайловна допила кофе, отставила от себя чашку и задумалась. Она-то хорошо помнит то время, когда были министерства. Скептик в очереди сказал: «Назад к министерствам». К счастью, настроения отдельных лиц не определяют хода событий. «Назад» не может быть хотя бы потому, что страна тоже встает на крыло. У нее широкий размах крыльев. И пусть не всегда попутный ветер, она не замедляет движения. И все дальше и дальше уходит от прошлого Вот уже появились новые научные требования к руководству.

«Хорошо бы встретиться сейчас с Бартеневым, — мысленно сказала себе Вера Михайловна, — он-то наверное знает, что́ загадывается».

С той минуты, как сошла с поезда, Кострова подсознательно чувствовала Бартенева все время рядом. В эти годы не раз встречалась его фамилия среди списков депутатов Верховного Совета и лиц, присутствующих на правительственных приемах. Но ей он всегда представлялся таким, каким был тогда — в сапогах, в темной косоворотке, со следами заводской пыли на руках и лице.

Вера Михайловна машинально поправила прическу, встала, накинула светлый плащ и решительно направилась через улицу к телефону-автомату. Нет, газета тут ни при чем. Она еще вчера знала, что не удержится, позвонит. Потому и купила билет на московский поезд…

Тонкий пален медленно крутил диск аппарата, и с каждым поворотом в черном кружочке, как в рамке, все отчетливее проступало знакомое лицо со странным смешением воли и внутренней мягкости. Вера Михайловна очнулась от чужого, незнакомого голоса: «Вас слушают».

— Мне Бартенева, Андрея Федоровича, — глухо выговорила Кострова.

После короткой паузы ей ответили, что Бартенев в длительной командировке.

— Где? — настойчиво спросила она, решив, что теперь никакие расстояния не смогут отнять у нее Бартенева, она непременно дозвонится.

— Он в Индии, — говорил кто-то в трубке.

В круглом диске телефонного аппарата оскалились белые цифры.

На противоположной стороне улицы открывали магазин «Синтетика», и толпа женщин скученно двигалась к двери. Изящные разноцветные автомобили и шашечные такси бесшумно мчались навстречу друг другу. Заметив зеленый огонек, Кострова взмахнула рукой. Ей надо было перевезти вещи с Курского вокзала на Казанский. А главное, ей хотелось остаться одной, совсем, совсем одной и мысленно повторить ту свою жизнь, в которую впервые вошел Бартенев.

Кто-то верно сказал: вновь прочитать уже прочитанную книгу, значит, вновь увидеть старого друга… В дороге за трое суток она прочтет свою ненаписанную книгу, заново переживет за себя и за него все, что волновало, печалило, радовало. Чувства, перекипевшие, но не остывшие, помогут ей правдиво восстановить в памяти все, как было… Она посмотрит на свою жизнь со стороны, по какому пути шла тогда и по какому идет теперь. В собственной судьбе увидит судьбу страны и, наверное, найдет объяснение тому, что воплощается теперь в новых формах, в новом качестве. Аленка сейчас бы сказала: «Миновала пора молодости, наступил расцвет рассудительности». Ну, что ж, у старых деревьев, ствол которых пересекли шрамы и рубцы, листья зеленеют так же, как у молодых. Только под старым деревом больше сухих веток, и люди, желая разжечь костер, всегда устремляются к нему…

В середине дня Кострова выехала на Урал, в Рудногорск.

I

…Поезд продолжает свой путь. А она, Кострова, продолжает путешествие в свое прошлое. Ей не надо делать над собой усилий, чтоб вызвать образы. Они в ней, живут с ней вместе. Они прошли через ее мозг и кровь: одних она когда-то любила, других презирала. И потому ничего не может быть ложного в ее воображаемой действительности, она все представит так, как было — тогда, в сорок восьмом году.

По этой железной дороге ехал в Рудногорск и Бартенев. Только в ту пору стоял не сентябрь, а март. Но и мартовское предвесенье не могло скрасить унылого однообразия за окном. Редкие, малолюдные станции и деревни, не успевшие еще прийти в себя от страшного удара войны. Об этом кричало все — и обглоданные плетни, и разобранные крыши, и заткнутые тряпьем окна, и тусклый свет в них керосиновых ламп. На откосах, где едва стаял снег, бродили коровы с втянутыми боками, они били копытами неоттаявшую землю, извлекая мерзлую траву. На станциях исхудалые женщины, повязанные платками по самые глаза, выходили к поезду и предлагали вареный картофель в обмен только на хлеб.

Два года, проведенные Бартеневым после войны в Америке, отдалили его от того, что происходило в России. Он делал за границей то, для чего его посылали, — учился. Двенадцать доменных печей на заводе Герри были его аудиторией. Казалось, ни во что иное он не вникал. Теперь здесь, дома, он невольно сравнивал. Больше всего поразили его обуглившиеся остовы мартеновских печей «Запорожстали», домен Днепропетровска. Ни в одном американском городе или пригороде за годы войны не убавилось баров, ресторанов, бензозаправочных колонок; ни одна труба там не перестала дымить.

Бартенев не был социологом, он был инженером-металлургом и мыслил практически. Только металл мог снова оглушить притихшие поля гулом тракторов, зажечь глаза России неоновым светом. Война отбросила страну на несколько лет назад. Он невольно подумал о далеких предках, населявших эти края. У них был кочевой образ жизни, но свои сезонные стоянки они разбивали всегда на одних и тех же местах и оставляли после себя след: вырытый в песке колодец, глиняную стену для защиты костра от ветра, обожженный уголь для закалки стального булата.

Бартенев хотел, чтоб поезд шел быстрее. Он тоже должен оставить свой след на этой земле. Он, Бартенев, после института жил и работал на юге, в Сибири, теперь ехал на Урал. И все-таки он не мог бы сказать о себе, что он кочевник. Может быть, все зависит от того, как крепко, встает человек на тот или иной кусок земли. Думает ли он сделать эту землю своим родным краем…

Когда много лет назад Бартенев впервые уезжал из Сибири в Ленинград поступать в технологический институт, мать робко сунула ему в карман тоненький поясок от своего платья и попросила хранить. Простая, неграмотная, она верила, что поясок свяжет ее с сыном через расстояния и годы разлук. Не материнский ли талисман привязал его прочно к родной земле?

Поезд миновал последний разъезд с холодным названием «Буран», и проводник громко объявил: «Рудногорск».

Бартенев никого не предупредил о своем приезде и, не задерживаясь на безлюдном перроне, пешком по шоссе направился в центр города.

Март на Урале не спешил растопить снега. С востока дул метельный ветер, вздымая по дорогам белую пыль. Но весна чувствовалась в живом шуме города. Мимо мчались, надрывно гудя, трехтонки, двухтонки, груженные углем, цементным раствором, железом. Рудногорск поглощал ту же пищу, что и Лубянск. Их роднили и силуэты доменных печей, темневшие на виду у всего города на фоне облаков дыма. Башни домен служили Бартеневу в новом незнакомом городе верным ориентиром. Они, как маяки в море, указывали путь к заводу.

Миновав два квартала одинаковых и потому безликих, хотя и окрашенных в желтый цвет каркасных домов, Бартенев вышел к железнодорожному пути. По рельсам, оседая, медленно катились думпкары с рудой. Скрежет железа был привычной мелодией и для Лубянска.

Ни разу не бывавший в этих местах Бартенев легко угадывал повороты улиц и многое из того, что ему открывалось за этими поворотами. Невдалеке, за крышами низких бараков курилась гора Рудная. Она, словно щит, прикрывала город с востока, делала Рудногорск похожим только на себя.

Пропустив состав, Бартенев изменил направление и круто зашагал по шпалам к горе. За деревянными бараками он спрыгнул с насыпи и вышел на взгорье. Из-под снега, как сквозь марлю, проступала красно-бурая россыпь железной руды. По узкой дощатой лестнице Бартенев поднялся на третий горизонт. В широких выработках раскачивали жирафьими шеями экскаваторы. Они лениво раскрывали железные рты и сбрасывали в вагоны тяжелую породу.

Забравшись почти на самую вершину, Бартенев огляделся. Ветер утих, и внизу, на крышах домов, темнел снег, густо перемешанный с пылью. В неяркое небо, как и в Лубянске, упирались мартеновские трубы. Над их вершинами косматился то кремовый, то ярко-желтый дым. В белесой кисее тумана темнели домны, будто огромные корабли на океанской волне.

Бартенев вспомнил слова министра, сказанные на прощание: «Вас ждет большое семейство расстроенных печей. Чем скорее вы там будете, тем лучше». Легкий восточный акцент придавал особую мягкость словам министра, но черные, молодо блестевшие, глаза смотрели пристально и властно: глаза горячего, вспыльчивого человека. И все-таки министр не хотел приказывать Бартеневу, он убеждал: «Чугун — не деликатес черной металлургии, а ее хлеб! Там семь печей! Вы понимаете, что это значит. Для доменщика это как океан для моряка». При последних словах министр улыбнулся улыбкой усталого капитана…

Тогда же Бартенев позвонил в Лубянск и сообщил жене, что едет в Рудногорск. Ирина Николаевна тревожно спрашивала: «Тебя опять командируют? Надолго?» Он ответил коротко: «Готовьтесь к переезду». В трубке что-то трещало и шумело, но он услышал ее слова: «Ты с ума сошел!»

Выскользнувший из-под ног кусок породы вывел Бартенева из задумчивости. Он наклонился, поднял его и, растирая в руке, с довольным видом сеял между пальцами твердые, как горошины, комочки. Затем, стряхнув пыль с руки, легко спустился вниз и, определив направление к заводу, быстро зашагал по улице, покрытой скользким снегом.

Не прошло и полчаса, как он очутился на площади заводоуправления. Голые тополя, растопырив длинные скрюченные пальцы, осыпанные седой изморозью, окружали монумент из серого камня. Бартенев подивился: человек в шинели с заложенной за борт рукой будто вместе с ним переместился сюда из Лубянска.

У ворот завода женщина в овчинном тулупе прятала лицо в стоячий воротник, то и дело поправляя съезжавшую с плеча винтовку и зябко ударяя ногу об ногу. Серое четырехэтажное здание заводоуправления с виду казалось тихим, безжизненным, но, вступив в него, Бартенев сразу уловил привычный для больших контор приглушенный стрекот пишущих машинок, сухой треск арифмометров, хлопание дверей. Только на третьем этаже, где согласно указателю находились кабинеты директора завода, главного инженера, диспетчера и начальника производственного отдела, было тихо, как в гостиничном коридоре. На полу лежали ковровые дорожки, на окнах висели тяжелые портьеры.

Щуплый человек в очках, с папкой под мышкой неслышно обогнал Бартенева и скрылся за дверью с надписью: «Главный инженер». Бартенев прошел дальше, в самый конец коридора, в директорскую приемную. Большая комната была тесно уставлена тяжелой массивной мебелью. Секретарь предложила Бартеневу раздеться и подождать: Лобов только что вернулся с завода. Она по минутам знала распорядок дня директора и не спешила докладывать — сидела спокойная, подтянутая, взглядывая на наручные часы.

Бартенев нетерпеливо смотрел на директорскую дверь, стараясь представить разговор с Лобовым. Конечно, директору звонил министр, и он будет сейчас со всех сторон «просвечивать» нового человека. Недоверчивое прощупывание Бартенев не раз ощущал на себе после того, как вернулся из заграничной командировки. Это всегда вызывало раздражение. В такие минуты ему хотелось сказать: «Не смотрите на меня так, я не колорадский жук». Он и сейчас уже настроился на резкий ответ Лобову.

Секретарь по-прежнему сидела с непроницаемым лицом. Бартенев подумал, что и она, пожалуй, о чем-то осведомлена и лучше директорскую дверь брать приступом. Он решительно встал. Но секретарь опередила его. Через минуту она вышла из кабинета и молча кивнула на дверь. Едва Бартенев перешагнул порог, навстречу ему из-за стола грузно поднялся высокий, крепкий человек.

— Что же не предупредили? Мы бы встретили, — густым басом сказал он, протягивая руку.

— Я не гость, — сухо ответил Бартенев.

— Встречают вот не только гостей, — возразил директор, ожидая, когда Бартенев сядет.

Усаживаясь в мягкое кожаное кресло, придвинутое к столу, Бартенев выжидательно посмотрел на Лобова. Неожиданно он обнаружил в нем сходство с фамилией. На широком лице высокий умный лоб. Из-под густо заросших надбровий смотрели серые спокойные глаза. Вдруг в них что-то сверкнуло, Лобов взмахнул рукой и, открыто улыбаясь, весело сказал:

— Поживете вот здесь и породнитесь с нами. У нас лучше, честное слово!

Слова прозвучали по-мальчишески задорно, будто они исходили не от этой внушительной фигуры директора, в трех шагах от строгой приемной и надменной секретарши. Продолжая улыбаться, Лобов выдвинул ящик стола, достал коробку «Казбека» и подвинул ее гостю.

— Не курю, — отказался Бартенев.

Лобов молча посмотрел на него, зажег папиросу и затянулся медленно, глубоко. Оглядывая кабинет, Бартенев увидел слева от двери шкаф с коллекцией камней. Рядом второй — с книгами. На полках соседствовали политика и техника: сочинения Ленина, справочники по металлургии, флотации горных пород. У стола на треугольной подставке чернел маленький танк. Тонкая, как карандаш, пушка была обращена к стене. Лобов перехватил взгляд Бартенева, протянул руку к модели и, закрывая широкой ладонью блестящий корпус машины, объяснил:

— Подарок танкового завода в войну. Теперь можно и трактор сюда поставить.

— Здесь и деревянного божка можно поставить, — улыбнулся Бартенев.

Озадаченный его словами, Лобов внимательно посмотрел на решительное, еще не остывшее от быстрой ходьбы лицо Бартенева. Инженер выглядел старше своих тридцати семи лет. Значительную серьезность подчеркивали твердый взгляд темных глаз и крутой гладкий лоб.

— Ваш предшественник оказался несостоятельным, — проговорил Лобов: — Доменщики отстают.

Он снова изучающе посмотрел на Бартенева, тот выдержал директорский взгляд.

— Ничего, — удовлетворенно сказал Лобов. — Теперь будет главный в доменном. А то я — мартеновец, главный инженер — прокатчик. Не вникали вот. На себе вину тоже несем.

Лобов зажег вторую папиросу и после нескольких затяжек неожиданно оборвал деловой разговор:

— Сегодня отдыхайте, а завтра с утра будем знакомить вас с цехом и цех с вами. — Он нажал кнопку, и в ту же секунду в дверях появилась секретарша.

— Позвоните в АХО, чтоб товарища Бартенева устроили в заводскую гостиницу, — попросил ее Лобов.

Бартенев не задержался в гостинице. Получив ключ от номера, он тут же отправился на завод. У проходной он показал вахтерше старый, лубянский пропуск. Женщина в овчинном тулупе пропустила его. Бартенев улыбнулся: с этим пропуском, как с проездным билетом, он сделал пересадку с одного корабля на другой. А может быть, так роднятся с заводами?

Для него здесь все было привычно. Даже лица людей, попадавшихся навстречу, казались давно знакомыми. Он едва не поздоровался с высоким худым сталеваром, у которого на лбу, как два пятна, темнели синие очки. Сталевар прижимал под мышкой буханку хлеба, обломанную с краев. Через навалы снега к литейному цеху пробирался железнодорожник в полушубке и серых валенках, размахивая в такт широким шагам потухшим фонарем. Кажется, и этого он встречал в Лубянске.

Обогнув длинный пролет мартеновского цеха, Бартенев услышал отдаленный шум домен и ускорил шаги, словно ему предстояло сейчас встретиться с еще более близким, интересным человеком, которого он впервые увидит в новой для себя обстановке. Перепрыгивая через железнодорожные пути, он миновал узкий темный тоннель и вышел к доменным печам.

Сменный инженер доменного цеха Дроботов первым заметил на площадке высокую плотную фигуру незнакомого человека в черном полупальто и суконной кепке. Уж не новый ли начальник, которого ожидали со дня на день? Дроботов устремился ему навстречу.

— Дроботов, сменный инженер, — проговорил он, протягивая узкую ладонь.

Бартенев кивнул и, вглядываясь в худощавое лицо инженера, спросил:

— А где мастер?

— За ковшами ушел, выпуск скоро.

Инженер указал в сторону горна. Там, приставив к летке длинный лом, горновые с силой, ударяли по нему железным обушком. Из их груди, как выхлопы, срывались короткие гортанные звуки. На согнутых спинах клочьями обвисала одежда. Бартенев шагнул к молодому горновому и тронул его за плечо. От неожиданности горновой разжал руку, и обушок упал в песок. Бартенев ногой оттолкнул его в сторону. В эту минуту медленно распрямился и поднял голову старший горновой Орликов. Из-под мокрых, упавших на лоб волос, он взглянул на Бартенева. Сухой блеск глаз усиливал угрюмость лица, обросшего бородой. Не признав в Бартеневе заводского начальства, Орликов глухо сказал:

— Отойдите. Разве не видите, летку разделываем? — Он вытер с лица пот и снова поднял над головой обушок.

Дроботов, наблюдая эту сцену, оставался внешне спокоен, но в узких с зеленоватым блеском глазах появилось что-то выжидательное. Бартенев строго посмотрел на инженера, но тут из-за спины Дроботова выступил кто-то в негнущейся брезентовой куртке. Угловатое лицо с широким подбородком уставилось на Бартенева.

— Вот и мастер, — кивнул Дроботов на подошедшего и обратился к нему: — Кравцов, будут ковши?

— Силодером не возьмешь — так не будут, — проговорил Кравцов и сердито покосился на Бартенева.

Через минуту он присоединился к горновым, которые по-прежнему гулко вбивали в летку лом.

Вскоре из пробитого отверстия с шумом вырвался столб оранжевого дыма и огня, а следом, озаряя все вокруг, из летки выплеснулся горячий металл. Он бурлил, клокотал, пепельные хлопья кружились и падали, как листья под осенним ветром. С каждой минутой нарастал водопадный шум, становилось жарко, душно. Горновые ходили по краю широкой канавы и открытыми ртами глотали горячий воздух.

Спустившись с площадки, Бартенев направился к низкому каменному зданию цеховой столовой. В тускло освещенном зале вдоль стен тянулись непокрытые столы с тесно сидевшими за ними людьми. Бартенев не сразу нашел свободное место. Официантка, не спрашивая, взяла со стола талон и принесла ему щи, рядом с тарелкой положила кусок волглого ржаного хлеба. Напротив сидел парень с расстегнутым воротом и сосредоточенно доставал ложкой со дна алюминиевой тарелки крупно нарубленную капусту.

Ел Бартенев не спеша, занятый своими мыслями. В который раз сегодня ему вспоминались напутственные слова министра: «Порядок в цехе должен начинаться со столовой». А у него перед глазами закопченные стены, затоптанный пол, некрашеные скамейки. У раздатки стояли люди друг за другом. Обгоревшая одежда, пропитанная потом, горбилась на сутулых спинах.

У боковой двери качнулась тяжелая зеленая портьера, и оттуда вышел маленький румяный человек в костюме из легкой ткани. Он остановился в дверях и о чем-то спросил проходившую мимо официантку. Та пожала плечами и посмотрела в сторону Бартенева.

Когда Бартенев выходил из столовой, низкорослый подошел к нему и, здороваясь, спросил:

— Вы здесь к кому? — Встретив настороженный взгляд Бартенева, пояснил: — Я секретарь партийной организации, Лотников.

Бартенев протянул руку.

— Я назначен сюда начальником цеха.

— А что же вы ко мне не зашли? — спросил Лотников, пристально глядя на Бартенева. — В цехе учитывается движение людей, — не то шутя, не то серьезно добавил Лотников. — Я третий год здесь секретарствую.

— И все учитываете движение людей? За это время можно было кое-что сделать, — мрачно проговорил Бартенев.

— Что сделать?

— То, что нужно для доменщиков и домен, — отозвался Бартенев, решительно глядя ему в глаза, и, неопределенно кивнув, зашагал в диспетчерскую.

В шестом часу вечера цеховой диспетчер Женя Курочкин услышал в телефонной трубке басовитый голос Лобова. Директор спрашивал, нет ли в цехе Бартенева, и если есть, просил позвать его к телефону. Курочкин не только видел нового начальника, но и разговаривал с ним. Бартенев около часа провел в диспетчерской за просмотром сменных журналов, подробно расспрашивал о графике выпуска чугуна и системе распределения ковшовых составов. Системы никакой не было, и Женя Курочкин отвечал односложно, туманно: «Ковшей мало, где выпуск — туда и даем».

— А выпуски на печах совпадают? — поинтересовался Бартенев.

— Случается.

Их разговор то и дело прерывали. Громко хлопая дверью, заходили мастера, требовали «посудину», Курочкин уставшим до хрипоты голосом отвечал:

— Ну, нет. Понимаешь, нет!

Они уходили, а через минуту звонили и снова ругались. Бартенев сидел тут же, с краю стола, перелистывал страницы журналов и не вступал в разговор. Когда позвонил директор, Бартенева уже не было в диспетчерской. Курочкин нашел его под бункерной эстакадой.

Лобов пожурил Бартенева за то, что он и на этот раз не предупредил, один отправился в цех.

— Могли бы проводить, — мягко выговаривал по телефону Лобов и тут же пригласил Бартенева к себе домой.

Бартенев сдержанно поблагодарил и попытался отказаться, но Лобов заявил, что за ним заедет. Через несколько минут Бартенев подходил к конторе цеха, а Лобов шел от машины ему навстречу, неловко запахивая полы длинного пальто.

— Сегодня вот в выигрыше, — улыбаясь, сказал он, — сорвалось одно совещание, аварий на заводе нет, еду домой рано да еще с гостем. Жена вот удивляться будет. — Он щурил серые глаза и негромко, отрывисто смеялся.

Дорогой в машине Лобов был шумен и разговорчив. Бартенев еще утром заметил, что директор в разговоре часто употреблял слово «вот». Вспомнилось заученное в школе правило: «Расстановка слов, нарушающая их обычный порядок, называется инверсией». Бартенев поморщился: слово «инверсия» было схоже с неприятным, страшным словом «диверсия». Его передернуло всего, вспомнились записи в сменном журнале: ведь за такие расстроенные печи могли бы судить, как за диверсию…

Жена Лобова действительно не ожидала ни гостей, ни мужа. Когда открылась дверь, Бартенев увидел в глубине комнаты полную женщину средних лет. Чуть согнувшись, она завязывала бант на голове маленькой девочки.

— Папа! — радостно крикнула девочка и кинулась к Лобову.

Бант развязался, и лента повисла на руках женщины. Увидев рядом с отцом незнакомого человека, девочка умолкла и потупилась. Лобов, повесив пальто, наклонился, поднял дочь на руки, потерся щекой о ее лоб и мягко опустил на пол. Не переставая улыбаться, он подошел к жене, взял ленту, накинул ей на шею и шутливо потянул к себе:

— Знакомься, Оля. Новый начальник доменного цеха.

Ольга Васильевна остановилась перед Бартеневым, и легкая краска смущения залила ее миловидное круглое лицо. Бартенев едва успел с ней поздороваться, как из дверей соседней комнаты выбежали два мальчика, очень похожие друг на друга.

— Это наши близнецы Коля и Боря, — объяснил Лобов, — отличаются опасным сходством: напроказит Коля, мать отшлепает Борю…

— Нет, Кольку сегодня в угол ставила, — поправил отца один из сыновей.

Лобов добродушно рассмеялся и спросил жену:

— А где Виктор?

Ольга Васильевна показала на дверь, увлекая детей в другую комнату. Бартенев не ожидал встретить у директора такое большое семейство и не скрывал удивления. Присутствие детей сближало взрослых и сглаживало неловкость, обычно возникающую при первом знакомстве.

Обед подходил к концу, когда в комнате появился пятнадцатилетний Виктор. У него были, как у матери, большие, застенчиво глядевшие глаза, но лобастой головой и всем обликом своим он походил на отца. Он и сел рядом с отцом и, чуть дотрагиваясь до его руки, спросил:

— Мы доиграем сегодня партию?

— Обязательно.

Ольга Васильевна разливала чай и, с улыбкой взглядывая на сына, заметила мужу:

— Обыграет он тебя. Целый час сидел над шахматной доской, изучал ходы.

Все было просто и ясно в этой семье и особенно располагало к Лобову. В нем теперь совсем не чувствовался тот внушительный директор за тяжелой дубовой дверью, которого так строго оберегала от посетителей секретарша. Серые глаза его искрились мальчишеским блеском, и сам он казался совсем помолодевшим. Девочка подбегала к нему, ласкалась, мешала, но он отстранял ее мягко, без раздражения. Чуть охмелев от выпитого вина, он наклонился к Бартеневу и доверительно сказал:

— Заработают вот доменные печи, я чувствую, заработают. Мы тогда круто поднимемся. Сейчас мартены на голодном пайке.

Бартеневу нравилась уверенность директора. Он вслушивался в слова Лобова, хотя многое из того, что говорил тот, было ему известно.

Рудногорский завод, как и лубянский, строился в первой пятилетке. В войну рудногорцы показали глубокую прозорливость в деле. Опытом дошли до многого, неизведанного в науке и практике металлургии. Они научились выплавлять броневую сталь в многотонных мартенах, прокатывать броневой лист на обычном блюминге. Каждое из этих дел нельзя было приписать кому-то одному. Все свершилось в буднях войны множеством людей — инженерами, мастерами, техниками, всеми теми, кто составлял заводской коллектив. Теперь, когда завод вернулся к прежней мирной технологии, обнаружилось то, чего не успели доделать перед войной.

Директор как-то непривычно заволновался и заговорил о прокатных цехах. Там больше чем наполовину ручной труд. Выхватит рабочий щипцами из калибра-раскаленную ленту металла, повернется задавать в следующий калибр, а огненная полоса, как змея, обовьется вокруг вальцовщика и шипит на него тысячеградусным жаром. В войну мирились с этим, хоть и случались несчастные случаи, а теперь несовершенные приемы прокатки казались нетерпимыми. А заводской транспорт? Одни времянки. На путях развернуться негде. Зимой в заносы и бураны все останавливается. В военные годы женщины и подростки расчищали пути за дополнительный паек. И теперь еще приходилось прибегать к этому.

Учитывая зрелость, проявленную рудногорцами в войну, правительство спустило повышенный план заводу: а он не тянул. Но директор, судя по всему, не сдавался, он готов был одолеть большее.

— Только не расслаблять мускулы, — говорил он, дымя папиросой. — Другие думают: кончилась война, можно передохнуть. Нет, завод не может сбиваться со строевого шага, а главное — не может стоять на месте.

Бартенев заметил, что для Лобова завод был таким же близким и домашним, как дети и жена. О каждом цехе он говорил с тем же мягким выражением на лице, с каким обращался к сидевшей с ним рядом Ольге Васильевне. По всему было видно: о заводе в этой семье говорили часто и подробно, как в других семьях говорят о новых покупках, деньгах, молоке.

Ольга Васильевна старалась и за беседой быть полезной мужу. Это чувствовалось в том, как она, переставляя на столе посуду, прислушивалась к разговору, спешила на выручку, когда муж не сразу находил подходящее слово и, запинаясь, повторял: «Ну вот, ну вот как его…» — и Ольга Васильевна роняла фразу, как мостик перекидывала.

— Замечаю, — говорил Лобов Бартеневу, — в доменном цехе не хватает вот этого, как его…

— Тонус понижен, — тихо отозвалась Ольга Васильевна.

— Вот именно, именно, — оживился он. — Плана нет, заработка нет.

Бартенев представил то, что видел днем в цехе, и заметил:

— По-моему, там интерес к технике понижен.

Лобов, как и утром в кабинете, с любопытством посмотрел в лицо Бартенева.

— Техника, конечно, не маловажный стимул, но дух наступления зависит и от командира. Когда дух наступательный, тогда и обороты другие. — Недовольно хмуря лохматые брови, директор заговорил о Лешеве, бывшем начальнике цеха:

— Бывает в шахматной игре: стараешься поставить под удар пешку, чтоб уберечь ферзя. Начальник цеха тоже вот фигура главная. Берегли его, как ведущего инженера, заместителей снимали. Но пришлось отказаться. С таким ферзем мы проигрывали план. Для него существовал один стимул — личное благополучие, личное спокойствие.

Бартенев слушал молча, ему не хотелось перебивать директора. Ольга Васильевна незаметно кивнула мужу. Ее взгляд говорил: «Не слишком ли много о заводе?» Ей показалось, что гость заскучал.

Лобов понял жену и переменил разговор. Он вспомнил давнего однокурсника по институту, работающего в Лубянске, и заговорил о нем.

Ольга Васильевна, участливо взглядывая на гостя, спросила:

— Вашей жене, верно, трудно было решиться на переезд?

— За нее это решили другие, — усмехнулся Бартенев.

Женщина, вздыхая, покачала головой:

— Да, нас, жен, в таких случаях никогда не спрашивают.

— Вы же обозники, интендантская служба, — дразня жену, рассмеялся Лобов.

— Спасибо, что напомнил. — Она поднялась со стула и обратилась к Бартеневу:

— Устали вы с дороги? Не отдыхали сегодня? Мне так кажется… Я приготовлю вам постель.

Бартенев стал отказываться, но Лобовы настойчиво уговаривали его остаться, и после некоторого колебания он уступил. В комнате опять появился Виктор, на этот раз с шахматной доской в руках. Лобову пришлось сдержать слово и сесть за шахматы. Ольга Васильевна быстро освободила от посуды место на столе. Лобов принес из соседней комнаты свежие газеты и передал их Бартеневу, а сам подсел к сыну, проговорив:

— В шахматной игре, как в разговоре, важно хорошо начать.

С газетами в руках Бартенев перешел на диван, на котором была уже постлана постель, и углубился в чтение. «Клич героического Ленинграда», — прочел он заголовок передовицы центральной газеты. Ленинградцы предлагали начать борьбу за перевыполнение послевоенной пятилетки в четыре года. Борьба уже началась. Она дошла и до Урала.

«Передовик Уральского кировского завода Петр Зайцев предложил изготовить станок, механизирующий ручной труд. Станок заменял двадцать квалифицированных слесарей…»

Три года, отделявшие людей от войны, не смогли еще стереть с газетных полос военные термины и сравнения: «Героический Ленинград», «Уральский Кировский». Бартеневу вспомнилось выражение Лобова: «не сбивайся со строевого шага…» Газеты сообщали:

«На Ново-Енакиевском металлургическом заводе вступила в строй действующих еще одна восстановленная коксовая батарея — четвертая по счету. С ее пуском коксохимический завод достиг довоенной мощности…», «закончено восстановление шахты «Красный Октябрь» — самой крупной в тресте «Орджоникидзеуголь…» «Готовится пуск первой мартеновской печи в Запорожье».

В газетах только мало сказано о человеческих трудностях. Бартенев закрыл глаза, и в темноте поплыли грязная столовая, в которой он обедал сегодня, сталевар с краюхой хлеба под мышкой, угрюмые лица горновых и их прожженные, заношенные до дыр спецовки, пропитанные потом. «Министр прав, — подумал он. — Надо начинать со столовой. Что-то сделать для людей.

Они устали. А сбиваться со строевого шага действительно нельзя.

Еще на многих южных заводах между железнодорожными шпалами растет крапива, в стропилах цехов живут голуби. А на западе, судя по газетам, без перемен». Бартенев перевернул страницу, пробежал заголовки: «Боевые операции голландских войск на Суматре», «К деятельности американской разведки в Берлине». Мысли Бартенева неожиданно прервал резкий голос Виктора:

— Папа, ты опять хочешь свести вничью. Мне не нужно скидок!

— Ничья — это равенство сильных, чего ты сердишься? — нарочито серьезно обратился к сыну Лобов, встретясь взглядом с Бартеневым.

Заалевшее лицо юноши нахмурилось, но он преодолел смущение и с прежней твердостью в голосе повторил:

— Все равно. Я решительно возражаю.

В мальчике сказывался мужчина. Вероятно, Лобов почувствовал это и молча переменил ход. Партию они все-таки свели вничью и, пожелав спокойной ночи Бартеневу, стали расходиться.

Ночью Бартенев долго не мог уснуть. Мысли дробились, уводили его далеко, в Лубянск. Лица жены, дочери и восьмилетнего сына неотступно стояли перед ним. Даже голос Лобова, глухо доносившийся из-за стены, не мог вернуть его к Рудногорску..

II

Феня Алексеевна гордилась, что работает в ведущем цехе завода. Конечно, быть секретарем начальника — не главная должность среди доменщиков, но и здесь нужно проявлять достоинство, ходить не спеша, отвечать односложно и при этом оставаться женщиной. Даже в трудные годы войны она ухитрялась при своем невеликом заработке часто обновлять наряды. Терпеливо перешивала платья, пришивала к ним яркие воротнички, оборки. Это помогало — Феня Алексеевна казалась значительно моложе своих тридцати двух лет. Она особенно тщательно стала следить за собой с тех пор, как пришел приказ о назначении нового начальника. Правда, ей не переставал вспоминаться прежний — Лешев, с которым проработала семь лет. Веселый, словоохотливый, бывший начальник цеха понимал толк в женском кокетстве и умел быть галантным. Он разрешал ей свободно пользоваться машиной, обедал вместе с ней, возил в театр со своей семьей по контрамаркам. От его имени она звонила в ОРС и просила, чтоб оставили «Леониду Карповичу обязательно», а потом ехала на машине и получала продукты, которых недоставало в магазинах. Разумеется, и на себя брала долю. Довольный своей секретаршей Лешев, воздев кверху руки, патетически восклицал:

— Феня Алексеевна, государство — это вы!

Она по-своему понимала смысл его слов и проявляла еще бо́льшую осведомленность во всем. И вдруг Лешева не стало. Феня Алексеевна долго ходила потерянная, чувствуя вокруг пустоту. В последние дни она заметно оживилась. Пышно взбив прическу, подкрасив губы, каждое утро готовилась к встрече с новым начальником. В жестах и тоне ее сквозило прежнее превосходство над всеми. Она, секретарь, первая получит и прочтет приказы Бартенева, подаст ему скопившиеся для подписи бумаги, в которых он, безусловно, не сразу разберется и обратится к ней за разъяснением. От нее получит Бартенев точную информацию о каждом.

Но подходила к концу неделя, а нового начальника в кабинете еще никто не видел. Обескураженная Феня Алексеевна не сдавалась. Когда, кто-нибудь из доменщиков заходил к ней и справлялся о Бартеневе, она принимала непринужденный вид и с достоинством отвечала:

— Андрей Федорович еще официально не приступал к работе.

Между тем она знала, что Бартенев каждое утро задолго до начала утренней смены появлялся в цехе. В полупальто, в темной кепке с широким козырьком, он неожиданно возникал на площадке то одной печи, то другой. До Фени Алексеевны доходили слухи, что его видели на разливке, у вагон-весов, в машинном зале. А чаще всего — на складе сырья. Людей удивляло, какой брал в руки кусок руды или кокса и изучал размеры их, форму, цвет. Кем-то было даже усмотрено, как новый начальник наклонялся и нюхал кокс.

Внешне казалось, что людям как будто все равно, кто сядет на стул ушедшего начальника. Но десятки пар глаз внимательно следили за Бартеневым, все с большим нетерпением ожидая от него каких-то действий. Было в этом и доверчивое любопытство: «Ну, ну, начинай, посмотрим»; была и настороженность: «Можно ли в деле на тебя положиться?»

