Галина Чередий

СВЯЗАННЫЕ ПОНЕВОЛЕ

Пролог

Наверняка вам попадался этот избитый и заезженный сюжетик.

Типа, чудная девушка приезжает потусить с подружками в Лас-Вегас и просыпается утром с жутким похмельем, обручальным кольцом на пальце и обалденно сексуальным парнем в постели, у которого на конечности аналогичное украшение.

А дальше милое развитие отношений: сначала ссоры, потом розовые сопли и в завершение будет им счастье. И в конце читательницы вздыхают в умилении… Ах, какая любофффь! Боже, какая романтика!

Интересно, если бы главная героиня проснулась не с офигенно сексуальным красавцем с телом бога, а, скажем, с конченым дрыщем или старым, плохо пахнущим богатым папиком, ну или фиг с ним, с красавчиком, но который окажется маньяком-рецидивистом, сюжет казался бы столь же романтичным? Даже если каждый из них впоследствии проявил бы себя необыкновенно душевным, добрым, щедрым и заботливым?

Но это отклонение от темы. Я о другом.

Представьте то же самое, ну, только без Вегаса и пьянки, просыпаетесь вы не в суперском люксе отеля, а в так себе приличной, типа, охотничьей хижине современного образца. И рядом с вами так же, как в романе, дрыхнет лицом в подушку абсолютно голый мужик. И надо признать, что вид сзади ну о-о-очень аппетитен. Даже в таком расслабленном состоянии есть возможность проследить взглядом озабоченной нимфоманки очертание каждой мышцы на широченной спине, а за такую классную задницу так и хотелось бы укусить, будь обстоятельства другими. И кольца у меня на пальце нет, но я точно знаю, что этот роскошный самец — мой муж, хотя понятия не имею, как его зовут и даже как выглядит его лицо.

И почему, вы думаете, я не вздыхаю от счастья и умиления, нежданно-счастливо обретя такое загорело-мускулистое сокровище и мужское совершенство в качестве законного супруга?

Да потому, что нагло дрыхнущий мужик — Изменяющий облик, как, впрочем, и я. И прошлой ночью мы умудрились найти друг друга в животной ипостаси и имели дурость заняться сексом.

Ну и что, скажете вы?

Оно все бы ничего, будь мы людьми, решившими просто отвести душу, устроив случайный трах. Или, например, даже будь мы Изменяющими облик, но не подходящими друг другу.

Тогда все, что нам грозило бы утром, — это неловкое прощание, да и того всегда можно избежать.

Но нет же! Я, в преддверии полнолуния, закинув, как обычно, в машину рюкзак и спальный мешок, что всегда держу наготове, и предупредив на работе, что буду отсутствовать три дня, свалила из города. Вообще-то в штате Земляной белки, больше известном как Северная Дакота, много мест, где такая, как я, может найти достаточно пространства, чтобы пережить полнолуние. Но вопрос всегда был в другом. Моей волчице хватало мозгов избегать людей, а вот насчет собственных соплеменников я в ней не была уверена. Поэтому у меня уже давно есть одно место, реальная глухомань, причем всего в часе езды от Фарго, где я на сто процентов знала, что и близко нет мне подобных. Уже три года я отправляюсь туда пережить полнолуние и побегать среди лесов и болот. В отличие от широко известного национального парка Рузвельта, сюда не перли туристы, чтобы любоваться красотами. Дорога была отвратной, что опять же только на руку. И все это время мне удавалось избегать во время Изменения не только людей, но и соплеменников, что несказанно меня радовало.

И вот надо же, посмотрите, что случилось! Я проснулась сегодня, придавленная к кровати мощным бедром незнакомого типа, а его мускулистая ручища по-хозяйски обвивала мою талию. И я чувствую, как на плече огнем горит парная метка и как в каждую мою клетку просачиваются его чертовы гормоны, изменяя мой запах и саму сущность.

И это настоящая, мать ее, катастрофа. Просто долбаный Армагидец и конец всему! Моя жизнь окончена!

Почему?

Да потому что у Изменяющих облик нет разводов или расставаний по договоренности. Я теперь не просто замужем за мужиком, о котором знаю только, что у него накачанная спина и роскошная задница. Я связана с ним до конца наших гребаных жизней. Это просто окончательный песец!

Вот интересно, я смогу удавить его подушкой, пока он не проснулся?

Глава 1

Юлали Мерсье

Я еще стою и размышляю о том, в какой же глубокой заднице оказалась без права на досрочное освобождение, а мужик на постели, простонав, резко поднял голову. Он какое-то время остается неподвижным, видимо, как и я вначале, пытаясь сообразить, где он и с кем. И я, чтоб мне на фиг ослепнуть, не могу не заметить, как напряглись мышцы на его спине, руках и бедрах (и можно я упущу упоминание о филейной части?) так, словно он готовился к прыжку. Потом он принюхивается, напрягается еще больше и издает низкий утробный рык, от которого задрожали мои внутренности и, кажется, слегка задребезжали стекла.

Ага, похоже, милашка тоже сообразил, что жизнь — та еще редкостная сучка!

— Что, утро добрым не бывает? — говорю я, и он садится так резко, что у меня в глазах это движение смазывается.

Мужик… хотя, точнее будет сказать, муж утыкается в меня тяжелым взглядом и молча начинает проводить осмотр, начиная от пальцев на ногах и выше, так сказать, по списку.

Я стою совершенно голая, потому как одежда осталась у машины, а где нахожусь я в данный момент, даже примерно не представляю. Вот почему наука до сих пор не придумала какого-нибудь навигационного устройства для таких, как я? Чтобы каждый раз, очнувшись, хоть знать, где находишься и куда податься. Может, потому, что для официальной науки мы не существуем?

Я, нисколько не смущаясь пристального досмотра моего голого тела (ага, поздновато как-то начинать стесняться), изучаю результат своей неисправимой оплошности в ответ. Ну, что сказать? Если брать охренительную внешнюю привлекательность за мерило счастья, то мне следует прямо на месте обделаться от того, сколько мне его привалило сразу и одномоментно. Мужчина передо мной, несмотря на то, что он заспан, слегка помят и ко всему прочему необычайно мрачен, обладает прямо-таки сногсшибательным, чисто самцовым магнетизмом, я уже не говорю о совершенном теле и чрезвычайно красивом лице. Его изучающие глаза яркого золотисто-карего цвета и сейчас прищурены и явно не светятся радостью. Ноздри прямого с едва заметной горбинкой носа трепещут, так как он продолжает ловить наши запахи, видимо, еще находясь в процессе осознания, до какой же степени мы влипли.

Его рот жесткий, четко очерченный и довольно крупный, а губы, похоже, прокушены в нескольких местах и выглядят слегка припухшими после наших ночных безумств. Я невольно облизываю свои, ощущая, что они не в лучшем состоянии, и я наверняка сейчас просто сказочно выгляжу с и без того не тоненькими губами. Неожиданное видение этого его рта, обрушивающегося на меня снова и снова повсюду, простреливает мозг, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Волна тягучего плотского желания прокатывается от макушки до пяток и потом концентрируется в низу живота. Прекрасно! Похоже, чертовы гормоны пары начали свое победное шествие по моему телу и бедненькому разуму. Что же, я всегда отвлеченно задавалась вопросом: как это должно ощущаться, и, видимо, вот и ответ. Но, черт возьми! Я же интересовалась этим в чисто научно-познавательных целях и никогда не планировала испытать на себе! Млин, я ведь считала себя достаточно умной и предусмотрительной, чтобы избегнуть всей этой хрени со связыванием!

Кстати о гормонах… Я резко поднимаю глаза в надежде, что, может, во мне этой ночью оставалась хоть капля разума, не побежденного животными инстинктами, но тут же вынуждена разочароваться. На мужском плече ближе к ключице явственно видна моя метка. Причем, судя по яркости и интенсивности, сил я не пожалела. Тупая идиотка!

— Похоже, я реально облажался, — низким, хриплым голосом наконец говорит мой свежеприобретенный супруг, моль пожри его шкуру.

— Это ты после того, как меня рассмотрел, понял? — усмехнувшись, спрашиваю я.

— Что?! — мужчина хмурится, явно еще не проснувшись окончательно.

А может, он у меня по жизни одноклеточный и мыслительный процесс не его сильная сторона? Повезло же мне тогда!

— Говорю, что ты тут не один такой, млин, счастливчик.

Он поднимается, и я вынуждена лицезреть полную картину, которая включает в себя и мощную грудь с коричневыми плоскими сосками, и пресс, выглядящий так, словно его вырезал твердой рукой помешанный на мужских торсах скульптор. Вот ненавижу всех этих качков, которые проводят полжизни в залах, «прорабатывая» каждый долбаный кубик и, проходя мимо зеркальных витрин в городе с девушкой, смотрят исключительно на себя любимых. А еще они обожают надевать такие футболочки в облипочку, чтобы даже в одежде были заметны результаты их непомерных потных усилий. Фу-у-у!

Но почему-то при взгляде на тело моего случайно приключившегося мужа даже мысли о зале не возникает. Вот зуб даю, что он отродясь там не был. Как, впрочем, и я. Конечно, особо гордиться нечем, ведь это наша физиология Изменяющих облик делает для нас понятие целлюлита или плохой физической формы просто невозможным. Другой обмен веществ, то, сколько энергии тратится на Изменение, и эти пробежки не оставляют никакого шанса хоть грамму лишнего жира. Проще говоря, я могу жрать как лошадь весь месяц, и все это сгорит за три дня полнолуния. Но есть и минус, и существенный. Если мы не накапливаем достаточно энергии, то, изменившись, становимся реально опасными для всего живого, что окажется поблизости, пока мы в животной форме.

Мужчина складывает на груди руки, привлекая внимание к бугрящимся мускулам на его руках и заодно к следам моей… м-м-м, так сказать, ночной активности на гладкой коже. Его руки от кистей и до плеч сплошь покрыты замысловатой вязью татуировок. Насколько я помню, это называется «рукава». Еще одна тату в виде оскаленной волчьей морды обнаруживается на его шее, буквально прикрывая горло. Художник, делавший ее, настоящий мастер, потому как при любом движении шеи моего свежеприобретенного супруга волчья морда изменяет выражение, а когда он, разминая мышцы, чуть откидывает голову, создается впечатление, что волк угрожающе распахивает пасть в жуткой угрозе. Выглядит настолько достоверно, что спросонья и обделаться можно, взглянув на такое. Я пробежалась взглядом ниже.

Господи, прости, я его что, сожрать пыталась или засосать насмерть? Я зачем-то стараюсь сосчитать следы от укусов и засосы, пока не опускаю взгляд настолько низко, чтобы понять, что либо смотрю я слишком пристально, либо этот мужчина очень быстро восстанавливается. Вот лично у меня болит все изнутри и снаружи, во всех возможных и невозможных местах! Такое чувство, что меня сбил грузовик и, вернувшись, еще пару раз проехался для верности! А этому, похоже, хоть бы что!

Резко возвращаюсь наверх и натыкаюсь на мрачное выражение лица, но при этом в его глазах, могу поклясться, пляшут наглые бесенята.

— Ты разглядывала меня. — Это не вопрос. — Ну, ничего страшного. Я не возражаю. Знаю, какое впечатление произвожу на женщин.

О, да ладно? Мой долбаный супруг — самовлюбленная задница? Господи, за что? Я закатываю глаза и отворачиваюсь.

— Ты это серьезно? Ты, правда, настольно сосредоточен на собственной неотразимости?

— А хочешь сказать, что тебе не понравилось увиденное?

— О, я тебя умоляю! Только этого дерьма сейчас кроме всего прочего не хватало!

Я решительно обошла этого Нарцисса и, стянув с кровати простынь, обмоталась ею. Он проследил за мной взглядом и насмешливо хмыкнул.

— Очень своевременно, — пробормотал он. — Как будто я хоть что-то не успел рассмотреть.

— Можно подумать, меня это и в самом деле волнует. Нам нужно поговорить, и, может, ты тоже сделаешь любезность и хоть прикроешься?

— А смысл? Не вижу причины прятаться, учитывая обстоятельства. Хотя я в любом случае не стал бы. Для чего скрывать нечто по-настоящему стоящее? — нагло ухмыльнулся этот му… муж, короче.