После смены доменщики часто сходились в нижнем этаже конторы в небольшой комнате, шутливо прозванной «хранилищем идей». Стоявший посредине громоздкий с обтертыми краями стол был тесен для книг и бумаг, сваленных на нем в беспорядке. Здесь же громоздилась старая пишущая машинка «Ремингтон». За столом сидел, круто подняв плечи, инженер Верховцев. Черные вьющиеся волосы, сплетались в густой вихор над выпуклым лбом.

Верховцев числился в цехе десятником по ремонту печей, но ремонты уже давно не проводились, и роль Верховцева была не определена. Сам же Верховцев время не терял. Книги и ворох бумаг всегда лежали перед ним. Он изучил английский язык и читал не только труды советских ученых, но и иностранную техническую литературу. Изучал различные конструкции печей, технологию доменного процесса. Верховцева называли «ходячей энциклопедией». Под спутанной шевелюрой инженера шла напряженная работа мысли. В цехе помнили случай, когда он явился к Лешеву и заявил, что нашел способ использовать отходящий дым, как дополнительную тепловую энергию. «Дымовая идея» не встретила поддержки.

Лешев, выслушав инженера, усмехаясь спросил:

— У вас, Верховцев, часто болит голова? По-моему, ваши идеи зарождаются от головной боли. Влюбились бы вы лучше, и ваши идеи рассеются как дым…

Но доменщики не прочь были послушать инженера и часто вступали с ним в спор. В «хранилище идей» можно было встретить добродушного сменного инженера Лотова, степенного мастера Буревого. Чаще других появлялись Дроботов и его закадычный друг инженер Барковский. Всегда подтянутый, он садился в стороне и молча наблюдал за всеми, улыбаясь тонкими губами. В углу комнаты было излюбленное место старшего мастера Гуленко. Широкий, тучный, он грузно опускался на стул и, сложив руки на животе, неторопливо поворачивал голову то в одну сторону, то в другую. Нередко здесь прибегали к выражениям острым, допускающимся только в мужской компании.

В последнее время все чаще в «хранилище идей» упоминалось имя Бартенева. О нем инженеры говорили с оттенком легкой иронии. Однажды Лотов, обращаясь к Верховцеву, заметил:

— На четвертой опять осадка. Ты бы понюхал руду, как нюхает ее новый начальник, может, горняки ее обливают спиртом?

— Спирт по твоей части, — отмахнулся Верховцев.

— А я его предпочитаю не нюхать, а пить.

— Ну и пей на здоровье. Тебе, кажется, это не вредит.

— Мне-то не вредит, а вот с печами как быть? — не унимался Лотов.

— А ты знаешь закон гипертоников?

Лотов поставил ногу на стул, облокотился на колено и с любопытством уставился на Верховцева:

— Гипертоники и доменные печи. Что тут общего?

— Давление, — Верховцев взметнул вверх черные вьющиеся волосы: — Закон у них один: умеренность во всем. А наши печи питаются бог знает чем. Новый начальник не зря изучает сырье.

— Смотри, начнет обнюхивать тебя и съест. Косточки-то у тебя мозговитые.

— Это что? Догадки вашей инженерной психологии? — беззлобно спросил Верховцев. Его трудно было вывести из себя.

— Да, да, — подхватил Дроботов. — Ты начинен идеями, как пирог треской. Начальник тебя одним залпом. — Дроботов закачался от сдавленного смеха.

А Верховцев, повернувшись к Лотову, как ни в чем не бывало, продолжал излагать свою мысль:

— Нужна стандартизация сырья. Это главное.

— Стандартизация хороша при штамповке булавочных головок, — запальчиво перебил его Дроботов, перестав смеяться: — а доменные печи индивидуальны, как лошади, их не накормишь яичным порошком!

— А мы должны из всего, что загружаем в печь, сделать яичный порошок, конгломерат, — уточнил Верховцев.

Сидевший до этого молча Барковский пожал плечами и с усмешкой возразил:

— Во-первых, конгломерат — не порошок. Во-вторых, ты охотно глотаешь яичный порошок, а мне больше по нутру натуральная яичница. Как быть с этим?

Верховцев не успел ответить. Как раз в этот момент в «хранилище идей» вошла Кострова. Лотов быстро убрал со стула ногу, обмахнул рукавом сиденье и подал ей стул. Заметив, что при ее появлении они прекратили разговор, Вера Михайловна, улыбаясь, сказала:

— Если бы я недостаточно хорошо вас знала, могла бы подумать, что вы в заговоре.

— А мы и так в заговоре, — отозвался Дроботов, как-то странно щуря глаза.

— Против кого?

— Мы в заговоре против гипертоников!

— Это верно, — поддержал его Барковский, — только Верховцев, ратуя за гипертоников, нарушает их основной закон.

— Какой? — не подозревая ничего, спросила Кострова.

— Во всем умеренность! — Барковский многозначительно посмотрел на Дроботова и Лотова.

— Хилый юмор, — оборвала его Кострова, уловив в словах Барковского какой-то скрытый намек и мысленно ругая себя за то, что пришла сюда.

— Не волнуйтесь. И в ссорах нужна умеренность.

На лице Барковского застыло выражение барственной снисходительности, которое всегда отталкивающе действовало на Кострову. Собственно, она заходила сюда только из-за Верховцева. Между ними уже давно установились добрые товарищеские отношения людей, хорошо понимающих друг друга. Это не мешало им спорить и иногда не соглашаться друг с другом. Но цинизм Барковского и Дроботова удерживал ее от частых посещений «хранилища идей».

— Забиячливые вы. Это от избытка здоровья, — примирительно заметил мастер Гуленко, тяжело поднимаясь со стула.

Жизнь в цехе продолжала идти по старым заведенным порядкам. Мастера ругались с диспетчерами из-за ковшей, печи «холодали», начальники смен до хрипоты кричали на оперативках.

Только в середине второй недели Бартенев поздно вечером зашел в контору. Здесь уже никого не было, и тишина опустевших комнат вздрагивала от проникавшего с улицы шума печей. Пожилая уборщица тетя Катя, открыв Бартеневу кабинет, задержалась у порога, ожидая, что он ей что-то скажет, но, так и не дождавшись, вышла.

Неизвестно, как тете Кате удалось разглядеть, но на другой день она уверяла Феню Алексеевну, что новый начальник, не раздеваясь, сел за стол и уставился глазами на умывальник в углу кабинета.

Умывальник с зеркалом был поставлен по требованию Лешева, всегда тщательно следившего за собой. С боку на железной полочке лежала забытая щеточка, которой бывший начальник цеха несколько раз в день мыл руки. Теперь из крана сочилась вода, и капли звонко падали в старое, заржавелое ведро.

С хмурым лицом Бартенев встал, подошел к умывальнику, плотно завернул кран, разделся и снова сел к столу. Перед ним аккуратной стопкой лежали бумаги — суточные графики, месячные отчеты и тускло блестел массивный чернильный прибор.

Тетя Катя рассказывала, как Бартенев не глядя собрал в кучу со стола все старые бумаги и засунул их в нижний ящик стола. Потом плеснул из стакана воды в чернильницу, с минуту подумал и начал что-то писать, не останавливаясь.

Было далеко за полночь, когда тетя Катя неслышно подошла к двери и заглянула в замочную скважину. В кабинете горел свет, но она не сразу увидела Бартенева. Он спал на диване, неловко согнув в коленях ноги. На полу стояли ботинки и лежал какой-то журнал.

Тетя Катя решилась зайти, сняла с вешалки пальто и накрыла им Бартенева. Подняв с полу журнал, она попыталась по слогам прочесть название, но не смогла: буквы были ей не знакомы. Она положила его на стол рядом с густо исписанными листами.

Рассказ тети Кати о ночном появлении Бартенева в конторе встревожил Феню Алексеевну. Неужели вот так всегда будет обходиться без ее помощи, совета? Чего доброго, выпишет из Лубянска свою секретаршу. Она хорошо знает эту моду, приезжает новый начальник и везет с собой со старого места шофера, секретаря, снабженца. И Лешев обещал ее вызвать, да что-то молчит…

Невеселые мысли Фени Алексеевны неожиданно прервал резкий стук дверью. Она едва сумела принять соответствующую позу: снять телефонную трубку и сделать вид, что с кем-то официально разговаривает.

— Здравствуйте. Скучаете по работе? — возле нее стоял Бартенев.

Феня Алексеевна молча опустила голову, чувствуя, как у нее учащенно забилось сердце.

— Размножьте мне это, — не замечая ее смущения, просто сказал Бартенев и протянул ей исписанные листы.

Подчиняясь его голосу, его тону, она привычно спросила:

— Сколько экземпляров?

— На первый раз двадцать и, если можно, к четырем часам. — Он твердо прошел в кабинет, как будто давно привык к нему.

«Приказы», — подумала Феня Алексеевна, но тотчас же убедилась, что не угадала. Она с любопытством вчитывалась в бартеневские записи:

«От чего зависит газопроницаемость столба сырых материалов и как ее улучшить?», «Какую систему загрузки вы предлагаете для своей печи?»

И хоть бы что-нибудь ей было понятно! Феня Алексеевна насчитала около тридцати вопросов и, глубоко вздохнув, быстро застучала по клавишам машинки.

Через два часа она положила перед Бартеневым готовую работу. Но он даже внимания не обратил, что она выполнила ее на полтора часа раньше. Лешев непременно оценил бы ее оперативность, а этот только и сказал:

— Хорошо. Теперь пригласите директора цеховой столовой.

Феня Алексеевна не решилась вступить с Бартеневым в разговор и, подавив новый вздох, вышла. Нет, ей не нравился новый начальник, она постарается непременно уехать к Лешеву.

Директор столовой Шорин не заставил себя ждать. Всю войну проработавший в этой должности, он знал единственный подход к людям, с него и начал:

— Очень сожалею, — осторожно опустив на стул свое рыхлое тело, проговорил он, — что в первый день, как приходили к нам, не познакомился. Не признал, что вы и есть начальник цеха.

Бартенев, поставив локти на стол и подперев руками голову, изучающе смотрел на Шорина.

— Теперь признали? Тогда прошу каждое утро, когда поступает рапорт о ночной смене, присылать сюда меню.

— Понимаю. У нас обедать будете, пока нет семейства? Так мы вам наособицу будем готовить. В любой час приходите.

— За зеленую портьеру? — спросил Бартенев, не меняя позы.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — добродушно усмехнулся Шорин. — Будете в моем кабинете обедать. У меня и прежний начальник обедал.

— В кабинете? — Бартенев долго и серьезно смотрел на Шорина. — Вопросов к вам больше нет, можете идти, — резко проговорил он, убирая со стола руки.

Шорин поперхнулся, как будто сразу проглотил все, что хотел сказать, и неуверенно пошел к двери. Бартенев взял телефонный справочник, полистал страницы и набрал номер телефона.

— Это начальник доменного цеха, — услышала за дверью Феня Алексеевна, — звоню по поручению коллектива: нужен директор столовой.

Феня Алексеевна поняла — звонил в отдел рабочего снабжения завода. Она слышала весь разговор Бартенева с Шориным и сейчас замерла в ожидании. Верно, Бартеневу объяснили, что в цеховой столовой есть директор и другого не требуется.

— Нет директора, — упрямо повторил Бартенев, — нужен директор столовой для доменщиков. Хуже будет, если они сами придут к вам и потребуют.

Щелкнула телефонная трубка о рычаг, и за дверью все стихло. Как волчок по кругу, закружились мысли Фени Алексеевны. Значит, и она теперь тоже со всеми вместе за длинные деревянные столы? Быстро достав из ящика стола письмо, написанное Лешеву еще две недели назад (все не решалась его отправить), Феня Алексеевна вложила конверт в валик машинки и, тихо ударяя по клавишам, написала адрес…

Дверь в кабинет Бартенева была открыта. Каждый, входя, здоровался с начальником и старался сесть подальше от стола. Среди присутствующих были мастера — сумрачный Кравцов, грузный, плечистый Гуленко с пышными рыжими усами, мастер пятой печи Буревой, от волнения то и дело вытиравший платком бритую голову, надменный, с застывшей на губах иронической улыбкой инженер Барковский, начальник смены Дроботов, глаза которого сейчас особенно горели каким-то нездоровым азартом. Ближе других к столу оказался Верховцев, которого почему-то забыли пригласить, но он пришел, и это смущало его, от чего он еще больше сутулился. Подождав, когда народ усядется. Бартенев всех оглядел, провел ладонью поперек лба, как бы собираясь с мыслями, и неожиданно коротко сказал:

— Печи работают плохо.

— Хуже куда быть, — живо отозвался мастер Буревой.

Бартенев повернул к нему лицо, внимательно посмотрел на его бритую круглую голову и повторил:

— Да, печи работают плохо. Надо что-то делать.

— Правильно, надо, — опять поддержал его Буревой, — а то сидим у печи и греем плечи.

Бартенев на этот раз дольше задержался взглядом на мастере и тем же ровным тоном спросил:

— У вас есть предложения, как улучшить работу цеха?

Хотя вопрос относился ко всем сидящим в комнате, Павел Иванович Буревой подался вперед, собираясь заговорить, но почувствовал сильный толчок в бок и обернулся. На него косил левым глазом сидевший рядом Кравцов. В напряженной тишине непривычно звонко прозвучал голос Дроботова:

— Нас не предупреждали! Мы не думали над этим.

Бартенев приковал свой взгляд к инженеру. То был долгий, настороженный взгляд.

— Нам надо думать постоянно. Доменная печь требует не только много рук, но и много инженерных голов.

Он взял со стола отпечатанные Феней Алексеевной листки, смешал их, как колоду карт, и, держа на весу, сказал:

— Здесь несколько нерешенных задач. Условия их продиктованы практикой доменного производства. Сумеем их быстро решить, значит, заставим печи давать чугуна столько, сколько требует от нас страна.

Он рукой сделал жест, как бы снова приглашая всех высказаться, но сидевшие перед ним люди не проявляли желания откликнуться. Даже Буревой избегал теперь встретиться с ним взглядом. Кравцов сидел, широко расставив ноги, и хмуро смотрел в пол. Дроботов, наклонясь к Барковскому, что-то шептал на ухо. И только Верховцев смотрел на Бартенева блестящими от возбуждения глазами. Подвижные брови инженера на этот раз застыли в положении, выражавшем крайнее удивление. Он уже забыл, что пришел сюда никем неприглашенный, и с волнением слушал скупые слова нового начальника, довольно думая о нем: «Этот не скажет, что идеи приходят от головной боли. Этот сам заболеет идеей».

Солнце, падавшее от окна, освещало волевое, мужественное лицо человека, сидевшего за столом. Все еще держа в руке отпечатанные на машинке листы, Бартенев говорил:

— Здесь использована доменная практика, хотя и более совершенная практика, — подчеркнул он, — но она не учитывает местных условий. Вы их изучили лучше меня, у вас раньше моего могут появиться мысли. А может быть, они у кого-то уже есть?

И на этот раз никто не отозвался на его слова. Перехватив взгляд Верховцева, Бартенев протянул ему листы:

— Прошу, раздайте это всем мастерам и инженерам.

— А какой срок дается для думанья? — с оттенком вызова спросил Дроботов, вытягивая ноги на середину комнаты.

Бартенев почувствовал, что инженер испытывает его выдержку, такой нуждается в хорошей узде, и он попытался ее накинуть:

— О сроках для думанья посоветуйтесь с кукушкой, она точно отсчитает.

Ответ прозвучал невозмутимо и вызвал оживление и смех. Рассмеялся и Бартенев, сразу оценив, что рудногорские доменщики, если и не научились еще разбираться в тонкостях доменного процесса, то хотя бы понимают острое слово. Скованность покинула людей, они теперь дружелюбно смотрели на него. Но Дроботов не хотел сдаваться.

— Кукушка — птица безответственная. Ей нельзя доверяться.

Бартенев бросил на него быстрый взгляд, но не ответил ему, глядя, как Верховцев молча раздает вопросники, как распрямилась коренастая фигура Буревого и тяжелая шершавая рука протянулась за белым листом.

Расходились с совещания группами, негромко переговариваясь между собой.

— Начальник хочет мало сказать и много узнать, — говорил мастер Гуленко, расправляя усы.

— Экзамен на аттестат зрелости устроил, — зло бросил Дроботов.

— Вот только темы экзаменов взяты напрокат у американцев, — тихо проговорил шагавший рядом Барковский, — теперь жди, кого первого спросит.

— Меня не спросит, — глухо отозвался мастер Кравцов. — Я матушку-домну вот этим местом чую. — Он выразительным жестом показал на живот, негромко выругался и на ходу достал из кармана заводской пропуск, обернутый в целлюлозу, потряс им перед собой:

— Вот мой диплом. Двадцать лет ношу.

Минуя проходную, доменщики вышли на площадь и смешались с людским потоком, двигавшимся от ворот завода к трамвайной остановке. Влажный весенний воздух охлаждал разгоряченные лица, которые восемь часов поджаривал огонь у печей. Кое-кто расстегнул свои стеганые куртки.

Начиналась апрельская талица. В тени высокого здания заводоуправления лежал еще снег, а с крыш падали сосульки, и на высоких пролысинах бурела прошлогодняя трава.

III

В бледном предутреннем рассвете медленно проступают окружающие предметы — блестящая ручка двери вагона, смятый и отброшенный к ногам халат с белыми пуговицами… Спать Вере Михайловне совсем не хочется, вероятно, оттого, что сместилось время: часы, месяцы, годы.

Сейчас много говорят о кибернетических устройствах, об «информационной пропускной способности человека», появилась наука — инженерная психология. А тогда, в сорок восьмом, слова Бартенева об «инженерных головах» одни воспринимали как вызов практикам, другие — как ущемление достоинства цеховых инженеров.

Она — лаборант Кострова — не была на том совещании. Считала неудобным явиться в кабинет к начальнику цеха без приглашения. Но, слушая на другой день рассказ Верховцева, пожалела об этом.

— Какой мог быть интересный инженерный разговор, но не получился, — сокрушался Верховцев. — Все ждали разноса, а тут вдруг: у кого есть предложения, идеи?

В вопроснике, который передал ей Верховцев, значились темы, касавшиеся и цеховой лаборатории. И Веру Михайловну не очень удивило появление к концу дня в лаборатории начальника цеха. Осторожно ступая, чтоб не задеть рукавом тонкую химическую посуду на полках, Бартенев прошел к столу, за которым сидела Вера Михайловна, и увидел лежавший с краю стола тетрадный лист с вопросами. Чуть улыбаясь, спросил:

— Изучаете?

Она молча кивнула головой. Он вытащил из кармана пальто кусочек кокса и подбросил его на ладони:

— Вам известны, конечно, его свойства?

— В общих чертах известны. Легкий…

— …пористый, — в тон ей подсказал Бартенев. — А как насчет горючести?

Она не понимала, чего он от нее добивается, и пожала плечами:

— У нас лаборатория по определению химического состава чугуна…

— Прогнозами не занимаетесь? А надо составить прогноз на будущее, — проговорил он. — Надо определить, сколько мы сможем дать чугуна в ближайший год.

— Год?

— Да, пока год. Надо взять на учет все факторы. И этот тоже, — он снова подбросил на руке кокс. — Определить его поведение в печи. Но как это сделать в условиях, близких к доменному процессу?

Один человек уходил и оставлял после себя следы грязных сапог на чистом лабораторном полу; другой — запах гари. А что оставил тогда Бартенев? Небольшой кусочек кокса. Но кусочек оказался волшебным. Стены маленькой цеховой лаборатории расширились до размеров научно-исследовательского института, и она, лаборант Кострова, ощутила в себе непривычный подъем ученого. Засунув руки в карманы халата, она долго ходила по комнате, думала над тем, что сказал Бартенев, и, не в силах разобраться сразу во всем, позвонила Верховцеву. Он пришел тотчас же.

— Бартенев связывает опыты с нормами расхода кокса и производительностью печей, — задумчиво рассуждал Верховцев, выслушав ее. — Пока кокс — самый дорогостоящий материал в доменном производстве. Изучение в нем новых свойств даст возможность использовать его рационально.

Она удивилась такому простому, ясному выводу и спросила:

— А какую задачу вы будете решать?

— Задачу высокого давления.

Еще одна, выдвинутая Бартеневым проблема и, как видно, завладевшая Верховцевым полностью.

В комнате парили острые запахи азотной кислоты, серы, в широких рукавах вытяжного шкафа что-то шумело и шуршало, а Верховцев, не замечая ничего вокруг, чертил на бумаге и объяснял Костровой схему устройства перевода печей на высокое давление газов на колошнике. Помощница Костровой, Маша, извлекла длинными щипцами из красного зева мульдовой печи прожаренные до белизны тигли, быстро поставила их в шкаф и подошла к ним.

— А над вашей задачей я подумаю, — пообещал Верховцев и, поймав взгляд Маши, весело кивнул ей:

— Будешь нашим ассистентом?

— Если вы мне дадите профессорский паек и колпак, — смеясь ответила девушка и одернула халатик, изрешеченный кислотами.

Когда за Верховцевым захлопнулась дверь, Маша расставила по полкам бутылки с прозрачной жидкостью, унесла в мойку грязную химическую посуду и тщательно вымыла руки. Она посмотрелась в маленькое зеркальце, оправила свои стриженые русые волосы, халатик повесила за дверью.

Сегодня они с Кириллом Озеровым идут в кино, на новый фильм «Безымянный остров». По дороге она обязательно расскажет Кириллу о чудном инженере и высоком давлении.

Перебежав осклизлую дорогу, Маша нырнула под железнодорожный состав и по спиральной лестнице взбежала наверх. На площадке четвертой печи вся красная, потная, она нашла Кирилла в газовой будке. Он стоял и что-то рассказывал своему помощнику.

— Кирилл, — Маша тронула его за рукав, — мы опаздываем.

Рядом с ним она казалась совсем маленькой и смотрела на него снизу вверх. А он, точно взяв разбег и не добежав до финиша, замер перед ней и удивленно спросил:

— Куда опаздываем?

Под любопытным взглядом газовщика Пети Гнедова Маша смутилась, прикусила губы. Значит, Кирилл совсем не так, как она, — не ждал весь день этой минуты, когда они вместе пойдут в кино?!

— Не сердись, — попробовал успокоить девушку Кирилл. Он снял с вешалки куртку и добавил: — Я, честное слово, утром помнил, а потом забыл.

Они спустились с площадки и шли коротким путем к проходной через пустырь, без тропинки. Только что оттаявшая земля была мягкой, рыхлой, и ноги часто вязли в грязи. Не выпуская Машиной руки, Кирилл прыгал через размытые канавы, перетаскивал Машу на руках, боясь, что она зачерпнет воды в черные без каблуков туфельки.

— Новый начальник придумал нам задачу: регулировать печь газовым потоком, — сказал Кирилл, когда они вышли за заводские ворота. — Раньше мы про это и не думали. Движется в печи газ по законам физики, ну и ладно. А тут раз: «Регулируйте ход печи газовым потоком».

«И этот про задачи», — подумала Маша, подняв на него глаза. Он не заметил ее встревоженного взгляда и увлеченно продолжал:

— Прежде одна забота была: вовремя достать ковш, пути не залить чугуном. Ноги во сне подбираешь, чтоб не обжечься… Сейчас головой думать надо. Я ребятам рассказывал, как ты вошла, какой мне сегодня сон приснился.

— Какой? — быстро спросила Маша, останавливаясь и крепче сжимая его широкую ладонь.

— Сам удивляюсь, — сказал Озеров со смехом. — Приснился мне этот газовый поток в образе черта с хвостом. Не веришь? Сам удивляюсь. Схватил будто я черта за хвост, кричу: «Есть»! И проснулся. Снова уснул и снова этот сон. — Он решительно тряхнул головой и весело добавил: — Ничего, мы его одолеем!

С сияющими от непонятного ей восторга глазами он крупно шагал, размахивая руками, и, казалось, продолжал разговор не с ней, а со своими сменщиками.

«Неужели, — думала Маша, — самое сильное в Кирилле, заставившее его забыть о ней, о их любви, — доменные печи? Неужели радость в жизни измеряется не желанием быть всегда с любимым, а чем-то еще другим?». Ей хотелось говорить о чем угодно, говорить глупости, только бы отвлечь его от этих доменных печей.

IV

Скорый поезд редко останавливается в пути. Приближаясь к разъезду, он не замедляет, а убыстряет бег, дает отрывистый сигнал. В коротких гудках, то веселых, то тревожных, своя земная музыка. Она заставляет испытывать то радость, то грусть. Однозвучно стучат колеса, словно говорят тебе: «Жить, жить, быть, быть…» — и вдруг прорвется протяжный гудок и мелькнет за окном на зеленом фоне деревьев красный домик, как путник, забытый на дороге. Вот и мысли — одни устремляются вместе с поездом вперед, другие остаются в прошлом. Это, наверно, и помогает смотреть на минувшее с позиций настоящего.

Человек, достигший зрелого возраста, если он жил честно, шагал в ногу с эпохой, вправе считать себя наследником прошлого. Он несет навстречу потомкам опыт, идеи, убеждения. Она, Кострова, завидовала боевой юности Павки Корчагина, не думая, что подрастет поколение, которое будет завидовать ее первым пятилеткам. Все, что мы имеем сейчас, — результат того, что делали до нас. Мы ошибались и спотыкались, но не стояли на месте.

В те, теперь уже далекие, тридцатые годы синяя блуза ловко облегала крутые плечи инженера Бартенева, приехавшего на сибирскую стройку. Там он встретил свою будущую жену Ирину Николаевну, Иру Кержанову. Она была комсоргом, работала в проектном отделе заводоуправления. Однажды ей пришлось чертить проект экспериментальной установки, предложенной инженером Бартеневым. В маленькой конструкторской среде скоро поняли, что к чертежному столу живой, общительной Иры Кержановой инженера Бартенева влечет не только его эксперимент. Над ними беззлобно шутили: какой же эксперимент окажется более удачным — личный или производственный?

Став женой Бартенева, Ирина Николаевна не тянула его вспять. Как конструктор, она старалась продвинуть его идеи, помочь советом и делом.

Ирина Николаевна ушла с завода незадолго до войны, после рождения второго ребенка. Ушла на время, да так и застряла на кухне, как лошадь в хомуте. Сначала водила дочь за руку, потом сына. Дети подросли, пошли в школу, а она еще долго не могла избавиться от привычки при ходьбе оттягивать левую руку назад и шевелить пальцами.

Научилась варить варенье, мариновать грибы, стряпать сметанники, переставлять воротнички к рубашкам, но не научилась встречать мужа всегда с улыбкой. Ирина Николаевна завидовала его усталости, его заводским удачам и неудачам. Ей тоже приходилось за день уставать, но у нее было такое состояние, словно весь день она сидела в лодке, гребла навстречу ветру и не продвинулась ни на метр. Только когда садилась к письменному столу проверять тетради детей и сжимала карандаш, ощущала прежнее волевое напряжение в руке. Ирине Николаевне порой казалось, что любовь Бартенева к ней придавили доменные печи, на которые он обращал все силы своей души, свой мозг. Он ставил опыты и нередко рисковал своим положением, своей и ее судьбой, потому что всегда находились люди, не понимавшие, осуждавшие его за это, но она уже ничем не могла ему помочь.

Она стойко перенесла разлуку с мужем, когда его посылали за границу. А теперь неожиданное направление в Рудногорск. Скоро уже три месяца, а он прислал всего два письма. Однажды позвонил. Она засыпала его вопросами: как он определился на новом месте, когда ему обещают квартиру и не начинать ли ей готовиться к отъезду прежде, чем дети закончат школу? Он отвечал односложно: «да», «ничего», «подожди еще». И ни слова о себе. И вдруг за три дня до наступления мая прислал телеграмму: «С наступающим праздником», в день первого мая пришла вторая «С праздником!» Ирина Николаевна поняла: муж скучает, тоскует о ней. В Рудногорске ему одиноко, трудно, и она стала укладывать вещи в дорогу.

А Бартенев по-прежнему жил в гостинице, не замечая недостатков неустроенного быта. Невидимые пружины поднимали его утрами с постели в один и тот же час, и мысли сразу же обращались к печам и людям, управляющим ими. В Рудногорске ему пришлось вычеркнуть из своего календаря выходные дни. Но нервы, вероятно, начали сдавать, и однажды в воскресенье он изменил этому правилу. Часы пробили восемь, а он все еще лежал в кровати. Заложив руки за голову, устремив взгляд в черный круг репродуктора, пытался представить, как жена в этот час кормит завтраком детей, а потом поведет их в кино или в цирк на дневной сеанс.

По радио диктор сухо и бесстрастно передавал текст какой-то беседы. Монотонный голос не мешал думать о своем, как не мешает привычным занятиям дождь, ударяющий по крыше. «Надо дать телеграмму, чтоб выезжали быстрее», — подумал Бартенев, но тут до его сознания дошли слова из репродуктора: «Восстановлена вторая очередь Брянской ГЭС…» «В Харькове сдан жилой дом, площадью в тысячу квадратных метров». Бартенев приподнялся на одном локте. «Запомнят ли харьковчане этот первый после воины большой дом в городе?»

Диктор переходил к другим сообщениям: новые исследования советских ученых в области космических лучей, забастовка 20 тысяч докеров парализовала Лондонский порт.

Бартенев сел на кровати и взглянул на часы. Скоро девять. Оглядев впервые внимательно за это время комнату, он заметил толстый слой черной сажи между окон и решил открыть балконную дверь. Она прочно держалась на зимней промазке и не сразу поддалась его усилиям. Нетерпеливо, рывком Бартенев потянул ее на себя и сорвал с забитого вверху гвоздя. В лицо ударила струя свежего воздуха, напоенного весенней влагой. Ветер ласково тронул волосы, проник за расстегнутый ворот рубашки, словно его коснулись мягкие руки жены. И снова в памяти всплыли живые картины Лубянска, вызывая томительное чувство одиночества.

Разгоряченным лбом Бартенев прижался к стеклу и вдруг увидел, как через площадь к проходной шли, разговаривая, Кострова и Верховцев. Не было сомнения, они шли в цех. Он вспомнил, как три дня назад Кострова приходила к нему с просьбой выделить электрика и слесаря для установки сконструированного Верховцевым аппарата. Он, начальник цеха, одобрил это хитроумное приспособление, а вот электрика не направил. Может, они задумали сегодня заняться монтажом установки? Бартенев взял полотенце, пошел и принял душ. Потом, как всегда, оделся в рабочий костюм и вышел на улицу.

Кострова не сразу пришла в себя, когда увидела на пороге лаборатории Бартенева. В эту минуту она помогала Верховцеву припаять к аппарату длинную трубу, направленную одним концом под свод вытяжного шкафа. Бартенев поздоровался и, увидев, как Верховцев неуверенно, водит паяльником по краям железного шва, быстро разделся и попросил эту работу поручить ему.

— Я пришел заменить электрика и слесаря, — сдержанно рассмеялся он, взглядывая на Веру Михайловну.

Паяльник в его руках задвигался значительно быстрее, и прямой четкий шов заблестел на сгибах трубы. Вскоре, скинув пиджак, сняв галстук и засучив рукава черной рубашки, он такими же уверенными скупыми движениями подключил аппарат к электрической проводке. Работая, Бартенев подбадривал Верховцева, в шутку называя его своим подручным, а ей, Костровой, сказал:

— Вы будете нашим ОТК.

Постепенно неловкость от неожиданного вторжения начальника цеха исчезла, Вера Михайловна занялась подготовкой лабораторного оборудования. Мужчины, увлеченные делом, молчали, изредка перекидываясь короткими фразами. К обеду монтаж установки был закончен.

— Сегодня я обновил нервные клетки, — сказал Бартенев с улыбкой. — И есть ужасно хочется, — сознался он.

Но он не пошел в столовую, хотя Кострова с Верховцевым звали его, а решил совершить обычный обход печей. Ему не раз доводилось замечать, как на четвертой мастер Кравцов, игнорируя установленный режим и показания приборов, вел печь на «авось». Когда Бартенев поднялся на площадку печи, мастер стоял у канавы и здоровенной рукой растирал поясницу: по всему было видно, что в свое дежурство он не очень разминал мышцы. Бартенев молча кивнул ему и прошел в газовую будку. Кравцов последовал за ним. Было достаточно беглого взгляда на приборы, чтобы увидеть, как стрелка манометра вздрагивала от невидимых ударов — печь шла неровно.

— Зачем меняли температуру дутья? — повернулся Бартенев к мастеру. На темном лице Кравцова сверкнули не то в улыбке, не то в гримасе крупные зубы.

— Печь холодала.

— А от чего печь холодала? — стараясь быть спокойным, спросил Бартенев.

— В брюхо ей не заглянешь.

— Но есть приборы.

— Приборы? — сомнительно покачал головой Кравцов и ткнул себя рукой в живот. — У меня тут прибор надежней: как печь похолодает, так и заколет.

Бартенев нахмурил брови и отвернулся. В конце смены диспетчер Курочкин звонил на печи, собрал людей на рапорт. Обычно по воскресным дням рапорты не проводились, поэтому доменщики, направляясь в комнату, примыкавшую к диспетчерской, терялись в догадках: что бы это могло означать? Не знал этого и начальник смены Дроботов.

Когда все собрались, Бартенев, не называя фамилии Кравцова, начал с рассказа о неверных действиях «одного мастера».

— Надо бороться за постоянный режим печей, — строго сказал он и обратился к сидевшему неподалеку Дроботову: — Объясните мастерам, как это лучше сделать.

— Что, я должен заменить вас на профессорской кафедре? — Голос Дроботова, как всегда, звучал вызывающе. Кто-то громко хмыкнул. Жене Курочкину вдруг показалось, что стены комнаты сдвинулись и приблизили жесткое лицо Бартенева к Дроботову.

— Вы угадали: заменить, — громче обычного проговорил Бартенев. — У нас одинаковые дипломы инженеров.

Люди недоумевающе переглянулись. И прежде чем кто-то успел сказать слово, он резко отодвинул стул и, твердо шагая, вышел из комнаты. Наступила тишина, затем чей-то голос обрадованно произнес:

— Безвластие. Расходись, ребята!

Шум отодвигаемых стульев и шарканье ног на полу заглушили голоса. Мастера покидали комнату, подталкивая друг друга в спины.

V

Лето в Рудногорске в тот год наступило как-то сразу. Весна ушла без бурного ледохода, без веселого звона ручейков. Солнце быстро накалило землю, и в самом начале мая набухшие почки черемухи брызнули белым цветением, а в степи начала выгорать трава. Однажды, возвращаясь с завода, Кострова с удивлением увидела гусиный пух тополей, невесомо стлавшийся по земле. Местами он скатывался в бело-серые комочки, похожие на цыплят на лужайке, и Вера Михайловна бережно обходила их, боясь растоптать.

В Рудногорске многие улицы носили названия рабочих профессий: Доменная, Сталеваров, Горняцкая. Кострова жила на Доменной. По утрам, когда расползался по улицам туман, над городом протяжно гудел гудок. На лестничных клетках гулко хлопали двери, стучали торопливые шаги по ступенькам — доменщики, сталевары, прокатчики уходили на работу. Через час по лестничным перилам шумно скатывались ребятишки с сумками, окликая и дразня друг друга.

Днем подъезды затихали на несколько часов. А вечером по натоптанным ступеням снова слышались шаги. Они были глуше, медленнее, тяжелее, чем утром. Шаги обрывались то у одного порога, то у другого. Раздавался легкий стук, хлопанье двери. Жизнь прорывалась в коридор ребячьим визгом, топаньем, запахом щей и жареного лука, громким голосом репродуктора, в котором все еще звучала песня военных лет: «На позицию девушка провожала бойца».

Знакомые звуки и запахи каждый вечер обступали Веру Михайловну, когда она поднималась к себе, на четвертый этаж. Двери, мимо которых она проходила, были не одинаковы, как и их хозяева. Свежепокрашенная с влажным ковриком у порога — Буревых; исцарапанная, со следами стертых меловых надписей, — Кравцовых; с индивидуальным ящиком для газет и писем — Жени Курочкина. А ее, Костровой, дверь, чисто помытая, носила следы заботливых рук матери.

Вера Михайловна всегда с радостным трепетом открывала дверь, зная, что за ней ее ждут два любимых существа — мать и дочь. Иногда Костровой казалось, что она в чем-то повторяет жизнь своей матери.

В тридцать восемь лет Юлия Дементьевна схоронила мужа и осталась с тремя детьми. Не было в доме мужчины и не было в конце месяца получки. В двадцать пятом году и советской власти не до нее было. Матери приходилось самой добывать деньги на квартиру, еду, одежду. Руки ее шили, стирали, косили и умели очень ласково касаться своих детей. Она знала много сказок и всегда самую лучшую приберегала ко сну.

Может быть, в этих сказках и поманил пятнадцатилетнюю Веру Кострову город, которого не было, которому, как в сказке, надо было придумать название? В газетах он именовался Рудностроем. Мать не стала ее отговаривать, только задумалась: где взять деньги на билет? Было начало августа. Календарь природы мать хорошо знала: «Сейчас самый урожай белых грибов». Несколько дней она ходила с корзиной за десять верст в лес и приносила белые грибы. Их охотно покупали приехавшие в город на гастроли артисты. На вырученные деньги Вере купили билет на проезд.

Пять суток шел поезд, скрежеща ржавыми колесами по ржавым только что проложенным в степи рельсам, и остановился у игрушечного города из белых палаток. Резкий ветер со свистом носился по улицам, надувая брезентовые паруса. Жесткая земля, которую летом жгло солнце, а зимой в железо сковывал мороз, стала для Веры ее родиной, ее судьбой.

В Рудногорске все было коллективным: кровать в общежитии, обед в столовой, ордер на ботинки и бригада по отбору проб на горе Рудной.

Когда эпоха свершает крутой поворот, она призывает людей, могущих встать вровень с великим свершением. В тридцатых годах в Рудногорске были свои Павки Корчагины, Чапаевы — полпреды Ленинской партии, ставшие на всю жизнь живым примером мужества, твердости, идейной убежденности. Вера Кострова писала матери восторженные письма о Рудногорске, в котором уже виделся ей коммунизм. И мать, не зная, что ее дочери светлые дали видятся сквозь палаточный неуют, однажды сказала сыну Косте:

— Вижу, в Рудногорске ты тоже сможешь учиться, а мои руки и там найдут работу. Но жить нам лучше вместе. Поедем в Рудногорск.

Мать, всю жизнь прожившую в своем доме с кухней и горницей, не смутила десятиметровая комната в бараке. Она не упрекала Веру, когда утрами шла к железнодорожной насыпи собирать уголь или стояла в очереди с чайником за горячим кипятком. Важно, что Вера работала и училась в институте, поступил в техникум и Костя. Вот только прежние страхи беспокоили ее — не случилось бы что с детьми, когда они ночью возвращаются домой. Ее пугал железнодорожный мост, под которым проходил Костя, возвращаясь из техникума. Накинув полушубок, она ходила встречать сына. Святая материнская любовь, какой же ты оказалась беспомощной в войну!

Подходя к дому, Кострова приблизила к глазам руку с часами — скоро десять. Аленка уже наверно спит. С тех пор как они с Верховцевым оборудовали установку для опытов, она возвращалась всегда поздно. Верховцев провожал ее до подъезда и сворачивал за угол: он жил на соседней улице.

Открыв ключом дверь, Вера Михайловна придержала ее рукой и, стараясь не шуметь, включила в прихожей свет.

— Мама! Мама!

В полосатой рубашке ниже колен Аленка выскочила из комнаты, зажмурясь от яркого света и протягивая вперед ручки. Вера Михайловна подхватила дочь, прижала к себе и, лаская, приговаривала:

— Лягушатик, мурлышечка моя…

— Ты тоже мурлыкалка, — улыбаясь и не открывая глаз, девочка крепко прижималась к ее щеке.

Тихо, совсем неслышно, появилась мать. Она попыталась взять Аленку, но та, засыпая, тянулась к Вере Михайловне. Укладывая ее в постель, уже спящую, Кострова с трудом отняла ее ручки от шеи, подоткнула с краев одеяло, постояла у кроватки и пошла в кухню. Она тоже была не прочь приласкаться сейчас к своей матери. Пусть скоро тридцать, все равно иногда хочется, как в детстве, уткнуться в морщинистые ладони и вбирать в себя тепло и силу материнских рук. Наверное, так листья впитывают живительную влагу из корневища.

— Я что-то совсем не хочу есть, — мягко сказала она, обнимая мать за худенькие плечи.

— Как же это? — встрепенулась Юлия Дементьевна. Она заставила ее сесть за стол и пить чай с картофельными оладьями и рассказывать, что там, как на работе.

Дела дочери представлялись Юлии Дементьевне всегда значительными, важными. Если у Веры Михайловны случались неприятности по работе, она как-то сразу угадывала их, двигалась тихо: тишина, по ее убеждению, успокаивала нервы. Она уводила на улицу шумливую Аленку и назидательно внушала ей:

— Сегодня у твоей мамы трудный день.

И сейчас, склонив седую голову, Юлия Дементьевна слушала, что говорила ей дочь о новом начальнике цеха, старалась уловить в рассказе самое главное — хороший человек новый начальник или плохой и как это может отразиться на Вере.

Из комнаты послышалось сонное бормотание Аленки, Юлия Дементьевна насторожилась:

— Я пойду к ней.

В дверях она обернулась и тихо сказала:

— Там письмо тебе.

Вера Михайловна поняла, от кого письмо и почему мать не сразу напомнила об этом. Она молча налила себе еще чаю и, потушив на кухне свет, со стаканом пошла в свою комнату. В темноте на маленьком столике белел конверт. Она не ошиблась, письмо было от Сергея. Мать все еще никак не может привыкнуть к тому, что где-то живет человек, странно похожий на Аленку и в то же время совсем чужой…

Забубенная голова этот Сергей! Он смотрел в лицо жизни и не видел ее истинного лица. Той весной, когда они поженились, в донских степях сшибались стальными лбами русские и немецкие танки, земля под гусеницами темнела ржавой кровью, а Сергей читал Блока:

О весна без конца и без краю,

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита.

В августе сорок первого Костя писал с Южного фронта:

«Дорогие мои! В настоящее время жив и здоров, что вас главным образом больше всего интересует и что я могу вам написать. Правда, вас, наверное, интересует узнать подробнее обо мне, но для этого нужно иметь время, которого я не имею. Обо мне не беспокойтесь. Живите дружно, целую всех».

Только в самом конце вырвалась не мужская тоска:

«Ох, если бы ты, мама, знала, как я был рад, если бы получил от тебя письмо».

Через несколько дней где-то в Белополье Костя был убит.

Может быть, Сергей стихами Блока хотел ее, Веру Кострову, увезти от печали? А она холодно удивлялась, почему он ни разу не высказал желания пойти на фронт, ночью под огнем врага переплыть вплавь реку…

Незадолго до конца войны Сергей сказал, что уезжает с партией геологов в Башкирию искать залежи угля. Они вместе собрали в дорогу его вещевой мешок. Через много месяцев от него пришло письмо:

«Разведали богатые залежи. Здесь будет город заложен — Кемир-Тау! В переводе — угольная гора. Здесь

…наточив топоры,

Веселые красные люди,

Смеясь разводили костры.

Смолили тяжелые челны…

Река, распевая, несла

И синие льдины, и волны,

И тонкий обломок весла…»

Сегодня в письме не было стихов. Была проза:

«Переезжаем с партией на новое место. Часто прихварываю. И вообще все тускло».

Он начинал стареть, так и не став настоящим мужчиной.

Вера Михайловна медленно разорвала письмо, потушила свет и подошла к окну. В детстве, ночью, пробуждаясь от непонятных страхов, она неслышно подкрадывалась к окну и смотрела, как в вышине сияют в зрячем сне звезды, и страхи покидали ее. Можно было загадать заветное на счастье, протянуть в открытое окно руки и ждать, когда с неба упадет звезда. Поймать звезду ни разу не удалось. Она взрослела, переходила из класса в класс, но по-прежнему перед сном стояла у окна, все еще надеясь поймать свою звезду…

Ночь не смешивала на небе краски, а только оттеняла их. Вдали, колеблясь, разливалось красное зарево, словно в ночи за невидимым горизонтом вставало солнце.

«Чугун выпускают», — подумала Вера Михайловна и не заметила, как мысли ее устремились за крыши домов, к цеху, к Бартеневу. С его приходом открывались в людях разительные перемены. Сегодня мастер пятой печи Буревой пришел к Верховцеву, держа в руках бумажку с бартеневским вопросом: «Как сократить простои на ремонте?», и сказал: «Надо отдельные детали на ходу менять». Он тут же перечислил, какие это детали и что для этого надо сделать.

Конечно, люди и раньше старались, не жалели себя в работе, но теперь это старание все больше начинало принимать характер творчества. А сама она разве осталась прежней? Ее мозг приобрел почти ощутимую упругость, сосредоточившись каждой клеточкой на решении проблемы с горючестью кокса. А Верховцев? Он помогает ей, он теперь цеховой конструктор — разрабатывает новые узлы печи в связи с переводом на высокое давление.

…Она много позднее узнала, какие бурные подводные течения приходилось тогда преодолевать Бартеневу. Мы любим клокочущие реки за их неукротимую силу, энергию. Но не любим попусту клокочущих людей. Таким клокочущим был Дроботов. При старом начальнике Лешеве Дроботов и Барковский всегда были на виду. На рапортах, собраниях они щеголяли остроумием, подчеркивали свою значительность. Бартенев сразу определил их заурядность и не старался скрыть этого. Теперь Дроботов и Барковский почти не появлялись в «хранилище идей», но зачастили к Лотникову. Лотников с упрямой подозрительностью относился к людям, цеплялся за каждую мелочь, придавая ей характер особой, политической важности. Все, что не укладывалось в его понимании, представлялось ему угрозой общему и его личному благополучию.

Человек оговорился, неудачно пошутил, из-за трамвая опоздал на работу — Лотников все тщательно собирал и записывал. Если раздавался на собрании голос критики против него, Лотников пускал в ход свою книжечку. Он называл точные даты, часы, когда критикующий его человек действовал в своей жизни опрометчиво. Эта неопровержимая точность ударяла по человеку, как струя холодного душа. Выступающий растерянно замолкал и начинал мучительно вспоминать, что нечто подобное с ним действительно было, но где, когда, при каких обстоятельствах — этого он не мог вспомнить.

— Прилипчивый человек, — говорил о нем мастер Буревой.

В Бартеневе Лотников сразу почуял человека, которого не возьмешь на испуг. С той памятной встречи в столовой он насторожился и начал тщательно собирать все, что можно было использовать против нового начальника при удобном случае.

Однажды он почувствовал, что фактов у него достаточно, и появился в кабинете Бартенева. Угловатый, с крупными чертами лица, он исподлобья смотрел на Бартенева. Тот выжидательно молчал, пытаясь понять, что могло привести к нему этого человека.

— Инженерам и мастерам, как мальчишкам, экзамены устраиваете, — начал Лотников. — Забываете, что у одних — дипломы, у других — десятки лет работы у горна.

Вокруг рта Бартенева легли резкие складки, придававшие его лицу холодное и жесткое выражение.

— Достоинство инженера определяется не дипломом, а инженерными мыслями и действиями, — сдерживаясь, возразил он.

— Вам рано еще судить о действиях наших инженеров и мастеров.

— Это не я сужу, а цифры.

Бартенев взял со стола разграфленный и заполненный цифрами лист бумаги, провел по нему твердой ладонью сверху вниз и придвинул к Лотникову:

— Вот эти действия.

— Сводка, конечно, неважная, но дело тут не в инженерах.

— В чем же? — быстро спросил Бартенев.

— Это изучить надо.

— Но у здешних инженеров было больше времени, чем у меня, чтобы разобраться в причинах, мешающих цеху.

— Они изучали, думали, — неопределенно отозвался Лотников, чувствуя, как у него ускользает уверенность в разговоре.

— Я полагаю, вы пришли не от имени думающих инженеров? — спросил Бартенев с усмешкой.

Лотников не успел ответить, кто-то с силой открыл дверь, и в кабинет широко шагнул Павел Иванович Буревой. Коренастый, бритоголовый, он вкатился в комнату, как шар.

— Вот хорошо, что оба здесь.

— Садитесь, — пригласил Бартенев, вспомнив, как две недели назад этот мастер приходил к нему с интересным предложением. Сейчас Павел Иванович вплотную подошел к столу и положил перед Бартеневым серую, захватанную руками бумагу.

— Инструкцию принес, что вы дали. Надоело в кармане носить.

— Ей в голове положено быть, — вдруг повеселев, заметил Бартенев.

— Вот именно, в голове! — заторопился Павел Иванович. — Я доменную печь, как тот мастер, о котором вчера говорили, тоже нутром чую. Идет чугун или шлак, могу сказать, сколько в нем кремния, марганца, есть ли сера.

— А бывает, что сера отсутствует? — с живым любопытством спросил Бартенев.

— В том-то и дело! — еще возбужденнее продолжал мастер. — Инструкция есть, начальство есть и сера есть. А по-моему, раз инструкция, раз начальство, то серы не должно быть.

— Это верно, — поддакнул Лотников.

Он даже пересел на другой стул, уступая место у стола Буревому. Павел Иванович отрицательно мотнул головой, достал из кармана большой клетчатый платок и тщательно вытер им бритый затылок. Бартенев, задумчиво поглаживая левой рукой переносье, после некоторой паузы сказал:

— Выходит, инструкция сама по себе, начальство само по себе, а мастер виноват? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — А инструкцию возьмите, пригодится. Научим мастера работать грамотно.

Павел Иванович минуту смотрел на него, соображая, куда клонит начальник цеха, и, вскинув голову, проговорил:

— Я тревожусь не о том, сколько сам чугуна не дам, а сколько все бригады его не дадут.

— Всех научим, — уверенно проговорил Бартенев и, взглянув на Лотникова, многозначительно вставил: — Инженеры помогут.

Лотников почувствовал, что настала минута и ему сказать что-то решительное, поднялся и, стараясь не встречаться взглядом с глазами Бартенева, проговорил:

— Прежде всего, не инженеры, а коммунисты помогут определить линию.

— Линию? — переспросил Бартенев. — Чью?

— Начальника цеха.

Лотников даже выпрямился при этих словах. Бартенев безнадежно махнул рукой. Павел Иванович озадаченно посмотрел на обоих и медленно пошел к двери. Вслед за ним вышел и Лотников.

Оставшись один, Бартенев поднялся из-за стола и заходил по комнате. В присутствии Лотникова у него все время было такое ощущение, как будто ему тесен ворот рубашки.

Легче выправить запутанный ход печей, чем направление мыслей Лотникова. А ведь он их навязывает, как руководящие! Лучшее средство забыться — это пойти сейчас к печам. Он снял с гвоздя, вбитого в стену, кепку и вышел из кабинета.

Феня Алексеевна посмотрела на его согнутую, широкую спину и неожиданно для себя сказала:

— Я теперь не буду к вам пускать всех.

Бартенев, перешагнув уже порог, медленно повернулся, с минуту смотрел на нее и мягко возразил:

— Нельзя. Это не годится.

После разговора с Бартеневым Лотников направился в партком завода. Он шел медленно, обдумывая, что скажет парторгу Гущину и как тот отнесется к его словам. Лотников хмурился и крепче прижимал папку, в которой лежали бумаги — докладные записки обиженных на Бартенева. Но когда он зашел в кабинет и увидел Гущина, громко разговаривающего с кем-то по телефону, уверенность снова покинула его. Гущин кивнул ему головой и жестом пригласил сесть.

— У нашего начальника вредная линия, — без обиняков начал Лотников, отодвигая от себя папку. — Ведет поход против инженеров и некоторых практиков. Будем обсуждать его на собрании.

Гущин удивленно вскинул голову:

— Что же ты на собрании так и объявишь повестку — о вредной линии начальника цеха?

— Так и объявлю, — упрямо проговорил Лотников.

— А докладывать сам будешь?

— Сам.

— Сложная ситуация, — задумчиво сказал Гущин, потирая виски. Он вспомнил свои первые встречи с Бартеневым на рапортах у Лобова. Новый начальник доменного цеха у директора сидел всегда в стороне, в споры не вступал, отвечал односложно.

Однажды главный инженер Негин сказал о нем: «Американцы переменили ему состав крови».

— В чужие одежды рядится Бартенев. Это точно, — после некоторого раздумья вслух заметил Гущин.

— Вот именно, — подхватил Лотников, — восстановил людей против себя.

— И все-таки повремени, — посоветовал Гущин. — Надо его проверить на общественном деле. У меня давно есть мысль предоставить вашему цеху право выдвинуть человека, на которого бы все равнение держали. Кто из мастеров годится для такой роли?

Лотников, подумав, назвал фамилию Кравцова.

— Этот может постоять за себя и за общее дело, — проговорил он.

— Ну, подрабатывайте обязательства, а я с Бартеневым обговорю все сам, — заключил Гущин.

…Тому, кто идет впереди непроторенной дорогой, всегда труднее. Больше ошибок. Но было в прошлом и такое, что не назовешь ошибкой. Например, зуд к дешевой показухе. Некоторых ослепляли овации, как вспышки юпитеров. Теперь пленумы и совещания на самом высоком уровне проводятся без оваций и возгласов: деловитость не требует аплодисментов.

После окончания войны в стиле совещаний и заседаний не наступило перемен. Бартенев относился к ним с явным скептицизмом. Забившись где-нибудь в угол, он сидел молча, чаще всего читал какой-нибудь технический журнал.

Сейчас направляясь в партком по вызову Гущина, Бартенев предвидел томительное однообразие какого-то нового совещания и досадовал, что придется на это потратить часа три драгоценного времени. Но в приемной никого не оказалось, и секретарь сказала Бартеневу, что сегодня его только одного вызвали.

— Ну что, говорят, воюешь? — встретил его Гущин, сразу переходя в разговоре на ты. Он указал на стул, придвинутый к длинному столу.

Бартенев молча сел, ожидая, что еще скажет Гущин.

— Вытаскивать надо как-то цех?

— Надо, — отозвался Бартенев.

Гущин пригладил зачесанные назад волосы, одернул застегнутую наглухо гимнастерку.

— Мы решили дать вашему цеху возможность выступить с почином.

— С каким почином? — спросил Бартенев.

— Об этом-то и решил посоветоваться с тобой. — Гущин откинулся на спинку стула и испытующе посмотрел на Бартенева.

— Скажем, объявим поход за наивысшее суточное производство.

— Скажем, — еле слышно отозвался Бартенев. — А кто скажет?

Сбитый с толку Гущин уставился глазами на Бартенева, пожал плечами:

— Как кто? Подобрать надо кандидатуру. Посмотреть списки, личные дела. Чтоб человек надежный был, — как можно спокойнее и тверже проговорил Гущин.

— А потом?

— Что — потом? Подготовим текст, дадим в газету. — Гущин взял со стола пачку бумаг, перебирая, вытянул несколько исписанных листов, протянул их Бартеневу: — Тут у меня набросан текст обязательства. Так кого предлагаешь? — решительно обратился он к Бартеневу, стараясь не замечать его хмурого вида.

Глядя перед собой, Бартенев покачал головой:

— Не знаю. Личных дел ни у кого не проверял.

В серых глазах Гущина сверкнуло что-то острое, теперь он заговорил тоном, не допускающим возражения:

— Не знаешь. Так мы можем подсказать. Кравцов. Старый мастер. Коммунист.

При упоминании этой фамилии Бартенев сморщился:

— Он нерадив в работе.

— Человеку условия надо создавать, тогда и радивость появится.

— Условия всем надо создавать, — упрямо проговорил Бартенев.

Гущин постучал пальцами по столу.

— Всем и создавайте. Но Кравцову прежде всего. Он будет на виду у всех. В цехе по бригадам состоятся собрания. Кравцова мы вызовем, подготовим. Примите меры к тому, чтоб он смог показать себя.

Бартенев понял, что возражать бесполезно. Он встал, молча поклонился и вышел. Близился вечер, а жара не спадала. Душный, порывистый ветер перекатывал по земле твердый гравий и сухие листья.

Бартенев взглянул на серое здание, из которого только что вышел, на вывеску с золотым тиснением, и вдруг откуда-то из глубины памяти всплыл похожий дом, похожая вывеска и возник похожий разговор.

Однажды в Лубянске тоже организовали почин «на льготных условиях». Почин провалился. В цех пришел фотограф. Он делал групповой снимок для газеты. В центре посадил Бартенева. А когда вышла газета, на снимке был один Бартенев, выхваченный из общей группы. Доверчивое выражение на лице никак не вязалось с выделенной жирным шрифтом надписью: «Вот он, консерватор нового!» Потом был вызов на заседание парткома. Строгий выговор. С тех пор он, кажется, навсегда разучился улыбаться фотокорреспондентам. И сейчас у него было такое состояние, будто за дверью, из которой он только что вышел, стоит фотограф и целится в него объективом. Бартенев резко повернулся и зашагал к гостинице.

На другой день, придя в цех, Бартенев увидел у входа в контору полотно с надписью, призывающей последовать «почину мастера Кравцова». «Надо создавать условия», — усмехнулся Бартенев, немало дивясь оперативности Лотникова. Очевидно, в ночной смене уже проведено собрание.

Направляясь в кабинет, Бартенев попросил Феню Алексеевну вызвать к нему Верховцева, Лотова и Озерова. На этот раз Феня Алексеевна, как и подобает секретарю, первая узнала, о чем шел в кабинете начальника разговор. Она получила отпечатать приказ о создании в цехе технологической группы. В нее входили, кроме Верховцева, Лотова и Озерова, слесарь Воробьев и электрик Аверьянов. Группа создавалась «для выработки и проверки идей по усовершенствованию доменной техники».

Приказ вызвал разноречивые толки.

— Инженер по идеям Верховцев — это понятно. Лотов — это тоже можно понять, но Озеров? Слесарь Воробьев? — Барковский надменно поднял плечи.

— Игра в демократизм? Или группа по протаскиванию американских идей? — съязвил Дроботов.

Через несколько дней в комнате, где проводились рапорты, появилась классная доска. Вечером, собрав здесь мастеров, газовщиков, машинистов вагон-весов, Бартенев обратился к ним со словами:

— Будем коллективно разрабатывать систему загрузки печей.

Он вышел к доске и начертил условные обозначения: «РРККК». Это означало: руда плюс руда, кокс плюс кокс, плюс кокс, плюс кокс.

— Эта система поможет печам дать полный ход. — Он старался говорить доступно, понятно. Повернув голову в сторону Кравцова, сидевшего с безучастным лицом, медленно проговорил: — Не надейтесь, чтоб печь вас вытягивала, сами тяните ее.

Старательно вносил в тетрадь записи Павел Иванович Буревой, задавал вопросы газовщик Федоренко. Бартенев подробно отвечал.

С того дня в цехе вступило в права новое слово «система». Кирилл Озеров как-то забежал в лабораторию к Маше, возбужденно ходил по комнате и объяснял ей:

— Надежнее всего управлять печами газовым потоком с помощью системы загрузки.

Маша смешно морщила лоб, стараясь вникнуть в смысл того, что говорил Кирилл, но думала совсем о другом…

Пожалуй, Женя Курочкин первым почувствовал систему Бартенева. Проблема ковшей стала острее, значит, чугуна стало больше. Кое-кто уже начинал твердо рассчитывать на повышение зарплаты. Люди говорили между собой:

— Бартенев ровно ведет печи. Они дают больше чугуна.

Но однажды в цех позвонил главный инженер завода Негин и строго спросил Бартенева: почему новый режим не согласован с заводоуправлением?

— Режим печам устанавливают доменщики, а не главные инженеры, — ответил Бартенев.

Негин резко повесил трубку.

Бартенев задумался. Это уже не первая стычка у него с главным инженером. В технической отсталости доменного цеха была очевидная вина главного инженера. В день приезда Бартенева Лобов сказал: «Главный инженер-прокатчик не вникал в доменное производство». Бартенева тогда поразила эта фраза, но он промолчал. Что скажешь, когда ты новичок на заводе?

Но впоследствии он увидел, что Негина мало тревожило состояние технической мысли на заводе. Полный, представительный, он на всех совещаниях у директора многозначительно молчал, рассматривая свои холеные руки. Сильно накрахмаленный воротничок держал, как подставка, рыхлый подбородок. Звучали ли в словах выступающих тревога или гнев, Негин все воспринимал со снисходительной улыбкой. Эта особая манера держаться самоуверенно, высокомерно отгораживала его от людей. Когда Бартенев впервые пришел к Негину посоветоваться о цеховых делах и поставить ряд требований, тот выслушал его с ухмылкой, небрежно откинувшись на мягкую спинку кожаного кресла.

— Вы полагаете, что до вашего приезда мы здесь почили на лаврах? — проговорил он невозмутимо. — Оставьте ваши предложения, я ознакомлюсь с ними.

Бартенев вдруг понял, что Негин не умел или разучился мыслить, разговаривать как инженер-технолог. Он действовал, как кабинетчик, которому дорого только его кресло.

— Я предпочитаю идеи высказывать в деле, а не на бумаге, — ответил ему тогда Бартенев, дав себе слово не переступать порог негинского кабинета по собственной инициативе.

Вскоре он решительно ввел новый режим печей, полагая, что это прямая обязанность начальника цеха, и не собирался спрашивать разрешения главного инженера. Через два дня Негин в вечерней смене в отсутствие Бартенева позвонил в цех и, пользуясь властью главного инженера, изменил режим на второй печи. Утром на рапорте Бартенев строго спрашивал мастера Осокина:

— Почему снизили давление?

— Угар был, — неуверенно ответил Осокин.

— Какой угар?

— Ветер был, дым низко шел, прямо на воздуходувку. Там угорали.

— Откуда ты это взял? — допытывался Бартенев.

— Главный инженер позвонил…

Бартенев провел ладонью вдоль носа, словно не желая выказывать выражения лица, и медленно произнес:

— Мастер стоит у печи, и ему виднее, чем главному инженеру, что нужно делать.

Можно было понять, что он говорит это не Осокину, а самому Негину. С тех пор мастера, услышав в телефонной трубке голос Негина, торопились ответить: «Сейчас доложим начальнику цеха».

И докладывали. В этих случаях Бартенев неизменно отвечал:

— Хорошо. Скажите главному инженеру, что доложили о его указании.

Такими «докладами» все и завершалось, режим печей теперь не уклонялся от заданной системы. Но мастера поняли, что главный инженер и начальник цеха не ладят между собой.

Кирилл с Машей только что расстались у дверей лаборатории. Они договорились встретиться вечером. Маша уже начинала всерьез сердиться на Кирилла. Отшумела весна с подснежниками, отцвела черемуха, а они только два раза сходили в кино. Сегодня Маша настояла поехать после работы за город, к подножию Рудной горы. Там в прошлом году на серой скале, обтянутой с краев зеленым мохом, Кирилл высек дату — памятку их первого объяснения. Сегодня они навестят свой заветный камень.

— Не забудь! — крикнула Маша вслед Кириллу.

На площадке печи Кирилл весело поздоровался с горновыми, прошел в газовую будку и, взглянув на приборы, переменился в лице.

— Какого черта смотрел, Федор Иванович? — резко обратился он к сидевшему за столом Кравцову. — Зачем режим сменили?

— Вот так и сменил, — Кравцов рванул ворот рубахи.

Медленно поднимаясь со стула, он сжал кулаки. Кирилл знал, что у Кравцова бывали припадки бешеного гнева, но сейчас сам был готов ударить его.

— По-инженерному стали печи вести! — выкрикивал Кравцов. — В конце концов главному инженеру надо верить больше. На то он и главный!

Но Кирилл уже не слушал его, впившись глазами в приборы. Надо было что-то предпринимать, и, долго не раздумывая, он бросился на разгрузку.

Через час на рапорте Бартенев, желая выяснить, понятны ли Кравцову причины расстройства печи, задал ему несколько вопросов. Кравцов молча смотрел перед собой.

— Что же, Кравцов, — выдерживая спокойный тон, сказал Бартенев, — выходит, не только животу, но иногда и главному инженеру доверяться нельзя?

Кравцов мрачно посмотрел на него:

— Паны дерутся, а у нас чубы трещат.

Наступило молчание. Через минуту Бартенев, обращаясь ко всем, твердо сказал:

— Если кто еще сознательно нарушит режим печей, тот может брать в бухгалтерии расчет.

Присутствовавший на рапорте Лотников, когда все вышли, подошел к Бартеневу.

— Вы знаете, что Кравцов действовал по указанию Негина, зачем же дискредитируете его при всех?

— А наедине можно? — усмехнулся Бартенев. — За печь Кравцов, как мастер, отвечать должен, и никто другой.

— Учитывая положение Кравцова, можно бы поступить с ним иначе.

Бартенев жестко проговорил:

— Положение обязывает, а не только дарует почести.

На этот раз откровенная усмешка тронула губы Лотникова:

— Заело, что рабочий, практик, выдвинут в передовые.

Бартенев сделал движение, как будто хотел показать Лотникову на дверь, но вместо этого резко поднялся, рванул с вешалки кепку и вышел, оставив Лотникова одного в комнате.

VI

Ирина Николаевна быстро обежала перрон и, не найдя нигде мужа, пошла искать телефон. Из кабинета начальника вокзала она с трудом дозвонилась до цеха и попросила к телефону Бартенева.

— Он на печах, — ответила ей Феня Алексеевна, удивляясь, что начальника спрашивала женщина.

— Передайте ему, что его дети и жена на вокзале, на чемоданах, — добавила Ирина Николаевна и повесила трубку.

Конечно, ей стоило подготовить себя к такой встрече. За свою пятнадцатилетнюю жизнь с Бартеневым она могла бы привыкнуть к такому невниманию. И все-таки обида жгла ей сердце, когда она в распахнутом пальто торопливо шла к багажной камере, где у самых дверей сидели дети. По ее лицу они поняли, что отец не встретил и робко взглядывали на мать.

— Будем ждать его здесь, — строго сказала Ирина Николаевна и отошла к деревянной изгороди.

За серым забором виднелась широкая, углаженная машинами площадь. На телефонном столбе болталась, едва державшаяся на единственном гвозде дощечка «Автобусная остановка». Вокруг сидели на мешках и чемоданах прибывшие с поездом пассажиры. Крыши домов терялись в зыбком сизом тумане, и от этого казалось, что у города срезали голову. Ирина Николаевна подавила глубокий вздох, третий раз она переезжает, ориентируясь только на разноцветные кружки географической карты…

Она очнулась, услышав радостный вскрик детей, и резко обернулась к ним. Ирина Николаевна не сразу увидела мужа, низко наклонившегося к сыну. Всю дорогу она готовилась при встрече высказать ему сразу все упреки — что не написал ни разу подробного письма, не сообщил о квартире, а теперь вот и не встретил, хотя она дала телеграмму. Но когда подошла ближе и увидела проступившие на его лице скулы, и то, как он судорожно сжимает Сережу, вдруг прониклась почти материнской жалостью и совсем неожиданно для себя порывисто шагнула к нему. Бартенев опустил сына, выпрямился, робко заглянул ей в глаза и привлек к себе.

— Ох, Андрей, Андрей, — тихо и смирно проговорила Ирина Николаевна, склоняя к нему голову.

— Папа, а у нас какая квартира? — спросила дорогой Галя.

— Какая? Хорошая, — неуверенно ответил Бартенев, косясь на жену.

Ирина Николаевна звонко рассмеялась:

— Я уверена, что отец еще и не видел ее. Ну, сознайся, не видел? — повернула она к нему раскрасневшееся лицо.

— Не видел, — со вздохом признался он и, чувствуя себя виноватым, просительно улыбнулся ей.

Как это хорошо, когда к тебе приезжают жена и дети! Приезжают не в гости, а совсем, ради тебя! И хотя править семейными делами, пожалуй, потруднее, чем цехом, все равно он безмерно доволен! Интересно, как теперь будет срабатывать будильник, который честно четыре месяца поднимал его в гостинице в одно и то же время? Многие события подстегивали его волю и энергию. Были и звонки из Москвы. Они торопили: «Принимайте все меры, чтоб выровнять ход печей. Доменные печи Рудногорска должны давать одну треть всего чугуна… А пока…»

— Андрей! Андрей! — Ирина Николаевна тормошит его за руку. — Куда мы идем?

Машина свернула в сторону от шоссейной дороги, въехала в поселок уютных коттеджей и остановилась у подъезда аккуратного белого домика с островерхой крышей.

— Могу сказать по секрету, — это поселок для мозгового треста завода.

— А где ключи от квартиры?

— В самом деле, где ключи? — Бартенев хлопнул себя по карманам и заговорщически посмотрел на шофера. Мужчины хорошо поняли друг друга. Шофер Петя не спеша достал ключ, делая вид, что он к нему попал совершенно случайно. Между тем ключ был получен только утром в жилрайоне.

Ирина Николаевна первая решительно переступила порог. Сухой запах краски ударил в лицо. Ей нравилась удобная квартира с высокими потолками, длинным коридором, оклеенным зелеными обоями. Стеклянная дверь вела в комнату с розовыми стенами и полуовальным окном.

— Кто здесь жил раньше? — поинтересовалась Ирина Николаевна у Пети.

— Бывший начальник цеха.

— Его следов, кажется, не осталось?

— Его следы остались в цехе, — наклоняясь к уху жены, негромко заметил Бартенев.

— А эту с верандой — нам? — послышался из соседней комнаты возглас Гали.

— За вещами! — бодро скомандовал детям Бартенев, беря за руку сына. Они вскоре весело возвратились кто с чемоданом, кто со свертком или сумкой.

— А как же мы без стола будем? — недоумевал Сережа.

— Стол будет, — проговорил Петя, ставя в прихожей большой кожаный чемодан. — Вот Андрея Федоровича увезу в цех и стол из жилотдела приволоку. Там обещали.

— Нет, нет. Никаких столов из жилотдела! — запротестовал Бартенев.

— Так здесь и раньше казенная мебель была, — пояснил Петя, с полной осведомленностью личного шофера.

— Может, и была казенная, но мы покупать будем.

— А где? В магазинах нет.

— В магазинах нет, значит, на базаре есть — там спрос тонко изучают, — проговорил Бартенев, наблюдая за женой.

Встав на колени, Ирина Николаевна быстро и ловко извлекла из корзины электрический чайник; из вафельного полотенца выглянула большая с розовым ободком белая кружка. Бартенев улыбнулся и чайнику, и кружке, как давним старым знакомым. Ирина Николаевна достала зеленую суповую кастрюлю, поставила ее на плиту, и Бартеневу показалось, что сейчас в ней закипит суп, поднимется от пара крышка и запахнет лавровым листом, луком и чем-то еще страшно домашним.

— Предлагаю садиться на пол, ноги по-турецки, — пригласила Ирина Николаевна, расстилая клеенку. Она быстро уставила ее консервными банками, выложила рыбный пирог и подала мужу бутылку с брусничной наливкой.

Ели шумно и весело. Петя, похрустывая запеченной корочкой пирога, с видом знатока заметил:

— Со щукой. Лучшая рыба для пирога. Отвезу Андрея Федоровича, — обратился он к Ирине Николаевне, вытирая губы рукой, — отвезу и поедем с вами к знакомому столяру, у него найдется стол.