И он плюхнулся на кровать, раскидываясь вальяжно и чувствуя себя абсолютно комфортно.

— Просто я привыкла вести диалог с людьми, на которых есть хоть что-то из одежды.

— Ну, мы с тобой не люди, пупсик! — подмигнул он мне.

Пупсик? Боже, этого не может быть! Это не происходит со мной!

Черт, Изменяющие облик всегда верили в то, что провидение и природа не ошибаются и сводят в пару только тех, кто идеально подходит друг другу и реально способен полюбить очень быстро и навсегда. Но, похоже, это не мой случай! Никогда не смогу полюбить мужчину, который будет так похабно подмигивать и называть чертовым пупсиком. Впрочем, это не единственный случай, который я знаю, когда судьба попадала впросак с этой парной хренью.

— Меня зовут Юлали. И очень прошу тебя обойтись без всяких пупсиков и кошечек. Не нужно этого презрительно-ласкательного дерьма, — попросила я, нахмуриваясь и стараясь не опускать глаза ниже его подбородка.

— А ты у меня злючка, да, Лали-детка? — И он все же накинул край простыни на свои бедра.

— Юлали! И никак по-другому! И не стоит так опрометчиво зачислять меня в «детки». Могу я узнать твое имя?

— О, ты такая вся из себя серьезная и задаешь парню вопрос об имени только после того, как провела с ним ночь самого офигенного секса в своей жизни? Не находишь, что это несколько распущенно с твоей стороны?

Придурок решил пошутить? Лучше бы вообще молчал. Хотя нет. Когда он молчит, я на него пялюсь и у меня разжижаются мозги. Но как только он открывает рот, все очарование как рукой снимает.

— Итак? — проигнорировала я его тупую шутку. — Может, все же сообщишь мне свое имя после ночи довольно посредственного секса?

— Посредственного? Ты всегда при посредственном сексе кончаешь без конца и буквально разрываешь партнера ногтями и зубами, крича как безумная? — возмущается он.

— Ну, знаешь, я ничего не помню, выходит, для тебя эта ночь была гораздо более впечатляющей, чем для меня. Вернемся к твоему имени?

— О, только не говори, что ты меня не узнала, — закатил он свои золотистые глаза, как будто я ему в душу попыталась плюнуть.

— А что, должна была? Я на память до этой последней ночи не жаловалась и что-то не могу тебя припомнить. Мы встречались раньше?

Мужчина уставился на меня так, словно ждал, что я сейчас засмеюсь и, хлопнув по коленкам, скажу: «Да ладно! Шутка юмора, мужик! Конечно же я тебя узнала!» Ага, а смеяться после слова «лопата»! Но, попялившись на меня с минуту, он так и не дождался нужной ему реакции и поэтому счел все же нужным мне сообщить:

— Я Северин! Северин Монтойя. — И так посмотрел, будто мне стоило упасть со слезами раскаяния и начать целовать землю под его ногами.

Но я решила этого не делать и остаться сидеть, где сидела. Северин нахмурился и решил пояснить.

— Я владелец и лидер шоу-группы по мотофристайлу «Парящие Волки», — гордо добавил он.

Я подняла бровь. Это должно мне о чем-то сказать?

— Ты что, никогда не видела мотофристайл? — почти обиженно спросил он.

Я пожала плечами.

— Я так понимаю, это что-то связанное с мотоциклами, — ответила я. — Думаю, уточню позже в Интернете. А может, и нет.

— Да ладно! — ухмыльнулся совершенно неуместный сейчас муж. — О нашем приезде в ваш городишко Фарго все СМИ кричали, как сумасшедшие.

Вообще-то Фарго никакой не городишко, в нем живет больше народу, чем в столице штата, но сейчас я не собираюсь затевать спор. Хотя бы потому, что о том, где я живу и работаю, ему знать совсем не нужно.

— Я редко смотрю ТВ, — спокойно ответила я. — Но судя по всем твоим гримасам, ты какая-то звезда.

— Не какая-то, а самая настоящая, детка. — Я поморщилась от этого обращения. — И ты наглая врунья, Лали!

— И в чем же заключается моя ложь? — решила уточнить я.

— В том, что эта ночь была посредственной. Могу дать на отсечение левое яичко — лучшего любовника, чем я, у тебя в жизни не было.

— Ну, какие мои годы, Северинчик-милашка. И мысль по поводу твоей частичной кастрации с каждой минутой кажется все привлекательней, — ответила я, и он скривился, как от кислятины.

— Мне не нравится, когда ты меня так называешь. Я же не гей!

— Я тоже нормальной ориентации, и мне также до тошноты противны все эти твои «Лали-детки» и «пупсики».

— Женщинам нравятся ласковые прозвища, — нагло ухмыльнулся засранец.

— Только если они настолько тупые, что не могут запомнить собственного имени.

— Ты действительно злюка, Ла… Юлали.

— Может, и так Ладно, время идет, так что давай обсудим то дерьмовое положение, в котором мы оказались, — решила перейти к делу я.

— А что тут обсуждать? Тебе охренеть как повезло, тебе достался я.

Он же не может говорить это на полном серьезе? Или может?

— Мы теперь связанная пара. Так что скажи мне имя своего Альфы, чтобы я сообщил ему, что ты теперь моя забота, и собирай вещички. Моя жизнь проходит в разъездах, и через две недели мы покидаем этот город.

Глава 2

— А теперь послушай меня, звездный мальчик. По досадной случайности мы с тобой пересеклись в это полнолуние. Не представляю, как ты оказался здесь, да это и не важно. Вопрос в другом. Я не собираюсь менять ничего в своей жизни просто из-за того, что мы имели несчастье наткнуться друг на друга в неподходящее время. И поэтому мы разойдемся каждый в свою сторону и забудем эту досадную оплошность.

Северин нахмурился уже всерьез и ткнул пальцем в метку у него на плече.

— Это не оплошность! Это, мать ее, парная метка! И ее нельзя игнорировать! — раздраженно сказал он.

— Почему? Насколько я знаю, единственное, что это гарантирует, — это то, что дети у меня могут быть только от тебя. Как, впрочем, и ты больше можешь не переживать о том, что кто-то от тебя случайно залетит. Судя по тому, что я о тебе уже поняла, мистер Мегазвезда, тебе это только на руку. Не похоже, чтобы ты горел желанием прямо сейчас обзавестись потомством. А я так тем более. Так что, думаю, мы вполне можем игнорировать наши метки в течение многих лет.

— Не пойму, что ты пытаешься мне сказать? — Северин выглядел растерянным.

Ч-е-е-е-рт, а мой муж, видимо, действительно просто «гений».

— Я толкую тебе о том, что ни ты, ни какая-то там хрень со связыванием в мои планы не входят. У меня есть моя жизнь. Любимая работа. Постоянный парень. Мне не нужно никакого дерьма с парами.

— То есть ты пытаешься сказать, что не хочешь никуда со мной ехать?

О, дамы и господа, до него дошло! Да неужели?!

— Да ты прям Эйнштейн, Северин Монтойя! Все верно. Я предлагаю забыть о сегодняшней ночи и вернуться каждому к своей жизни. Тебе к твоим визжащим фанаткам, которые, я думаю, имеются в достатке, а мне к древним костям.

— Но как же быть с парными метками, Юлали? Они будут вынуждать нас стремиться друг к другу, особенно в полнолуние.

— Да кто тебе это сказал?

— Так все говорят.

— Разве хоть кто-то проверял, так ли это на самом деле? Все просто привыкли принимать это как аксиому. Метки связывают в первую очередь наших волков. Но я не животное, Северин, и ты вроде тоже большую часть времени, и следовать каким-то предрассудкам и инстинктам, произрастающим из моей звериной половины, я не намерена.

— А как же дети, Юлали? Ты ведь можешь быть уже беременна. — Мужчина недовольно сжал челюсти.

— А вот это невозможно. Я пользуюсь контрацептивами. И как я уже говорила, ни тебе, ни мне дети сейчас ни к чему. А потом уже посмотрим.

— Ты говоришь какую-то чушь! — Северин порывисто вскочил, оказавшись передо мной опять совершенно голым, и, подняв меня с кровати, встряхнул за плечи. — Я желаю поговорить с твоим Альфой и узнать, почему он не позаботился о том, чтобы вовремя втолковать тебе, как следует вести себя связанной паре.

А вот тут ты как раз ошибаешься, милашка. Уж мне ли не знать, как ведут себя в гребаных связанных парах. Мой отец — Альфа своей стаи и связан с моей матерью еще с того времени, как они были подростками и впервые попробовали, что такое секс. Но это нисколько не мешало ему трахать все, что движется, не важно — волчиц своей стаи или человеческих женщин — направо и налево, оскорблять мою мать и относиться к ней как к ничтожному куску дерьма. А она все терпела и терпела, потому что верила во всю эту хрень со связанной парой, которую ей вколотили в мозги с младенчества. И наверняка терпит и по сей день. Я убралась из дома, из стаи и из этой чертовой жизни, полной лицемерия, наблюдать за которой у меня больше не было сил. И возвращаться во все это я ни за какие коврижки не намерена. Да, я скучаю по маме. Да, мне безумно жаль ее. Но она сама выбрала эту жизнь, и никто насильно ее не держит рядом с таким законченным засранцем и кобелем, как мой отец. Она сама не готова покинуть его и никогда не будет готова.

Я отказалась выпускать из рук простынь, которой обернулась, и поэтому так и мотылялась в здоровенных ручищах Северина, как тряпичная кукла. Ну, или кукла в тряпке… а, не важно.

— Прекрати меня трясти, или я укушу тебя, — рявкнула я.

Тут же Северин прекратил свое занятие, но рук с моих плеч не убрал. Наоборот, он нежно погладил пальцами и взял мое лицо в ладони.

— Укусишь? — прошептал он сексуальным шепотом. — Я не против, милая. Черт, у меня при одной мысли о твоем рте на мне встает. А твои укусы горят на теле, заставляя твердеть с курьерской скоростью.

И он опустил глаза на уже несомненное подтверждение своих слов, что слегка касалось моего живота. Его слова об укусах, проникнув в мозг, заставили кожу вспыхнуть так, словно меня облили бензином и поднесли спичку. Наглый ублюдок с длинным, грязным языком, чтоб тебя блохи за-жрали!

— Может, ну их на фиг, эти игры, Северин? — невозмутимо спросила я, хотя от одного лишь намека на прикосновение его большой жесткой плоти у меня скрутило низ живота в голодных спазмах.

Но я не собираюсь этому поддаваться! Это просто, мать их, примитивные физиологические процессы, вызванные действием долбаных гормонов пары. И к тому, что этот чертов Северин выглядит как один сплошной секс, это не имеет никакого отношения! Я не ведусь на таких, как он, у кого мускулы вместо мозгов и постоянная каменная эрекция вместо чувства такта.

— Что ты имеешь в виду? — Этот говнюк приблизил свой искусанный мною рот к моему, и губы закололо от желания жадно наброситься на него.

— Послушай, я знаю таких, как ты, Северин Монтойя. Вам нравятся девицы в юбочках, едва прикрывающих лобок, или леопардовых лосинах. С огромными силиконовыми сиськами и с километровым маникюром, который они охотно пускают в ход, устраивая кошачьи драки за доступ к твоему телу. И могу поклясться, что ты в темноте даже не отличишь их друг от друга. К тому же интеллект у них, как у чайника со свистком, и ты на их фоне кажешься себе охрененно умным парнем. Они должны закатываться противным смехом от каждой твоей пошлой тупой шуточки и без конца твердить тебе, какой ты супермегаклассный мужчина и неповторимый любовник. А, и еще называть тебя в постели кем-то вроде тигра или дикого жеребца. Так вот, если ты еще не заметил, то сообщаю, я не твой тип! А ты совершенно не мой, потому как для меня у мужчины мозги и умение быть преданным и заботливым гораздо предпочтительней накачанного сексуального тела и постоянного стояка. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, — нахально усмехнулся Северин мне в лицо. — Можешь повторить для такого обделенного интеллектом озабоченного придурка еще раз? И начни с того места, где ты говоришь о моем накачанном сексуальном теле и каменном стояке, который не дает тебе покоя.