— А ты, может быть, останешься с детьми? — Ирина Николаевна повернула лицо к Бартеневу.

— Не могу, — он озабоченно взглянул на часы. — Сегодня партийное собрание.

Доро́гой в машине Ирина Николаевна рассказывала мужу о лубянских знакомых, перескакивая с одной новости на другую.

— Воропаева на твое место выдвинули, а в цехе говорят: теперь хоть кого ставь, все равно пойдет, потому что система. А у Еланчиковых сын родился. Третий. Представляешь?

Она выглядывала из окна машины и вскрикивала:

— Смотри! Эта улица, как в Лубянске, где гараж? Помнишь? Сейчас будет поворот к заводу.

Она узнавала город по тем же приметам, что и он. Ей хотелось услышать хоть что-нибудь от Андрея в подтверждение своих догадок, однако Бартенев несколько раз ответил ей невпопад, поглощенный своими мыслями. Сегодня он будет на партийном собрании в роли кого? Рядового коммуниста, руководителя или человека, который, судя по повестке, должен предстать перед всеми, как грешник? В чем его грех? Какую линию определит ему сегодня Лотников?

Ирина Николаевна, заметив отчужденность во взгляде мужа, с обидой спросила:

— Неужели тебе не интересно о чем я рассказываю?

Он попытался возразить и улыбнулся, но разговора уже не получилось. У проходной Петя круто затормозил, Бартенев вышел из машины, наклонился, заглянул в лицо жены и мягко дотронулся до ее руки. То возбужденное состояние, в котором находилась Ирина Николаевна с минуты приезда, теперь покинуло ее. Ощутив глубокую усталость, она откинулась на сиденье и по-детски беспомощно улыбнулась мужу. Тронутый этой улыбкой, Бартенев наклонился к ней ближе и, погружая взгляд в бесконечно родные глаза, мягко сказал:

— Ты отдохни. Я скоро вернусь.

Просторный красный уголок цеха гудел голосами. На сцене за длинным столом, покрытым красной скатертью, стоял Лотников и стучал карандашом по графину, призывая к тишине. Бартенев поместился у входа на свободный стул. Прибой голосов заметно стал ослабевать, когда за столом появился избранный президиум. Бартенев увидел рядом с Костровой парторга Гущина и понял, насколько значительным предполагалось собрание.

Докладчиком выступил Лотников. В его речи цифры громоздились одна на другую и рассыпались, как кубики в детской игре. В зале его почти никто не слушал. Что-то вычислял на листке бумаги Верховцев, Кирилл Озеров читал газету, горновой Топин, склонив голову на плечо соседа, негромко сопел. Положив на руку голову, дремал и Гуленко. Рядом с ним сидел Кравцов, согнув красную массивную шею.

Но враз наступило оживление в зале, когда Лотников откашлялся и после короткой паузы проговорил:

— А теперь о руководстве, о товарище Бартеневе.

Все затихли.

— Несколько месяцев в цехе новое руководство, — повторил Лотников, взглядывая в зал, — но резких изменений не произошло. Зато о стиле руководства судить можно. Новый начальник цеха пришел как будто в пустой дом, где до него никто не жил. Никого не видит, не замечает. Все самочинно, самовластно делает. Но наш цех — это не частное предприятие Бартенева…

…За четырнадцать лет многое забылось, но то собрание запомнилось навсегда. Запомнилось потому, что она, Кострова, впервые увидела Бартенева таким, каким только могла впустить его в свою душу, в свое сердце. Предстал он тогда перед ней не в роли победителя. Его зло и несправедливо ругали и все-таки он не казался побежденным. Внутреннее мужественное напряжение угадывалось во всей его фигуре. От его широких плеч, больших высоких сапог веяло силой, казалось, в открытой драке он легко уложил бы на лопатки Лотникова, но то, что произошло на собрании, нельзя было назвать дракой, тут требовалась, пожалуй, именно бартеневская выдержка.

Ей на том собрании пришлось быть председателем. После перерыва охотников выступать сразу не нашлось, и это начинало тревожить Лотникова. Он кого-то уговаривал, кажется, Кравцова, но к трибуне подошел Женя Курочкин. Волнуясь, расстегнув ворот рубахи, он заговорил:

— Я газеты выписываю и понимаю, что вопрос о работе нашего цеха не частный и даже не заводской, а международный. Сколько чугуна не дадим, столько и тракторов из него не сделано, и мостов не построено, и разных машин не выпущено. И не только у нас, а и в других странах, которые с нами, — в Чехословакии, Болгарии, Румынии.

— Короче! — крикнул кто-то в зале.

— Могу короче. Много лет говорим о плохой работе, а с места не двигаемся. Наши сигналы должны к сердцу руководителей идти. Товарищ Лотников тоже руководитель, почему он их раньше не услышал?

— Ты о себе тоже не говоришь, а ковшей не даешь, — выкрикнул Кравцов.

— Конечно, и от меня что-то зависит, правда, я ковши не делаю, но как все мы помогаем руководству?

— Руководству виднее без нас! — выкрикнул тот же голос.

Женя Курочкин махнул рукой и отошел от трибуны.

Его место занял горновой Орликов.

— На одних жилах план не вытянешь, — проговорил Орликов. Он поднял руку, рукав рубашки скатился к локтю, обнажив твердые мускулы. — На горне мы только вот этими руками все делаем. Никакой техники нет. Чуть ли не на канаву встаешь, на тебя дует огнем, шлаком, а ты стоишь.

— А ты попробуй убеги! — опять послышалось из рядов.

— И убег бы, да кто встанет? У нас инженеров много, а где их видишь? На рапортах, на собраниях. Нам погонял не надо, мы совесть имеем, а вот кто бы нам помог, чтобы жилы не тянуть?

Гущин нервно стучал пальцами по столу: что-то не нравилось ему в ходе собрания, может быть, и ему хотелось слышать прямые удары по Бартеневу? А в зале уже раздавались выкрики:

— Хватит! Кончать надо!

— В ночь заступаем!

Гущин торопливо кивнул Костровой и подошел к трибуне.

— Товарищи! — начал он. — Темпы развития народного хозяйства требуют от нас напряженной работы. Это точно. Большевистская партия уделяет огромное внимание развитию черной металлургии, призывает нас смелее внедрять передовой опыт. В этом свете почин мастера Кравцова имеет первостепенное значение. А как вы его у себя в цехе распространяете? — Он резко взмахнул рукой: — Никак! Какие условия этому почину созданы? Никакие! И в этом отношении к товарищу Бартеневу предъявлены серьезные претензии.

Речь Гущина подхлестнула Дроботова. С решительным лицом он пробрался между тесно сдвинутыми скамейками к сцене.

— Форма не может быть без содержания, — быстро и пронзительно заговорил инженер, — а у нас форма руководства носит явно не наш, не социалистический стиль. Начат поход против практиков и инженеров.

Павел Иванович Буревой сделал нетерпеливое движение, словно порываясь что-то сказать, но Дроботов, все больше распаляясь, продолжал:

— Нас, инженеров, экзаменуют, как мальчишек, принижают достоинство. То же произошло и с Кравцовым.

Бартенев по-прежнему сидел прямо, скрестив на груди руки и глядя перед собой. Когда Дроботов кончил, снова раздались голоса, предлагавшие закончить прения. Лотников протянул подготовленный проект решения, и Костровой пришлось зачитать его вслух: после длительного вступления следовал короткий пункт:

«Указать А. Ф. Бартеневу на неправильный стиль руководства, не способствующий развитию инициативы».

Лотников спросил, обращаясь в зал:

— У кого есть вопросы, предложения?

Вопросов и предложений ни у кого не оказалось. Люди стали расходиться. На этот раз первым вышел из зала Бартенев.

На улице мягкие сумерки июльского вечера окрашивали длинные заводские корпуса в причудливый бледно-алый цвет. В немом оцепенении стояли у дороги деревья, прикрытые густым слоем серой пыли. Спокойный безветренный вечер и душевное смятение. Почему промолчал Бартенев? Почему удержалась от выступления она сама?

…Если переключить мысль на настоящее, легче понять прошлое. Как-то Аленка вернулась из института взволнованная, возбужденная и, бросив на стол портфель, заговорила:

— Мы сегодня, знаешь, какой бой выдержали? Классный.

— Какой бой?

— Бой за лозунг. Нам сказали, что смотр наглядной агитации, что в каждой аудитории должен висеть лозунг. Хорошо. Пусть лозунг, но такой, чтоб за душу хватал. Стали думать, спорить.

— Придумали?

— Ну, конечно! Знаешь какой?

Аленка остановилась посреди комнаты и не сказала, а выдохнула:

— Через невозможное — вперед! Законный!

— Хороший.

— Ну, вот. Приходит факультетский дубина…

— Почему дубина?

— А ты послушай. Приходит и заявляет: «Надо снять лозунг. У нас в стране нет ничего невозможного». Мы вначале задохнулись от гнева.

— А потом?

— Сказали, что он мыслит старыми привычными формулами.

Да, это стремление загонять жизнь в готовые формулы идет от Лотниковых. Для Аленки — это уже типы, уходящие в прошлое. А в те годы они были почти непререкаемы. Тогда на собрании она, Кострова, не смогла вырваться к трибуне и криком души разорвать гнетущую, напряженную тишину зала. Хотела и не смогла. Не хватило мужества? Может быть. До боли сжав губы, молчал Бартенев.

После собрания за воротами завода она увидела его широко и быстро шагавшего по площади. Ветер раздувал полы распахнутого пальто, и она поняла, что спокойствие далось Бартеневу не просто. Та сила, которая держала его в тисках на собрании, просила выхода, и он гасил ее стремительной ходьбой…

В конце августа установились жаркие дни. Солнце раскаленное, как слиток, недвижно повисло над головой. Казалось, весь город стал огромной плавильной печью, где сплавлялись друг с другом металл, земля, камни. Работать в цехах было трудно. К спинам прилипали мокрые рубахи, соленая вода просачивалась за расстегнутый ворот.

Завком профсоюза в воскресные дни организовал массовые выезды рабочих за город, на озеро Светлое, раскинувшееся у зыбкой цепи Уральских гор.

Однажды Кострова, прихватив с собой Машу, тоже выехала со всеми. Маша очень огорчалась, что не смог поехать Кирилл. В этот день он подменял кого-то не на своей, а на другой печи. Сам напросился на подмену, объясняя, что у каждой печи своя жизнь, и он, Кирилл, как член технологической группы, должен не только знать ее, но и в какой-то степени влиять на нее. Он готов был работать круглые сутки, чтоб убедиться, что печи могут давать не шесть, а семь выпусков чугуна. Вечерами просиживал в технической библиотеке, твердо решив с осени поступить в техникум.

А Маше хотелось, чтоб их любовь хоть раз вырвалась из дыма и железа в царство природы, где и дышится легко, и любится весело. Всю дорогу она была грустной, задумчивой, и Вера Михайловна напрасно надеялась ее развеселить.

Они не стали разбивать палатку, а расположились на берегу в тени высоких деревьев. Озеро, окруженное горами, блестело, как дно хрустальной чаши. На воде скрипели уключины, и с лодок доносились песни, смех.

Листья на деревьях никли, как заморенные. Но все-таки эти деревья были настоящие, а не те, ржавые, что пылились у цеха. На выжженных косогорах было больше желтых камней, чем степного ковыля, но земля здесь все равно пахла цветами.

Если б был Кирилл… Маша вытянулась на траве и, заложив руки за голову, стала смотреть в небо. Рядом сидела Кострова, обхватив колени руками, и раскачивалась в такт ударявшим о берег волнам. «Тоже одна», — подумала Маша. Сбивчиво, каким-то не своим голосом она заговорила:

— Заели Кирилла печи. Лучше вернуться ему к отцу в деревню. Работал бы трактористом.

При слове «ему» она запнулась, не зная, как выразиться, чтоб Кострова поняла, что и она, конечно, уедет с Кириллом.

— Дояркой будешь? — с легкой усмешкой спросила Кострова, вглядываясь в лицо Маши.

Не дождавшись ответа, Вера Михайловна выпрямилась, оперлась на руку и сказала с укором:

— Как ты могла подумать, что Кирилла можно оторвать от печей? Печи — призвание Кирилла.

Маша закрыла лицо руками, лежала не двигаясь.

— Порой женская сила, как шелковая нитка, крепче каната держит, — мягко продолжала. Кострова. — Только не надо живого человека канатом к себе привязывать. Ему надо дышать, разминать мускулы, оставаться тем, кто он есть.

Кострова положила на плечо Маши руку и посмотрела на нее с ласковой улыбкой:

— Ты не понимаешь своего счастья, но оно все равно с тобой.

С озера доносились обрывки разговора, девичьего смеха. Вдруг на небо набежало темное облачко, и закапал дождь. Сначала он шел медленно, словно из капельницы падали с высоты капли и расходились по воде кружочками. Но вот в горах ударил гром, и вода в озере потемнела, как вспененная сталь. Дождь пошел быстрее, гуще, и вскоре серая кисея повисла над водой и скрыла противоположный берег, будто озеро переполнилось и разлилось без края.

Где-то, скрытые туманом, шумно высаживались из лодок отдыхающие. Маша и Кострова поднялись с земли, прислонились к стволу дерева. Верхушки высоких сосен чуть-чуть колыхались от слабого ветра. Но и этого легкого ветерка оказалось достаточно, чтоб разметать тучки, разорвать пелену над озером. Быстро набежавший дождь слабел, капли падали реже. Гром прогремел вдали глуше. Над водой низко пронеслась какая-то маленькая белая птичка, весело щебеча. В озере заискрилось солнце.

Маше стало вдруг легко, спокойно на душе, словно короткий дождь смыл грусть и печаль с ее сердца. Она прижалась к Вере Михайловне и уже своим привычным голосом сказала, наклоняясь к уху:

— Я дура. В войну лишилась родителей и теперь боюсь потерять Кирилла.

Раздвигая кусты, на поляну вышел Верховцев. Весь мокрый, он придерживал на плече весло, с которого свисали плети водорослей. При виде его Кострова и Маша не удержались и громко расхохотались. Инженер остановился, покорно опустил весло, неловко переступая с ноги на ногу.

— Я вас всюду искал, — сказал он, не решаясь в таком виде приблизиться к ним.

— А мы, как кукушки, прятались в лесу, — ответила Вера Михайловна. — Маша, давайте разжигать костер, надо обедать.

Осмотревшись, они быстро стали собирать валежник и носить его к берегу. Верховцев, чувствуя себя неудобно без дела, положил весло и тоже стал отыскивать сухие ветки.

— Вы лучше достаньте спички, — крикнула ему Кострова.

Верховцев пошел вдоль берега. То там, то тут тоже начинали разводить костры. Он скоро вернулся с коробкой спичек. Тонкие прутики вспыхнули и стали разгораться с веселым треском, распространяя крепкий, густой запах сосны. Вера Михайловна заставила Верховцева снять рубашку и развесила ее сушить на торчавшем из земли пне. Став на колени, Верховцев раздувал огонь, Маша развязывала узелок привезенной с собой еды: нарезанные кусочки хлеба, несколько копченых вобл и бутылку розового суфле. Вера Михайловна достала аккуратно увернутые Юлией Дементьевной в бумагу пирожки с картошкой, жаренные на масле. Верховцев принес маленький чемодан и извлек бумажный кулек с твердым печеньем и банку тушеной говядины.

Только сейчас, сидя у костра, все трое почувствовали прелесть этой поездки в горы, к озеру. Они смеялись, шутили. Покончив с едой, решили кататься на лодке. К удивлению Веры Михайловны, Верховцев оказался ловким гребцом.

— Да вы моряк, — шутила она.

— А вы разве не знаете, что доменщики сродни морякам? — проговорил он, с силой погружая в воду весла. — У одних — стихия моря, у других — стихия огня.

— Но кажется, из вас капитан не получится, — съязвила Кострова.

— Морю нужны не только капитаны, но и штурманы. Так же, как доменным печам.

Маша вздрогнула, прислушиваясь. Как много значит для этих людей работа. Чудные они. Даже на отдыхе не могут уйти от нее. Она вздохнула и задумалась. Свою работу в лаборатории Маша делала всегда аккуратно, но забывала о ней сразу, как только уходила из цеха. Кто же она? Просто технический исполнитель?

— А кроме капитанов и штурманов есть еще и матросы, — неожиданно вслух сказала Маша.

Верховцев даже перестал грести и уставился на нее, усиленно задвигал бровями. Кострова улыбнулась:

— Молодец, Маша. В конечном счете, тонущий корабль спасают матросы. Пусть не думает штурман, что все зависит от него.

— А я и не думаю, — серьезно проговорил Верховцев, снова налегая на весла. — И если уж продолжить разговор в этом плане, то, отправляясь в плаванье, я бы вас, Маша, обязательно зачислил в свою команду.

Лодка уткнулась носом в берег. Кострова и Маша, сняв туфли вышли на берег, нетвердо ступая босыми ногами по жесткой, выгоревшей траве. На лужайке у леса отдыхающие сражались в волейбол и звали их к себе. Верховцев вытащил лодку на песок, закрепил ее цепью за колышек и вскоре тоже присоединился к играющим.

И все-таки не Верховцев первый, а Бартенев сравнил доменщиков с моряками. На одном из своих занятий, когда мастер Кравцов опять заявил, что он «чует печь животом», Бартенев сказал: «Доменщики, как моряки, — суеверны. Работа, связанная с опасностью, всегда держит человека на страже, у него вырабатывается обостренное чутье. Но тем не менее моряки ведут свой корабль по компасу, а не по чутью».

Нелепо утверждать, что Бартенев — этот образованный, всесторонне развитый человек — верил в демонские силы. Но были у Бартенева свои причуды, порой изумлявшие Веру Михайловну. Он сознательно избегал в понедельник проводить какие-нибудь совещания, принимать какие-то решения. В первый день недели Бартенев дольше обычного засиживался в кабинете за книгами.

— В начале недели человек должен подготовить к работе не только мускулы, но и голову, — сказал он однажды Фене Алексеевне, когда она напомнила, что пора идти домой.

И случилось именно в понедельник событие, отразившееся странным образом и на ней, на Костровой. Бартенев, не зная, как обернется для него начало новой недели, задумал во вторник собрать технологическую группу и выяснить, что удалось за это время сделать. Об этом он сам объявил утром на рапорте.

Во второй половине дня Кирилл, приняв смену у Кравцова, сел за стол в газовой будке заполнять сменный журнал. Новая система, о которой он должен был завтра докладывать, начинала действовать все успешнее. Она ограждала людей от ожогов, а печи — от аварий. Третью неделю печь шла ровно. Правда, Кравцов сегодня опять чуть повысил дутье, но это, кажется, не повлияло на ход. Вдруг дверь порывисто распахнулась, и старший горновой Орликов с растерянно-бледным лицом крикнул с порога:

— Продуло!

Кирилл выскочил на площадку и сразу уловил характерный лающий шум печи. Горячий воздух, найдя где-то выше горна отказавший в прочности кирпич, со свистом и шумом вырывался наружу, выбрасывая раскаленные куски руды и кокса. Водопроводчик и горновые, с силой удерживая в руках выскальзывающие шланги, направляли в отверстие тугую струю воды. Кирилл бросился в будку к телефону и попросил диспетчера снизить давление. Через несколько минут, обжигаясь и не замечая этого, Орликов забивал отверстие кирпичом и замазывал специальным раствором.

Сколько прошло времени? Час? Два?.. Кирилл не знал. Когда основное было сделано, он устало пошел снова звонить диспетчеру. Рубашка, промокшая от пота и воды, неприятно прилипала к плечам, в ботинках хлюпала вода.

По проводам заводского коммутатора два тревожных слова «продув печи» достигли сначала квартиры главного инженера, а затем Лобова. В этот вечер директорский домик напоминал повозку, которая мчалась вскачь по ухабам и кочкам. В квартире все сотрясалось от быстрых и тяжелых шагов хозяина. Смешивались в сутолоке вещи и люди: Лобов собирался на охоту.

Длинный рыжий сеттер Дик, предчувствуя азарт охоты, носился по комнате, бросался всем под ноги, припадал животом к полу, взвизгивая от восторга.

— Дик, на место! — зычно кричал Лобов, запихивая в сумку мешочек запасных патронов.

При звуке голоса хозяина собака прижимала уши, на минуту замирала, но потом с новой силой начинала неистовствовать. Дети помогали отцу: Коля тащил патронташ, Митя запасливо предлагал коробку с незаряженными патронами. Лобов с красным от возбуждения лицом торопливо отмахивался от детей, жены, думая только о том, чтоб не опоздать на вечернюю зарю. В такую-то пору и застал его звонок диспетчера.

— Что? Что? — переспросил Лобов, не сразу поняв, о чем идет речь.

— Четвертую продуло?

Лобов бросил на рычаг трубку и, высовываясь в открытое окно, крикнул шоферу:

— Заводи!

В охотничьих сапогах, кожаной куртке он спешно пошел к дверям, на ходу отталкивая прилипавшую к ногам собаку. Следом бежала Ольга Васильевна и спрашивала:

— Что случилось?

Он что-то крикнул ей и захлопнул дверцу машины.

На заводе Лобов сразу устремился к четвертой и, увидев уже приехавшего туда Бартенева, решительно направился к нему. Обычная сдержанность и на этот раз не изменила Бартеневу. Он коротко доложил директору о случившемся.

— Кто просмотрел? — строго спросил Лобов.

Кирилл Озеров, стоящий в нескольких шагах, выступил вперед и с выражением вины на усталом лице смотрел на директора. Мощным корпусом Лобов подался к Кириллу и сердито, быстро проговорил:

— Смотреть вот за печью надо. Не в мигалки играешь, а чугун варишь. А тебя печь, как девка, за нос водит. Ты…

— Причины будут выяснены позже, и я доложу вам о них, — спокойно проговорил за его спиной Бартенев.

— Завтра же, завтра! — отрывисто выговорил Лобов, резко надвинул на глаза кепку и крупно зашагал к выходу.

Шофер, увидев быстро возвратившегося Лобова, решил, что ничего значительного не произошло, и с сожалением заметил:

— Опоздаем теперь.

— Черт с ней, вот с охотой… — хмуро отозвался Лобов, втискиваясь на сиденье.

После ухода директора Кирилл сказал Бартеневу, что вся бригада останется на ночь, чтоб устранить последствия продува. Бартенев согласился, но в полночь отправил бригаду домой, предупредив, чтоб завтра утром на рапорте были все. Сам же оставался в цехе до утра.

В последнее время Павел Иванович Буревой все чаще удивлял жену непривычным для него прилежанием к ученым книгам.

— От учения человек с пути не сбивается, — нравоучительно сказал он как-то, увидев на лице Евдокии Ивановны лукавую усмешку.

— Видишь, дети книг нам оставили много: Толстой, Чехов, Горький… — Он трогал рукой корешки книг и узнавал авторов: — Шолохов…

— Это про Щукаря-то написал? — вспомнила Евдокия Ивановна.

— Ну, про Щукаря и про то, как советскую власть в деревне устанавливали, — снисходительно поправил Петр Иванович жену: — Но я думаю сейчас о том, что должны быть Толстой, Шолохов и в нашем, доменном деле.

Евдокия Ивановна покосилась на мужа, все больше удивляясь ему:

— А может, Паша, он уже есть, писатель-то доменный, а ты его не знаешь?

— Должен знать! — решительно возразил Буревой. — Он с нами родство свести обязан, потому как цех наш — самый большой в стране.

— Да, может, и с цехом знаком какой? — не унималась Евдокия Ивановна.

— Был один. Ходил между нами, все, что слышал, записывал. Я, говорит, должен научный фундамент подвести под вас. Бумаг увез — хватит на фундамент. Два года прошло, а книги-то нет.

Засучив на ходу рукава рубашки, Павел Иванович пошел умываться. Евдокия Ивановна аккуратно вытерла руки о фартук, раскрыла толстую книгу и на заглавном листе неторопко прочла: «Работа мастера на доменной печи». Она покачала головой, дивясь непривычному терпению мужа.

Вот эту-то книгу и читал Павел Иванович далеко за полночь, когда в дверь постучался Кирилл. Павел Иванович, не перебивая, внимательно выслушал его, коротко спросил:

— Смену принял от Кравцова?

— От него.

Наступило молчание, показавшееся Кириллу очень долгим. Не хотелось Павлу Ивановичу думать, что мастер-однокашник может подвести молодого сменщика. Сам Буревой на своем долгом веку доменщика не раз предупреждал продувы. «Может, осадку начал Кравцов давать?» — думал Павел Иванович.

— Ржавчина портит железо, зависть портит человека, — проговорил он, отодвигая книгу.

— Зависть? — удивился Кирилл. — Нет. Я сам не досмотрел, — возразил он, расслабленно поднимаясь со стула.

Утром перед рапортом Бартенев, заложив назад руки, стоял на площадке четвертой печи и смотрел, как Кравцов тяжелой кувалдой бил по электропушке. Казалось, он снова сознательно прибегал к этому устаревшему методу, чтоб продемонстрировать перед начальником силу своих рук, еще не утративших упругости. Бартенев не вмешивался в работу, но горновые, поглядывая в его сторону, видели, как ходили желваки за плотно сжатым ртом. Уже была открыта летка и желто-красным веером взметнулось пламя, а Бартенев все стоял и о чем-то сосредоточенно думал.

Спустя полчаса Женя Курочкин услышал в телефонной трубке голос Фени Алексеевны, просившей разыскать на печах начальника смены Дроботова и прислать его в кабинет Бартенева. Женя Курочкин попытался пошутить с Феней Алексеевной и, весело каламбуря, проговорил:

— Вызвать Дроботова — значит что-то не тово…

Феня Алексеевна молча повесила трубку. Курочкин хмыкнул: за последнее время секретарь начальника как-то странно изменилась — стала сдержанна, строго деловита. Но раздумывать над причинами такой перемены у диспетчера сейчас не было времени. По внутреннему телефону он стал звонить на печи, на загрузку, разыскивая инженера. Вскоре Дроботов, держа руки в карманах, с независимым видом входил в кабинет начальника цеха. Но едва он успел сделать два шага, как услышал необычный для Бартенева резкий, звенящий голос:

— Вернитесь на четвертую печь и замените там Кравцова.

— Вы забываете, что я начальник смены, — ощетинился Дроботов.

— Как начальник смены вы не научили мастера правильно работать и поэтому встанете на его место, — повторил Бартенев уже более спокойно, не спуская взгляда с Дроботова. — Сегодня вы закончите за Кравцова смену, — добавил он, — а его пришлите сейчас ко мне.

Считая разговор законченным, он протянул руку к стопке книг, лежавшей с края стола, взял сверху журнал «Сталь» и углубился в чтение. Дроботов, уходя, хлопнул дверью и направился не на печь, а в кабинет Лотникова.

Бартенев проводил рапорт не у себя, а в маленькой комнате, примыкавшей к диспетчерской и душевой. Так было удобнее людям — не надо ходить почти за полкилометра в контору. На длинных деревянных скамейках, расставленных вдоль стен, сидели мастера и горновые, устало опустив плечи. Здесь же был Кирилл Озеров со своей бригадой. Он чувствовал себя подавленно и выжидательно смотрел на Бартенева.

— Чем был вызван продув печи? — обратился к нему Бартенев.

Кирилл хотел ответить так, как много лет до него отвечали в таких случаях мастера, как он сам отвечал вчера Буревому, как объяснял Маше: «Не досмотрел». Но вспомнив слова Лобова «тебя печь, как девка, за нос водит», устыдился такого ответа. Постепенно овладевая собой, Кирилл стал детально объяснять устройство охладительной системы и высказал предположительные причины продува — выгорел, разрушился кирпич. Бартенев, подперев руками голову, слушал его со вниманием. Затем спокойно его спросил:

— А какие подобные осложнения могут встретиться у мастера при работе с высоким давлением газа на колошнике?

Озеров оторопел:

— У нас ни одна печь в Союзе не работает на высоком давлении.

— Сегодня не работают, завтра будут, — выговорил Бартенев, — мастеру надо к этому готовить себя.

Он повернулся к Кравцову, как будто хотел его о чем-то спросить. Тот сидел, опершись руками о колени.

Бартенев медленно отвел от него взгляд и после долгой, напряженной паузы сказал:

— Мастер должен сам овладевать новыми приемами к учить этому других. Когда мастер этого не делает, он выбрасывает себя за борт. Четвертая печь несколько дней шла ровно. Но у нас еще не изжиты методы и приемы работы по старинке. Один из мастеров вчера и сегодня и неделю назад применял старые методы.

Бартенев на минуту замолчал, словно давая каждому вникнуть в его слова.

— Сегодня этот мастер не мог закрыть чугунную летку на полном ходу и чуть не сжег пушку, — по-прежнему не глядя на Кравцова, продолжал Бартенев. — Печь простояла пятнадцать минут. В результате цех недодал десятки тонн чугуна. Как расценивать действия такого мастера? — неожиданно обратился он к присутствующим, обводя всех взглядом.

По мрачному лицу Кравцова скользнула легкая усмешка. Хотя Бартенев его фамилию ни разу не назвал, но он, так же как и другие, знал, что речь шла о нем.

Все молчали, только Орликов, наклонившись к Гуленко, шепнул ему на ухо: «Коротко говорит, да занозисто». В эту минуту Бартенев повернулся к Гуленко:

— Ваше мнение? Сегодня каждый должен выступить. Как вы смотрите?

— Не собрался еще с мыслями… — откровенно начал Гуленко.

— А вы? — задал быстро вопрос Бартенев сидевшему у окна пожилому мастеру пятой печи Рыжикову.

— Ну, что я? Ясно же, что по старинке работать нельзя, — мастер покосился в сторону Кравцова.

Кравцов с шумом отодвинул ногой скамейку и выкрикнул:

— Я двадцать лет мастером работаю на печах!

— А в наши дни вам уже далеко до мастера, — проговорил Бартенев.

Видя, что никто не собирается выступать, он низко склонился над столом, вчитываясь в сводку, которую принес диспетчер. И словно не слышал, как задвигались скамейки, зашаркали по полу ботинки, кто-то чиркнул спичкой, закурил. Люди явно были растеряны, их удивил резкий тон начальника цеха. Ведь речь шла о мастере Кравцове, фамилия которого еще не стерлась с плакатов…

Особенно скверно чувствовал себя Кирилл Озеров. Начальник цеха специально вызвал его на этот рапорт, и Кирилл ждал разноса за аварию, а вышло так, что он как будто ни при чем. Весь разговор повернулся против Кравцова.

Он зашел в лабораторию и в присутствии Костровой рассказал обо всем Маше.

— Так и сказал: «А в наши дни вам далеко до мастера»? — удивилась Маша.

— Так и сказал.

Что-то подняло с места Веру Михайловну. Она почти побежала в диспетчерскую, где только что закончился рапорт. Бартенев сидел за столом, просматривая бумаги, и не поднял головы на стук двери.

— Здравствуйте, — громко сказала Вера Михайловна, шагнув к нему.

Он встал, поздоровался и пододвинул ей стул. Стараясь побороть в себе волнение, Кострова спросила:

— У вас всегда такой стиль рапортов?

— Вы были на этом рапорте и успели уловить стиль? — силясь улыбнуться, спросил в свою очередь Бартенев.

— Нет, я уловила его из рассказов других. Как на строгих экзаменах. — Она смотрела ему прямо в глаза и вдруг заметила в них непривычное выражение грусти. Но отступать уже не имело смысла, и она решительно сказала:

— Почему вы Кравцова в присутствии всех единолично аттестовали?

— Конечно, ваш долг указывать мне на недостатки… — еще раз силясь улыбнуться, проговорил Бартенев, и она поняла, что этой невеселой фразой он уклонялся от откровенного разговора.

— Вы ставите себя под удар.

Бартенев отозвался не сразу. Он встал и принялся шатать взад-вперед по комнате. Вера Михайловна следила за ним и ждала.

— Бывают обстоятельства, когда надо принимать на себя удар.

В сдержанном голосе Бартенева ей почудились резкие нотки. Она пожала плечами:

— Все, что здесь произошло, можно было подготовить, чтоб не было так ошеломляюще для людей.

— Вас это тоже ошеломило?

— Да, — созналась она.

— К сожалению, иначе поступить не мог, — проговорил Бартенев, не отрывая от нее внимательного взгляда. — Кравцов сам себя аттестовал.

VII

Когда люди всегда вместе, они знают друг о друге все, даже то, о чем никогда не говорят вслух. Знают не только работу, но и ту сторону жизни, которая скрыта за дверями квартиры. Человек приносит в цех завтрак, завернутый в салфетку, и от того, каков цвет салфетки и какой слой сала на куске хлеба, окружающие безошибочно определяют семейный уклад человека, характер его жены и то, как дорог ей муж. Иногда семейные порядки доменщиков открывались в душевой. Никто специально не подглядывал, не следил друг за другом, но если рядом с твоей ногой оказывалась торчащая из носка пятка, невольно отводил глаза в сторону, испытывая сочувствие к человеку.

Кравцов не приносил в цех завтраки, в душевой не надевал рваных носков, но когда он злобно ругался в диспетчерской, его сторонились, догадываясь, что он опять пришел на работу с тяжелой головой.

Каждый про себя его осуждал, а вот теперь, когда с ним случилось такое, трудно было без боли и сомнений вычеркнуть его из цехового списка.

Тягостная тревога томила Кострову. Она знала, насколько может оказаться роковой для Бартенева история с Кравцовым. Ходили слухи, что Лотников подал жалобу в горком партии.

Бартенев делал вид или действительно не замечал сгущающихся над ним туч. По-прежнему ровно в восемь утра он появлялся в цехе, спрашивал о ночной вахте Женю Курочкина, затем шел на печи, проводил рапорты, собирал технологическую группу. Дважды за это время заходил в лабораторию и очень подробно интересовался у Костровой проведением опытов. Глядя на него, она поражалась, как у этого человека хватает воли при любом настроении, при любых обстоятельствах сохранять размеренный рабочий ритм. При встречах ни она, ни он ничем не напомнили друг другу того разговора, который произошел между ними после случая с Кравцовым. Но именно тот короткий, пожалуй, несколько странный разговор сблизил их, протянул между ними незаметную для других ниточку, которую чувствовали только они. Она все чаще ловила на себе его пристальный, испытующий взгляд.

Однажды он пришел в лабораторию не один, а с директором.

— Инженер Кострова занята опытами по определению горючести кокса, — сказал он Лобову, сдержанно улыбаясь ей.

Директор протянул ей большую, широкую ладонь и попросил объяснить принцип устройства аппарата.

— Принцип установки очень прост, — начала она, преодолевая стеснительное чувство, — если не считать этой соединительной системы…

— И ваших бессонных вот ночей, — Лобов поднял на нее глаза, не строгие, очень доброжелательные и даже чуть застенчивые.

— Я не могу принять все на себя, — возразила Вера Михайловна, смелея от директорского взгляда. — Это коллективное творчество. — Она взглянула на Бартенева, по выражению его лица поняла, что и он помнит тот день, когда они втроем — Бартенев, она и Верховцев — монтировали установку.

— Ну, и каковы первые результаты? — поинтересовался Лобов.

Она достала из ящика стола тетрадь, наполовину исписанную мелкими цифрами, и стала объяснять ему то, что ей удалось обнаружить.

— Скажите, — вдруг прервал ее Лобов, — начальник цеха не ущемляет вот ваших порывов к исследованиям?

Хотя вопрос прозвучал в полушутливом тоне, Вера Михайловна подумала, что Лобова не только служебные обязанности привели в лабораторию. Она открыто посмотрела ему в глаза и покачала головой:

— Наоборот.

— Хорошо, хорошо, — поспешно проговорил Лобов каким-то другим отчужденным тоном, как будто его слова предназначались теперь не ей и не Бартеневу, а кому-то другому. На минуту он снова стал строгим директором, но тут же встряхнулся и, протягивая Вере Михайловне руку, с улыбкой сказал:

— Раз не мешает, исследуйте. Иногда практика двигает науку быстрее, чем академия. — Он басовито рассмеялся и направился к выходу.

Лобов действительно на этот раз приезжал в цех неспроста. Намечалось заседание бюро, где ставился вопрос о Бартеневе. Секретарь горкома Глазков говорил, что поступило из цеха заявление на Бартенева, якобы притесняющего новаторов. Лобов решительно запротестовал и поехал в цех, а затем явился в горком. Прочитав заявление, подписанное Лотниковым, Барковским и Дроботовым, он резко сказал:

— Чепуха! Бартенев не сумасшедший, но чтоб с ним вровень встать, другим надо тянуться. Я знаю, что в цехе ставятся интересные опыты.

— Единоличная революция в технике? — с усмешкой заметил Глазков.

— Это вот Лотникову так кажется. Опыты Бартенев проводит на действующих агрегатах. На печах люди работают.

— Но от этого агрегаты не стали давать больше металла?

— Не сразу вот Москва строилась, — горячась, проговорил Лобов. — Производство чугуна медленно, но повышается.

— А этот случай с Кравцовым, — проговорил Глазков. — О нем сигнализирует секретарь парторганизации.

На крупном лице Лобова нависшие брови сошлись над переносьем. Сдерживая себя, он торопливо потянулся к лежавшей на столе пачке папирос и закурил:

— Плохо вот, когда начальник цеха и секретарь парторганизации тянут не в одной оглобле.

— Рядом с таким не каждый в оглобли впряжется, — заметил Глазков.

— Да, у Бартенева свой широкий шаг, своя походка, — проговорил Лобов, с силой раздавливая папиросу в пепельнице. — А мне вот такие-то, не по ГОСТу, очень по душе, — проговорил он потеплевшим тоном. — А вот уже сигнализаторов в вышестоящие органы, признаюсь, не терплю, — резко закончил он.

В цехе он говорил с Бартеневым о Кравцове, строго отчитал его, как он выразился, «за дерзкое мальчишество», избегая прибегать к более четким и острым формулировкам. Но сейчас Лобов был проникнут непоколебимой решимостью отстоять Бартенева, не допустить дела до бюро.

Порыв ветра распахнул окно и легко поднял со стола бумаги. Глазков быстро встал и, затворяя створки окна, сказал:

— Насчет секретаря решат сами коммунисты, а нам с тобой надо решать судьбу Кравцова.

Лобов признательно посмотрел на секретаря. Глазков не говорил уже о Бартеневе, значит, понял. В кабинет зашел председатель горисполкома Боков, поздоровался с директором и, наклоняясь к Глазкову, стал ему что-то тихо говорить.

— Знаю, знаю, — сказал Глазков и обратился к Лобову.

— Слушай, в мастерские ширпотреба металл до зарезу нужен. Сможешь дать? Там кровати для городской больницы делают.

Лобов покрутил головой и пожал плечами. Дефицит металла распределяла Москва, и все-таки считалось, что нужды города завод всегда может обеспечить. Но когда речь шла о нуждах города, Лобов не умел отказывать, потому что это были нужды рабочих завода.

— Хорошо, выделим что-нибудь, — пообещал он.

Пользуясь подходящим случаем, Боков стал просить Лобова дать бригаду специалистов для ремонта городского водопровода. Это было легче сделать, и Лобов охотно согласился.

После общегородских проблем вопрос о Бартеневе совсем отодвинулся. Вставая из-за стола, Глазков сказал:

— Кравцова надо как-то реабилитировать. Двадцать лет мастером числится. Уж очень круто обошелся с ним начальник цеха.

Лобов не стал возражать секретарю. Нельзя отказать ему в гуманности и нельзя не понять ее. Он пообещал Глазкову разобраться во всем, радуясь, что вопрос о Бартеневе больше не поднимается.

Через несколько дней после этой истории Веру Михайловну Кострову неожиданно пригласили в партком завода. Ей почти никогда не приходилось покидать лабораторию в середине дня. Заводской двор, знакомый по утрам до самых будничных деталей, днем показался ей совсем не похожим на себя. Она подумала, что цеховые корпуса, как и люди, меняют одежду в разное время суток. В ранние и поздние часы она привыкла видеть завод затянутым в дымчатое покрывало с бледно-желтой отделкой огней. Теперь, днем, он представился ей в серой рабочей спецовке, обсыпанной пылью. Завод громко раздувал меха, тяжело отдувался паром и выбрасывал из поднятых кверху труб, как из рукавов, длинные языки пламени.

Редкие деревья поникло жались к серым пепельным стенам, но и здесь они не могли укрыться ни от жаркого солнца, ни от жирных осадков заводской копоти. Сухие листья отливали металлическим блеском ржавой окалины.

Перед проходной Вера Михайловна сняла рабочий халат, перекинула его на руку и чуть сбавила шаг. Зачем все-таки она понадобилась парторгу? И так срочно? Она положительно терялась в догадках.

Гущин, несмотря на жару, был в суконной гимнастерке, с глухо застегнутым воротом. Он начал издалека. Поинтересовался семьей, матерью и Аленкой. Очень деликатно обошел личную жизнь Костровой и вдруг спросил, какое впечатление производит на нее Бартенев.

— Что это, в порядке партийной дисциплины надо высказать свои впечатления? — спросила она.

— Нет, конечно, но так много говорят о Бартеневе разноречивого…

— Что вы не можете составить о нем собственного мнения?

— Собственное мнение не всегда выражает мнение коллектива, — заметил Гущин и, откашлявшись, сказал: — Речь не о нем. Партком принял решение о перевыборах партбюро в вашем цехе. Мы намерены рекомендовать секретарем вас.

Вера Михайловна чуть отшатнулась от стола. Для нее сообщение Гущина было так неожиданно, что она в первую минуту даже не знала, как к этому отнестись. Она бы еще больше удивилась, если б узнала, что это Лобов предложил ее кандидатуру.

— Не смогу я! — взмолилась, наконец, Вера Михайловна. — Партийный стаж у меня всего три года и вообще какой я секретарь? А опыты? — вдруг вспомнила она. — Только на днях мы с Верховцевым провели предварительные расчеты. Работа в стадии завершения.

Кострова начала подробно излагать ему суть проводимых в лаборатории исследований. Гущин, не дослушав, махнул рукой:

— Кроме вас, в цехе есть инженеры. Доведут.

Прощаясь, он долго и энергично тряс ее руку, как бы желая вселить в нее уверенность.

Вера Михайловна шла в цех и думала, как Бартенев на это посмотрит. Она, инженер, прерывает исследования, важные для производства! Может быть, сейчас зайти к нему, попросить вмешаться? Отстоять?

Продолжая идти той же дорогой, мимо тех же деревьев, но уже не замечая их, она попыталась мысленно начать разговор с Бартеневым и вдруг поняла, что не состоится этот разговор, что в их отношениях не хватает какой-то главной нити, но какой?

В цех Вера Михайловна вернулась рассеянная. На нее вопросительно смотрела Маша. Вечером, как всегда, пришел Верховцев. Обычно в эти часы для него и для нее начинался второй рабочий день — теперь у опытной установки. Глядя, как он сосредоточенно и деловито рассматривает только что вынутую из печи пробу, она попыталась встряхнуться. Но это удалось не сразу. Лишь час спустя, помогая Верховцеву то в одном, то в другом, она постепенно вернула себе рабочее настроение, успокаивая себя, что все еще может обойтись.

Однако Верховцев заметил ее состояние и участливо спросил:

— Вы чем-то расстроены?

— Что-то голова болит, — ответила она, уклоняясь от дальнейших расспросов.

Он сидел без пиджака, с закатанными рукавами и набрасывал на листок бумаги сложные вычисления химических реакций. Глядя со стороны, можно было подумать, что его занимают только эти формулы, математические выкладки, чертежи. Она и сама о нем так раньше думала. Но вот за последнее время она все чаще ловила на себе его застенчиво-робкий взгляд.

В этот вечер, возвращаясь вместе домой, Верховцев предложил зайти к нему, пообещав ей книгу Александра Бека «Доменщики». Она согласилась.

В двенадцатиметровой комнате царил холостяцкий беспорядок. На окне лежали книги, оберточная бумага и остатки продуктов: надрезанная луковица, рассыпанная ячневая крупа. Правая стена представляла сплошной книжный стеллаж из необтесанных досок. Вера Михайловна с любопытством разглядывала редкие экземпляры технической литературы. Среди работ выдающихся металлургов Павлова, Грум-Гружимайло, Бардина встречались обложки книг Шиллера, Толстого, Ромена Роллана, Горького.

Возня за спиной заставила ее обернуться. Трудно было сдержаться от смеха, видя, как Верховцев торопливо рассовывает по углам белье, посуду; большой чемодан, служивший одновременно столом, ткнул ногой под кровать.

Перехватив ее взгляд, он опустился на койку и подвинул ей единственный табурет. Потом они вместе рассматривали альбом из грубого картона, сшитый нитками. В нем оказались фотографии и снимки из газет. На первой странице была фотография матери — еще молодой, красивой женщины с большими задумчивыми глазами.

— Где она сейчас? — спросила Вера Михайловна, откровенно восхищаясь лицом женщины.

— Далеко. На Севере, — он уселся на пол, обхватив колени руками, и смотрел куда-то мимо нее.

Кострова поняла, что расспрашивать о матери не нужно.

Зато о других фотографиях он стал охотно рассказывать сам. Пожелтевшая вырезка из журнала «Огонек». На снимке — железный рельс, вкопанный в землю, это памятник Михаилу Курако — первому русскому доменщику. А вот и сам Курако — энергичное лицо с резкими чертами, обрамленное остроконечной бородкой.

— Бородка салонного писателя, а мужество настоящего революционера, — с какой-то женской влюбленностью проговорил Верховцев.

Но Вера Михайловна уже не слушала его. С верхнего правого угла альбома на нее смотрел очень-очень молодой Бартенев. Расстегнутый ворот черной косоворотки с белыми пуговицами придавал ему что-то озорное, мальчишеское. Те же прямой нос, волевой рот, но глаза, еще не видевшие войны, еще не умевшие различать безошибочно зло, смотрели открыто, доверчиво, весело.

— Редкая фотография, — проговорил Верховцев. — Оказалась как-то в личном деле, присланном из Лубянска, и я попросил Феню Алексеевну отдать ее мне.

Альбом заполняли фотографии Чернова, Аносова, Бардина, Павлова. Может быть, глядя на них, Верховцев слышал их слова, проникал в их мысли? Видел себя продолжателем их дела?

Поднимаясь с пола, Верховцев взял у нее из рук альбом и, направляясь к книжной полке, сказал:

— Когда мы с вами завершим опыты и получим первую плавку на высоком давлении, я упрошу Бартенева сфотографироваться с нами вместе, и эта фотография будет здесь. Обязательно, — добавил он, пытаясь всунуть альбом между книг.

— О, нет, я совсем не гожусь для этой коллекции, — рассмеялась Кострова.

— А вы мне нужны не для коллекции, — тихо, но с какой-то безнадежной отчаянностью проговорил Верховцев, и она не сразу решилась поднять на него глаза.

— Совсем не для коллекции, — медленно повторил он.

— Тогда довольствуйтесь оригиналом.

Прежде чем он успел возразить или удержать ее, она быстро встала и улыбнулась ему тепло и дружески.

— Не забудьте дать мне обещанную книгу и… желаю вам спокойной ночи.

VIII

Лотников, лениво наклоняясь к кованому железному ящику, ввинченному в пол, доставал протоколы, списки, резолюции и клал на стол перед Костровой. Слежавшиеся листы сухо шелестели, усиливая в ней щемящее тоскливое чувство. Это чувство не покидало ее и на отчетно-выборном собрании, на котором выступило всего три человека. Двое — Гуленко и Орликов — критиковали Лотникова, третьим был Дроботов.

— Я не завидую будущему секретарю нашей организации, — начал он с привычной развязностью. — Трудно противопоставить свою линию линии начальника цеха.

— А тебе их сколько надо? — насмешливо кто-то крикнул из зала.

Дроботов мотнул головой и пригладил ладонью волосы, готовясь произнести длинную речь, но Павел Иванович Буревой, сидевший в президиуме, спокойно сказал:

— Начальник цеха тоже коммунист, и если его линия верная, значит, это наша общая партийная линия.

— Нет, эта линия неверная, — запальчиво продолжал Дроботов. — Случай с Кравцовым это показал, только горком выправил линию начальника.

Бартенев, как и в прошлый раз, сидел на собрании, не поднимая головы. Когда при выдвижении кандидатур назвали фамилию Костровой, он выпрямился и, встретившись с ней глазами, улыбнулся, выражая этим не то согласие, не то удивление. Коммунисты отнеслись к ней спокойно. «Какая разница, кто будет секретарем? Что из этого? Все равно партбюро не работало и не будет работать», — читала она на многих лицах. По какому же разряду она будет теперь работать? По тому же, что и Лотников?

— Ну, вот все, — прервал ее мысли Лотников, устало выпрямляясь на стуле, и положил на стол ключ от комнаты.

Сейчас он уйдет, как квартирант, уступивший жилплощадь другому. Ей придется начинать здесь все сначала. Она долго сидела над ворохом бумаг и вдруг заметила, что водит карандашом по какому-то протоколу, чертя замысловатые фигуры. Ее внимание привлекла подшитая снизу записка, очевидно, когда-то поданная в президиум: «Каждый год не входим в план, когда начальство займется тем, что мешает?» — прочитала она. Записка, очевидно, осталась без ответа. Вопрос был задан на последнем собрании. Знал ли о нем Бартенев? А ведь завтра с таким вопросом могут обратиться и к ней. Что она ответит?

На другой день Вера Михайловна направилась к Бартеневу, захватив найденную в протоколах записку. Прежде ей не раз приходилось у него бывать. Он всегда заинтересованно ее слушал, расспрашивал об опытах. Они оба говорили на языке техники и хорошо понимали друг друга. Теперь было другое положение. Она шла к начальнику цеха задавать вопросы и не от своего имени, а от имени коммунистов. Ей вдруг вспомнилось, как утром у переезда ее задержал длинный железнодорожный состав. Мимо нее прошло пятьдесят восемь платформ с железом. Их тянули два паровоза. Один — в голове состава, другой — в хвостовой части. «А что если толкач встанет, упрется? — подумала она. — Вытянет ли головной паровоз вагоны?» Вот и они с Бартеневым вроде как два паровоза. Кто же из них головной?

Бартенев, как обычно, после обхода печей занимался у себя в комнате. При виде Костровой он быстро отложил в сторону какой-то чертеж и поднялся со стула.

— Я, кажется, отвлекла вас? — сказала она.

— Нет, ничего, — проговорил он, ожидая, когда она сядет. Не зная, с чего и как начать разговор, Вера Михайловна протянула ему записку и полушутя, полусерьезно заметила:

— На такие вопросы начальству положено отвечать всенародно.

Он не торопясь прочел до конца листок, перевернул его и, не найдя подписи, возвратил со словами:

— Здесь неясно, о каком начальстве идет речь.

«Кто головной, а кто толкач?» — захотелось сказать ей вслух, но она ответила:

— Вопрос касается технического состояния цеха, значит, он обращен к вам.

— Что вам не нравится в этом состоянии? — голос Бартенева прозвучал теперь отчужденно, и тоненькая ниточка, которая, как ей казалось, связывала их, оборвалась.

— Вопрос задала не я, но я согласна с тем, что там написано. Не все печи работают ровно, — стараясь понять перемену в его настроении, ответила Вера Михайловна, — вот четвертая, например. Там проводятся опыты…

— Опытов никаких нет, — сухо прервал ее Бартенев: — есть попытка изменить как раз то техническое состояние, о котором вы говорите.

— Но попытка может стать опытом.

— А опыт можно будет приписать Кравцову? — не скрывая иронии, спросил он.

— Опыт может стать достоянием всех.

— Лозунгами начинаете говорить, — Бартенев с усмешкой покачал головой, — это, конечно, легче, чем…

— Чем?

Он промолчал. Вера Михайловна провела рукой по лицу. До сих пор он представлялся ей совсем другим. Во всяком случае, она не давала повода, чтоб он был к ней так подозрительно насторожен. Эта непонятная двойственность мешала ей продолжать с ним разговор. Она даже готова была сказать: «У нас одна общая, партийная линия!»

— Между прочим, я шла сказать вам, — начала она, сдерживая себя, — что опыты, начатые в лаборатории, я закончу сама.

Ей показалось, что в лице Бартенева что-то дрогнуло, но он с сомнением покачал головой.

— Нет, нет, — горячо проговорила Кострова, — уверяю вас, что сумею завершить работу.

Напряжение, возникшее между ними, как будто ослабло, хотя в разговоре он по-прежнему не шел ей навстречу. Она так надеялась поделиться с ним своими планами, мыслями, но его сухой, почти официальный тон мешал ей говорить. Очевидно, надо начинать не с разговора, а с действия.

— Записку я оставлю у вас. Все-таки мы когда-нибудь на нее ответим.

Она нарочно подчеркнула это «мы», давая понять, что отныне за все здесь в ответе он и она. До сих пор Бартенев ценил в ней инженера, теперь ему придется признать ее в роли секретаря цеховой парторганизации. Трудно ей будет стать головной в составе, но она постарается, раз уж ее на эту роль избрали коммунисты.

Она покинула кабинет Бартенева со смешанным чувством досады, удивления и чуточку обиды. Даже не спросил, каково ей…

В этот день Вера Михайловна вернулась домой позднее обычного, Аленка так и не дождалась ее, уснула. Юлия Дементьевна, открыв дверь, укоризненно покачала головой: «Опять был трудный день. Сколько их в неделе?» Она тихо пошла на кухню разогревать уже не раз подогретый ужин.

…Когда смотришь на пережитое сквозь годы, то яснее видишь, как твоя собственная, личная жизнь все время соприкасалась с другими жизнями, переплеталась, сталкивалась на чем-то важном, главном не только для тебя, а и для других — для цеха, для завода, для страны.

Покидая Москву, она, Кострова, хотела в поезде прочитать свою ненаписанную книгу, оглянуться на себя, на след, оставленный в ее жизни Бартеневым, а выходит так, что с каждой страницы ее личной книги встают люди, без которых ее жизнь и жизнь Бартенева была бы ограниченной, безликой, бесплодной.

Были собственные муки и страдания, были мимолетные радости и приступы почти непреодолимой тоски, но все это ушло, как уходит вода в реке. А вот то, что делила вместе со всеми — это осталось, дало ростки и превратило рудногорский доменный цех в лучший не только в стране, но и в мире.

А если б не она ехала в поезде, а, скажем, Павел Иванович Буревой? Он непременно восстановил бы в памяти свой первый разговор с Бартеневым, и первую прочитанную им техническую книгу, и первую после войны Почетную грамоту, полученную за освоение высокого давления на печи, увидел бы в нынешнем начальнике цеха Кирилле Федоровиче Озерове того Кирьку, которого когда-то вытащил за шиворот из-под горячего каупера. Может быть, вспомнил бы и ее, Веру Михайловну Кострову…

С тех пор как ее избрали секретарем, дни замелькали еще быстрее. Теперь половину дня Вера Михайловна проводила в лаборатории, заканчивая опыты, а вторую часть дня отдавала партийной работе. Иногда менялись только часы: если утром ей необходимо было пойти в партком или с кем-то побеседовать, провести семинар, тогда вечером ее можно было застать в лаборатории.

Чаще всего вечера были заняты различными совещаниями. Привыкшая в лаборатории к строгому счету минут, Вера Михайловна первое время поражалась непроизводительной тратой времени. В многословных речах штатных ораторов тонули конкретность, деловитость. За стенами заседательских залов жизнь перекатывалась, как бурливая река. Она терпела штормы, ветровые качки, иногда выходила из берегов. А в речах ораторов вес представлялось в одном измерении, в «общем и целом».

Домой возвращалась усталая, с головной болью. Все реже удавалось провести вечер с Аленкой и матерью или поставить к кровати настольную лампу и читать, пока не сомкнутся глаза. Книги по подписке было так же трудно получить, как продукты. Приходилось в воскресные дни часами стоять в очереди, отмечаться в списках. Для некоторых заполучить хорошую книгу стало модой, для нее это была привычная потребность души и мозга. С праздничным ощущением приносила из магазина подписных изданий связку книг — Толстой, Бальзак, Тургенев. Они издавались в сером тусклом переплете, но герои книг, хотя и далекие по духовному складу, часто отличавшиеся практическим бессилием, продолжали волновать, как волнуют древние памятники, высеченные из камня. Мир, казалось, давно отживших, отшумевших страстей поражал глубиной человеческих чувств, мыслей. Дня три назад, просматривая четвертый том Горького, она наткнулась на поэму «Человек» и вспомнила, как в студенческие годы утром до лекций выходила в институтский сквер и наизусть заучивала целые куски.

«…Мое оружье — Мысль, а твердая уверенность в свободе Мысли, в ее бессмертии и вечном росте творчества ее — неисчерпаемый источник моей силы!»

В людях ее всегда интересовало, насколько интенсивно работает их разум. Ей казалось, что и Бартенев, захлестывая на рапортах мастеров неожиданными вопросами, по-своему выражает призыв к Мысли. На него откликаются — Павел Иванович Буревой, Кирилл Озеров, Верховцев, Орликов, Гуленко. Они вместе с начальником цеха задумываются над тем, как изменить все к лучшему. Но случай с Кравцовым не прошел бесследно.

На днях в цеховой столовой два мастера, сидевшие за соседним столом, говорили между собой:

— Начальник заковыристые вопросы задает. Что же мне, в сорок пять лет, голову менять надо? — так спрашивал мастер Рыжиков своего товарища.

Тот с усмешкой ответил:

— Верно, надо вместо старой башки новый протез поставить.

Невесело шутили люди, которые знали только одну грамоту — грамоту рабочих рук. Эти руки катали тачки, держали лопаты, на ходу открывали летку, с годами чернели, на них вздувались жилы. Но старые мастера знали, что к горну не всякий приноровлен, и не жалели своих рук. Когда печь выходила из повиновения, грозила опасностью для жизни, мастера и горновые усмиряли ее норов с азартом и смелостью. Иногда печи начинала с гулким треском выбрасывать горячий кокс. Тогда, прикрываясь железным щитом, они крались к ней осторожно, как в берлогу к зверю. Почуяв характер человека, печь начинала стихать. Только что клокотавшая, как вулкан, незаметно переходила на ровно гудящий шум.

Жизнь теперь сталкивала Кострову каждый день с новыми проблемами и требовала практических действий. Проблемы чисто хозяйственные и чисто партийные.

Вчера ее дружелюбно встретили на четвертой печи. Буревой неторопливо поднял очки на лоб, вгляделся и спросил:

— На выпуск пришла, помогать?

— Вряд ли смогу, Павел Иванович. Надежнее меня вам помогает автоматика, — она кивнула на приборы.

Буревой энергично качнул головой.

— Пляшет!

— Кто пляшет?

— Приборы пляшут, печь пляшет, я, мастер, пляшу! — теперь он говорил сердито. — Вот смотри, — указал он на прыгающие стрелки, — то вверх поднимаются, то вниз упадут. Сегодня руда с одним содержанием серы и железа, завтра — с другим. Горняки, как грузчики. Что дает природа, то и грузят, от себя ничего не прибавят. И наша система загрузки к черту летит.

Понимая, что теперь ей нельзя сводить такой разговор к частной беседе, она сказала:

— Буду просить партком вмешаться в работу горняков.

Под высоким куполом, как в цирке, перемещались радужные тона. Всполохи огня и металла сходились и расходились, выхватывая из темноты то крышу, то стену, то железную балку. По широкой канаве, пенясь, обжигая воздух, лился чугун. От горна поднималось коричневое облако, в нем метались желтые светлячки. Горновой в широкополой войлочной шляпе напоминал великана из аленушкиных сказок. Таких великанов она часто видела и на снимках в газетах, как будто экзотическая шляпа определяла романтику профессии доменщиков. Вера Михайловна хорошо знала, как романтика у горна обливала людей потом, опаляла ресницы огнем и часто отзывалась острыми болями в крестце. Она узнала Орликова, подошла к нему и громко спросила:

— Жарко?

— К огню под Можайском привыкал, — выкрикнул он и натянул глубже на лоб войлочную шляпу, будто каску, и двинулся к горну, словно пошел в атаку.

У горна печи Орликов тоже сражался с огнем. Но теперь за линией огня была не темная окопная ночь, а жизнь, семья, дом. Даже тогда, когда приходилось часами стоять в очереди за хлебом, за сахаром, за папиросами, жизнь все равно нельзя было променять на войну.

Кострова наблюдала, как перед сменой в красном уголке кто-нибудь доставал из кармана захватанную руками газету, уже свернутую для раскурки, начинал читать, и все слушали с вниманием и надеждой:

«Пошли красные хлебные обозы на Орловщине…» «Получен богатый урожай сахарной свеклы на Украине…» «Завершено восстановление первой очереди Харьковского тракторного завода…»

В красном уголке смолкали разговоры, заядлые любители «козла» старались тише ударять костяшками и просили: «Ну, почитай еще…»

Иногда газеты настораживали. За одну эту неделю такие потрясающие события! Совершено покушение на Пальмиро Тольятти. Генеральному секретарю Японской компартии Токудо нанесено тридцать восемь ран. Арестовано руководство компартии США… Старый Бернард Шоу обратился с призывом к правительствам Англии и США — лучше понять Советский Союз.

«Говорят, люди познаются в беде… Беду пережили, страшную военную беду, а некоторые американцы и англичане все еще не хотят понять русских…»

В красном уголке, слушая чтеца, люди не всегда пытались анализировать краткие сообщения. Но когда однажды на семинаре партгруппоргов кто-то спросил ее, когда будет вдоволь в магазинах мыла, на него зашикали: «Чего зря молоть. Понимать надо!»

Понимать, конечно, надо, что и тот единственный кусок мыла, что дают сегодня по талону, тоже нелегко достается. Многие сидящие перед ней, понимали это не хуже Костровой. Но как ответить тому, кто не понимает? Кажется, впервые тогда, говоря о куске мыла, она заговорила голосом партийного руководителя: о запорожской домне, о харьковском тракторном, о событиях в Италии и, конечно, о своих рудногорских доменных печах, о доменщиках, от которых тоже зависит и хлеб, и сахар, и мыло.

Наверное, Гущин, если б услышал ее, остался доволен. А ей показалось, что говорит она не то, надо было найти другие слова…

Она не сразу нашла их и начинала теряться. И вдруг ей вспомнилась мать, и то, как она ходила к железнодорожной насыпи собирать выброшенный из топок уголь и ни разу не спросила: «А почему нам не дают?» В сорок третьем году мать вместе с другими женщинами ползала на коленях по только что оттаявшей земле и скрюченными от холода пальцами выцарапывала мерзлую картошку и ни разу не спросила: «А почему нам не дают?» Десять лет они прожили в ветхом бараке, а рядом строили новые дома, но мать ни разу не возмутилась: «А почему нам не дают?» Старая женщина понимала: то, что трудно добывается в собственной жизни, трудно добывается и страной и надо стране помогать так же, как помогаешь самому себе.

За стеной гул доменных печей напомнил Костровой о цехе, о коллективе, о тех, кто сидел перед ней. Она поймала сочувствующий, понимающий взгляд Орликова и облегченно сказала:

— У нас еще многого не хватает, но мы не стоим на месте. Ведь и наш цех сегодня не тот, что был вчера.

— Конечно, понимать надо, — поддержал ее Орликов. — Братцы, — он повернулся к тем, кто сидел рядом, — в магазинах не прибавится, если не поработаешь головой и руками. В этой связи мне хочется сказать пару слов… — Орликов встал, поправил на себе рубашку, продолжал уверенно, с достоинством: — Думаю, что больше не потребуется… Так вот пару слов о том, как мы повышаем свою квалификацию. У нас еще не все за учебу взялись. Вы знаете это…

Орликов, которого Кострова знала, как добросовестного, способного доменщика, был настоящим коммунистом. Она знала, что если его, партгрупорга, спросят о мыле, сахаре, квартире, он не уйдет от строгого вопроса…

Она слушает его сейчас внимательно, серьезно. Просто, доходчиво он говорит. И верно говорит. Необходимо посоветоваться с Бартеневым, как лучше организовать учебу людей. Полезное предложение внес Орликов…

Когда все разошлись, Вера Михайловна взглянула на часы. Было без четверти девять. Она торопливо оделась и вышла. Двор завода был тих и безлюден. Со стороны блюминга донесся грохот падающего слитка, и снова стало тихо. Но это ощущение тишины исчезло, когда из темноты надвинулось здание механического цеха. В раскрытые настежь ворота просматривался огромный пролет, в котором рядами стояли станки. Они гудели, жужжали, как пчелы, и казалось, что люди в защитных очках, склонившиеся над ними, брали соты из ульев…

Немало был удивлен Гущин, когда Кострова, придя к нему, сказала:

— Я сегодня настроена воинственно.

— Со мной, что ли, воевать собралась? — спросил парторг. Возбужденное лицо ее удивляло.

— Нет, вы будете только в этой драке генералом.

— В драке разводящими участвуют не генералы, а милиционеры. Это точно.

— Ну, что ж, может быть, милиционер понадобится.

Возможно, и превышала она свои полномочия, когда рассказывала парторгу о претензиях цеха к горнякам, показывала сертификаты руд, поступающих в цех, со знанием инженера-химика анализировала цифры. Гущин слушал ее внимательно, не перебивая, стараясь вникнуть в то, что она говорила. Но когда она кончила, жестко спросил:

— А что же Бартенев сам не поставит этого вопроса перед нами, перед дирекцией?

Она пожала плечами: разве так важно, от кого исходит просьба? И потом, она не знает, возможно, по линии администрации этот вопрос и ставился.

— Так что же ты хочешь? — спросил он так, как будто все это касалось только лично се.

Она с укором смотрела на него и молчала. В открытую форточку ворвался металлический скрежет проходящего невдалеке трамвая. Большие настенные часы и деревянной оправе мерно отбили шесть ударов. И ей подумалось вдруг, что каждый миг жизни наполнен звуками. Но звук человеческого голоса, оказывается, может быть пустым, нереальным. Таким нереальным представился ей голос Гущина.

— Здорово о нем печешься. Это точно, — услышала она словно издалека и не сразу поняла его.

— О ком?

— О Бартеневе, конечно. В драку вступила, когда за Кравцова хотели намылить шею и теперь…

На этот раз слова Гущина толчком отозвались у нее в груди, и лицо ее медленно от шеи стало покрываться краской. Не отрывая глаз от улыбающегося рта Гущина, она медленно поднялась.

— Ну, что ты? Что так взъярилась? — проговорил он, обращая все в шутку. — Не люблю я твоего Бартенева, лицовочка у него не та, не наша.

— Вы-то зачем это говорите? — резко отодвинув стул, выкрикнула она, злясь на себя за несдержанность, но остановиться уже не могла: — Ведь знаете хорошо, что нашли нужным послать именно его, поучиться. А вы и не спросите, боитесь вслух спросить, что он там видел полезного, чему научился!

— А ты сама-то спрашивала?

— Нет, не спрашивала. Но спрошу!

— Спроси, спроси, как там на заводе Герри действует треугольник. Уж это-то он усвоил. Это точно.

Гущин испытующе посмотрел на нее и, откидываясь на спинку стула со странной улыбкой, сказал:

— А все-таки ты его защищаешь по-женски. Возвышенно!

Теперь его слова уже не могли ее оскорбить. Возбуждение прошло, и вместе с тем пропало желание о чем-то говорить с Гущиным. Может быть, ей действительно не с этим надо было приходить сюда. Но руки у нее не опустятся.

— Мы сами проведем в цехе партийное собрание, вытащим на него горняков, — проговорила она, собирая на столе свои бумаги.

В комнате зазвонил телефон, и Гущин кому-то говорил в трубку: «Надейтесь на коммунистов». Ей очень хотелось думать, что эти слова обращены и к ней. Было бы очень тяжело уйти из парткома не понятой.

Гущин положил трубку и, видя, что она собирается уходить, сказал другим тоном, точно извиняясь:

— Насчет горняков я поговорю с директором.

«Надо больше рассчитывать на коммунистов», — думала она, возвращаясь домой. Шел дождь, теплый, летний. Она запрокинула голову, подставив разгоряченное лицо под крупные капли.

В этот вечер, уложив Аленку, она долго сидела за письменным столом и писала. Утром, захватив с собой пару бутербродов и исписанную ночью тетрадь, раньше обычного ушла в цех. Она решила до начала смены встретиться с Бартеневым, поговорить о технической учебе. Наверно, он уже видел на дверях побеленной и выкрашенной комнаты, где занимался Верховцев, появившуюся дощечку с надписью: «Кабинет мастера». Повесив ее, Верховцев переселился в здание диспетчерской, на четвертый этаж. Близился ремонт пятой печи с переводом ее на высокое давление, и «инженер по идеям» засел за чертежи.

Даже Феня Алексеевна приняла живое участие в новом деле. Она размножила на машинке программу занятий, с которой Кострова решила пойти к Бартеневу.

Несмотря на ранний час, она нашла его в диспетчерской. После беглого знакомства с работой ночной смены он с довольным лицом повернулся к ней:

— А вы знаете, техническое состояние печей улучшается. — Его глаза, которые могли выражать силу, гнев, иронию, теперь мягко светились, добродушно улыбались.

— Этот процесс можно ускорить, — проговорила она, радуясь его перемене, и протянула ему программу занятий.

Он молча, внимательно ознакомился и, достав из кармана карандаш, сбоку вписал новую тему: «Работа печей на высоком давлении».

Увидев в списке цеховых преподавателей фамилии Дроботова и Барковского, с улыбкой спросил:

— Это по долгу инженера или по поручению партийной организации?

— Я думаю, это надо сделать по приказу начальника цеха, — ответила Вера Михайловна.

Лицо Бартенева по-прежнему светилось изнутри. Она вновь узнавала того Бартенева, который приходил к ней в лабораторию с кусочком кокса в руке и смотрел на нее с вниманием и удивлением. Чуть помедлив, Бартенев наклонил голову: хорошо, он напишет приказ, он сделает так, как она считает лучше.

В этот же день Феня Алексеевна отпечатала короткий приказ: Бартенев одобрял идею создания цеховой школы и обязывал начальников смен три раза в неделю заниматься с мастерами и газовщиками.

В первый день занятий доменщики шумно рассаживались за столами, посмеиваясь друг над другом.

— Кто же из нас быстрее в академию шагнет? — подделываясь под иронический тон, спросил Павел Иванович Буревой.

— У кого лысина пошире и живот повыше, — со смехом ответил ему Орликов.

— А ты забыл, как живот подвел мастера? — нашелся Павел Иванович и осекся, увидев за соседним столом Кравцова, смотревшего перед собой хмуро и недоверчиво.

Но когда Верховцев подошел к доске и нарисовал чертеж печи, все стихли. Впервые старые мастера сидели и слушали о том, что происходит в печи при высоких температурах, какое участие в процессе принимает каждая ее часть. И по мере того, как говорил инженер, печь оживала на доске, и перед глазами мастеров вставал как будто совсем новый агрегат, сложностью которого они до сих пор, по правде говоря, не очень интересовались. Принимали домну-матушку такой, как она есть, капризной, загадочной, а подчас и жестокой.