— Боже, ты и правда такой самовлюбленный придурок или это просто часть твоего звездного имиджа?

— А ты правда думаешь, что я поверю, что те парни, о которых ты мне тут втираешь, могут удовлетворить в постели такую бешеную волчицу, которой ты была сегодня ночью? Они это делают с помощью своего замечательного интеллекта или просто болтают о всяких очуменно умных вещах, пока ты не заснешь? Потому как мне показалось, что ты предпочитаешь, когда мужик использует язык совершенно по-другому. — И он с силой сжал мои ягодицы, вжимая свой твердокаменный член в мой живот сквозь ткань простыни.

Мое тело-предатель тут же содрогнулось, выдавая меня с головой, а глухой стон вырвался раньше, чем я смогла его остановить. Северин поймал его, наклонившись к самому моему лицу, и крутнул бедрами еще раз, утверждаясь в своей власти над неосознанными реакциями моего подлого организма.

— Ты такая лгунья, Лали-детка, — прохрипел он, кусая за мочку уха, от чего дрожь прокатилась по мне, хлынув потоком влажности между ног.

— А ты такой самовлюбленный придурок, Северинчик-котенок. — И я, взъярившись, сильно укусила его в ответ за подбородок.

Северин дернулся и с рыком сжал мой зад еще сильнее, толкнувшись в живот почти яростно.

Честно, не знаю, куда бы нас завели эти дурацкие игры… Хотя, чего уж там, прекрасно знаю, но в этот момент за дверью раздался какой-то шум и визг и она с грохотом распахнулась, мгновенно возвращая мне способность нормально соображать. В комнату ввалилась девица в юбке, едва прикрывающей ее ягодицы, и топе, готовом лопнуть на ее впечатляющем бюсте. С собой она «внесла» высокого парня в одних широких шортах, который, видимо, безуспешно пытался ее остановить.

Быстро окинув взглядом представшую картину, она прямо-таки затряслась от злости, от чего ее осветленная добела шевелюра чуть не встала дыбом.

— Рин! — завопила она так, что я захотела зажать мои бедные уши. — Кто эта долбаная шлюха?

— Прости, Север, она просто вихрем пронеслась! — виновато пробормотал парень. — Я не успел ее остановить. Не знаю, как она узнала, где мы.

— Нести, заткнись, ты, придурок! — еще больше добавила громкости девушка. — Рин, я спрашиваю, кто эта шалава и что она тут делает?!

Северин быстро несколько раз перевел взгляд с меня на девицу, видимо, решая, как с меньшими потерями выкрутиться из этой ситуации.

— А вот и явилась живая иллюстрация к моим словам о твоих пристрастиях, — усмехнулась я ему в лицо.

Северин, даже не пытаясь выглядеть виноватым или хотя бы растерянным, тут же выпустил меня из рук и шагнул к девице, заслоняя меня своей широченной спиной.

— Ты зачем явилась сюда, Санни? — раздраженным тоном спросил он.

— Что? Ты еще спрашиваешь? Я твоя девушка, а ты уехал за город и даже не сказал куда! — заорала она, а я столкнулась взглядом с тем самым полуголым парнем, который так и стоял в дверях и шарил по мне нахальными глазами. На правой стороне его груди также красовалась большая татушка волчьей морды с золотисто-рыжим мехом. Окрас волка на горле Северина был темно-серым. Так что, похоже, тату были непосредственно связаны с тем, как они выглядели в звериной ипостаси.

— А тебе не приходило в голову, что если я не сообщил тебе, куда еду, Санни, то, возможно, не особо хочу тебя здесь видеть? — В голосе Северина явно звучали рычащие нотки.

— Не хотел? — Кажется, девица подзависла, тупо хлопая неестественно длинными и густыми ресницами. — Ты хочешь сказать, что бросаешь меня?

О, милая, это он напрасно с тобой так. Судя по скорости мыслительного процесса, вы идеальная пара. Черт, какая же я все-таки стерва!

Северин же промолчал, давая Санни закончить титаническую работу ее мозга самостоятельно. Это действо заняло что-то около минуты, а потом она дико завизжала и, выставив вперед свои жуткие ярко-красные ногти, рванула ко мне.

— Я убью тебя, долбаная проститутка! — зашлась она в праведном гневе.

Северин перехватил ее поперек тела и, удерживая под мышкой, понес извивающуюся и царапающуюся экс-девушку в сторону двери. Тот самый, кого она назвала милым имечком Нести, посторонился, давая пройти этому клубку из тел мимо.

— Тварь! Гребаная сука! — вопила девица, расчленяя меня глазами.

— Ты даже не представляешь, насколько права, — спокойно ответила я.

Они исчезли, где-то в глубине дома хлопнула дверь, и вопли стали намного тише, а я прямо смотрела на нагло глазеющего на меня парня.

Глава 3

Мы какое-то время играли в гляделки, а потом он улыбнулся мне ленивой улыбочкой и спросил:

— Могу я что-то для тебя сделать, солнышко?

Да, похоже, тут они все такие.

— Конечно, можешь, сахарочек Например, я бы не отказалась от хоть какой-то одежды и инфы о том, где нахожусь. А если бы нашелся кто-то, кто подкинул бы к моей машине, то моя благодарность была бы безгранична, — промурлыкала я сладким голосом.

— Сахарочек? — хохотнул парень. — А ты кусачая, да?

— Еще какая.

— Ну-ну, я так и понял. Север всегда был везучим засранцем, — облизнул он свои губы, одаривая меня очередным наглым взглядом. — И кстати, он разве разрешил тебе уехать?

— Поверь, он не будет против, — даже ничуть не смутившись, ответила я. — Мы обо всем договорились.

— Ну, как скажешь. — Парень исчез и буквально через минуту появился со спортивной большой сумкой. — Вот, держи. Не по размеру, конечно, но все, что могу.

Он сунул мне в руки черную футболку и шорты типа тех, что были на нем, и уставился на меня. На футболке был изображен мотоциклист в полете, и его тело не касалось самого байка нигде, кроме руля, и было изогнуто под каким-то совершенно безумным углом. Стилизованная надпись «Парящие Волки» тоже имела место быть.

— Выйти не хочешь? — поинтересовалась я.

— Не-а. Не хочу. Но лучше сделаю это, а то вдруг мне Север потом отчленит что-то нужное.

— Да не переживай ты так. С этой задачей я и сама справлюсь. Причем гораздо профессиональнее.

Нести хмыкнул и ушел, прикрыв дверь. Я решила, что времени у меня не слишком много, пока Северин усмиряет свою взбесившуюся пассию, и быстро натянула одежду. Выйдя из комнаты, я натолкнулась на целых пять пар мужских глаз, включая уже знакомые серые глаза Нести.

Все парни были раздеты по пояс, а один сидевший на диване посреди гостиной вообще был просто в полотенце на бедрах. Прямо пир для женских глаз из гибких мускулистых тел, гладкой загорелой кожи и целого моря тестостерона в воздухе. Естественно, все они были Изменяющими облик. И, судя по запаху, еще и члены одной стаи. Также все они в разной степени были покрыты множеством тату. И на груди каждого искусно изображены волчьи морды разных окрасов и с некоторыми чисто личностными особенностями.

— Приветствую всех. — Я чувствовала себя неуютно оттого, что все присутствующие явно тоже принюхивались ко мне и тщательно ощупывали жадными взглядами.

Не дожидаясь результатов их исследования, я посмотрела на Нести.

— Так что, могу я получить и все остальное, что попросила?

Все взгляды метнулись к нему.

— Мы в гостиничном бунгало охотбазы «Вепрь», — сообщил он мне требующуюся инфу.

Я активизировала в голове карту округа Касс, чтобы понять, как далеко стоянка с машиной и вещами. Выходило, до нее что-то около десяти километров через лес и двенадцати по грунтовке.

— Есть желающие сделать девушке приятно и довезти ее до места? Здесь не очень далеко.

— Может, ты перекусишь? — спросил Нести.

— Нет, спасибо. Предпочитаю убраться побыстрее. У меня там вещи бесхозные, да и дел полно.

— Я уверен, что нам стоит сначала спросить у Севера, — раздался голос парня в полотенце с дивана.

Я прислушалась к воплям в глубине дома, которые к тому моменту уже плавно перетекли в громкие и безутешные рыдания.

— Не думаю, что он скоро освободится, — сказала я.

— Поверь, детка, все это не займет у него много времени. Это же Север! — фыркнул мистер Полотенце.

— В любом случае у меня нет времени на всю эту хрень. Только я решаю, что мне делать и когда. Я убираюсь отсюда с вашей помощью или без нее.

— Я отвезу тебя, куда скажешь, — сказал Нести и взял ключи со стойки.

— А если Север разозлится? — подал голос еще один самец с чашкой кофе в руках.

— Ну, это ведь его трудности, не мои. Или кто-то имеет желание удержать меня насильно?

— Я точно пас! — поднял ладони мужик в полотенце. — Меня вся эта хрень вообще не касается. Пусть Север со своими бабами сам разбирается. А ты, Нести, не боишься, что он накостыляет тебе за то, что ты ее увезешь?

— А если она уйдет в таком виде, — ткнул Нести в меня пальцем, — он, безусловно, нас просто расцелует. Так я хотя бы буду уверен, что она без проблем добралась, куда ей надо!

— Эй, дорогие самцы, а ничего, что я здесь! Парни, не стоит спорить. Я же сказала, что все равно уйду. А вы можете тут и дальше дискутировать.

— Девушка спешит убраться из постели Севера с утра пораньше? — хриплый голос донесся у меня из-за спины, и я заметила еще одного Изменяющего облик появившегося из боковой двери. — Скажите мне, что это — чудо или просто Север совсем уж сплоховал? Детка, может, ты не будешь так торопиться и я смогу убедить тебя, что не все здесь так безнадежны?

Этот вновь появившийся был, если честно, настоящим красавчиком, хотя и остальных уродами не назовешь. Высоченный и весь словно созданный из резких углов и четких рельефов, он мог бы выглядеть по-настоящему устрашающим, если бы не хитрая, похотливая улыбочка на его чувственных губах и доброжелательный блеск очень темных глаз. Немного отросшие черные волосы в беспорядке свешивались ему на лицо, и то, как он выглядывал из-под них, делало его облик совершенно искушающе греховным. Да, пожалуй, чисто внешне он был здесь единственным реальным конкурентом Северину, но на мой вкус неприкрыто-агрессивная сексуальность моего, кхм, мужа была соблазнительней. Хотя… не хочу вообще думать ни об одном из них с точки зрения их привлекательности. Это точно не то, что мне сейчас нужно.

— Не думаю, что это удастся хоть кому-то из вас, милые шоколадные батончики в меху, — огрызнулась я.

Парни заржали, как стадо коней, а я пошла к выходу.

— Да ладно, ты не можешь утверждать это голословно, котеночек! — крикнул вслед мне выдвинувший свою кандидатуру на пост борца за имидж всех самцов. — Могла бы хоть попробовать!

— Камиль, я всегда знал, что у тебя есть лишние детали в организме, — хохотнул кто-то. — Теперь я знаю, что это твои яйца.

Но я уже вышла, и следом за мной Нести.

— Уверена, что не хочешь остаться? — спросил он, подходя к машине. — Санни — это уже вчерашний день. Даже, можно сказать, позавчерашний.

На капоте джипа сверкало знакомое мне изображение мотоциклиста в прыжке и надпись.

— Уверена. И Санни здесь совершенно ни при чем.

Да я, черт возьми, офигеть как уверена, что хочу быть отсюда как можно дальше и как можно быстрее.

Мы ехали по гравийке к моему лагерю, и Нести поглядывал на меня хитрым взглядом. Он явно сгорал от желания задать мне массу вопросов, но сдерживался. Наконец его прорвало.

— Как это чувствуется? — спросил он.

— Что? — уточнила я.

— Метка. Как она чувствуется?

— Немного жжется. Не особо приятно, — нахмурившись, ответила я.

— А мне говорили, что это просто охрененный кайф. Особенно когда связанные освежают их во время секса.

— Тебя бессовестно обманули.