Тяжело, с хрипом дышал, навалившись грудью на стол, мастер пятой печи Гнедков, скрипел шершавым пером по бумаге Федоренко. Чисто побритый и вымытый Гуленко, крепко зажав карандаш толстыми пальцами, писал старательно, придерживая другой рукой тетрадь. Только перед Кравцовым тетрадь лежала не раскрытой, но сам он не спускал глаз с Верховцева.

Кострова сидела сбоку, у окна, смотрела на них и думала, что эти старые мастера пришли сюда не потому, что их загнал в тупик своими вопросами начальник цеха, а потому, что для них сейчас оружием жизни становится Мысль. Они много лет горели у горна, кашляли дымным угаром, впроголодь, без сна и отдыха пережили войну и теперь с тем же стоическим усердием одолевают теорию ведения доменной плавки. Одолеет ее и Кравцов, теперь она не сомневалась в этом.

После занятия, устало вытягивая под столом затекшие ноги, Гуленко признался:

— Мне легче у печи гореть, чем здесь потеть..

Дружелюбно смотрели доменщики на Веру Михайловну Кострову. Она после короткого перерыва стала рассказывать им о влиянии шихты на ход печи, условно это был второй урок занятий.

Они все были здесь — те люди, от которых зависел не только план цеха, но и его честь, и честь партийной организации, и ее — секретаря. Большинство из них — коммунисты: Буревой, Федоренко, Гуленко, Орликов. Она поможет им сегодня раздвинуть границы их познаний, обрести уверенность в себе и почувствовать себя в ответе и за план, и за идеи начальника цеха, и за друг друга. Ей все время хочется поймать взгляд Кравцова — ему-то особенно важно знать, какие факторы влияют на ход печи. Мастер должен обеспечить техническую работу печи и ее долговечность. От этого зависит и заработок, и положение мастера в цехе. Такому человеку начальник цеха не скажет: «В наши дни вам до мастера далеко».

— Улучшение питания домен постоянным составом шихты — это сейчас для нас главное, — заключила Вера Михайловна. Кравцов, подняв голову, внимательно смотрел на нее, и это ее радовало.

Гуленко с характерной для него лукавой улыбкой сказал:

— Горняки обленились совсем. Надеются только на экскаватор.

— Конечно, когда печь получает ровную пищу, она идет лучше, — как бы подводя итог услышанному, проговорил Федоренко.

Может быть, это опять было нарушением субординации, но Кострова воспользовалась настроением людей и предложила направить к горнякам делегацию. Вызывались вместе с ней пойти инженеры Лотов, Верховцев, мастер Буревой.

— А вы пойдете с нами? — обратилась она к Кравцову, все еще упорно молчавшему. Он пожал плечами:

— Чего ж, можно и пойти.

Накануне выходного дня Вера Михайловна повела свою цеховую делегацию на рудник. От трамвайной остановки километра три шли пешком степью по укатанной машинами дороге. Изредка попадались одинокие деревья. На веточках осины еще держались зеленые листья. В низинах, словно ягоды, были рассыпаны цветы красноголовой кашки. Но стоило подняться на взгорье, и осень дохнула свежим порывистым ветром, под ногами тоскливо зашуршала сухая, пожухлая трава. Высоко в небе над плоской вершиной горы Рудной, окутанной туманом, медленно плыла стая журавлей.

Когда спустились в карьер, в глаза всем бросился укрепленный на выступе скалы лозунг: «Больше руды домнам!» Буревой осуждающе покачал головой: больше-то, больше, а вот как насчет качества? Невдалеке работал экскаватор.

Павел Иванович оглядел забой, изрытый железной лопатой машины. В кабине машинист сидел совсем молодой, откинув на затылок светлую кепку. Он наполовину высунулся из кабины и с любопытством смотрел на незнакомых людей. Павел Иванович, подходя, махнул ему рукой. Парень нажал на рычаги, машина качнулась и замерла.

— Даем руду домнам! — вместо приветствия крикнул Павел Иванович.

Машинист заулыбался и согласно кивнул.

— Но природу облагораживать надо, — заметил Буревой. — Домны и прожорливы, как акулы, и разборчивы, как барышни. Сортировать надо руду. Конечно, для этого нужны фабрики, но и в забое уже много можно сделать. Тогда в тонне чугуна меньше будет твоего и моего пота. Нам надо общим фронтом действовать.

Машинист, вероятно, впервые слышал такую речь, но рабочая солидарность была ему понятна, и он ответил:

— Отчего ж, можно и сортировать.

А наверху, в диспетчерской, идею «общего фронта» на ином, инженерном языке внушали начальнику смены рудника Верховцев и Лотов.

Обстоятельный разговор состоялся и в рудничном парткоме. Парторг рудника Палкин, низкорослый, подвижной, по профессии геолог, не заставлял себя агитировать.

— Да, мы должны держаться одного, — согласился он, выслушав делегацию, и сделал себе пометку: заслушать на очередном заседании парткома начальника рудника Рогова. — При ваших требованиях Рогову будет теперь жить труднее, — улыбаясь, заметил Палкин, поблескивая очками, — упираться будет.

— Мы вам поможем его перевоспитать, — проговорила Кострова. — Пригласим на свое партийное собрание. Пусть выслушает наши коллективные претензии.

В начале октября Вера Михайловна дописала последний листок в тетради, в которую в течение пяти месяцев день за днем вносила показатели опытов. Аппарат, сконструированный Верховцевым, дал возможность не только зрительно наблюдать, каким образом кокс отдает свою энергию доменной шихте, но и определить степень его роли во всем процессе.

Она провела чернилами жирную черту под колонкой цифр и поставила дату. Цифры в тетради представились ей раскаленными кусками кокса, бешено крутящимися в вихре газового потока. Вот так же метались ее мысли, пока не удалось найти нужный режим при проведении опытов. Но теперь-то она хорошо знала, как кокс дает тепло, ускоряет химические реакции, дробит, разрыхляет шихту, при каких условиях эти свойства проявляются лучше. Об этом ей и предстояло доложить начальнику цеха, каждый вывод подтвердить цифрами, ходом реакций.

Она позвонила Верховцеву и предложила пойти вместе к Бартеневу. Он отказался, сославшись на срочную работу. Верховцев добровольно вызвался быть ее помощником, а теперь, когда опыты завершены, добровольно отказывался от своего участия в исследованиях. Пожалуй, это проявление истинного характера, одержимого идеями: как только сложность задачи решена, идея для него уже больше не существует. Его мысль устремляется в погоню за новыми, более сложными. И все-таки, когда телефонистка коммутатора соединила ее с Бартеневым, она сказала:

— Мы с Верховцевым закончили работу, хотим прийти к вам и доложить о результатах.

Возможно, Бартенев не понял сразу, о чем идет речь, и она начала испытывать неловкость от молчания в трубке, затем услышала поразивший ее мягкостью тона голос:

— Не надо. Я приду в лабораторию.

Она осмотрелась и попросила Машу убрать со стола ненужную посуду, спустила стеклянные задвижки вытяжного шкафа, оглядела опытный аппарат. Бартенев появился в лаборатории уже в самом конце рабочего дня, когда Маша собралась уходить домой. Они встретились с ней в дверях. Маша смутилась и, запахнув свое старое пальтишко, попыталась проскочить незамеченной, Бартенев молча уступил ей дорогу.

— У меня нет здесь кабинета, и я не знаю, где вас принять, — встретила его Кострова, разведя руками.

— Вон там, — он, улыбаясь, указал на стоящий в углу аппарат.

Она сунула тетрадь в карман халата и пошла впереди, чувствуя, как осторожно он шел за ней, боясь задеть за колбы, горелки, тигли. Он отказался сесть и, прислонившись к косяку окна, скрестив на груди руки, спросил:

— Вам полностью удалось учесть все возможности и выгоды лучшего использования кокса?

— Кажется, да, — ответила она, раскрывая тетрадь.

— Какие же это выгоды?

— Опыты показали, что при даче кокса в печь по фракциям газопроницаемость увеличивается. Следовательно, ускоряется процесс…

Она подняла голову и посмотрела на него, как бы спрашивая, продолжать ли в том же духе? Он улыбнулся ей, осторожно взял тетрадь из ее рук и вслух прочел на обложке надпись: «Некоторые выводы о роли кокса в доменной печи».

— Не совсем точно, — проговорил Бартенев, достал карандаш из бокового кармана и заменил слово «роли» на «горючести».

Медленно листая страницы, он время от времени обращался к ней за разъяснением. Стоя рядом с ним, она водила тонкими пальцами по бумаге, стараясь излагать мысли так же сжато и точно, как он. Она хотела добавить еще что-то, но он остановил ее, слегка касаясь руки.

— Возможно, в ближайшее время вам придется выступить с докладом в специальной аудитории, — сказал Бартенев, возвращая тетрадь.

Его мускулы на лице дрогнули в улыбке, но в словах она уловила какой-то скрытый смысл. Уже не в заводоуправлении ли ей предстоит выступить? Ну, что ж, она согласна. Энергичным жестом она засунула тетрадь снова в карман и сказала:

— Я просила партком вмешаться в работу горняков.

Бартенев слегка усмехнулся:

— И что из этого вышло?

Встретив его испытующий взгляд, она подумала, что ему не следует передавать содержание разговора с Гущиным.

— Обещали помочь, — уклончиво ответила она. — Но мы ведь и сами можем многое сделать. — Она стала рассказывать о посещении рудника делегацией. — Это подготовка к собранию, на котором вы будете докладчиком, — закончила она.

— Хорошо, — согласился Бартенев и сделал движение, чтоб уйти.

— Андрей Федорович, скажите, что вы видели в Америке? — называя его по имени, спросила Вера Михайловна.

Ее вопрос явно ошеломил его. Останавливаясь в дверях, он ответил:

— Видел двенадцать доменных печей.

— Двенадцать? Это много?

— Много. Начальник цеха весь день идет от одной к другой, и когда добирается до последней, садится к столу в будке мастера и засыпает.

— Когда у нас построят двенадцать, вы тоже будете засыпать?

Мальчишеские искорки блеснули в загоревшихся глазах Бартенева:

— Нет. Тогда мы поставим в кабинеты телевизоры и будем с вами ходить на работу, как в кино.

Как ни насмешлив был тон, которым он говорил с ней, но ей показалось, что он уже «болел» и этой идеей — производственного телевидения, и чтобы скрыть это, обращал свои слова в шутку.

— А что же все-таки там, у американских доменщиков? — допытывалась она.

— Доменщиков? — переспросил Бартенев, все еще держась за ручку двери. — Там есть человеческий фактор. Все сведено к процентам: механизмы, сырье и человеческий фактор.

— И каков процент этого фактора? Человеческого?

Видя, что она глубоко заинтересована его словами, он шагнул в комнату:

— Я помню эти цифры. Двадцать шесть процентов — влияние печи, тридцать шесть — влияние человеческого фактора, остальное — сырье.

— А вы как считаете?

— Любая часть процесса регулируется человеком. И если быть точным по-американски, то этот фактор составляет 80 процентов, не меньше. Вы идете домой?

— Да, — она достала из стола сумочку и повернулась к нему: — Я готова.

На улице она зябко подняла воротник пальто. Бартенев шел в легкой спецовочной куртке и, казалось, совсем не ощущал вечерней свежести. Когда они миновали печи и шум их остался позади, он взглянул на нее сбоку и, наклоняя к ней голову, сказал:

— Хотите, расскажу один случай. Тоже из того, что видел там.

— Расскажите.

— Со мной жил инженер из Англии. Работал по контракту. Рядом с кроватью, на тумбочке, у него стоял портрет жены. Перед фотографией всегда лежали свежие цветы. Однажды дежурная, убирая номер, смела щеткой их на пол. Англичанин заволновался, соскочил со стула: «Это моя жена. Дома она живет в саду, а здесь я ей каждый день делаю сад. А вы выбросили его на пол». — Бартенев рассмеялся.

— Вы и тогда смеялись, — спросила она его серьезно.

— Удержался. Мог человека обидеть. Но сейчас часто вспоминаю тот случай. Представьте мое положение — цех не выполняет плана, горняки дают скверную руду, человеческий фактор плохо влияет на процесс, а я бы делал жене сад. Что бы мне сказал директор? Да и вы, секретарь парторганизации? Объявили бы выговор?

Она не могла разделить его насмешливого тона. Цветы в руках мужчины, даже пусть английского миллионера, были знаком глубоких чувств. Разве Бартенев не понимал этого?

Некоторое время они шли молча, каждый думал о своем. Сумерки смягчали громоздкие очертания корпусов и надстроек, а всполохи огней, вспыхивающих то там, то здесь, придавали всему призрачные очертания и хотелось верить, что утром, когда взойдет солнце, завод будет таким же красивым, утренняя роса умоет на деревьях каждый лист.

— Вы знаете, — задумчиво проговорила в темноте Вера Михайловна, замедляя шаги, — я верю, что время цветов скоро придет.

Он не ответил. Они поравнялись с трамвайной остановкой. Каждому ехать нужно было в противоположную сторону.

— Ваш идет, — Вера Михайловна кивнула на подходивший трамвай.

— Я поеду следующим, — тихо сказал Бартенев, и она почувствовала, что хотя он не ответил ей, но глубокая человеческая потребность в цветах ему должна быть понятна.

Теперь подходил ее трамвай, и она протянула ему руку и ощутила теплую твердую ладонь.

Попрощавшись с ней, он стоял, не трогаясь с места, и неотрывно смотрел на дверь вагона, в которую она вошла.

IX

Да, время цветов пришло. На земле, двадцать лет назад, перепаханной танками, пропитанной кровью, выросли нежные левкои, стройные гладиолусы, полевые ромашки, желтые ирисы. Они цветут на улицах, на балконах домов, у заводских корпусов, за прилавком продавщицы. Ко дню ее рождения Аленка даже зимой приносит откуда-то мимозы и фиалки. Земля стала садом для всех, она насыщена запахами цветов. А в тот год в железном Рудногорске цветов почти совсем не было, но природа и здесь старалась украсить землю.

После затяжных прохладных дождей с ветром в октябре вдруг потеплело, установилась тихая пора увядания. Недвижно стояли деревья, окутанные легкой серебристой паутиной, роняя под ноги красные листья. Деревья как будто знали, что их увядание — это только переход к затяжному сну, после которого они снова нальются молодой силой, заблагоухают почками, зашуршат молодыми листьями. Потому-то они с безмятежным спокойствием устилали землю оранжево-желтым ковром.

Но для Гущина теплая спокойная осень примечательна была прежде всего тем, что создавала благоприятные условия людям для работы в горячих цехах.

Парторг торопился на директорскую «среду». Раз в месяц, обычно во вторую среду, Лобов созывал в своем большом кабинете начальников цехов на техническое совещание. В такие дни о текущих делах запрещалось говорить: обсуждались, взвешивались проблемы, высказывались и проверялись идеи.

На среду начальники цехов приходили в конце рабочего дня, в серых запорошенных пылью спецовках и сапогах, с темными, лоснящимися от пота лицами. Встречаясь друг с другом, в приемной, они шутили, каламбурили. Один, смеясь, хлопал другого по спине, рассказывая анекдот, кто-то говорил комплименты секретарше, радуясь, что ее лицо при этом утрачивало строгое выражение. Но как только эти люди переступали порог директорского кабинета, веселая беспечность сразу покидала их. Здесь они смотрели друг на друга иными глазами: глазами смежников, поставщиков, контролеров.

Вопрос, который предполагали обсудить сегодня, затрагивал интересы всех. Это была проблема заводского железнодорожного транспорта. Серые нити рельс, как кровеносные сосуды в организме, шли от одного цеха к другому и связывали завод в сложный узел. Часто зеленая улица, открытая одному цеху, упиралась в тупик другого. И тогда паровозы как животные, обволакиваясь паром, часами стояли на путях, застыв в неподвижности. Лобов решил связать цехи электрическими проводами и поставить на рельсы электровозы. Надо было до наступления зимы успеть провести хотя бы основные работы. Поэтому Лобов тоже радовался затянувшейся осени. И сегодня с особым нетерпением встречал взглядом каждого, стремясь быстрее приступить к делу. По правую руку директора сидел в наглухо застегнутой гимнастерке Гущин.

С докладом выступал заместитель директора по транспорту. После обсуждения директор, собираясь закурить, обратился к начальникам цехов с просьбой продумать, как лучше организовать внутрицеховые перевозки во время строительства дороги. Выяснив попутно несколько вопросов, связанных с этим, он объявил, что совещание закончено.

Когда все стали расходиться, Лобов жестом пригласил Бартенева задержаться. Оставался в кабинете и Гущин.

Бартенев прошел к столу. Он успел заметить, что железная модель танка со столика в углу перекочевала в застекленный шкаф, где лежали образцы горных пород.

— Самая тяжелая трудность падает на ваш цех, — обратился к нему Лобов, — как вот ее преодолеем?

— Ветка рудовозная — значит, горняки свое плечо должны подставить, — проговорил Бартенев и добавил: — Надо создать запасы руды.

Лобов утвердительно кивнул головой.

— Но качество, от этого не должно страдать, — с упрямой нотой в голосе сказал Бартенев и выжидательно посмотрел на директора.

Лобов повернулся к Гущину и, указывая на Бартенева, весело усмехнулся:

— Постоянство всегда и во всем, девиз вот доменщиков. Разумеется, разумеется, — кивнул он Бартеневу, — запасы создадим. Послезавтра буду у Рогова, сам все посмотрю, проверю.

Когда Бартенев вышел, Гущин покачал головой:

— С причудами человек.

— С причудами? — переспросил Лобов. — Но его причуды увеличивают тонны чугуна. Это вот важно.

— Иногда причуды ведут к авариям.

— Ты о продуве? — Лобов покачал головой. — Вряд ли это вызвано опытами. Всякое новшество на первых норах дезорганизует производство, но отсюда нельзя делать вывод, что оно вредно. Если мы будем бить по рукам в технике, то можем поставить промышленность на колени.

Он закурил, вышел из-за стола и медленно зашагал по кабинету, засунув левую руку в карман.

— Металл в жизни страны приобретает все бо́льшее значение, — задумчиво проговорил Лобов. — Требования к его качеству повышаются. Это вот на снаряды любая плавка годится. Чтоб украсить землю, проложить по ней рельсы в коммунизм, нужен особой прочности металл.

Директор, не переставая курить, ходил вдоль стола, погруженный в свои мысли, и время от времени выражал эти мысли вслух:

— Наш завод большой, в войну не ржавел. Ему и сейчас вот обороты суждены большие. По этим оборотам и командиры нужны. На плечо Бартенева можно опереться. У некоторых вот начальников разрыв большой между мыслью и делом, а у этого мысль всегда ищет практического применения. Потому-то он не бросает на ветер слов.

Лобов прошел вглубь комнаты, налил из стеклянного баллона с сифоном газированной воды в стакан и залпом ее выпил. Вернувшись к столу, он включил настольную лампу.

— О Бартеневе говорят по-разному, — продолжал Лобов. — Одни восхищаются, другие злобствуют. Кто как меряет. А меры в человеке надо одной держаться. Если человек вот крепко стоит на этой линии, которую указывает партия, значит, он настоящий. Такому хоть сколько выговоров насадят, а он не отступит. Для нас сегодня линия — это металл. Бартенев ее и держит.

Поймав себя на мысли, что сам он говорит сегодня много, Лобов остановился перед Гущиным и, улыбаясь, сказал:

— Что-то, брат, мы вот с тобой ролями переменились. Читаю тебе лекцию о руководящих кадрах, пропагандирую, агитирую.

Все это время Гущин молча слушал директора, опираясь локтями в колени. Теперь выпрямляясь и потирая затекшие руки, сказал:

— Когда-то Сергей Миронович Киров говорил: у партийного работника должно быть больше в работе чисто хозяйственного взгляда, а у хозяйственника — больше партийного духа. Вижу, у тебя этот дух есть, а Бартеневу его явно не достает. Это точно.

— А ты вот чем проверяешь этот дух? Речами на собраниях? — спросил Лобов, зажигая потухшую папиросу. — Возьми Рогова. За ним никаких причуд вот не водится. Ясен, как божий день. Этот в речах мастер! Будет славить партию, кому надо поклонится, а в работе смердит. Да смердит!.. — решительно закончил он и глубоко затянулся.

Зазвонил телефон. Лобов взял трубку. Звонили из Москвы, из министерства. Гущину было слышно, как чей-то голос внушительно выговаривал Лобову за простой вагонов под погрузкой угля.

— Так нас задушили углем! — доказывал Лобов. — Нет разгрузочных площадок.

Голос в трубке угрожал «персональным» штрафом. «Чисто хозяйственный вопрос, — подумал Гущин, — но в обком завтра придется звонить».

— Видишь, какие атаки приходится отражать, — проговорил директор, повесив трубку. — Это только разведка боем, а вызовут в Москву! Там штрафом угрожают за простои. Тут горисполком привлекает к ответу за сточные воды в пруду. Мылят шею за срыв плана, за прозодежду. За что еще? Подскажи!

— …за технику безопасности, за шефскую помощь.

Они оба с удивлением увидели, как под стеклом настольной лампы зашуршала, забилась влетевшая в форточку бабочка. Она кружилась, падала, ударялась о стекло, обжигала крылышки и снова рвалась к свету.

— Смотри, — сказал задумчиво Лобов, приложив к щеке руку, — все ее сородичи на зимнюю спячку утянулись, а она не хочет покоя, обжигает крылья. Я тоже мог бы сложить крылья. Мог бы жить без синяков и шишек, пока дотяну до пенсии, но не хочу. Просто вот не могу.

Стараясь подавить в себе волнение, он снова потянулся к раскрытому на столе портсигару и закурил. Гущин отозвался не сразу. Он не был склонен к подобным раздумьям и, поднимаясь со стула, сказал:

— А Бартеневу мы все-таки привьем партийный дух. Это точно.

Он снял с вешалки пальто и, с усилием засовывая руку в подвернувшийся рукав, добавил:

— А будешь опекать и сам нарвешься на выговор.

— Это что, угроза? — усмехнулся Лобов.

— Нет, устное предупреждение.

X

За окном вагона исчезают полустанки, перелески, разъезды. Так же исчезали в памяти пережитые события. Но жизнь — это не те дни, что прошли бесследно, а те, что отпечатались навсегда в твоей памяти или в памяти тех, кто шагал с тобой рядом.

На человеческом пути есть свои узловые станции. На них ты и машинист, и стрелочник. От тебя зависит, проведешь ли ты поезд через крутой подъем и на какой скорости.

Она, Кострова, не одна взбиралась на подъемы, иначе и не стоило вспоминать, читать эти ненаписанные страницы. С какой силой доменщики-коммунисты толкнули поезд жизни на том собрании, где докладчиком впервые выступал Бартенев!

В просторном красном уголке набилось людей — яблоку упасть негде было. Почему-то задерживались Гущин и Рогов, обещавшие приехать. Передав бумаги Лотову, избранному председателем. Кострова сошла в зал и села в первом ряду неподалеку от Павла Ивановича Буревого. В это время Бартеневу представили слово для доклада. Он подошел к краю сцены и, чуть подавшись вперед, заложив руки за спину, твердо проговорил:

— Мы плавим чугун. Можно его давать столько, сколько железа в руде. Но в этом не будет особой заслуги доменщиков. Надо уметь управлять агрегатом, умело пользоваться сырьем — рудой и коксом.

«Главное, человеческий фактор», — вспомнила она. Услышав за спиной шорох, оглянулась: по проходу к сцене пробирались Гущин и Рогов. Кто-то потеснился, уступая им место. Бартенев помолчал, ожидая, когда усядутся гости.

Ей запомнилось лицо сидевшего рядом Буревого. Широкий, исчерченный складками лоб мастера блестел от капелек пота. Вытянув шею, весь подавшись вперед, Павел Иванович шевелил губами, как будто повторял за Бартеневым каждую фразу.

— Люди, работающие на печах, — говорил Бартенев, — это контролеры, технологи, а не диспетчеры, бегающие за ковшами и паровозами.

С далеких рядов раздался звенящий голос Дроботова:

— А кто освободит их от беготни?

— Сами себя, — спокойно ответил на реплику Бартенев и добавил: — Прежде всего — инженеры.

Короткими, литыми фразами он излагал ясные конкретные задачи перед каждой категорией рабочих.

Не дожидаясь, когда сойдет со сцены Бартенев, попросил слова Буревой. Он провел рукой по гладко выбритому подбородку и сказал:

— Я сидел, слушал и понял, что начальник правильный узел завязывает. Нам, особенно практикам, надо учиться править печью. Хоть трудно, но пошли и идем к этому. Учимся.

Она ожидала, что Павел Иванович с привычной чуть грубоватой прямотой обратится к Рогову и выскажет идею «общего фронта с горняками». Но Буревой заговорил о другом:

— У нас инженеров в цехе много, — рассекая рукой воздух, сказал он. — Все инженеры в начальниках ходят: тот — заместитель по сырью, тот — по оборудованию, третий — начальник блока, четвертый — начальник смены. Все начальники даже по телефону шкуру снимают, а у горна их не увидишь. Надо бы пересмотреть им квалификацию.

В зале возник шум голосов. Буревой сел. К столу вышел Верховцев. Его внутреннее возбуждение выдавали усиленно двигающиеся брови. Словно продолжая мысль Павла Ивановича, он заговорил об инженерной части:

— Нам, инженерам, нужно ясно представить, что усовершенствовать, что изменить на каждом участке, на каждой печи и к чему звать людей. Каждый должен заболеть какой-то идеей.

— Хватит одного идейно-ненормального, — крикнул с задних рядов Дроботов.

Верховцев окинул взглядом свою сутуловатую фигуру:

— Я за то, чтоб в цехе было больше идейно-ненормальных. — Слова были встречены дружным добродушным смехом.

После Верховцева выступал мастер пятой печи Гнедков. Приглаживая ладонью жесткие седеющие волосы, он медленно сказал:

— Иной раз ищешь дефект в печи, а он, дефект-то, в нас самих скрывается. Печь нас не подведет, если мы друг друга подводить не будем.

По временам в открытые форточки врывался свистящий шум воздуходувок, словно устав от работы и наглотавшись густого дыма, они делали глубокий выдох. В окно виднелся расплывчатый силуэт доменной печи. Уже не раз он озарялся матовым сиянием. Но люди, сидевшие в красном уголке, не замечали менявшихся за окном картин и звуков. Для них это была привычная обстановка, и шум печей не мешал им, как не мешает дома тиканье часов. А может быть, они не слышали его потому, что их глаза и слух были сосредоточены на трибуне, от которой шли в зал взволнованные слова:

— Не трудно любую работу сделать, к этому мы привыкли. Работой живем, — горячо говорил Орликов. — Конечно, инженеру легче. Когда печи идут горячее, дают чугуна больше, никто не чувствует этого так сильно, как мы, горновые.

Каждый выступающий представился Вере Михайловне солдатом цехового фронта. Вместе они являли силу, которая могла взять любой подъем, противостоять любой демагогии. Может быть, это почувствовал и Барковский. Всегда на собрании принимавший позу надменного молчальника, на этот раз он не выдержал и попросил слова.

— Человечество еще не определило границ достижимого ни в одной области науки и техники, — в своей неизменной манере начал он. — Тем более не определены эти границы в доменной практике. Новые открытия свершаются не у горна печи, а в исследовательских институтах и лабораториях.

— Примитивные цеховые опыты не могут сегодня дать тонны чугуна, а мы, как здесь говорилось, должны давать чугун, — с деланным спокойствием продолжал он. — Опыты мешают, ведут к авариям.

Он перехватил взгляд Гущина, смотревшего на него с любопытством, и заговорил увереннее:

— Да, участившиеся аварии в цехе связаны с опытами, хотя виновники их не наказаны, а продолжают ходить в любимчиках.

Не скрывая усмешки, он смотрел теперь в упор на сидевшего неподалеку от сцены Кирилла Озерова. Бартенев, сложив на груди руки и упираясь жестким подбородком в грудь, казалось, не слышал Барковского. Кирилл же Озеров растерянно опустил голову. Что-то колыхнулось тогда у Костровой в груди и толкнуло ее к трибуне.

Она не задумывалась над тем, что скажет. Гнев, возмущение подсказывали ей слова, которыми хотелось отхлестать Барковского.

— На войне мы видели лицо врага и стреляли по нему сразу, — сказала она и почувствовала, как в зал упала тишина. Не та, гнетущая, придавливавшая плечи, а та особая тишина, готовая в любую минуту взорваться шквалом гневных голосов: — Да, стреляли в упор, — повторила она и взглянула на оторопевшего Барковского.

— Не бойтесь, я не зачислю вас в стан врагов, — сказала она, — но сегодня мы тоже в атаке. Мы атакуем трудности, оставленные нам войной. Их атакует и Кирилл Озеров. Почему же вы, Барковский, не среди атакующих?

На этот раз он не осмелился усмехнуться ей в лицо, и она продолжала говорить, обращаясь теперь ко всем. Ей хотелось, чтоб ее слова заставили подтянуться тех, кто еще подобно Барковскому, Дроботову не очень-то охотно подставлял лицо горячему воздуху доменных печей; тех, кто не прочь был на смене позабавить друг друга анекдотом, непристойной шуткой.

— Будущее можно приблизить только широким шагом, — проговорила Вера Михайловна и тут же поняла: опять не те слова. Слишком громкие и оттого пустые. И она сказала: — Мы теперь многое можем: грамотно работать, создавать новую технологию, проводить опыты. Каждый из нас может ошибаться, но не отступать.

Ей дружно захлопали темными, с затвердевшими буграми ладонями. Весело, с каким-то озорным огоньком в глазах смотрел на нее Бартенев. После собрания к ней подошел Рогов.

— Зачем меня-то сюда притащили? Тут и разговора о руде не было!

— Это не значит, что разговор о руде не состоялся у нас с вами, — сказал подошедший Бартенев, глядя сверху вниз на маленького Рогова, и увлек его в свой кабинет.

Кострова возвращалась домой с Гущиным в его машине. На улице шел обложной дождь и перед глазами все расплывалось в мутной ночи. Но на душе у Веры Михайловны было легко. Она доверчиво призналась Гущину:

— Я очень волновалась сегодня. Многого ждала от этого собрания и не ошиблась. Пусть не по повестке дня. — Она покосилась на парторга. — Вы заметили: повестку изменили не выступающие, а Бартенев, и, пожалуй, правильно сделал?

— Опять ты начинаешь на него молиться, — недовольно отозвался Гущин, — а мне, откровенно говоря, не понравился его доклад. Никакой политической окраски.

— Лозунгами не говорил? Да? — запальчиво возразила она.

— Во всяком случае обязан был поставить политическую задачу. Это точно.

Она упрямо мотнула головой:

— Значит, ему следовало начать так: «На данном этапе, товарищи, главной политической задачей является…»

— Может, и не так, но что-то в этом роде. Ты ведь нашла политический язык, а ему не хватает партийного духа, — повторил Гущин, откидываясь на спинку сиденья.

Она почувствовала усталость в его голосе и подумала, что ему по долгу службы надо каждому выступлению, каждому собранию давать оценку. А это совсем нелегко. И что, может быть, от частых собраний и речей в нем самом ослабло биение живой человеческой души? Но вслух, словно самой себе, сказала:

— Я не знаю, сколько процентов партийности было сегодня в выступлениях Бартенева и других, но я знаю, что чугуна теперь будет больше.

Она не видела в темноте выражения его лица, но ей показалось, что он как будто приподнялся на сиденье, прислушиваясь к ее словам.

Люди живут не только работой. Дома их ждут жены, дети, привычные вещи и свои домашние заботы. Но и там тоже надо проявлять партийность. Надев чистые рубахи, смыв с лица графитовую пыль, доменщики не враз освобождались от цеховых дум. В тот вечер Павел Иванович Буревой, придя домой, не сразу сел за ужин. Он, не торопясь умылся, переоделся и опустился на диван с книгой. Это очень рассердило Евдокию Ивановну, она только что вынула из кипящей воды пельмени и ждала его к столу. Павел Иванович на ее упреки отмахнулся и нехотя взялся за вилку, не выпуская из рук книги. В тишине щелкнула задвижка в холостяцкой комнате Кирилла Озерова, и Павел Иванович вскинул голову:

— Кличь-ка его на пельмени, — обратился он к жене.

Евдокия Ивановна и до порога дойти не успела, как Кирилл сам постучался в дверь. Они с удивлением всматривались в его лицо. На смуглой коже темнели глазные впадины и сверкали белые зубы. Медленно, с трудом Кирилл выдавил из себя:

— Вот в любимчики попал, тетя Дуся. Как в герои вышел. — Отяжелевшей походкой он прошел к столу и небрежно бросился на сиденье стула. Только тут Буревые заметили, что Кирилл пьян. Если б Озеров пел, отстукивал трепака, — это меньше поразило бы Павла Ивановича, чем бледное отрешенное лицо Кирилла с капельками холодного пота на лбу. Но старый мастер не выказал своего смятения:

— Налей ему крепкого чая, чтоб в себя пришел, — сердито сказал Павел Иванович.

Почти насильно Кирилла заставили выпить стакан чаю, после чего он долго сидел на стуле, качаясь, как маятник, и повторял:

— В любимчики, значит, Озеров вышел. А я-то, дурак, переживал за Кравцова, этого неуча, балбеса? За Бартенева тоже переживал. Хороший ведь мужик он. Свежим ветром отдает… А чего хотят от него… Дроботов чего хочет от него? Почему его не любит этот увалень… Ходит всегда руки в брюки, раскачиваясь!.. Так и хочется пнуть его коленом в зад… А Негин… барин… вот он кто — ба-рин. Много его в цехе видите? А? Где же справедливость?

Под тяжелым взглядом Павла Ивановича голова его клонилась все ниже и ниже. Евдокия Ивановна развела вишневого варенья с содой и заставила Кирилла выпить. Он встал и неуверенно, заплетаясь, вышел в коридор. В комнату к Павлу Ивановичу донеслись надсадные звуки, похожие на всхлипы. Буревой морщился: «Слабак! Выпил и ноги голову не держат». Он отложил вилку и задумался.

Вспомнился ему случай, который произошел с Кириллом в самом конце войны, и свел их под одной крышей. Кирилл тогда закончил ремесленное училище и работал на горне. Жил в общежитии. Обессилевший от недоедания и тяжелой работы, однажды почувствовал себя плохо, но не сказал мастеру, а ушел на кауперную площадку и уснул там. Обнаружил его Павел Иванович — и грязного, очумелого привел домой. Так с тех пор стал Кирилл жить вместе с ним. Когда дочь Буревых Клава вышла замуж, а сын ушел в армию, потом женился, Павел Иванович настоял в жилотделе, чтоб Кириллу выписали ордер на комнату, в которой жили его дети. «Без детей семья — что печь без огня». Теперь он в ответе за него, как за сына.

В кухне Евдокия Ивановна, прибирая посуду, старалась не греметь кастрюлями и с тревогой взглядывала в открытую дверь на мужа. Как он отнесется после всего к Кириллу? Павел Иванович уклонился от разговора с женой, но, укладываясь спать, сказал:

— Кириллу завтра с утра. Разбуди и меня.

— Так тебе во вторую? — Все равно буди.

Утром около шести утра Павел Иванович, проснувшись, услышал разговор на кухне. Когда он зашел туда, Кирилл, обжигаясь, пил горячий чай.

— Причастье выгоняешь? То-то, брат! — Павел Иванович похлопал Кирилла по плечу и, отказавшись от завтрака, пошел одеваться.

На улице, широко шагая рядом с молчаливым Кириллом, Павел Иванович, вытянув перед собой огромный кулак, добродушно сказал:

— Отдубасить тебя вот этим молотком хотел вчера, да сдержался.

— Сейчас воспитывать будете? — хмуро отозвался Кирилл.

— Как хочешь понимай.

Они завернули за угол дома, вышли к заводскому пруду и зашагали по узкому деревянному настилу, касаясь один другого.

Мимо них, не сбавляя скорости, мчались по мосту трамваи. Люди висели на подножках, держась за поручни вагонов. Впереди на левом берегу пруда колыхалась над заводом темно-синяя кисея, словно там еще только отступала ночь. У коксовых батарей густо поднимался коричневый дым. Сквозь грохот машин и трамваев, мчавшихся по мосту, Буревой слышал только один звук — шум доменных печей. Его всегда радовало, что домны гудят гуще, глубже мартеновских печей и перекрывают расстояния. Их отдаленный шум действовал на него успокаивающе.

— В жизни, брат, всякое бывает, — сказал он, косясь на Кирилла. — Иной раз так зашатает, с ног валит. Но если ты корнями врос в родную землю — выстоишь. Это я понял знаешь когда? В двадцать четвертом году.

Кирилл шел, по-прежнему не поднимая головы, с таким видом, точно он знал наперед, что ему сейчас расскажет Буревой. Они миновали мост и пошли по дороге, вдоль реки. Павел Иванович снял кепку, вытер платком голову:

— Худо было в тот год в нашей деревне Ново-Александровке, — качал он издалека. — Коммуна есть, а в коммуне, что через щель, что через дверь поглядишь, — одно увидишь: голод, нужду. И подался я в город. В лаптях, в сермяге. Восемнадцати годов мне не было. Еду в вагоне и слышу разговор, как будто кто мои мысли подслушал: «Что же это новая жизнь-то не найдет к нам дороги? То буржуи нашу кровь пили, а теперь вши едят». Тут другой голос, помоложе, отвечает: «Ты, братишка, только не давай вшам душу свою высосать. Она тебе для большой радости пригодится. Слышал, Ленин что сказал: не сразу, говорит, все устроится, но будет хорошая жизнь, потому что власть теперь наша — народная». Вгляделся в темноту, вижу на нарах сидят двое — один, как я, — деревенский, а тот, что помоложе, в плечах поплотнее, — моряк. Рука забинтована, а бушлатик сверху на плечи накинут.

Кирилл, замедляя шаг, повернул голову и кинул на Павла Ивановича быстрый взгляд. Голос Буревого звучал глуше, и слова шли медленно.

— Не доехали мы верст трех до Екатеринослава, прошел по вагону бородатый человек в шинели и негромко сказал: «Товарищи, Владимир Ильич скончался». Морячок рванулся к стоп-крану, остановил поезд и — из вагона. Мы за ним. Смотрим, стоит моряк на снегу, как в карауле, и бескозырку в руке держит. Тот, деревенский, подходит и тихо спрашивает: «Как же теперь без Ленина жить будем?» Моряк выпрямился, оглядел нас всех, бесшапочных, и говорит: «Ленин, братишки, нам партию оставил. Она поведет нас к цели».

Павел Иванович замолчал, и Кирилл, не решаясь что-то сказать, тоже молчал. Они проходили у шлакового откоса, от которого дорога круто поворачивала к заводу. Перед ними по воде медленно двигалась большая землечерпалка, расчищая дно пруда. Павел Иванович, повернувшись к Кириллу, уже другим, твердым голосом сказал:

— С тех пор иду с партией, не спотыкаюсь. Она — мне, я — ей. В тридцатом обзавелся семьей, послали строить этот завод. Я уж тогда на горне работал. Раз надо, значит, надо. Поехал. Хоть и дети были, и жена противилась.

Он впервые рассказывал Кириллу историю своей жизни, в которой было много трудного, сурового. И рядом с этим мелкой и незначительной показалась Кириллу его обида на Дроботова и Барковского, и жег стыд за его поступок. У проходной Буревой слегка хлопнул себя по карманам и сказал:

— Ну вот, спецовку не надел и пропуска у меня нет. Дальше двинуться с тобой не смогу. Я не хочу с тобой ссориться и не хочу тебя воспитывать, — сказал он, кладя руку на плечо Кирилла. — Но вчера мне стало обидно за начальника цеха. Он поверил в тебя, поверил, что ты не из тех, кто животом чувствует печь, а ты против глупого слова не устоял. Так легко можно пустить под откос и людское доверие и свои молодые годы.

Кирилл, все время молчавший, поднял голову и хрипло выговорил:

— Сорвался. Маше только не говорите.

— Сам ей расскажешь. Иди, — чуть дотрагиваясь до его плеча, Павел Иванович подтолкнул Кирилла к проходной.

В городе, где много высоких труб, кажется, что небо можно достать рукой. Это впечатление усиливается осенью, когда темные облака смешиваются с клубами дыма и низко плывут над землей.

Заложив по привычке руки за спину, Лобов не торопясь шел по заводу. Впереди и обгоняя сбоку, спешили на смену люди. Многие здоровались, искоса оглядывали высокую, чуть сутуловатую фигуру директора. Никто не удивлялся, что именно в этот час направлялся директор в какой-то цех. Для разъездов по заводу Лобов редко пользовался машиной и обычно вышагивал немалый километраж.

— Цехи — это не театральные подъезды, — пояснил он как-то Ольге Васильевне, когда она заметила ему, что его пешие прогулки по заводу доставляют ей много хлопот: приходится чистить и подшивать пальто, обрезать махры у брюк.

— Это не прогулки, — возразил он жене. — Я хожу, как ходят все, и все вот вижу, как другие: где мост перекидной шатается, где свалку металлолома образовали, где переезд не обезопасили. А на машине тут ничего не увижу, кроме поднятого шлагбаума.

Сейчас Лобов, обогнув мартеновский цех, вышел к вырытой траншее. Здесь выкладывались фундаменты под металлические опоры контактной сети для будущей электровозной тяги. Мужчины и женщины, одетые в жесткие брезентовые брюки и куртки, кайлами и лопатами долбили каменистую почву. Работать было трудно. Лобов видел, как, стоя по пояс в котловане, они при каждом взмахе лопаты неловко сгибались и разгибались. Но никто не падал духом, зная, что только при ручной копке можно не закрывать движения составов по железнодорожным путям, и это, казалось, воодушевляло всех.

— А ну, братцы, не подведем диспетчера, — услышал Лобов веселый мужской голос, подходя к траншее.

Небритое лицо говорившего дышало энергией, глаза светились упорством. Лопаты замелькали в воздухе быстрее и чаще. Отрывистый гудок паровоза заставил людей укрыться на дне траншеи. Паровоз тащил на платформах деревянные бункера с бетоном.

Остановив прораба и выяснив ход работ, Лобов двинулся к доменному цеху, то и дело взглядывая в темное небо. Бартенев настаивал на ремонте пятой печи и прежде чем что-то предпринять, Лобов хотел сам осмотреть печь. Полы длинного директорского пальто волочились по ступенькам, сгребая, как щеткой, графитовую пыль.

Печь глухо гудела, заглушая все звуки. Лобов подошел, заглянув в фурменный глазок: в огненном вихре руда кипела, как вода. Не встретив у горна людей, директор открыл дверь в газовую будку. Спиной к нему, облокотись на стол, газовщик Федоренко что-то вслух читал. В сидевшем рядом мастере Лобов узнал Буревого. Мастер обернулся и пошел навстречу директору. Федоренко быстро захлопнул книгу. Здороваясь за руку с каждым, Лобов спросил:

— Значит, дожили до того времени, о котором мечтал Курако, с отдыхом работаем, книжки читаем?

— Да это так, минута выдалась, — проговорил Павел Иванович.

Лобов обратился к приборам и задал несколько вопросов относительно хода печи.

— А что читаете? — спросил он, беря из рук Федоренко книгу в синем переплете. — «Работа на современной доменной печи», — прочитал он вслух, перелистывая страницы:

— Помню, помню автора. Года два назад приезжал. Ну, как, удалась книга?

— Слепок получился, — неохотно отозвался Павел Иванович.

— Слепок? — переспросил Лобов, откидывая полу и доставая из кармана портсигар.

— Слепки-то на память делают, а то в музей, — пояснил Буревой, — вот и книга эта больше для обозрения. Помню и я автора. Приходил в цех, смотрел, записывал. Описал, конечно, все до точности, как было. Так ведь что было, то быльем зарастает. Щуп к примеру описывает, ну это для слепых, а мы теперь зрячие.

Лобов, глубоко затягиваясь папиросой, молча, с любопытством смотрел на Павла Ивановича.

— Автор не обеспечил долгой жизни своей книге, — говорил мастер. — Скоро печь на высоком давлении поведем, а этого в книге нет.

— По-моему, ученые должны давать не только оценку практике, а научно обосновать практический и экономический метод, — проговорил молчавший до сих пор Федоренко. — Мы часто еще по интуиции действуем.

— Значит, ученые должны подводить научный фундамент под интуицию? — спросил, улыбаясь, Лобов. — Это уж, друг, область философа. А мнение свое о книге автору сообщить надо, — посоветовал он, направляясь к выходу.

Когда за ним закрылась дверь, Павел Иванович повернул к Федоренко круглое, с насупленными бровями лицо и, кивая на книгу, строго заметил:

— Спрячь. Она тебе не заменит интуиции.

Не встретив на печах Бартенева, Лобов решил пройти в контору. Феня Алексеевна, увидев директора, торопливо пригладила взбитые венчиком волосы:

— Андрей Федорович на занятии, — вежливо сказала она. — Я позову его.

— Лучше меня проводите к нему, — попросил ее Лобов.

Постучав каблучками по коридору, Феня Алексеевна нерешительно остановилась перед дверью учебной комнаты.

— Спасибо, — сказал Лобов, задерживая взгляд на ее смущенном лице.

Подождав, когда она уйдет, он открыл дверь. В комнате, тесно окружив столы, сидело человек двадцать. Лобов сразу узнал тяжелую, нескладную фигуру Гуленко. Длинные рыжие усы старого мастера поднимались кверху, шевелились от напряжения. Рядом с ним сидел горновой Шайбаков. Кто-то, низко склонив голову над столом, писал карандашом в тетради. У черной классной доски спиной к сидевшим стоял Бартенев. Он водил указкой по чертежу, висевшему на доске. Почувствовав за спиной сдержанный шум, он оглянулся и увидел Лобова, но только после того, как докончил фразу, объявил перерыв.

— Подводите научный фундамент под интуицию? — пошутил Лобов, подходя к Бартеневу и здороваясь с ним.

— Учимся умению обдумывать ход печи, — сдержанно улыбаясь, ответил Бартенев.

В приоткрытую дверь из коридора доносились обрывки разговора и вползали голубые струйки дыма. Лобов стал подробно расспрашивать о школе. Узнав, что занятия ведутся по программе, близкой к техникуму и что преподавателями выступают инженеры, одобрительно закивал головой:

— Хорошее дело. Недавно в мартеновском цехе подходит молодой парень, жалуется: хотел поступить в заводскую школу, в цехе путевку не дают. Почему? Да у меня, отвечает, профессия неведущая — электрик. Как же, говорю, электрик и неведущая? Переведем вот завод на автоматику, и электрик будет самый ведущий. Люди учиться хотят, а школ не хватает.

Бартенев молчал, ожидая того главного разговора, который привел Лобова в цех. Но Лобов не спешил. Умудренный житейским опытом, директор тоже каким-то своим интуитивным чутьем разгадывал людей. Еще в первую встречу с Бартеневым он понял, что новый начальник доменного цеха, проявлявший во всем самостоятельность, не ощущал потребности в опекунстве. И Лобов всегда старался осуществлять руководство над ним в форме советов. Сегодня он пришел проверить, как идет подготовка к ремонту печи, и не мог не оценить того, что и в этом Бартенев проявил себя, прежде всего, как инженер. Он во всех деталях продумал перевод печи на высокое давление газа под колошниками. Именно потому, что начальник цеха во все вносил мысль, ему необходима была свобода. Директор уважал в другом самостоятельность мысли, поощрял ее, поддерживал.

— Вижу, сегодня вы заняты, — проговорил Лобов. — Зайду завтра. Хочется посмотреть, как выглядит в чертежах идея высокого давления.

— Зачем же откладывать? — удержал его Бартенев. — Занятия могут продолжаться без меня. Затравку получили, теперь в самый раз поспорить друг с другом.

— Гуленко, — позвал он громко. Дверь приоткрылась, и в щели показалась рыжеусая голова мастера.

— Прошу вас, — обратился к нему Бартенев, — займите мое место и продолжайте разбор темы.

— Это можно, — спокойно согласился Гуленко и деловито вступил в комнату.

Бартенев попросил Феню Алексеевну вызвать Верховцева, готовившего черновые чертежи по ремонту, и известить Кострову о приходе Лобова.

Феня Алексеевна теперь заметно проявляла живой интерес ко всему, что касалось цеха, и хотя по-прежнему тщательно следила за собой, но делала это больше по привычке, чем из побуждений кокетства. Часто после работы она добровольно брала на себя обязанности цехового инструктора по жалобам, шла на квартиры доменщиков, разбиралась в их просьбах, заявлениях и докладывала Бартеневу обо всем обстоятельно. Он выслушивал ее внимательно и тут же принимал решения, часто соглашаясь с тем, что советовала Феня Алексеевна.

Однажды Бартенев, когда она снова попыталась к нему кого-то не впустить, задержав ее в кабинете, сказал:

— К вам первой обращается посетитель. Он как бы через вас смотрит на начальника цеха. Ответите грубо, заставите ждать в приемной — человек сделает вывод, что начальник хам и бюрократ. Не найдете нужной бумажки, человек сделает вывод, что у нас нет порядка. — Стараясь смягчить слова улыбкой, он закончил: — Хороший секретарь создает хорошую атмосферу цеха.

Феня Алексеевна и при Лешеве считала себя первым лицом в цехе, но тогда вкладывалось в это понятие что-то совсем другое, о чем теперь не хотелось вспоминать. Иногда ей казалось, что она будто вновь объявилась в цехе, но уже не только личным секретарем начальника, а в какой-то иной роли, от которой тоже зависит план.

Когда Верховцев появился в кабинете, неся в охапке, как дрова, белые валики чертежей, Лобов, снимая пальто и небрежно кладя его на диван, встретил его словами:

— Ну, показывайте свою работу, главный конструктор.

Из большой кучи листов ватмана Бартенев сам вытянул то, что требовалось, и стал объяснять. Многие узлы предполагалось не только обновить, но изменить их конструкцию.

— А вы учли, что вам отводятся обычные сроки ремонта — десять дней? — спросил Лобов.

Бартенев разогнулся над столом, расстегнул ворот рубашки и расслабил галстук.

— Применим военную тактику — быстроту и натиск, — проговорил он, поворачивая голову к дверям, в которых показалась Кострова.

— Я не помешала? — проговорила она, подходя к столу и вопросительно глядя на всех.

— Конечно, нет, — Лобов протянул ей руку и уступил место рядом.

Ей не хотелось мешать им, и она отошла к окну. В своей обычной манере — медленно, точно выражая мысли, Бартенев пояснял принцип работы печи на высоком давлении. Раза два он выпрямлялся, взглядывая на директора, и, убедившись, что его понимают, продолжал рассказ. Кострова, слушая, снова поражалась его умению просто, предельно кратко излагать самые сложные технические понятия.

Верховцев с чуткой настороженностью следил за лицом директора. Если бы Лобову вздумалось отвергнуть хоть один чертеж, Верховцев немедленно вступил бы в бой за идею. Он выставил даже вперед ногу и подался всем туловищем к Лобову, как будто ему уже предстояло идти врукопашную. Но Лобов, склонив голову, серьезно слушал, стараясь составить себе определенное понятие о новом режиме печи. Когда Бартенев закончил, он с выражением озабоченности сказал:

— Нужна рекомендация. Скажу Негину, пусть собирает технический совет. Потом обратимся за разрешением в правительство.

— Как? — вырвалось у Костровой.

— Да, да, — проговорил Лобов. — Нужно разрешение Москвы. Руководим масштабами, но сами ничего не решаем, — он широко развел руками.

— Но министр… — начал Бартенев.

— А что министр? — Лобов слегка нахмурился. — Понимает, но тоже вот не решает. Правда, когда министр понимает, можно пробивать.

— Конечно, надо пробивать, — запальчиво проговорил Верховцев.

Лобов взглянул на инженера и ободряюще кивнул ему:

— Будем пробивать. Без драки не проживешь, это, между прочим, вот Ленин сказал.

Он быстро оделся, простился со всеми и ушел. Когда за ним закрылась дверь, Верховцев тревожно посмотрел на Бартенева:

— А если Москва не разрешит?

— Печь сама выдаст визу.

— Каким образом?

— Ремонта она все равно потребует.

Бартенев говорил спокойно, и, глядя на него, Кострома снова подивилась тому, как он умеет владеть собой. Вероятно, его не меньше, чем Верховцева, тревожил вопрос об отношении Москвы к идее высокого давления, но он говорил, не колеблясь:

— Печь не сбросит узды, она нас не подведет.

Облокотившись руками на спинку стула, чуть улыбаясь, он казался совершенно уверенным в исходе дела. Заметив, что Вера Михайловна испытующе смотрит на него, он подвинул к ней стул и шутливо сказал:

— При высоком начальстве можно и постоять, а сейчас садитесь и помогите составить нам график ремонта.

Все это Бартенев проговорил, не пряча улыбки, но когда отвернулся, лицо его вновь стало задумчивым. Составление графика заняло немного времени. У Костровой не было опыта и практики в этом, но Бартенев часто поднимал на нее взгляд, желая узнать ее мнение. Когда все было закончено, Верховцев, складывая в трубку чертежи, вдруг обратился к Бартеневу:

— Назначьте меня на ремонт прорабом.

— Нет, прорабом буду я, — усмехаясь возразил Бартенев, — а вы будете моим помощником.

Бартенев не часто был в таком добродушном настроении. Вера Михайловна приписала это удачно законченной подготовке по переводу печи на новый режим. Энтузиазмом горело и лицо Верховцева. Ведь эти полсотни чертежей почти все были выполнены его руками.

— А кем мне оформиться на ремонте? — в том же шутливом тоне спросила она.

— Кем? — переспросил Бартенев, глядя на нее долгим взглядом. — Огнестойкостью, — медленно и значительно проговорил он.

Что он имел в виду, когда говорил это? Призывал ее к мужеству? Предупреждал о драке, без которой, наверно, не проживешь?

XI

В бледном, почти синем рассвете за окном вагона мелькнула у дороги оцепеневшая в дреме одинокая березка. Поезд умчался, окутав ее шлейфом сизого дыма. Невольно подумалось, что в дороге, как бы много километров ни прошел, ни проехал, запоминаешь не серое однообразное шоссе, а дерево у откоса, поле, засеянное горохом, крутой спуск, поворот к лесу.

На длинном житейском пути свои вешки: даты рождений и потерь близких, дни встреч и расставаний. Иногда время стирает их из памяти. Но если встретился человек, который что-то всколыхнул в тебе, сумел заставить радоваться, глубоко переживать, — он остается навсегда в каком-то уголочке мозга и души. И чем богаче такими встречами жизнь человека, тем больше незримых, но живых вешек в памяти.

Ей, Костровой, — повезло. Над ее юностью стояли люди, сошедшие со страниц книг о гражданской войне. Для них такие, как она, были не отдаленным «поколением будущего». Люди в гимнастерках и кожаных куртках ничем не подчеркивали разницу в годах, в положении. Они шестнадцатилетних ребят и девчат как равных впрягали в одну с собой упряжку, при этом большую тяжесть старались незаметно взвалить на свои плечи. Они были всюду рядом — на субботнике, на волейбольной площадке, в клубе на комсомольском вечере.

И как отрадно, что в зрелые годы, может быть, наиболее трудные, те же люди, но с поседевшими висками, оставляли след в ее судьбе. Это и Павел Иванович Буревой, и секретарь горкома Глазков, и директор завода Лобов. Не будем возводить их в степень культа, назовем их, коммунистов, ленинским словом — авторитеты.

«Рабочему классу, — говорил Владимир Ильич, — ведущему во всем мире трудную и упорную борьбу за полное освобождение, нужны авторитеты…»

Авторитет директора завода. Как он много значит для коллектива, для рабочего, инженера, начальника цеха! Институт всем выдает одинаковые дипломы инженеров, а диплом директора выдает жизнь. Удерживают его те, кто отмечен особым талантом руководить, кто умеет выбирать правильное направление, умеет заставить людей верить в это направление, вести их за собой. Такого директора уважают. Сидит он в президиуме, а люди думают: «Это их завод в президиуме». Избрали директора в ЦК — каждый думает: «Завод избрали». Во всяком случае она, Кострова, всегда испытывала такое чувство, когда выдвигали куда-нибудь Лобова.

Совсем иное отношение было к Негину. Его барственный вид, надменность отталкивали людей. В деятельности Негина не было вот этого главного направления. Можно было заранее предвидеть, как оценит новую идею Бартенева технический совет завода, возглавляемый Негиным. Все, что радовало Лобова в Бартеневе: стремление творить, познавать, проявлять самостоятельность, — это-то как раз и раздражало главного инженера.

Бартенев не сдавался. Он созывал ремонтников, проводил совещания, на которых вырабатывалась надежная и быстрая технология будущего ремонта. Однажды, отпустив людей, Бартенев задержался в кабинете и вдруг услышал за дверью голос Негина. Вероятно, главный инженер протянул руку, чтоб открыть дверь, но из-за стола вскочила Феня Алексеевна и, повернув торчавший в двери кабинета ключ, проговорила:

— Андрей Федорович уехал домой обедать.

Какая сила толкнула ее на это? Первым движением Бартенева было встать, постучать в дверь и отчитать ее за самоволие. Но его остановил голос Негина:

— А я наивно полагал, что в разгар рабочего дня они, то есть Андрей Федорович, изволят работать.

— Вы разве не обедаете? — не без лукавства спросила Феня Алексеевна.

Ответа не последовало, только гулко хлопнула входная дверь. В ту же минуту Феня Алексеевна вошла в кабинет с виноватым лицом.

— Что это вам вздумалось меня опекать? — строго спросил ее Бартенев.

— Сама не знаю, как это вышло, но я не пустила его. По-моему, секретарь должен не только создавать атмосферу, но и оберегать ее. Вы бы обязательно сказали ему что-нибудь такое, после чего опять жди комиссию, — оправдывалась Феня Алексеевна, сочувственно глядя на него.

— И все-таки не стоило этого делать, — проговорил Бартенев, не мало дивясь проницательности своего секретаря.

Поступок Фени Алексеевны удивил всех в цехе. В нем сквозило мужество женщины, по-своему вступившей в борьбу за идею высокого давления.

Через несколько дней Бартенев был вызван на заседание технического совета. В кабинете главного инженера собрались все члены совета, в основном, начальники отделов заводоуправления. Прижимая под мышкой свиток чертежей, Бартенев прошел к длинному столу и сел рядом с начальником технического отдела Зотовым. Большие очки в золотой оправе, висевшие на мясистом носу Зотова, делали его похожим на учителя. По другую сторону сидел управляющий гипромезом Голубев, уже не молодой, — с сухим лицом и высокой негнувшейся спиной. Негин все так же безукоризненно одетый, небрежным кивком головы представил слово Бартеневу.

Спокойно, уверенно, как накануне давал объяснения Лобову, пояснил Бартенев каждый чертеж. Негин, вытянув вдоль спинки кресла руки с короткими толстыми пальцами, слушал его, а когда тот кончил, не меняя позы, спросил:

— Существует ли реальная уверенность, что печь сразу будет работать ровно и более производительно?

— Трудности будут, — спокойно ответил Бартенев, — пока не подберем необходимый режим.

— Так-с, — с деланной улыбкой проговорил Негин, — темное, мало известное становится совершенно неизвестным или еще более темным, как говорил один мудрец. А мы не можем рисковать нашим производством, — закончил он, с особым ударением произнеся последние слова.

Бартенев поднял голову, обежал всех взглядом и сразу понял, что ни в ком он не найдет открытой поддержки. За тусклыми стеклами очков прятал глаза Зотов, бесстрастным оставалось лицо Голубева. Заметно избегали встретиться с ним взглядом начальник производства Семенов и главный механик Поповский. И вдруг у края стола Бартенев увидел Рогова. Начальник рудника завороженно смотрел на Негина. Это почему-то развеселило Бартенева, он повернулся к Негину и сказал:

— Советскому производству нужен, прежде всего, чугун, а не игра в слова.

Главный инженер побагровел и, нагнув голову, сжался в кресле, словно готовясь к прыжку. Однако он сдержался и с нарочитым спокойствием произнес:

— Здесь сидят опытные инженеры, они изучали специально этот вопрос и сейчас выскажут свое мнение.

Он посмотрел на Голубева, и управляющий гипромезом поднялся над зеленым сукном стола.

— Нам представили черновые чертежи, — сухо проговорил Голубев, — их можно считать результатом интуитивных догадок. Практический опыт в этой области еще не накоплен. Идти вслепую, — значит, дискредитировать наши советские идеи.

Еще более отвлеченно высказал свое мнение Зотов.

— Мы в доменном производстве не испытали многие возможности увеличения выплавки металла. Зачем же нам, не имея твердых гарантий, пускаться в зыбкое плаванье?

Негин одобрительно кивнул:

— Правильно. Таким крупным предприятием, как рудногорский завод, мы не можем рисковать.

Он с усмешкой посмотрел на Бартенева, свертывавшего белые листы и, казалось, совсем не слушавшего того, что говорилось.

Был уже поздний вечер. Бартенев вышел из кабинета главного инженера, ни с кем не прощаясь, крепко прижимая рукой чертежи.

В светлом круге, падающего от электрического фонаря, он неожиданно увидел Кострову.

— Вы? — Бартенев был изумлен.

…Что ее привело в тот вечер к затихшему подъезду заводоуправления? Что заставило ходить больше часа взад и вперед, ожидая, когда появится на крыльце Андрей Федорович? Заглянуть в собственную душу иногда бывает так же трудно, как в глубокий колодец. В тот вечер она могла еще скрыть от него, но не могла уже скрыть от себя, что он вошел в ее жизнь, в ее душу и зажег там пламя ярче, чем в горне. Что бы она ни делала, о чем бы ни думала, с кем бы ни говорила, он незримо стоял рядом, был в ней самой.

На цеховых собраниях, на совещаниях ока старалась избегать глазами скамейку в первом ряду, где он обычно сидел. Она боялась выдать себя, боялась, что, встретив его взгляд, будет смотреть только на него, обращаться только к нему. На улице осень кружила белой крупой и солнце пряталось в холодном серебристо-сером тумане, а ей казалось, что она ступает по раскаленной земле. Радость в сердце сменялась болью, ожидание — тоской. Что бы подумал о ней Гущин, узнав о ее чувствах? Наверное, сразу, не задумываясь, назначил бы перевыборы…

Может, она уже в самом деле не годилась в секретари? Может, личное стерло ее общественное лицо и она стала только тенью Бартенева? Она ждала его у заводоуправления как секретарь парторганизации, тревожащийся за судьбу цеха, или просто как женщина, сама выбравшая час свидания?

— Вы здесь? — повторил Бартенев, заглядывая ей в лицо.

— Не удивляйтесь, — силясь улыбнуться, сказала она, — не терпелось узнать, как все решилось.

— Никак не решилось.

— Совсем отказ?

— Отказывать-то некому, — махнул рукой Бартенев.

— Не понимаю. Заседал технический совет?

— Это даже не совет, — проговорил он хмуро и замолчал.

Она тревожно посмотрела на него Они прошли площадь, миновали трамвайную остановку и вышли на Центральный проспект. Нет, она не даст поколебаться его мужеству, даже на самое короткое время. Свое чувство к нему она обратит теперь на то, чтобы помочь устранить все, что мешает его идее. В конце концов в этом ее долг и как секретаря. От этой мысли она ощутила прилив необыкновенной душевной силы и живо сказала:

— Когда я вас ждала, смотрела на звезды. Они зажигались одна за другой, в какой-то очень строгой последовательности. Как выпуски чугуна на наших домнах. Сначала их было семнадцать, и я загадала: если будет четное число, все решится хорошо.

— И сколько насчитали? — недоверчиво улыбаясь, спросил он.

— Тридцать!

— Наверное, вы сами зажигали их?

— Может быть.

— Значит, будем считать, что проект одобрен, — качнув головой, проговорил Бартенев, и они рассмеялись.

— А хорошо жить, высекая искры, — сказала она, чтоб только не молчать.

— Не каждый может это, — возразил Бартенев.

— Может! — с чувством воскликнула Вера Михайловна, останавливаясь перед ним: — Вы-то можете!

— Но искры имеют свойство угасать, — снова мягко возразил Бартенев, и она вдруг ощутила на плече легкое прикосновение его руки.

— Нет, искры не угаснут, если высечены из твердого сплава. Помните: «Из искры возгорится пламя!» Когда-то ленинцев называли искровцами. Мне кажется, слово «искровец» определяет истинную принадлежность человека к партии.

Они все еще продолжали стоять, и рука Бартенева по-прежнему лежала на ее плече, словно вбирала ту силу, которую она, Кострова, ощущала в себе. В чуткой тишине ночи ее голос звучал с ощутимой прозрачной чистотой. Чуть наклонясь, стараясь видеть в темноте ее лицо, Бартенев доверительно сказал:

— Я не могу назвать искровцем Негина, хотя он и состоит в партии.

— Все равно, — упрямо проговорила она, — свет идей партии от этого не померкнет.

— Однако он чувствует себя уверенно, — словно не расслышав ее, возразил Бартенев.

В другой раз она быть может не нашлась бы сразу, что ответить, но в эту минуту в ней было так много веры в себя, в Бартенева, в тех настоящих коммунистов, которых она встречала в жизни, и она с жаром сказала:

— Вы же знаете, была война. Сейчас все направлено на восстановление народного хозяйства. Партия еще не дошла до Негиных. Но доберется.

— Но партия — это и мы с вами, — проговорил Бартенев, снимая руку с ее плеча. Они пошли рядом.

— Да, это мы с вами, — согласилась она, — это Буревой, Федоренко, Озеров, Гуленко, Лобов. Наше пламя сейчас горит над домнами, но придет время, и оно загорится под ногами у Негиных.

Она произнесла это с убежденностью бойца. Бартенев не отзывался, и она боялась, что он уйдет в себя и будет другой, колючий, которого она не всегда понимала. Только бы не так скоро кончилась улица…

— А где же искорка, которая только что горела в вас? — мягко спросил Бартенев, дотрагиваясь до ее руки.

— Горит во мне. — Она подняла голову: — Вот как те звезды: всегда светят.

Они остановились у подъезда ее дома. Свет из окна упал на его лицо. Она увидела выражение непривычной для него покорности, растерянности и ощутила прилив глубокой нежности к нему. Стараясь не выдать себя, Вера Михайловна быстро простилась и скрылась в подъезде дома.

Мать о чем-то догадывалась. Теперь Аленка не укладывалась спать до ее прихода. Как бы поздно Вера Михайловна ни возвращалась домой, ее всегда встречали протянутые ручки дочери, ее бессвязный радостный лепет. Юлия Дементьевна выдвигала Аленку, как преграду, как заслон, если б ей, Костровой, вздумалось впустить в свой мир что-то иное, кроме работы и маленькой дочери. Едва переступив порог, Вера Михайловна услышала тоненький Аленкин голосок:

— Мама Вера пришла! Мама Вера!

Юлия Дементьевна стояла в прихожей и с затаенной тревогой всматривалась в ее лицо. Только истинным матерям дает природа тонкий дар угадывать в своих детях самое сокровенное, еще ими самими не раскрытое до конца. Только истинным матерям дано понять и трудную работу, и трудную любовь своих детей.

Вера Михайловна не отводила от матери своих глаз. Ей еще не в чем было раскаиваться, но ей хотелось одиночества. Укладывая Аленку спать, она ей что-то пела. Потом на кухне мать заговорила с ней о засолке овощей на зиму, просила, если будут давать капусту через цех, купить килограммов тридцать. Они обстоятельно обсудили эту домашнюю проблему: в чем засолить и не лучше ли попросить у соседей шинковальную доску. Но все, что до сих пор было привычным, вдруг отодвинулось, стало другой жизнью, почти не оставлявшей следа в сознании.

Оставшись одна, Вера Михайловна потушила свет в комнате и села к окну. На темном небе, словно дразни ее, кружил звездный хоровод. Под этим небом где-то шагал к дому Бартенев. Ей представился его последний растерянно покорный взгляд, и вновь жгуче-горячая волна охватила ее всю, спазмы тоски и нежности сжали сердце. Но в следующую минуту она уже говорила себе: нет, нет, только не поддаваться чувству. От порога ее дома Бартенев шел к другому порогу. Это порог его дома — граница их отношений, переступить которую она не имеет права.

«Вы будете нашей огнестойкостью». У доменщиков ощущение огня — привычное состояние. Они смело управляют огнем, умеют управлять и страстью. Значит, и ей надо оставаться стойкой. Все останется в ней и с ней. И этот вечер под звездами…

XII

Она не знала, что истинное чувство скрыть невозможно, что по каким-то особым, едва уловимым признакам его угадывают не только матери. Она не знала, что Ирина Николаевна, с которой ни разу не виделась, с которой не была знакома, часто с неприязнью думала о ней, о Костровой…

Бартенева встретила у порога дочь. В полуоткрытую дверь он увидал жену, лежавшую на тахте с обвязанной головой. Придвинув к себе настольную лампу, она читала и не отозвалась на его голос.

— Галя, может быть, ты меня сегодня накормишь? — весело обратился Бартенев к дочери.

Ирина Николаевна горько усмехнулась. Она знала, что сегодня был технический совет у Негина. Об этом он предупредил ее еще вчера. Но полчаса назад она звонила диспетчеру завода и узнала, что совещание у Негина закончилось давно. Где же он был? И отчего он так весел?

Из кухни доносился неумолкаемый разговор. Ирина Николаевна захлопнула книгу, заложила руки за голову и задумалась. Как проникнуть в тот его мир, который неведом ей? Для многих ее жизнь внешне складывалась счастливо. Но никто не знает, какую она испытывает глубокую неудовлетворенность собой. Время от времени эта неудовлетворенность прорывается бурными взрывами слез, как взрываются горы от подземных толчков. Наверно, женщине, хоть раз испытавшей влияние коллектива, не усыпить в себе стремление к трудовой самостоятельности? Просматривая газеты со списками награжденных, она всегда с грустью думает, что тоже могла бы быть лауреатом.

Иногда вечерами она подсаживается к мужу за письменный стол, желая ему помочь в чертежах, морщит лоб, собирая в памяти все, что когда-то знала. Но ей то и дело приходится обращаться к нему с расспросами. Поглощенный мыслями, Бартенев отвечает ей не сразу. Ее раздражает, что он с ней говорит тоном, каким объясняют детям трудную задачу. Он не замечает, когда она отходит от стола, и мысли ее устремляются по привычному руслу воспоминаний.

Неприятности мужа Ирина Николаевна начала чувствовать очень скоро. По ночам в квартире часто раздавались звонки. Прислушиваясь, она недоумевала: телефонный разговор носил спокойный характер, а муж после этого беспокойно ворочался в постели и, если она читала, просил погасить свет.

С работы он возвращался поздно, долго смывал пыль с лица, переодевался, но мыслями оставался в цехе. Углубленный в себя, он не замечал перемен в квартире, не замечал перемен и в ней.