Парень мотнул головой, не веря мне. Вскоре мы добрались до моей машины.

— Может, ты еще просто не почувствовала ее силу?

— Надеюсь, так и останется.

— Думаешь, Северин считает так же?

— Может, у него и спросишь? Он ведь твой друг.

— Альфа. Он наш Альфа.

Меня передернуло. Еще бы, мне же если и должно было не повезти, то уж по максималке! Оказаться связанной с Альфой. Да-а-а, Юлали, ты просто, мать ее, звезду с небес сняла! Передо мной промелькнуло лицо моей матери. Ну, нет! Ни за что я не позволю своей жизни превратиться в подобие того, как жила моя мама. Ненавижу этих похотливых ублюдков Альф, уверенных, что они рождены, чтобы наслаждаться и использовать всех окружающих для этого без всякого зазрения совести.

— Спасибо, — сказала я, выбираясь из джипа Нести. — Вернуть тебе твои вещи прямо сейчас?

— Да ладно. Отдашь в следующий раз.

Видимо, он решил, что я собираюсь увидеться с Северином еще раз? А вот это вряд ли. Парень сделал круг почета вокруг моей старушки «Хонды», внимательно ее осматривая и даже заглянув под днище.

— Да уж… — ухмыльнулся он. — Север будет в ярости, если увидит это ржавое корыто. Как ты на нем ездишь? Это же просто опасно для жизни.

— Ага, и это мне говорит парень, который устраивает, как я понимаю, всякие трюки на мотоциклах.

— Дорогая, все наши, как ты назвала, трюки — результат точных расчетов, длительной кропотливой подготовки и многолетних тренировок.

— Ну, очень за вас рада. Но как бы ни было, ни тебя, ни Северина не касается то, на чем я езжу.

— Посмотрим, — хитро прищурил глаза парень.

— Прощай, Нести.

— Эрнест. Меня зовут Эрнест. — И он, внимательно посмотрев на меня в последний раз, захлопнул дверь в своем джипе.

Как только звук его движка затих, я быстро побросала вещи в машину и рванула с места, как ракета. Нужно убираться отсюда к чертовой матери. В моей жизни больше не будет всего этого дерьма со стаями, Альфами и связыванием. Конечно, моей волчице придется туго взаперти, особенно в полнолуния, но она только досадная часть меня, от которой мне никак не избавиться. Волчица — это не я, она просто животное во мне. И влиять на свою жизнь я ей не позволю.

Глава 4

Следующие два дня, а особенно ночи полнолуния были, скажем так, не самым приятным временем для меня. При всей моей нелюбви к собственной животной половине запирать ее — это реально жестоко. Я точно знаю, что это причиняет ей физические и моральные страдания. Естественно, это отражается и на мне. Проснувшись утром в подвале собственного дома, я чувствую, как болит все тело и гудит голова, словно от тяжелейшего похмелья. Обвожу взглядом все вокруг, прежде чем сделать хоть одно движение, и машинально пересчитываю новые царапины от волчьих когтей, появившиеся за прошедшую ночь на бетонных стенах, сплошь покрытых граффити. Сын бывших владельцев дома с друзьями играли в рок-группе, довольно популярной в окрестных барах, и в этом погребе у них была оборудована студия. Ребята подошли к ее созданию с любовью и тщательностью, и поэтому подземный этаж был оснащен просто потрясающей звукоизоляцией. Именно она и стала решающим фактором, когда я купила этот небольшой домик на самой окраине. Райончик был, конечно, тот еще, нормальным людям выйти на улицу после наступления темноты в голову не придет, но, цитируя моего супруга, которого, надеюсь, не увижу долгие-долгие годы, я ведь и не человек.

Дин был в шоке, когда я пригласила его впервые к себе. Для него, выросшего в суперпрестижном районе, среди роскошных особняков, вид домишек с суммарной площадью, равной одному роскошному холлу в его особняке, с облупившейся краской и непристойными надписями на стенах был настоящим шоком. Глянув на его лицо, я уверилась, что он вообще был не в курсе, что люди могут жить так не где-то в странах третьего мира, и даже не на одном с ним континенте, а в одном и том же городе. Дин всегда был немного снобом и, если честно, мало что смыслил в реальной жизни. Финансовых проблем в связи с его происхождением у него никогда не было, а ничем, кроме, собственно, науки, он больше в этой жизни не интересовался. Ну, еще он очень интересовался мной.

Поэтому, когда я сообщила в свое время, что купила дом, и он, как истинный джентльмен, вызвался помочь мне с переездом, то, конечно, потерял дар речи в первый момент. Во второй, обретя его, потребовал, чтобы я немедленно отказалась от этого дома, и даже стал настаивать на том, чтобы я в конце концов перебралась к нему. И это был первый и, наверное, последний раз, когда он позволил себе повысить на меня голос и на чем-то настаивать так категорично.

Но, даже будь у меня желание жить в роскошном особняке вместе с мужчиной (а его, естественно, не было по понятным причинам), позволить себе я этого не могла. Мне и так приходилось как-то объяснять ему свои отъезды за город каждый месяц. Думаю, если бы у Дина было достаточно воображения, чтобы связать мои отъезды с фазами Луны, то могли бы возникнуть вопросы. Но воображения во всем, что не относилось к его исследованиям и расчетам, у него совершенно не было. Дин был из тех людей, которые не признают ничего, что нельзя проанализировать, разделить на составляющие, изучить химический состав и проверить точными экспериментами. И это меня в нем более чем устраивало. Он был умным, верным, надежным и абсолютно предсказуемым. Таким, какой и был нужен мне. И несмотря на то, что мы официально считались парой уже четыре года, я никогда не впускала его в свою жизнь полностью. А он, похоже, об этом или не догадывался, или старался не заострять внимания на этих вещах, так как совершенно не мог конфликтовать со мной, требуя для себя большего места в моей жизни. Он не был дураком и понимал, что не получит его в любом случае.

Потому-то, конечно, его реакция на покупку мною сего архитектурного творения, мягко говоря, удивила. Но я была всем довольна. И довольно глухой и неблагополучный район, где соседи не особо интересовались друг другом и шляться по ночам было не принято. И то, что в двух ближайших домах вообще не было жильцов, и судя по тому, в какой вид уже пришли эти строения, в обозримом будущем они не намечались. Ну, и основная причина — этот дом был единственным, что я могла себе позволить, и то только потому, что никто не горел желанием покупать недвижимость в этом районе. И теперь он был моим и только моим. А окружение меня особо не напрягало. Несмотря на свою хрупкую внешность, я не человек и реально могу постоять за себя. Мне пришлось пару раз продемонстрировать это местному хулиганью, и после этого меня не только больше не трогали, но и даже стали приглядывать за домом и за машиной. Короче, я влилась. А вот Дин бывать в гостях с того раза отказывался, что в принципе меня вполне устраивало.

Я поднялась с пола, прислушиваясь к отчаянным жалобам своего тела. Все-таки это офигеть как неприятно, что моя волчица, перед тем как уступить тело мне, не утруждается тем, чтобы выбрать более удобное место для сна. Невоспитанное, примитивное животное! Мне часто казалось, что она меня так же терпеть не может, как и я ее, и укладывается спать перед Изменением в самые поганые и мерзкие углы нарочно. Особенно когда я ее запираю. Стерва!

Кряхтя и охая, я поднялась по лестнице и отодвинула мощный, тяжелый засов на толстой железной двери.

Разминая по дороге затекшие мышцы, я прошлепала в душ и застонала от наслаждения, встав под теплые струи. Обожаю это!

Из блаженного стояния под приносящей удовольствие водой меня выдернул настойчивый звонок в дверь. Я хотела игнорировать того, кто приперся ни свет ни заря. Я никого не жду, так что пусть катятся. Но за дверью, видимо, обосновался либо какой-то особо упертый самоубийца, либо у кого-то палец примерз к кнопке звонка, что вряд ли, учитывая, что +20° за бортом.

Натянув халат и давя в себе глухое рычание, я подскочила к двери и резко распахнула ее.

— Какого хрена? — рявкнула я прямо в широченную грудь мужика, одетого в футболку с изображением мотоциклиста в полете.

— Доброе утро, дорогая! — сверкнул белозубой улыбкой мой… муж, чтоб ему от лишая полгода лечиться.

— Да провались ты! — И я, даже не раздумывая, захлопнула перед ним дверь, и только хорошая реакция сохранила его нос от риска нехирургическим путем совершенно бесплатно увеличить горбинку от привлекающей взгляд до режущей глаз.

Я пошлепала босыми ногами на кухню под непрекращающуюся трель звонка и собственные размышления, зачем я вообще его установила, если никогда не жду гостей и терпеть не могу случайных посетителей?

Вконец охамевшая рожа за дверью униматься не собиралась, и вскоре, помимо звонков, послышался еще и грохот. Он, похоже, колотил в нее ногами. Не выдержав шума, когда и так голова с утра раскалывается, я вернулась к двери и снова распахнула ее. Северин, глядя на меня с неподдельной яростью, нагло шагнул внутрь.

— У тебя что, со слухом проблемы? — рыкнул он.

— Ага. Особенно по утрам. Ты бы рогами постучал, я бы, может, быстрее услышала.

— Я бы постучал, да у меня их нет! — огрызнулся он, проходя на кухню с пакетами в руках.

— Скоро будут, не волнуйся! Ты чего приперся? Не помню, чтобы я тебя приглашала, как, впрочем, и позволяла войти в мой дом.

Не обращая на меня внимания, это хамло по-хозяйски вперся на мою кухню и начал выкладывать на стол продукты. Ну, прям заботливый муженек вернулся из супермаркета с продуктами для воскресного семейного обеда.

— Монтойя, я тебя спрашиваю, что ты тут делаешь? — Я обошла стол и встала напротив.

Мои ноздри уловили его запах и, главное, изменения в нем с прошлого раза. Чертовы гормоны действовали вовсю. Невольно принюхалась и к своему телу. Да-а-а, похоже, уже через каких-то пару дней для всех Изменяющих облик мы будем носить одинаковую пахучую метку, как и положено связанной паре. Вот ведь гадство!

— Мы с тобой разговор не закончили, Лали-детка! — нахально уставился на меня через кухонный стол Северин и, чуть наклонившись вперед, втянул мой аромат.

Его ноздри затрепетали, а глаза прикрылись, словно он обонял нечто совершенно потрясающее.

— Ты пахнешь почти совсем как я, — пробормотал он и вздохнул.

Почему-то от выражения его лица и от движения его ноздрей, жадно ловящих мой запах, меня бросило в жар, и парная метка отозвалась жесткой пульсацией. Я раздраженно стиснула зубы, силясь бороться с этими, чисто животными, реакциями собственного тела. Но чем больше я старалась, тем хуже выходило. Могу поклясться, что мои щеки покраснели, не говоря уже о том, что соски отвердели до боли, а в животе противно заныло.

— К сожалению, я заметила, — шагнув подальше от него, ответила я.

Северин явно засек мою непроизвольную реакцию на него и, самодовольно ухмыльнувшись, отодвинул табурет и уселся на моей кухне, вытянув длинные мускулистые ноги в черных джинсах и огромных грубых ботинках с железными носками.

— Присаживайся, — по-царски кивнул он мне на мой собственный стул напротив. — Нам ведь предстоит долгий разговор. Нужно узнать друг друга, а то ты в прошлый раз так торопилась, что и не вышло.

Я оттолкнула предложенное посадочное место ногой и наклонилась прямо к нему, опершись на стол и уставившись в наглые золотистые глаза.

— Господин Северин Монтойя, я и при первой встрече вам сказала, что говорить нам не о чем. Знать я о тебе ничего не хочу, как, впрочем, и видеть тебя нет никакого желания. Поэтому собирай все свое барахло, выметайся к чертовой матери и больше не появляйся.

— Это не барахло, а свежайшие натуральные продукты, — нисколько не смутившись, заявил этот… с-с-су… пруг. — Я не питаюсь чем попало, дорогая. И раз уж я вынужден буду находиться в этом твоем облезлом скворечнике, пока ты не осознаешь свое новое положение, то хотя бы есть хочу нормальную жрачку.

Этот урод самовлюбленный только что назвал мой домик облезлым скворечником?

Схватив все, что он выставил на стол, и роняя что-то по дороге, я с рыком метнулась к двери и, распахнув ее ногой, вышвырнула все наружу.

Северин с удивленным лицом последовал за мной.

— Какого хрена ты творишь? — заорал он на меня.

— Пошел вон отсюда, дворняга офигевшая!

— Как ты меня назвала? — устрашающе навис он надо мной.

— Как слышал! — выпрямилась я перед ним, не обращая внимания на разницу в росте и живой массе.

Его глаза около минуты сверлили меня яростным взглядом, а потом резко опустились ниже.

— Какие же у тебя красивые сиськи, — неожиданно хрипло пробормотал он, и я глянула вниз.

Естественно, мой халат, пока я в приступе злости тащила все эти продукты, распахнулся, и теперь с высоты немаленького роста мужику открывался, прямо скажем, шикарный обзор. Я вскинула голову, желая сказать все, что думаю о его наглости, но Северин молниеносным движением шагнул ко мне и, схватив за задницу одной своей лапищей, вздернул меня вверх по своему телу, одновременно вжимая в стену, а второй вцепился в волосы и, потянув за них, подставил мои губы под свирепую атаку своего рта. Я безуспешно рванулась из-под этой горы мышц, колотя его руками, но ничего не добилась. Это не уличный хулиган и не человеческий мужчина, которому я бы запросто сломала кости, это какой-то гребаный кусок стали, для вида обтянутый мягкой кожей. Тогда я в ярости укусила Северина за его дерзкие губы, но его это только, похоже, еще больше завело, и он, властно рыкнув, втолкнул язык мне в рот, и меня тут же моментально затрясло от злости и дикого возбуждения.

Я резко подалась навстречу интервенции Северина, не желая уступать ему и грамма первенства, и сильно вцепилась в его волосы, одновременно обвивая его талию ногами. Северин издал какой-то звук, похожий на стон отчаяния, и прижался своими бедрами к моей сердцевине. Его уже совершенно напрягшийся член сквозь грубый материал джинсов вжался в мою обнаженную плоть, причиняя ощущения на грани боли. Явно не я одна почувствовала жар сквозь слои ткани, и мужчина, зарычав, крутнул тазом, делая контакт просто нестерпимо близким. Мое тело выгнулось, похотливо потираясь об этот центр твердого удовольствия и отказываясь подчиняться рассудочной половине. Губы от резкого движения вырвались из плена, но Северин, и не думая останавливаться, соскользнул своим ртом вниз, и быстрые, жалящие поцелуи посыпались на мой подбородок и шею. Его рука на моих ягодицах грубо сжалась, добавляя сладкой остроты. Температура кожи Северина росла с бешеной скоростью, и испарина выступила на ней, добавляя еще больше опьяняющего мою животную половину чувственного аромата. Я уже никак не могла управлять крупной дрожью, что сотрясала меня от его действий и запаха.

— Какая же ты… — прохрипел Северин. — Что творишь со мной…

Во мне уже вовсю бушевала вторая половина сущности, требуя от меня прекратить все эти игры ни о чем и перейти к конкретным действиям. Я просунула руку между телами, вцепляясь в твердый бугор под грубой джинсой, до предела натянувший ширинку джинсов Северина. Он дернулся и зарокотал от моего прикосновения. И я, отчетливо понимая, что делаю то, что никогда не то что в жизни, но и во сне бы раньше не сотворила, сжала ладонь сильнее, по-настоящему наслаждаясь и тем, как дернулась в ответ раскаленная плоть под брюками, и каким мучительно-просящим стал звук, рвущийся из груди Северина. И в этот конкретный момент сочетание этого запаха, звуков, движений и реакции собственного и мужского тел толкнули меня в какой-то безумный полет.

— Офигеть! — раздался голос откуда-то извне того пространства, в котором мы пребывали с Северином. — А ты горячая штучка, соседка!

Я резко вынырнула из состояния вожделеющей невесомости и перевела взгляд на распахнутую уличную дверь. Группа подростков-соседей бессовестно пялилась на нас с Северином, комментируя и свистя.

Мой чертов муж, чтоб его чумкой скрутило, дернул меня опять за волосы, принуждая вернуть внимание ему, и неуклюже потянулся, пытаясь толкнуть дверь и сделать обстановку более интимной. Но временное помутнение рассудка уже закончилось, и поэтому я опустила свою руку, сжимавшую его член через ткань, ниже и немилосердно сдавила его яички. Издав страдальческий стон, Северин отшатнулся от меня и с воплем прижал руки к своему главному самцовому достоянию.

— Что ты, мать твою, творишь? — придушенно вскрикнул он. Но я, прекрасно зная, насколько быстро восстанавливаются мои соплеменники, быстро вытолкнула его в дверь и с триумфом захлопнула ее.

— Да что ты делаешь, ненормальная? — раздался крик с той стороны.

— Я велела тебе проваливать, Монтойя! И если ты не понял, что это значит, до этого — то я решила показать действием.

— Да какого хрена! Ты хочешь меня не меньше, чем я тебя, — орал придурок.

Ну, спасибо! Моим немногочисленным соседям так хотелось знать о моих предпочтениях в личной жизни.

— У тебя галлюцинации. Думаю, с твоей профессией и немалыми доходами ты вполне мог бы обратиться за врачебной помощью. Сейчас лечат почти все! А этому хитрозадому гаденышу Нести передай, пусть лучше никогда мне на глаза не попадается!

— Юлали, я требую, чтобы ты назвала мне имя твоего Альфы!

О, ну надо же, от меня чего-то требует офигевший в корень мужик с жаждой доминирования, дарованной ему фактом рождения. Я прямо вся трепещу. И само собой выдаю самый великий ответ всех времен и народов:

— Пошел на хрен!

Какое-то время за дверью подозрительная тишина. Потом Северин опять подает голос.

— Даже не думай, что все так закончится! — рычит он, и вскоре я слышу, как завелся мощный движок внедорожника.

А то я сомневалась!

Глава 5

Понедельник для многих день тяжелый, но я из тех чудаков, что любят свою работу и с нетерпением ждут окончания выходных. Наш научно-исследовательский центр при университете города Фарго построили на деньги частных инвесторов и меценатов. Он открылся всего пару лет назад, и я тут с самого начала. Когда получила приглашение работать здесь, то была безумно рада. Ну что еще можно пожелать такой, как я, учитывая и расположение города, и доступность рядом лесов, озер и большого количества практически незаселенных пространств. К тому же особо жесткого контроля за исследованиями тоже не предполагалось. Что просто замечательно, принимая во внимание, что больше самой непосредственной работы, являющейся официальным поводом, я люблю те возможности, что предоставляет прекрасно оснащенная лаборатория. Я могу почти свободно заниматься кое-чем, не связанным непосредственно с темой официальных исследований, на которые я получила немалый грант от одного знаменитого фонда.

Для всего мира я — палеоантрополог, и достаточно неплохой, если судить по отзывам коллег и статьям в научных журналах. Как говорит Дин, я ковыряюсь в древних костях существ, которые претендуют на звание пращуров всех сапиенсов. Но это мое лицо для мира.

Дин — технарь до мозга костей и, как бы он ни уважал мою работу, реально способен заснуть, когда на его вежливый вопрос «чем сейчас занята на работе» я увлекаюсь и начинаю подробно рассказывать о своих исследованиях. Но мне грех на него обижаться. Ведь я сама готова задремать еще быстрее, когда он начинает вдохновенно мне втирать о чертежах и каких-то там механизмах. Черт их разберет. Я пользуюсь массой всяких бытовых приборов в повседневной жизни и езжу на машине, но, честное слово, мне никогда не было интересно, почему или каким образом они делают то, что мне нужно. Впрочем, как и Дина вообще не занимает, чем отличается, скажем, строение лицевого отдела черепа питекантропа от того же самого у австралопитека.

Одним словом, мы замечательная пара. И Дина при его идеальном воспитании и манерах даже нисколько не смущает, что, увлекшись, я могу ругаться, как портовый грузчик, да и в обычной жизни мой лексикон не блещет изысканностью. Нет, я не ограниченная хамка. Просто, довольно рано уйдя из дома, успела посмотреть, что такое жизнь без помощи и поддержки, столкнулась с необходимостью самой зарабатывать себе на кусок хлеба и хоть какую-никакую крышу. И жить случалось в таких местах, где нужно отстаивать себя и свое мнение не в высокопарных выражениях. Да и вообще, считаю, что хорошее отношение нужно еще заслужить. Ведь меня никто и никогда не встречал со слезами умиления на глазах, просто потому, что я вся из себя такая классная, если только не хотели поиметь. Так с чего это я должна изначально в каждом человеке видеть хорошее и желать быть с ним любезной? Особенно это касается мужчин, встречающихся на моем пути. Большинство из них, узрев натуральную блондинку, чего уж скромничать, с вполне приличным телом, пытаются включить свое обаяние, которое, как им кажется, у них есть, на полную, рассчитывая быстренько увидеть меня на спине в обнаженном виде. Я не монашка, но где и с кем — решаю только сама, да в принципе и не вижу в сексе чего-то такого, из-за чего все столько ерзают и разводят суету. Это нормальная потребность организма, как сон или еда, хотя, может, это чисто мое отношение, продиктованное наличием животной половины, лишенной романтического подхода в этом вопросе. Поэтому я обычно и не стесняюсь в выражениях, когда поведение кого-либо из носителей Y-хромосомы становится чересчур навязчивым. И учитывая, что последние годы вариант с Дином устраивает меня во всех отношениях, то отшиваю я всех поголовно.

Кстати о Дине, сегодня он должен прилететь с какой-то там конференции по особо важным вопросам Бог знает каких устройств. Мы не виделись неделю, и я немного скучаю по нему.

Чувства вины по поводу эпизода с пробуждением с Северином я особенно не испытываю, перекладывая это опять же на мою не слишком одаренную волчицу, тем более ничего из того, что происходило даже уже в человеческом облике, я, хоть убей, не помню. Так, какие-то вспышки, которые я старательно игнорирую. А раз я ничего не помню, выходит, ничего и не было! Все, я в ладу с собой и со всем миром! Ну, почти. Вчерашнее явление мужа, чтоб ему чесаться не переставая, немного выбило меня из колеи. Но это вовсе не значит, что стоит что-то поменять в моей жизни.

Я быстренько загружаю в рабочий комп данные с флешки, не касающиеся основной работы. В понедельник все приползают в лабораторию, ну, скажем прямо, не на зорьке ранней, и, даже явившись, больше интересуются кофе-машиной, чем работой. Да уж, распустила я своих подчиненных, но мне это и самой на руку. Я не давлю на них, они не суют носы в то, чем я занимаюсь. Работа идет, все счастливы. А учитывая тему моих неофициальных исследований, это очень хорошо. Дело в том, что я занимаюсь выяснением возникновения собственного вида. По моей теории, Изменяющие облик, или ликантропы, как таковые, произошли от обычных людей. Просто в какой-то момент развития хомо сапиенс как вида произошла мутация, приведшая к появлению новой ветви.

Мои соплеменники на самом деле весьма консервативны в своих взглядах и выборе занятий.

Когда вам не нужны врачи, потому что вы не болеете и ваши кости и внутренние повреждения срастаются в большинстве случаев через день-два, то странно выбирать профессию, связанную с медициной или там биологией. Потому как происхождение всего, на что можно охотиться, тоже не особо волнует ликан. Да и вообще, в семьях Изменяющих облик принято, чтобы женщины сидели дома и не вякали, занимаясь своими извечными обязанностями, а основную деятельность для мужчин выбирает Альфа своим волевым решением. Так что, если вы живете в стае и по ее законам — то будете получать ту профессию, в которой в данный момент нуждается все сообщество, а не ту, которую хочется. И это еще одна из причин, по которой я ушла из стаи отца. И вот теперь занимаюсь, наверное, глупейшим с точки зрения моего родителя делом — ковыряюсь в древних костях в попытке выяснить, кто и от кого произошел и почему.

Время до обеда пролетело почти незаметно, настолько я погрузилась в свое занятие, и поэтому, когда прямо над головой раздался низкий, но совсем не долгожданный голос, я буквально подпрыгнула.

— Ну, привет, дорогая.

— Монтойя, какого хрена ты тут делаешь? Кто тебя впустил сюда вообще? — взвилась я с испугу.

— Понятно, здороваться не будем, сразу ругаться начнем, — вздохнул Северин. — Слушай, мы что, нормально поговорить не можем?

Я оглянулась на оживившуюся молодежь за спиной, которая кидала на Северина восхищенные взгляды, особенно девицы-лаборантки, и разозлилась не на шутку.

— Мы с тобой поговорили обо всем еще в первое же утро и все решили, только не пойму, зачем ты опять появляешься, — как можно тише сказала я.

— Нет, Лали-детка, говорила в основном ты. Я ни в чем с тобой не соглашался! — и не думая уменьшать громкость, заявил этот нахал.

— Не «деткай» мне тут! Я на работе, между прочим! И ты меня жутко отвлекаешь!

— О, я вижу, у тебя офигеть какая важная и не терпящая отлагательств работа! Прямо срочность неимоверная. Лали-детка, возможно, ты так увлеклась, что не заметила, что косточки, над которыми ты гнешься, протухли уже пару сотен лет назад и даже пахнуть уже перестали, так что они подождут денек, пока мы решим наши проблемы.

— Пару сотен тысяч лет, придурок ты одноклеточный!

— Тем более! Думаю, если ты их и вовсе бросишь, с ними ничего не случится, потому как все уже давно случилось. На такое старье даже крысы с собаками не позарятся.

— Боже, мне не показалось, ты и правда идиот!

— На себя посмотри! Женщина в своем уме станет поступать, как ты со мной вчера? Нормальная баба разве может предпочесть мне эти окаменелости стародревние? Черт, детка, ты в лотерею выиграла самого Северина Монтойю, и вместо того, чтобы облизывать меня, как леденец, ты едва не отрываешь мне яйца и вышвыриваешь из своей лачуги, и для чего? Чтобы копошиться в трухлявых костях?

Я схватила первое попавшееся под руку, а это была большая берцовая кость, и почти треснула нахала по башке. Но потом ученый победил во мне разъяренную женщину, и я, несколько раз медленно вдохнув и выдохнув, аккуратно положила ее на место.

— Что, осознала наконец свою удачу? — ухмыльнулся Северин.

— Нет. Просто удовольствие немного проломить твою пустую башку не стоит порчи ценного материала для исследований. Я найду что-нибудь более подходящее. Чуть позже. А сейчас выметайся из моей лаборатории.

— Только вместе с тобой, моя дорогая! Мы сейчас пойдем пообедать в какое-нибудь приличное местечко и сделаем еще одну попытку поговорить, — сложил на груди свои татуированные ручищи Монтойя, и сзади послышались восхищенные вздохи моих лаборанток.

Вот ведь дуры сексуально озабоченные! И чего это слюнями исходить на мужика? Тем более чужого. Так, о чем это я?

— Боюсь, ничего у нас с тобой не выйдет с походом на обед, — с милой улыбочкой заявила я.

— Это почему же? Боишься, косточки на супы растянут?

— Нет, просто в округе нет ни одного ресторана, куда с животными пускают! Тем более с плохо дрессированными.

Монтойя навис надо мной и тихо, но прямо-таки страшно зарычал:

— Стервозина! Не пойдешь сама, я тебя силой потащу!

— Что-то я не помню, чтобы наша регенерация позволяла глаза обратно отращивать при полном выцарапывании. Или если яйца совсем оторвать.

— Надеешься справиться со мной? — самодовольно выпрямился Северин, еще больше подчеркивая ширину и идеальную форму плеч.

Хорош же, засранец. И прекрасно знает об этом, чтоб у него хвост от авитаминоза весь вылез. И это плохо.

— А ты со мной? — скопировала я его позу, хоть и доставала ему едва до плеча макушкой. А что, сила-то не в росте!

В этот момент дверь открылась, и вошел Дин, на ходу надевая халат. Вот ведь душка-парень. Знает, что я терпеть не могу, когда в лаборатории без халатов шастают. Не то что некоторые монстры в кожаных прикидах.

— Юлали! — с порога заулыбался Дин, а я подумала, что появился он очень не вовремя, и вся напряглась в ожидании очередной выходки Северина. — Я так скучал, милая.

— Я тоже, Дин, — с натянутой улыбкой ответила я, от чего физиономию у Северина перекосило, и он резко развернулся к Дину.

Я уже готовилась к самому худшему сценарию, когда лицо Дина озарило предельное удивление, а брови взлетели вверх на его красивом лице.

— Монтойя? Северин Монтойя? — Мой парень, вытянув руку, понесся навстречу моему, собственно, мужу. — Я Дин. Дин Норбит!

— Дин? — зарокотал Северин в ответ и тоже протянул руку. — Тот самый, о котором Нести говорит не умолкая уже полгода? Надо же! Приятно, наконец, познакомиться лично, чувак!

И они разве что обниматься не кинулись. Когда их первая щенячья радость схлынула, обо мне тоже вспомнили.

— Юлали, это Северин Монтойя! — Надо же, а я не знала. — Я консультировал их по Интернету, помогал с расчетами трюков и разработками для их движков! Я тебе рассказывал, помнишь?

Ничего я не помню, потому что начинаю дремать, едва рассказ начинается. Но я все же кивнула, чтобы не заострять внимание.

— Боже, Северин Монтойя прямо здесь! — продолжал выражать свой восторг Дин, и, клянусь, я его таким довольным и оживленным даже во время секса не видела. — Так, погодите-ка, а какими судьбами ты тут?

Ну, наконец-то кое-кто очнулся и включил мозг, хотя не сказать, что это сейчас кстати.

— А я тут в гости забежал к Юлали, — нагло глянув на меня, начал Северин. — Дело в том, что я ее…

— Брат! — свирепо рявкнула я. — Северин — мой брат… двоюродный.

— Да-а-а?!! — развернулся ко мне всем телом мой никчемный супруг. — Брат?

— Ага. Так и есть. Сто лет мы не виделись, — сказала я вслух и про себя добавила: «И на хрен мы встретились!»

— Надо же! Милая, а ты мне не говорила! Почему ты не упомянула об этом, когда я тебе рассказывал о нашей совместной работе? — Я только и могла, что хлопать глазами. — Вот! Я всегда знал, что ты меня не слушаешь! Но не беда. Я знаю, что техника тебя совсем не интересует.

И радостный Дин приобнял меня и поцеловал в щеку, а у Северина дернулся глаз.

— Так, выходит, ты пришел навестить Юлали? По-родственному, так сказать? — продолжил расспросы Дин.

— Точно. Мы ведь родня-то ближе некуда, а общаемся мало. — Северин скосил на меня хитрые глаза. — Вот Юлали и предложила мне, пока мы будем в городе, пожить у нее вместо гостиницы! Ну, чтобы успеть пообщаться больше!

— Да?!! — выкатила я на мерзавца глаза, обещая совсем не легкую смерть.

— Да! Говорит, когда еще успеем. Ну, я и согласился. В самом-то деле, когда еще такая возможность будет?

Я тебе покажу возможность, засранец!

— О, это просто здорово! Правда, у Юлали места совсем мало и район… Вот сколько просил ее не покупать этот дом — не послушала меня. Может, хоть ты на нее повлияешь и убедишь съехать оттуда!

— Дин, не начинай! — нахмурилась я.

— Ну почему? Вот пусть тебе хоть Северин скажет. Я же прошу тебя ко мне переехать, и давно. А все без толку.

— А, ну, это я, конечно, повлияю. Переезд — дело хорошее, — ухмыльнулся этот аферист. — Прямо, я бы сказал, жизненно необходимое. Ну, так что, Лали-детка, дашь мне ключи, я поеду обосновываться и ждать тебя с работы?

Меня аж передернуло при мысли, что я своими руками дам этому агрессору ключи от своего сквор… в смысле милого домика. Но Дин смотрел на меня с улыбкой, и я, взяв ключи из сумки, сунула Северину.

— Держи, братец. Да, кстати, Дин, как ты смотришь на то, чтобы приехать ко мне на ужин сегодня вечером? Как раз пообщаешься с Северином, я же вижу, что вам есть о чем поговорить.

Дин просиял. Ему явно этого хотелось, только воспитание не позволяло напроситься.

Северину это не слишком понравилось, но он этого не показал.

— И к тому же ты можешь остаться у меня, — интимно промурлыкала я. — Мы ведь целую неделю не виделись, и я соскучилась.

Теперь глаз у Северина задергался сильнее, и он нервным движением сунул руки в карманы, чтобы не треснуть по чему-нибудь. Получи, фашист, гранату! Дин слегка смутился под пристальным и недобрым взглядом Северина.

— Ну, если ты не против и это будет уместно, — пробормотал он. — То я был бы очень рад. Я тоже очень соскучился по тебе и хотел бы пообщаться с Северином.

— Вот и прекрасно! — хлопнула в ладоши я. — А теперь, мальчики, идите. Мне еще работать нужно!

— Да, увидимся вечером, дорогая, — радостно ответил Дин.

— Ага, до вечера, детка! — Голос Северина был похож на хруст гравия. — И, если никто не против, я сам позабочусь об ужине.

— Я не против, если ты не превратишь мою кухню в руины.

— Ну, если в результате моих усилий твой домик превратится в руины, то торжественно клянусь обеспечить тебя новым жильем, — ухмыльнулся Северин, пока я препарировала его глазами.

И бросив на меня взгляд «Мы еще поговорим об этом!», он тоже пошел к выходу. Едва за мужчинами закрылась дверь, обе моих лаборантки сорвались с места и срочно помчались, типа, в туалет.

Вот дуры озабоченные!

Глава 6

Мое настроение становилось все хуже с каждой минутой, приближающей конец рабочего дня. Жутко раздражало еще и то, что теперь обе мои безголовые помощницы так и нарезали вокруг меня круги, и языки у них явно чесались от массы вопросов. Но я, будучи самой что ни на есть настоящей сучкой по факту рождения и внутренней сущности, делала вид, что страшно занята и болтать мне совершенно некогда.

Дин позвонил мне около семи, сообщил, что уже выехал, и спросил, какое вино покупать. Я ему посоветовала взять уж лучше пиво.

Мрачная и злая, я подъехала к своему дому, который вместо уютного убежища теперь виделся мне натуральной засадой монстра. Роскошная тачка Дина уже стояла перед домом, также, как и кракозябра Северина с эмблемой этой его шоу-группы, или как их там. Это был громадный черный пикап с агрессивной мордой, такой высокий, что в него только по веревочной лестнице, наверное, нужно забираться, и с резиной на колесах, напоминающей зубы здоровенного чудища. Можно, конечно, задаться вопросом: недостаток или малый размер чего он пытается компенсировать этим монстром на колесах, но, судя по тому, что я чувствовала под своей рукой тогда у двери и видела в день чудного пробуждения — это не тот случай. Жаль, конечно, что такое «оборудование» досталось эдакому говнюку. Эй! Ничего мне не жаль! Вообще плевать!

А компенсирует это придурок недостаток серого вещества!

Еще даже не выбравшись из машины, я почувствовала, что пахнет жареным на углях мясом, и слюна наполнила мой рот. В доме никого не было, хотя в районе небольшого заднего дворика орала музыка. Пройдя через дом, я замерла ошарашенная. С момента покупки дома я почти и не заглядывала сюда, и дворик был заросшим и заваленным всяким хламом типа старых великов, сломанных шезлонгов и бутылок разных калибров. Сейчас же взгляду предстала милая чистенькая лужайка, на которой был установлен большой стол и плетеные кресла, рядом распространял умопомрачительные запахи новенький мангал, над которым колдовал Северин в одних джинсах, с кухонным полотенцем через плечо и бутылкой пива в руке, которой он размахивал, активно жестикулируя в споре с Дином. Перед моим парнем на столе лежал планшет, и он тыкал в него пальцем, чего-то доказывая моему… мужу. Вот я дожилась-то. Орущий рок из колонок на крыльце (которых у меня тоже отродясь не было) перекрывал звуки разговора, и я наблюдала за этой странной картиной пару минут незамеченной.

И в глаза больше всего бросалось то, что каждое движение Северина и его манера держаться словно семафорили «Я здесь, типа, дома!», тогда как Дин явно чувствовал себя неуверенно.

Хотя с наглостью, присущей Монтойе, ничего удивительного в этом и нет.

Естественно, что Северин заметил меня первым. Точнее будет сказать уж — учуял. Я абсолютно точно увидела момент, когда его ноздри резко дернулись, а мышцы на обнаженной спине напряглись, бугрясь под кожей. Затем он безошибочно повернул голову в мою сторону, и на короткий миг мне показалось, что его глаза впились в меня с откровенным, мощнейшим желанием, но затем он опустил ресницы и ухмыльнулся.

— Ну, наконец-то, — крикнул он, перекрывая мощью голоса рокера из колонок. — А мы уже думали, что ты решила забить на семейный ужин.

Дин поднялся и, подойдя ко мне, обнял и поцеловал легким касанием в губы. Уменьшив громкость, он улыбнулся своей обычной безмятежной улыбкой.

— Ты на самом деле немного задержалась. Много работы?

— Ну да, с ее древними костями ведь может случиться непоправимое, оставь она их на полчасика раньше, да, Лали-детка?

Северин раздраженным взглядом уставился на руки Дина, приобнявшего меня. Так как Дин стоял к нему спиной, то я, мило улыбаясь, продемонстрировала Монтойе средний палец.

На что мерзавец расцвел в похабной улыбочке и прошептал: «Обязательно, чуть позже» так тихо, что расслышать могла только я.

— Как вы успели разгрести весь этот бардак? — спросила я вслух.

— А это все Северин, — сказал Дин. — Потрясающе, как он сумел за полдня облагородить эту помойку.

— Ну, не мог же я маяться бездельем несколько часов в ожидании… сестры. Что, Лали, готова поесть?

— Думаю, я быстренько в душ, а вы можете начинать без меня.

— Ну, нет уж, — уперся Северин. — Я ждал тебя столько, подожду и еще. Хотя, если честно, просто умираю от голода. Что-то у меня последние три дня просто зверский аппетит.

Северин смотрел мне в глаза так, что в природе упомянутого голода не оставалось сомнений.

— Да, Юлали. Если можешь, давай быстрее.

Я вернулась в дом и заодно решила заглянуть в гостевую спальню. Почти не помню, что там у меня творится.

И опять меня ждал сюрприз, не сказать что приятный.

Раньше там была комната сына хозяев с полутораспальной койкой у дальней стены и парой шкафов, тумбой и столом. Теперь же в помещении стоял огромных размеров… хм… траходром (по-другому, простите, не назвать), занимающий большую часть комнаты, прямо посередине. И больше, собственно, ничего. Кровать была застелена темно-фиолетовым роскошным шелковым бельем, и такое впечатление, что просто орала о том, что сон — это последнее, чем на ней стоит заниматься.

Сукин сын, да когда он только все успел?

— Тебе нравится, Лали-детка? — Я подпрыгнула, услышав голос Северина над ухом, больше похожий на довольное ворчание.

— Да какого хрена вообще! — зашипела я на него, отпрыгнув. — Как ты умудряешься ко мне подкрадываться все время, нахальное ты чудовище?

— Тебя смущает, что ты не можешь вовремя меня учуять, дорогая? Так это потому, что наши запахи уже практически идентичны и твоя волчица не воспринимает меня как постороннего.

— Моя волчица — безмозглое и неразборчивое в связях озабоченное животное, раз она сподобилась на такого, как ты, позариться!

— Ты даже не представляешь, какое количество женщин с тобой не согласятся! — ухмыльнулся мерзавец.

— А ты даже не представляешь, насколько мало меня интересует мнение тупоголовых куриц, способных повестись на тебя в здравом уме. Хотя, судя по тому, что я видела, ум — это совсем не тот критерий, по которому ты их выбираешь. Скорее уж объем груди.

— А ты не ревнуй, Лали-детка. Твои сиськи нравятся мне гораздо больше. Как вспомню, как они ощущались той ночью в ладонях и во рту, так моментально становлюсь твердым, как чертов гранит! — и Северин опустил руку, демонстративно поправляя свою очевидную эрекцию в джинсах, нарочно привлекая мое внимание.

А я не привлеклась! Нисколько! Мне вообще плевать, что в низ живота словно пнули и соски заныли, как будто он и правда только что жестко ласкал их. Все эти долбаные парные гормоны, провались они пропадом вместе с их основным источником.

— Если думаешь, что твои грязные словечки и выходки хоть как-то на меня действуют, то пошевели извилинами еще разок! На улице сидит мой парень. Он умный, тактичный, заботливый, прекрасно воспитанный и красивый, и это — мой идеал мужчины. И если у тебя так же хреново со зрением, как и с соображаловкой, то я скажу прямым текстом — он нисколько не похож на мускулистое, волосатое, татуированное и вечно озабоченное животное! Еще разъяснения нужны?

— Нет, Лали. Мне не нужны слова, чтобы понять, что ты не хочешь его так, как меня, и никогда хотеть не будешь. Дин — офигенный парень, умный, конечно, и тактичный. Насчет красивого не уверен, но не мне с моей ориентацией судить. Но есть одно важное обстоятельство, Лали-детка. Могу побожиться, что он был бы однозначно мертв после такой ночи, что была у нас в полнолуние. Просто помер бы от истощения. Как бы ты ни притворялась, с твоим темпераментом тебе нужен я.

— Сколько раз повторять? Я ничего не помню! И ни черта ты мне не нужен. Все, что было тогда, было из-за того, что я выпустила свое гребаное животное на волю! Больше это не повторится! Я — человек! Человек, понятно? Хоть и с проклятыми отклонениями от нормы! А теперь отойди!

Но Северин метнулся мне навстречу и загородил своим мощным телом вход.

— А ну-ка, погоди! Я не ослышался? Ты считаешь свою волчицу просто каким-то отклонением? Типа, как болезнь, с которой нужно бороться?

— Именно так!

— Да ты еще более психованная, чем я думал! Выходит, я не ошибся насчет подвала там внизу — это там ты запираешь волчицу во время полнолуния?

— Какой ты догадливый! И я, между прочим, не позволяла тебе шастать по дому! Завтра же чтобы выметался отсюда!

— Не раньше, чем узнаю имя твоего долбаного Альфы, допускающего такое!

— В таком случае можешь валить уже сейчас! У меня нет Альфы! Я не стадная скотина, как вы все! — заорала я на него и, оттолкнув, вылетела из комнаты.

Но Северин и не думал отставать и шел за мной по пятам.

— Но как так вышло, Лали? Почему ты совсем одна?

Я развернулась в дверях ванной.

— Потому что я ни в ком не нуждаюсь, идиот! — рявкнула я и захлопнула перед его носом дверь.

Приняв душ и переодевшись, я вышла на улицу, и мы расселись за столом. Северин выглядел несколько мрачным и смотрел на меня как-то по-другому.

Они продолжали с Дином свою чрезвычайно важную беседу, в которой я почти ничего не понимала. Неожиданно Северин прервался и повернулся ко мне.

— Тебе ведь, наверное, невыносимо скучно нас слушать, да, Лали?

Оу, неужели он заметил хоть что-то, кроме себя любимого?

— Ох да, Юлали! Прости, ради Бога, я слишком увлекся! — смутился Дин.

— Не обращайте на меня внимания! Еще чуть-чуть, и я пойду спать.

— Да ладно тебе, Лали! Побудь с нами! Мы будем в городе еще две недели, так что сможем пообщаться с Дином еще неоднократно. Тем более что вы завтра будете на нашем премьерном выступлении.

— В самом деле? — посмотрела я на Дина.

— Да, милая. Северин позвал нас на шоу и отметить после с ребятами, и я согласился за нас обоих. Надеюсь, ты не сердишься? — неуверенно улыбнулся он.

Я стрельнула гневным взглядом на Северина, но он сидел с непроницаемым лицом.

— Конечно, не сержусь. Как я могу сердиться на тебя, дорогой?

— Ну и чудно. Северин, раз уж мы больше не говорим о деле, то, может, ты мне хоть немного расскажешь о детстве Юлали? Потому что она сама усиленно избегает разговоров об этом!

Я закатила глаза. Да, рассказ о моем детстве был бы чрезвычайно познавательным и насыщенным разнообразными событиями… Отец, орущий матери, что она является самым худшим, что случилось в его гребаной жизни, потому что он чертов Альфа и имеет право делать все, что угодно, а она висит на нем камнем, от которого не избавиться уже никогда. Он же, пьяный, являющийся домой с какой-то шлюхой и приказывающий нам с мамой выметаться из дома, пока он не закончит. Мама, обнимающая маленькую меня и рыдающая, но всегда готовая простить ему все, просто потому, что так нужно, и другой жизни она не мыслит и боится ее. И так до того дня, когда однажды он в очередной раз стал бить меня, вопя, что я никчемная обуза в его жизни, дерзкая маленькая сучка, которую он заставит подчиняться любой ценой. И во мне что-то щелкнуло, и я напала на него, молотя всем, что попадалось под руку. И тогда моя мама, та самая, которой он изменял столько лет, бил и унижал, неожиданно встала на его защиту. Буквально накрыла своим телом, требуя, чтобы я остановилась. И я не просто остановилась. Я ушла.

— Ну, дело в том, что мои родители и родители Юлали жили довольно далеко друг от друга, и в детстве мы мало общались.

Похоже, Северин вынужден изворачиваться самостоятельно, и я замерла в ожидании того, что он сейчас ляпнет что-то не то.

— Жаль. Она не хочет ничего мне рассказывать. Да и когда я просил ее съездить познакомиться к ее близким, она отказалась. Как, впрочем, и знакомиться с моей мамой. Говорит, что мы еще не готовы.

Спасибо, Дин, давай, выболтай этому самодовольному чудовищу все!

— Вот как? И давно вы вместе?

Вот какое твое собачье дело?

— Четыре года, — вздыхает Дин.

— Не так уж и долго, — встреваю я. — И хватит обсуждать меня, давай ты нам расскажешь больше о себе, Северинчик. И Дину будет интересно, и для тебя тема поприятней.

— Да особо рассказывать-то не о чем.

Это что же я вижу — нечто похожее на смущение на лице Северина Монтойя? Да быть такого не может.

— Моей семье принадлежат очень большие лесные и земельные угодья в Канаде. Так что я вырос далеко от городского шума и скопления людей. Ну, ты в курсе, Лали, — сверкнул он глазами на меня, и я, подыгрывая, кивнула. — Заготовка леса, его обработка, а также выращивание скота на вольных огромных пастбищах — это то, чем занимались в моей семье на протяжении многих поколений. И, естественно, отец ждал, что я буду это делать. Но я стал его разочарованием. Он считает, что мое шоу… ну, мягко выражаясь, глупая трата времени. Хотя он суровый мужик и пользуется более точными и конкретными выражениями, которые я не стану повторять при Лали. И мы сейчас не много общаемся. Хотя, может, однажды я устану колесить по свету, вернусь домой и оправдаю, наконец, ожидания близких.

Я невольно уставилась на Северина, и от скрытой грусти в его голосе у меня встали волосы дыбом на загривке.

Северин же ответил мне долгим и таким тоскливо-нуждающимся взглядом, что я немедленно отвернулась.

— Может, уже будем укладываться? — встав, засуетилась я.

— Да, думаю, пора. Давайте вместе уберем со стола, — подорвался Дин, а в глазах Северина вспыхнуло предупреждение.

Но я его старательно проигнорировала и вскоре тащила Дина в мою спальню.

— Лали, можно тебя на минутку? — Северин замер огромной угрожающей тенью в задних дверях.

— Иди ложись, я скоро приду, — сказала я Дину.

Я подошла к Северину, и он посторонился, предлагая мне выйти наружу, а затем плотно прикрыл за мной дверь.

— Что тебе нужно? — раздраженно спросила я.

— Ты не посмеешь трахаться с ним. Не тогда, когда я буду все слышать в комнате наверху, — тихо прорычал он мне в лицо.

— Северин, я тебя не звала! Ты сам навязался, так с чего это я должна под тебя гнуться? Я не видела своего парня неделю и хочу его, — упрямо глянула я ему в глаза. — Если тебя смущает что-то — можешь убираться и найти себе грудастую подружку на ночь!

— Юлали! — Рык Северина стал ниже и отозвался вибрацией в низу живота. Опять заставляя желать того, чего я не хотела. — Ты — пара моего волка, и прошли всего сутки с последнего дня полнолуния! Если ты спровоцируешь меня, я сорвусь! Дин хороший парень, но если ты позволишь ему заняться с тобой сексом, я приду в вашу чертову спальню и, покалечив его, возьму тебя на его глазах. И ты знаешь, что я не вру! Я понимаю, что ты пытаешься продемонстрировать свою охренеть какую независимость от животной половины. Но поверь, когда я буду жестко трахать тебя прямо как в ту первую ночь, ты будешь отвечать мне, а твоему славному парню придется смотреть на то, как ты извиваешься, сходя с ума от наслаждения, и кончаешь раз за разом подо мной! Как думаешь, ему это понравится?

— Ублюдок, ты что, угрожаешь мне?

— Нет, я просто обрисовываю, что будет, если ты сейчас поступишь неблагоразумно.

— Я не позволю тебе себя и пальцем коснуться!

— Позволишь. И ты это знаешь. Потому что запах влаги между твоих ног я прекрасно чувствую. И возбудилась ты совсем не из-за Дина.

— Ты никогда не устаешь быть таким самовлюбленным говнюком с манией собственной исключительности?

— Даже если я и такой, то ты все равно хочешь меня.

— Пошел ты! Я не собираюсь отказываться от секса просто потому, что ты вперся в мою жизнь.

— Но, к твоему сожалению, тебе придется. Хотя бы пока я в городе.

— Ты больной! Вали к своим фанаткам и забудь о моем существовании.

— Так я и сделаю, как только уберусь от тебя подальше! Не думай, что я весь прям в счастье умираю от того, что в непосредственной близости от тебя единственное, о чем я могу думать, — это как нагнуть тебя в первом попавшемся углу и воткнуться так глубоко, как только ты можешь выдержать, и делать так большую часть долбаных суток напролет. Поверь, меня это совсем не радует, учитывая, что ты ясно дала понять, что не намерена становиться частью моей жизни и куда-либо ехать со мной. Надеюсь, когда я уберусь подальше и мой волк будет точно знать, что не может дотянуться до тебя в любой момент, я смогу выбить тебя из моих мозгов, трахая каждую ночь кого-нибудь.

— Зачем ты вообще приперся в мой дом?

— Я не привык отступать. Так что у меня есть две недели, Юлали. И как бы ты ни бесилась, я буду рядом каждую свободную минуту. Возможно, для тебя парная метка ничего и не значит, но на меня она действует, и бороться с этим бессмысленно. Так что я даю тебе эти две недели рассмотреть меня и решить, чего ты хочешь.

— Для меня все решено. Менять ничего в своей жизни из-за совершенно незнакомого мужчины я не собираюсь, будь наши волки хоть триста раз парой.

— Поговорим об этом в конце месяца. И если не хочешь проблем, не провоцируй мою животную сторону. В отличие от тебя я ни отрицать, ни запирать ее не намерен.

— Если я правильно тебя понимаю, ты твердо намерен крутиться вокруг меня, торчать в моем доме и отравлять мне жизнь все эти две недели, и никаким образом от тебя не избавиться?

— Назовем это процессом ухаживания с моей стороны.

— О’кей. Я потерплю, раз уж это неизбежно. Но после этого ты исчезнешь и не появишься никогда в моей жизни.

— Никогда обещать не могу. Когда-то нам придется задуматься о детях.

— Хрен с тобой, ты появишься много лет спустя, и тогда мы решим, что с этим делать. И не вздумай хоть что-то ляпнуть Дину.

— Ты его любишь?

— Не твое дело.

— Ты же понимаешь, что он не тот, кто тебе нужен, и ты просто морочишь парню голову. Ты не останешься с ним.

— Северин Монтойя, пошел ты на хрен!

Я ушла в спальню и, сославшись на усталость, предложила Дину просто заснуть. Он несколько раз вздохнул, но не стал настаивать и вскоре уснул. А я еще несколько часов лежала и четко слышала, как в комнате наверху вертится в постели один невозможно раздражающий тип.

Интересно, он спит обнаженным?

Глава 7

Утром я слышала, как проснулся Дин, но притворилась крепко спящей. Он, одевшись, слегка коснулся моего лба губами и ушел. Едва хлопнула входная дверь, я подскочила и, лелея свое отвратительное настроение и неудовлетворенность, пошла на кухню, привлеченная непривычными потрясающими запахами.

Северин стоял у плиты в одном моем чертовом узком бледно-розовом полотенце на бедрах, которое висело так низко и свободно, что было удивительно, как оно вообще умудряется там держаться. При каждом движении рельефные мускулы перекатывались под кожей его спины и поясницы. Там же, где неширокая полоска махровой ткани заканчивалась, т. е. чуть-чуть пониже его ягодиц, открывался роскошный вид на крепкие волосатые ноги с мощными, четко очерченными мышцами бедер и икр. Мерзавец стоял, широко расставив свои конечности, и что-то напевал, колдуя над сковородой, как заправская хозяйка.

И опять я с точностью до секунды поняла, когда именно он почувствовал мое присутствие. Было ощущение, что каждая линия его тела стала более резкой и отчетливой, выдавая мгновенное напряжение, и даже долбаное полотенце буквально подпрыгнуло, когда его задница словно отвердела. Не пойму почему, но этот отклик его тела на мое появление совершенно очевидно взволновал меня, что опять же мне жутко не понравилось. Потому как все, что продиктовано непроизвольными реакциями моей животной половины, изначально было раздражающим фактором. А то, как низ моего живота болезненно отозвался на вид этого вконец офигевшего нудиста на моей кухне, никак не могло проистекать от моей разумной человеческой половины.

— Ты что, и при Дине тут так ходил, стриптизерша по призванию? — мрачно пробурчала я, включая кофеварку.

— И тебе доброе утро, — глянул на меня через плечо Северин. — Интересно, ты хоть иногда бываешь в хорошем настроении?

— Да. Когда просыпаюсь в собственном доме в полном одиночестве и на кухне перед плитой не выплясывают голые самовлюбленные засранцы в моем любимом полотенце.

— А так дело в полотенце? Не знал, что ты так трепетно привязана именно к этому. В таком случае не смею тебя больше расстраивать. — И он сдернул его с себя и протянул мне. — На, держи. Теперь ты улыбнешься?

Это он что, типа, смутить меня пытается? Но тут он в пролете.

— Я не просто улыбнусь. Думаю, буду просто хохотать до слез, если ты теперь еще и обернешься ко мне передом, а к лесу задом.

— Ну, тогда буду счастлив тебя порадовать.

И эта сволочь действительно обернулась, демонстрируя мне очень впечатляющую эрекцию.

Да ладно, Монтойя, как же это предсказуемо. Чем ты, собственно, надеешься вывести меня из равновесия? Здоровенным стояком? Ну, тут ты уж точно в пролете.

Хотя, черт… Дерзко торчащее у его живота орудие… ээээ… я бы могла сказать, убийства однозначно не могло стать поводом для смущения у его и так чрезмерно самоуверенного владельца. И как ни прискорбно — для моего смеха тоже. И под моим чисто научно-изучающим взглядом он, похоже, в одну секунду стал еще тверже и больше, делая рисунок перевивающих его выпуклых вен более отчетливым. Я даже со своего места прекрасно видела пульсацию и легкое подрагивание внушительного ствола, и эта реакция отзывалась синхронными легкими спазмами моих внутренних мышц. Похотливая волчица вдруг впервые так нетерпеливо встрепенулась во мне. Обычно мне легко удавалось полностью подавлять ее, и она не подавала никаких признаков жизни или своих животных желаний.

— Не слышу твоего радостного смеха, Лали-детка. — Голос Северина стал ниже, выдавая, что веселье — это последнее, что и он чувствует под моим пристальным взглядом.

Я сделала шаг ближе к нему, не сводя глаз с выставленного к обозрению оборудования, и отметила, как еще сильнее напряглось все тело этого соблазнителя блохастого, словно он невыносимо желал перепрыгнуть разделяющий нас стол и оказаться прямо передо мной. На самом деле его желание было так очевидно, что я даже злиться моментально перестала.

Подойдя к нему вплотную, я прижалась боком к его обнаженному телу и услышала шумный выдох с еле уловимым рычанием. Не дотрагиваясь руками, Северин наклонился и прикоснулся к моему виску кончиком носа, часто и громко дыша. Дав ему пару секунд, я открыла шкаф за его спиной и взяла кружку. Сделав вид, что даже не замечаю, как он потянулся, едва не свалившись вслед за мной, пошла к кофеварке и, налив себе полную кружку, уселась опять напротив замершего Северина.

И надо сказать, что села я вовремя, потому как еще немного — и мои ноги бы подогнулись. Какое бы каменное лицо я ни делала, все нутро сводило волнами дрожи в такт рваному дыханию Монтойи.

— Кофе будешь? — Вот лучше бы молчала, потому что голос выдал меня, став скрипучим.

Лицо Северина лишь на момент стало гневным, но затем он еще раз втянул воздух, задрав подбородок оскалился, вторя волчьей морде на своем горле.

— Хорошая попытка, Лали. — Голос его стал еще грубее, а ухмылка просто-таки дьявольской. — Почти удачная. Только ты забыла про чудный аромат, который выдает тебя. Я запомнил каждый его мельчайший оттенок, когда ты исполняла самый крышесносный танец, который я видел в своей жизни, трахая мое лицо. Я пропитался этим запахом весь, облизывая тебя, заставляя извиваться и орать до тех пор, пока у тебя уже голоса не осталось. А потом я выскользнул из-под тебя и пересчитал языком каждый позвонок, добираясь до твоего плеча и до моей метки на нем. Мне в первый момент показалось, что ты член мне сломаешь, так его сжало внутри у тебя. И когда я долбил тебя так что спинка кровати лупила в стену с грохотом, ты опять кричала и сама насаживалась на меня, умоляя трахать сильнее. И я дал тебе все, что ты попросила. Черт, ты так мне взорвала мозг, что я совсем озверел. Я боялся, что порву тебя надвое, а ты требовала еще… — С каждым словом голос Северина становился все больше похож на бархатистое урчание, и он наклонялся ко мне.

А мне отчаянно хотелось вцепиться в его лицо, чтобы заставить заткнуться, потому что каждое слово провоцировало вспышки в мозгу, освещая яркие картинки наших мокрых сплетенных тел. Я увидела себя в коленно-локтевой, изогнувшуюся в экстазе, и Северина, мощно вбивающего себя в мое тело.

— Может, ты не тем в этой жизни занялся, Монтойя? У тебя явный талант порнорассказы писать. Прямо слушаю и почти верю.

Я встала и пошла к себе, но Монтойя вдруг оказался у меня на пути, причем пресловутое полотенце раздора опять болталось на его бедрах. Хотя вид спереди это мало поменяло в силу неких физиологических особенностей.

— Да ладно, не злись, Лали-детка. Я же делаю доброе дело и пытаюсь вернуть тебе память. Поверь, та ночь стоит того, чтобы помнить ее во всех мельчайших подробностях, как я.

— Послушай, мальчик-леденец, мне прекрасно живется и без этих воспоминаний, а если они тебе покоя не дают, то это твоя проблема. Если ты все же хочешь пробыть в моем доме все те дни, что собирался, то очень советую тебе прекратить эти твои стрип-шоу и проникновенные беседы. Иначе я найду способ и от тебя избавиться, и Дину это как-то объяснить.

— Ладно, остынь, Юлали! Я не нарочно провоцирую тебя. Просто когда ты злишься, ты становишься охренеть как сексуальна.

— Монтойя!

— Все, я молчу! Давай ты вернешься, и мы позавтракаем в теплой дружеской обстановке.

— Я не завтракаю дома. Не люблю готовить. И ты однозначно не в моей френд-зоне!

— Ну, тогда очень удачно, что я все приготовил. И солгу, если скажу, что обрадовался бы, если бы узнал, что ты