По утрам Ирина Николаевна часто наблюдала в окно, как на соседнем дворе, усыпанном прошлогодними побуревшими листьями, низкорослый мужчина в коричневой полосатой пижаме выносил мусор и, поставив на землю пустое ведро, выбивал ковровые дорожки. С крыльца на него смотрела молодая, в длинном шелковом капоте женщина с высоким тюрбаном на голове и певуче говорила:

— Отойди подальше. На ветер выбивай.

Это была семья начальника рудника Рогова. Вечером Рогов снова появлялся во дворе — колол дрова или расчищал садовые дорожки.

Семейная идиллия Роговых не прельщала Ирину Николаевну, и все-таки иногда ей хотелось, чтоб Бартенев хоть в чем-то помог ей, ну хотя бы посочувствовал, что ли. Может быть, сама виновата, что с первых лет все семейные заботы взвалила на свои плечи? Вот и переезд сюда, разве он как-то коснулся мужа? Нет. Она сама продала часть вещей в Лубянске, остальные упаковала, отправила.

Недавно купила почти мешок картошки на рынке, еле дотащила его к трамвайной остановке. Кто-то помог ей взобраться на площадку вагона. Ее душили слезы от обиды и зла на мужа. А вечером, видя Бартенева усталым, она уже не могла с ним ссориться и сердиться на него.

Иногда, отвечая на ее настойчивые вопросы о цехе, он сдержанно рассказывал ей о людях. Она знала, что он мог положиться на мастера Буревого, который ей почему-то представлялся похожим на Тараса Бульбу. Силилась представить Кирилла Озерова с блокнотом и карандашом в руке и спокойно-рассудительного Лотова.

Но Ирине Николаевне хотелось не только знать этих людей, но вместе с ними участвовать в той работе, которая стала главной для них и для ее мужа. Хотелось, засунув кусок хлеба в карман, торопиться утром на смену, как это было много лет назад. Ей казалось, что она всегда будет чужой этому городу, как бывают чужими друг другу люди, встретившиеся на сеансе в зрительном зале.

Бартенев не замечал ее состояния, и она уже давно встречала его с подозрительной настороженностью. Все женщины, которые были в поле зрения ее мужа, несли заряд, готовый взорвать ее семью. В Лубянске она знакомилась с его секретаршами и знала хорошо внешнюю жизнь цеха и его людей. Здесь, в Рудногорске, она чувствовала себя совершенно оторванной от той жизни, которая отнимала у нее мужа на целый день. Феня Алексеевна почему-то твердо держалась с ней по телефону официального тона. Недели три назад на ее телефонный звонок она подчеркнуто ответила: «Алексей Федорович у Веры Михайловны в лаборатории».

Ирина Николаевна знала о существовании Костровой, втайне завидовала ей и раздражалась. Однажды муж, возвратясь с работы, в сапогах прошел в ванную, не заметив, что она только что вымыла пол. Пол, по которому она ходит с утра до вечера, втаптывая свою жизнь в узкие половицы.

— Здесь не литейный двор, а квартира, — ледяным тоном сказала она ему в спину.

Он обернулся, поднял голову и, не понимая этой вспыхнувшей в ней злобы, удивленно смотрел на нее.

— Сними сапоги! — крикнула она резко.

Это рассердило его и удержало от того, чтобы послушаться. Повернувшись к ней спиной, он молча наклонился над ванной и стал мыть руки. Со слезами и гневом она проговорила:

— Ты эгоист. Тебе здесь все безразлично, как квартиранту.

Он молчал, с подчеркнутой старательностью вытирая шею, лицо, руки. Повесив полотенце, тяжелыми шагами прошел к порогу, снял сапоги и, не заходя на кухню, где его ждал ужин, лег в комнате на тахту.

Они помирились на другой день. Он позвонил с работы, предупредил, что заедет на машине, возьмет детей покатать, и добавил, что было бы хорошо, если бы и она поехала с ними. Она смягчилась и простила ему все. Через несколько дней Бартенев вернулся домой позже обычного и с порога, улыбаясь, сказал ей:

— Сегодня о чем хочешь проси, все сделаю.

Удивленная его словами, она смотрела на него подозрительно, не зная, чему приписать его возбужденно-радостное состояние. Когда он сидел за столом, ел гуляш, она осторожно спросила:

— Ты где задержался сегодня?

Не поднимая головы, тщательно вымакивая в тарелке кусочком хлеба подлив, он ответил:

— Партбюро заседало.

Он стал подробно рассказывать, как на партбюро утверждали план технической конференции. Она молча слушала, силясь представить, как проходило партбюро, какую роль играла на нем Кострова. Секретарь парторганизации. Женщина. «Если уж его что-то сегодня радует, — думала она, — так это не только техническая конференция». Она смотрела, как он говорил, не переставая жевать, и в ней поднималось глухое раздражение.

Это раздражение нарастало в ней и сейчас. Ей захотелось под любым предлогом пройти на кухню и дать ему понять, что она знает, когда кончилось совещание, что он был обязан ей сразу объяснить, где он задержался. Сдержанный смех оборвал, смешал ее мысли. Дверь открылась, и Бартенев улыбаясь сказал:

— Когда человек озадачен, то лучше быть одному, но мы с Галей тебя приглашаем в нашу компанию.

Она молча, отчужденно смотрела на него, снова не понимая его радости.

— Пойдем с нами, — проговорил он, подходя к ней и вглядываясь в ее бледное, расстроенное лицо.

— Где ты был? — резко спросила Ирина Николаевна, продолжая оставаться в прежней позе.

— Ты же знаешь, на совещании.

— Но оно давно закончилось!

— Я провожал человека, которого нельзя было одного отпустить, — проговорил Бартенев после минутного колебания.

— И этим человеком была Кострова?

Он молча наклонил голову. Ирина Николаевна вскинула руки, села, опустив ноги на пол, подняла к нему лицо и неожиданно сказала:

— Познакомь меня с ней.

Он внимательно посмотрел на нее, приподнял за плечи и, целуя в волосы, тихо проговорил:

— Что ж, если хочешь.

Из кухни их позвала Галя:

— Идите же! Я все разогрела и жду вас.

Идея нового режима домны стала центром и собрала вокруг себя, как вокруг магнитного поля, заботы людей, самых различных как по характеру, так и по возрасту.

Встречаясь в цехе с Бартеневым, Кострова понимала, что никакое биение сердца не может поколебать в нем решимости бороться до конца за свою идею. В середине недели, собираясь на директорскую «среду», Бартенев зашел к ней.

— Иду снова отражать барьер, установленный Негиным. Вы будете сегодня считать звезды?

Вопрос прозвучал шуткой, но он смотрел на нее особым долгим взглядом, и она, стараясь подавить в себе вспыхнувшее волнение, тихо проговорила:

— Сколько бы их ни было, но я знаю, что одну из них сегодня зажжете вы.

Бартенев шагнул, сделал движение, как будто желая протянуть к ней руки, но в то же мгновение повернулся и, твердо ступая, зашагал к двери. Человек, учивший других укрощать огонь, конечно же умел тушить в себе не только гнев…

В кабинете Лобова собрались все участники «среды», когда вошел туда Бартенев. С выражением сердитой озабоченности Лобов хмуро кивнул ему и, подождав, когда он сядет, сразу же заговорил:

— Ремонт доменной печи с переводом на высокое давление надо решать окончательно. — Он помолчал, обвел глазами присутствующих и продолжал: — Я знакомился в цехе с черновыми чертежами и вот полагаю — это под силу заводу. Новая технология повышает производство, открывает перспективу. Надо к рабочим проектам приступать.

Прислушиваясь к словам директора, Бартенев с удивлением отметил, что Лобов говорил так, как будто ничего не знал о заседании технического совета и его отрицательном решении. Негин сидел справа у директорского стола и изящной пилочкой чистил ногти. Лобов, пока говорил, ни разу не взглянул в его сторону.

Те же члены технического совета сидели и в кабинете директора. Но теперь глаза Зотова за тусклыми очками беспокойно бегали с одного предмета на другой. Лицо Голубева сохраняло сухое бесстрастие. Чуть повернувшись к Голубеву, Лобов спросил:

— Сколько времени займут работы над проектами?

Голубев встал, потрогал гладко расчесанные волосы и, как тогда на техническом совете, заговорил теми же словами:

— Необходимо прежде учесть, что у нас нет опыта в этой области. Мы не можем принять цеховые варианты за вероятные доводы. Они теоретически не обоснованы.

Он неторопливо раскрыл лежавшую перед ним папку, достал какую-то бумагу и протянул ее Лобову. Бартенев потянулся, мельком взглянул в исписанный цифрами листок и подумал, что на этот раз руководитель Гипромеза подготовился основательно.

— Прошу ознакомиться, — проговорил Голубев, — Реконструкция основного агрегата потребует реконструкции вспомогательных служб, а следовательно, огромных затрат. Я должен высказать еще один аргумент. В свете цифровых данных…

Слова «цифровых данных» оказались динамитной силой, которая вдруг рванула в Лобове натянутые нервы. Наливаясь краской, директор задышал толчками, правой рукой, согнутой в кулак, ударил по краю стола и не выкрикнул, а прохрипел:

— К чертовой матери! К чертовой матери эти ваши данные! Кто приучился копировать, не может вот создавать! Такая осторожность нужна повитухам, а мы инженеры. Сами сработаем!

Бартенев поднял голову и увидел, как Негин, не меняя барственно-небрежной позы, прищурил глаза и слегка усмехнулся. Голубев молчал, но весь вид его говорил: «Я доложил, а вы, как знаете…» Он не торопясь закрыл папку, завязал тесемки и сел.

Неизвестно чем закончился бы этот резкий разговор, но на столе Лобова пронзительно зазвонил телефон. Директор не сразу взял трубку с прямого провода. Мембрана присаживала чей-то голос, предлагавший включить радио. Лобов, не отнимая трубки, другой рукой повернул ручку приемника и напряженно ожидал, когда в глазке появится зеленый свет. Откуда-то издалека нарастая, голос диктора проговорил: «Катастрофа на гигантском химическом заводе в Людвигсхафене. Французская зона оккупации». Лобов осторожно положил на рычаг трубку и чуть наклонился к приемнику. «На заводе «Иг фарбен индустри», — сообщал диктор, — взорвался загадочный цех «Бау-14». Погибло двести двадцать человек, ранено более четырех тысяч. Взрыв был невероятной силы. Пятнадцать многоэтажных корпусов полетели на воздух. Что взорвалось, остается тайной. Мы передавали сообщение ТАСС». В глазке голос смолк, и теперь там что-то шуршало. Лобов нажал выключатель.

Короткое сообщение резко изменило атмосферу в комнате. На лицах присутствующих теперь отразилось смешанное чувство удивления, растерянности и строгости. Лобов поискал глазами Бартенева и обратился к нему уже другим, сдержанным тоном:

— Проверьте еще раз свои цеховые чертежи. По каждому узлу. Считайте их рабочими. — Затем к главному механику: — Оформляйте заказы на оборудование. В трехдневный срок.

Он говорил теперь отрывисто, четко, как командир в бою, который понимал, что рискует, но брал на себя ответственность за исход боя. Последнюю фразу он выговорил стоя. Сказав, что совещание закончено, он, так и не взглянув на Негина, повернулся и через запасной ход вышел из кабинета.

Возвращаясь в цех, Бартенев думал о Лобове почти с восхищением. Даже резкость его он не мог поставить ему в вину. Этот не будет играть в дипломатию, как Негин. Лобов не отступил от того, что считает важным и нужным для дела. Он впадал в гнев, но не в отчаянье. Убежденная отвага сквозила в каждом его слове и движении. «Этот может высекать искры», — подумал Бартенев.

Длинный железнодорожный состав с прокатом преградил ему путь. На низких бортах вагона он увидел выведенную мелом надпись: «Ленинград. З-д «Электросила». Воображение представило, как длинные треугольные швеллеры лягут в конструкции мощных турбин. Турбины приведут в движение застывшие электростанции Юга. Закипит руда в доменных и мартеновских печах Днепропетровска, Енакиева, Днепродзержинска… До войны металлургия Юга давала две трети всего металла. Об этом ему, Бартеневу, сказал тогда в Москве министр и добавил: «На рудногорский завод по-прежнему большая нагрузка. Металла нужно стране все больше и больше». Что виделось за этими словами министру? Только ли разрушенные войной заводы Юга? А может быть, и этот загадочный цех «Бау-14» в Людвигсхафене? Враг не добит. Он меняет тактику, изобретает новое смертоносное оружие.

Думая о переданном по радио сообщении ТАСС, Бартенев вспомнил английского инженера, с которым жил в Америке. Как бы он расценил взрыв этого загадочного цеха? Почему-то на социальные темы они никогда не разговаривали. Кажется, англичанина не интересовали социальные проблемы. В разговоре друг с другом они касались только технологии доменного производства, иногда детей, семьи. Английский инженер честно отрабатывал свой контракционный срок. Он подсчитывал деньги, которые дадут ему возможность сделать своей жене сад не только на письменном столе, перед ее портретом, но и на собственной вилле. То, что двадцать тысяч докеров, его земляков, не имели не только роз, но и хлеба, его совершенно не трогало, не интересовало. Для него эти люди были просто человеческим фактором. Останется ли он глухим и к взрыву в Людвигсхафене?

Бартенев подходил к цеху. Шум доменных печей незаметно входил в его сознание, как аккомпанемент мыслям. Может быть, от того, что воображение его всегда было столь же точным и реальным, как и мысли, действительность всегда побуждала его к действию. Заслышав привычные звуки — гуденье кауперов, короткие выхлопы воздуходувки, — Бартенев ускорил шаги. Он думал уже о том, как сейчас соберет технологическую группу, занятую подготовкой к реконструкции печи, и будет сообща обсуждать, проверять каждый узел в чертежах.

Все это время работа над чертежами продвигалась неплохо. То, что должен был выполнить Гипромез, по существу, уже сделал Верховцев с двумя помощниками. В проекты внесена мудрость инженеров, техников, мастеров. Учтено и предложение мастера Буревого об изменении конструкции малого конуса. Идея высокого давления стала коллективной и вряд ли ей может преградить дорогу Негин.

XIII

Накануне ноябрьских праздников по электрифицированной рудовозной ветке прошел первый электровоз, доставивший в доменный цех состав с рудой. Его встречали шумно, празднично. Электровоз с поднятым пантографом был похож на огромного жука, задравшего кверху усы. На головы и плечи людей, стоявших внизу, густо падали сверху белые, как елочные украшения, хлопья снега.

В толпе, впереди всех, ликовал Женя Курочкин. Он понимал, что дохнувшая холодом зима не отзовется теперь натруженным хрипом в горле: «Горный, горный! Где состав?» В любой снег, в любую погоду открывалась зеленая улица заводским поездам.

В толпе стоял, заложив руки за спину, и Лобов. Встретив глазами сияющее лицо цехового диспетчера, директор озорно сверкнул веселыми глазами, энергичным жестом, как делают это мальчишки, стащил с головы шапку и подбросил ее вверх. Женя Курочкин, громко смеясь, последовал его примеру. Стоявшие рядом люди захлопали в ладоши.

Тяжелые думпкары один за другим опрокидывались на бок, сбрасывая в бункера руду. Вот и последний разгружен. Электровоз, почуяв свободу, качнул зелеными боками и мягко толкнул перед собой порожние вагоны.

Спустя полчаса, Лобов с озабоченным видом сидел в кабинете Бартенева и вместе с механиками, электриками и группой цеховых проектантов знакомился с окончательным планом проведения ремонта печи. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он забыл о первом рейсе электропоезда. Для него это был уже обычный рядовой эпизод в заводской практике. Сейчас всю свою энергию, волю директор сосредоточил на новой проблеме. Снова, как командир перед сражением, он расставлял силы, разрабатывал тактику. Вокруг него, сгрудившись у стола, сидели Бартенев, Верховцев, Кирилл Озеров, механики, электрики.

— Надо выиграть во времени, — говорил Лобов, дымя папиросой и не отрывая глаз от плана. У ремонтников должен быть девиз: все делать один раз! Нужны точные расчеты по каждому узлу.

Он входил во все мелочи и часто обращался с вопросами то к одному, то к другому. Разрешение из Москвы все еще не поступило, но медлить было нельзя. Холода с каждым днем усиливались, вот-вот могли нагрянуть свирепые морозы и сковать не только землю, но и железо. Когда картина предстоящих работ и степень готовности стала Лобову совершенно ясна, он тяжело поднялся со стула и обратился к Бартеневу:

— Ну, доброе дело не откладывают. Через три дня получите приказ и начинайте.

Если ремонтники на расчерченном графике отчетливо видели будущие участки ремонта, то Вера Михайловна, секретарь парторганизации, за техническими деталями старалась разглядеть людей — живых, конкретных — и привести в действие свой партийный резерв. В списке цеховых ремонтников оказалось не так уж много коммунистов. Всего три человека вместе с Верховцевым.

В партбюро вошел своею обычной твердой походкой Бартенев. Лицо его было усталое, но довольное. В руках он держал какие-то бумаги и, протягивая Костровой, сказал:

— Добровольцы ремонта.

Он рассказал, как час назад к нему заходил Павел Иванович Буревой с заявлением, в котором говорилось, что все бригады пятой печи желают быть зачисленными в ремонтную группу. Павел Иванович передал Бартеневу список мастеров, горновых, газовщиков. Против каждой фамилии значилась вторая профессия — плотник, каменщик, а один даже владел приемами электросварки. Вера Михайловна увидела фамилии Буревого, Федоренко, Орликова.

— Это не просто добровольцы, а партийная ячейка, — сказала она, поднимая голову и встречаясь с его глубоким взглядом.

Стараясь подавить смущение от той едва уловимой перемены в нем, скрывавшейся под внешним спокойствием, она спросила:

— А каково решение Москвы?

Он покачал головой, не отводя от нее глаз, и медленно сказал:

— Вопрос, кажется, рассматривается в Совете Министров.

— А если откажут в реконструкции?

— В ремонте не откажут.

Они поговорили о том, что было сейчас самым важным, главным в работе, стараясь не давать выхода чувствам, переполнявшим обоих. Она быстро взглянула на него и сказала:

— Надо сегодня утвердить парторга ремонта.

— Вашей решительной фразе не достает любимого изречения Гущина, — с улыбкой заметил Бартенев.

— Это точно! — весело сказала она, стараясь подражать Гущину.

Затем они заговорили о предлагаемой кандидатуре парторга, и оба согласно сошлись на Павле Ивановиче Буревом.

Но вечером на заседании партбюро Павел Иванович Буревой не сразу согласился.

— Дело новое, непривычное. Лучше бы кувалдой проработал.

Кто-то сказал ему:

— Вы всегда найдете слова, способные пробудить в людях энтузиазм. А это поважнее.

— Слова должны иметь смысл, — со вздохом ответил Буревой.

— Поэтому-то и предлагаем вас, — поддержал Бартенев кандидатуру парторга.

Павел Иванович, ничего не сказав, поднял плечи и откашлялся, что было явным знаком согласия.

XIV

Оттого ли, что в тот день Вера Михайловна опять почувствовала, как в лад ударам ее собственного сердца бьется сердце Бартенева, или оттого, что удачно завершилась подготовка к ремонту и во всем ощущалось приближение большой, захватывающей работы, а может, от того и другого, но в ней было ощущение радостного взлета, взволнованного ожидания. И вдруг все разом оборвалось. Едва закончилось заседание партбюро, как зазвонил телефон. Она услышала в трубке голос жены Буревого — Евдокии Ивановны. До нее не сразу дошел смысл ее слов.

— Дочь заболела? — медленно, словно о чужом переспросила она, в то же время чувствуя, как ей стало холодно. Бартенев, настороженно следивший за ее лицом, подошел к ней и предложил машину.

Дверь в квартиру была открыта, и Вера Михайловна с бьющимся сердцем переступила порог. Низенькая женщина в белом халате что-то делала, склонившись над Аленкиной кроваткой. С белым, как мел, личиком, Аленка недвижно лежала на высокой подушке, с устремленными в потолок остановившимися глазами. Врач взяла ее ножки за ступни и рывком потянула на себя. Головка соскользнула с подушки, но глаза Аленки по-прежнему ничего не выражали. Врач выпрямилась и негромко, строго сказала:

— Положите грелку к ногам больной и проведите меня к телефону.

Телефон был общий внизу, в коридоре. Врач опустилась по лестнице, не снимая халата. А Кострова, держась за холодные перила лестницы, смутно улавливала то, что говорилось по телефону. Врач вызывала медсестру и несколько раз повторила слово интоксикация и еще что-то по латыни.

Сестра приехала через несколько минут. Аленке, лежавшей в прежнем положении, сделали два укола. Перед отъездом врач велела неотлучно дежурить у постели и, если состояние девочки ухудшится, вызывать «скорую».

Все это время, пока в комнате находилась врач, Юлия Дементьевна хлопотливо делала то, что в таких случаях нужно: грела воду, подавала чайную ложку, чистое полотенце, белье. Но как только закрылась дверь за врачом, ее охватил страх, ощущение близкой утраты. Она опустилась на стул с таким видом, как будто не могла стоять от отчаяния.

Кризис не миновал ни на второй, ни на третий день. Иногда маленькое исхудавшее тельце билось в судорогах. После этого девочка, открыв глаза, пугливо озиралась, словно видела перед собой страшное лицо бабы-яги, лоб ее покрывался испариной. Врач приезжала два раза в день, сама делала уколы.

— Девочку нельзя трогать, — говорила она. — Будьте осторожны.

Неожиданная, опасная болезнь Аленки не только оторвала Кострову от цеха, от работы, людей, но и оборвала прежние мысли, как гроза обрывает телефонные провода. В ее сознании как-то сразу нарушилась связь с прошлым, настоящим, будущим. Весь мир сузился теперь до пределов одной комнаты, пропитанной запахом лекарств. С молчаливой сосредоточенностью она держала у Аленкиных ног грелки, осторожно вытягивала западавший язык, вводила лекарство сквозь плотно сжатые зубы. И все это время ее не отпускала внутренняя немота.

Иногда ей приходили на память шалости дочери, ее смешные слова. Летом Аленка всегда ждала мать на балконе. Если шел дождь, она требовала у Юлии Дементьевны зонт и не уходила. В часы, когда возвращалась Вера Михайловна домой, по улице прогоняли табун коров. Как-то к Костровым пришла подруга Веры Михайловны и спросила Аленку, когда вернется с работы мать, девочка серьезно ответила:

— Когда пригонят коров.

Однажды вспомнился Сергей. Может быть, дать ему телеграмму? Но она тут же с вялым безразличием отвергла эту мысль. Приходил Верховцев, молча посидел и ушел, еще больше горбясь и сутулясь. В середине второй недели тихо постучал в дверь Павел Иванович Буревой. Он был одет в рабочий костюм, словно собрался на смену, и прятал в глазах мужское сдержанное сострадание. Рядом стояла Евдокия Ивановна и озабоченно кивала на дверь, где лежала Аленка. Участие этих людей вдруг растопило холод, Вера Михайловна ткнулась лицом в плечо Евдокии Ивановны и впервые заплакала. Павел Иванович шагнул к ней, взял за руку выше локтя и тихо сказал:

— Я тебе утешных слов говорить не буду. Должна терпенье иметь. Не время еще отчаиваться. — Он подтолкнул вперед жену со словами: — Оставайся здесь… А я в цех тороплюсь, — сказал он, берясь за ручку двери.

Евдокия Ивановна сразу заставила Юлию Дементьевну выпить чашку горячего чая, увела ее в другую комнату и уложила в постель. С мягкой настойчивостью она то же самое проделала с Верой Михайловной и осталась до утра дежурить у постели больной.

Очнувшись на рассвете, Кострова удивилась, что проспала почти пять часов кряду. Евдокия Ивановна, затенив настольную лампу газетой, дремала, облокотясь руками на спинку стула. Заслышав шорох шагов, она встрепенулась и, указывая на девочку, ободряюще сказала:

— Дай-то бог, поправится. Дыханье, видишь, ровное.

Глаза Аленки были полуприкрыты, ресницы вздрагивали, но она спала и дышала глубоко. Евдокия Ивановна взяла Веру Михайловну под руку и увела вглубь комнаты.

— В цехе-то у вас неприятность, — осторожно начала она, наклоняя набок голову: — печь в ремонте, а из Москвы строгий запрет пришел. Комиссия выехала. Начальника грозят с работы снять. Мой-то вчера заходил рассказать обо всем, да вид у вас и без того убитый был.

От ее слов Вера Михайловна медленно, словно издалека возвращалась к действительности. Первым ее движением было ехать на завод. Но Евдокия Ивановна усадила ее за стол и тоном человека, умудренного жизненным опытом, сказала:

— Сначала надо подкрепиться едой, а потом и за работу.

Обычный тон, обычные слова, но, кажется, их-то и не доставало все эти тревожные дни. Кострова оставила недопитый чай и твердо сказала матери:

— Мне нужно обязательно в цех, через два часа я вернусь.

Юлия Дементьевна, тоже оживившаяся, быстро закивала головой:

— Поезжай, поезжай. Дело бросать нельзя.

В трамвае Вера Михайловна рассеянно разглядывала пассажиров. На остановках в открытые двери врывался холодный ветер. Десять дней, в течение которых она не выходила из дома, резко изменили все вокруг. Ветер перемешал снег и пыль, окаменелая земля пестрела белыми пятнами.

У доменного цеха Кострова сразу попала в непривычный шум новостройки. Прислонясь к стене прорабской будки, она, как зачарованная, неотрывно смотрела на то, что открылось ей. Пятая печь, потухшая, лишенная жизни внутри, сверху сияла зелеными огнями электросварки, гудела железным скрежетом, голосами людей и пахла запахом свежего дерева. Электросварщики, плотники, каменщики сновали по лесам до верху, как муравьи. Переходя по деревянным настилам, они что-то ощупывали, к чему-го прислушивались. Наверное, они обжигали руки на холодном ветру, но не замечали этого.

Ритмично ухал тяжелый клепальный молот. Глухие его удары выводили из оцепенения, как будто кто-то ударял по нервам, заставляя их быстрее откликаться на все окружающее. Почти над ухом у себя Вера Михайловна вдруг услышала чей-то голос:

— Летом в деревню в отпуск ездил. Попросили поделиться опытом, помочь построить скотный двор. Ну тоже, как в городе, устроили совещание. Пожарник говорит, надо ближе к воде. Фельдшер возражает, надо подальше от малярийного болота. Спорят, шумят. Зоотехник плюнул и сказал: «Пойду с коровами лучше посоветуюсь».

Свернув провод и закинув его за спину, рабочий кивнул на печь:

— А тут полная рабочая согласованность. Еще печь когда не ломали, а мы уж сколько кабеля уложили.

«Рабочая согласованность», — мысленно повторила Кострова его слова, вглядываясь в квадраты строительных лесов. Она знала, что где-то там, на каких-то определенных точках, узлах всегда вовремя появляются Павел Иванович Буревой, Орликов, Федоренко, Верховцев — партийный резерв. Это они вносят организующее начало, рабочую согласованность в хаос многолюдья.

Вдруг она увидела Бартенева. Он спускался по шаткой лестнице, медленно и тяжело ступая на носки. Исхудавшее, усталое лицо его издали показалось ей сумрачным, сердитым. Достигнув последней ступеньки, отрывавшейся высоко от земли, держась за перила, он не стал прыгать, как сделал бы, наверное, всякий другой, а, продолжив и чуть удлинив шаг, очутился на земле. Засунув руки в карманы пальто, упрямо согнув шею, он прошел недалеко от нее. Она не окликнула его, а только проследила за ним взглядом, пока он не скрылся в дверях конторы, и стала подниматься на печь.

Первым, кого она встретила наверху, был Павел Иванович. Увидев ее, он не ахнул, а сделал вид, будто и не отсутствовала она столь долго. Как тот рабочий с проводом, он сразу заговорил с ней о самых насущных заботах дня:

— Только что в штабе подвели итоги соревнования. Вот иду к художнику, надо обнародовать. Видите наш девиз?

Она проследила за его глазами и увидела укрепленный на лесах плакат:

«Делай работу один раз! Сокращай на одни сутки».

— Впереди графика идет бригада Шелонкина, — сообщил Буревой.

Она хотела спросить, кто такой Шелонкин, но не спросила, подумав, что не в этом главное. Сегодня Шелонкин, завтра какой-нибудь Петров, потом еще кто-то появится. Многие люди ведут здесь бой за сутки, ведут без сна, без отдыха. И, по существу, все они герои, как солдаты на передовой.

Спустя полчаса она входила в кабинет Бартенева. На стук двери он не сразу поднял голову от бумаг, но, увидев ее, медленно стал подниматься из-за стола. Она так же медленно подвигалась к нему. Глубокие складки очертили его плотно сжатый рот, но строгие черты выражали простое человеческое участие.

— Я знал, что вы придете сегодня, — сказал он просто и спросил: — Дочери лучше?

— Ей не лучше и не хуже, — ответила она и первый раз за эти дни подумала об Аленке без терзавшей душу тоски.

Он внимательно и мягко, все с тем же выражением участия, смотрел в ее побледневшее, осунувшееся лицо.

— Как с ремонтом? — спросила она.

— С ремонтом? — переспросил Бартенев, и знакомое ей жесткое, колючее выражение появилось сразу на его лице. Он замолчал, глядя теперь мимо нее в мутный свет за окном.

— Я слышала о комиссии, — начала она, стараясь не замечать возникшей в нем перемены. — Это Негин подстроил?

— Может быть, и Негин, — как ей показалось, безразличным тоном ответил Бартенев.

Выдвинув ящик стола, он достал телеграмму и молча протянул ей. Телеграмма была адресована Лобову, Голубеву, Бартеневу. Она не торопясь прочла:

«Высокое давление опротестовано группой инженеров. Выезжает комиссия. До решения воздержаться ремонта».

Внизу стояла чья-то неизвестная ей фамилия.

— А каким может быть решение?

— Теперь любое решение уже ничего не изменит, — упрямо сказал он, — печь будет работать на высоком давлении.

— Значит, реконструкция начата?

Он молча наклонил голову. Ее вдруг охватила тревога:

— Но если все-таки там не разрешат, тогда вам и Лобову…

Он не дал ей договорить и протестующе поднял руку, как будто желая сказать ей, что он не кочевник, что ни при каких обстоятельствах не оторвется от этой земли, которая стала его работой, его домом, его жизнью. Но вслух сказал:

— На этот раз главный удар на себя принимает Лобов, но я думаю, что до оргвыводов дело не дойдет. Я вам говорил, в защиту идеи высокого давления выступит сама печь.

— Но ведь можно без ударов на себя? — усомнилась она. — Это же не вообще «Москва отказывает», а кто-то живой, конкретный, правомочный. Можно остановить удар? Кто-то должен искрить!

Он недоверчиво покачал головой. Кострова встала. Сейчас она возьмет эту телеграмму и пойдет к Гущину. Она заставит его звонить в ЦК, объяснять, добиваться. Теперь мысли ее твердо обрели утраченную точку опоры. Что бы ни случилось с Аленкой, она уже не лишится этой опоры. Она подошла к телефону и попросила соединить ее с парткомом. Услышав в трубке голос Гущина, настойчиво сказала:

— Я приду сейчас к вам. Необходимо поговорить.

Не дожидаясь, какой последует ответ, она повесила трубку и спокойно сказала Бартеневу:

— Я возьму с собой телеграмму и потом вам позвоню.

Он не успел возразить или что-то посоветовать, она быстро вышла из кабинета и пошла по коридору, на ходу запахивая пальто. Навстречу ей бежала Маша, издали улыбаясь. Не решаясь сразу спросить об Аленке, она сказала:

— Мы все вас так ждали. Кирилл говорит, что на печах все спрашивают, как у вас.

Несколько дней назад Маша вместе с Кириллом приходили к ней, она их тогда встретила и проводила без всякой живой реакции на их участливые слова. Об этом она подумала сейчас, сжимая Машино плечо и улыбаясь ей:

— Спасибо за все, Маша. Сейчас я очень спешу. Завтра мы обязательно увидимся.

Вера Михайловна снова шла мимо пятой печи. Скрытая за деревянными переходными мостами печь виделась ей такой, какой она была до остановки на ремонт — гудящей, высекающей пламя. Кострова подняла руку, взглянула на часы. Было без четверти двенадцать. Вряд ли она успеет вернуться домой к назначенному часу. Но эта мысль не вызывала в ней смятения, пройдя где-то по боковым каналам ее мозга. Она нащупала в кармане телеграмму и ускорила шаги.

…Всякий раз теперь, когда ей случается бывать на пятой печи, она всегда вспоминает тот год и тот бой, выдержанный за высокое давление. Искрящийся поток металла, как полноводная река, давно смыл все, что стояло на пути к обновлению печи. Над клокочущей лавой кружатся искры, и ей кажется, что они высечены из огнестойких сердец Буревого, Орликова, Верховцева, Бартенева, Лобова и тех Шелонкиных, Петровых и многих других безызвестных людей, своими руками, своей волей сокращавших сроки ремонта узлов печи на сутки, на двое, на трое.

Пожалуй, ей сейчас уже не вспомнить содержания своего письма, написанного в ЦК партии, после того, как Гущин отказался позвонить в Москву. Это был зов души, заставивший кого-то вслушаться, вчитаться и проявить действие. Выезд комиссии в Рудногорск был задержан, но спустя несколько дней Лобова вызвали в Москву. В тот день, когда в Совете Министров должна была решаться судьба директора, а может быть, и Бартенева, пятая печь, как живая, издала могучий вздох и сквозь коричневое облако сверкнула горячим солнцем. По ноябрьскому небу плыли клочковатые холодные облака, а у горна пылал августовский жар.

Первую вахту несла бригада Павла Ивановича Буревого. Павел Иванович, одетый в светлую с галстуком рубашку, степенно ходил возле горна, следя за тем, как Орликов и трое других горновых с трудом справлялись с тугим напором бьющего из летки расплавленного чугуна.

На выпуск чугуна пришли все добровольцы-ремонтники. Не было флагов, не было речей, но в воздухе пахло праздником. И снова Женя Курочкин кидал вверх шапку. А Кирилл Озеров, по-видимому, думая уже о новой системе загрузки для пятой печи, что-то записывал в блокнот.

Вера Михайловна стояла вверху на переходном мостике, облокотясь на железные перила, смотрела вниз и думала о том, что в кипящем потоке горячего металла плавилась не только руда, но и тонкие сплетения интриг Негиных, Барковских, Дроботовых.

Притиснутый к самому краю канавы стоял Бартенев, глядя на бурлящий металл воспаленными от бессонницы глазами. Он ждал результата первой плавки, чтоб сообщить министру, что идея высокого давления одержала победу, и тем самым отвести удар от Лобова. В матовом отблеске металла четко вырисовывалась его высокая плотная фигура, твердо стоявшая на земле. К нему подошел Курочкин, что-то сказал. Бартенев резко повернулся, направляясь в диспетчерскую, и в этот момент встретился с глазами Веры Михайловны. Что-то качнулось и просветлело на его лице. Или это плавка ярким светом озарила его? Она приветливо кивнула ему, поняв, что его вызывает к телефону Москва и что ему есть что сказать министру.

Загустевший металл, покрываясь темной окалиной, бурно стекал по желобу. Она еще не знала, что с первой плавкой высокого давления уходила и какая-то часть ее собственной жизни, ее тревог, волнений, радостей и боли сердца.

Но только часть. Что-то осталось в душе, как праздник и любовь, даже если она не удалась, все равно остается с тобой, в тебе.

Магнитогорск — Челябинск

Content

Ненаписанные страницы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV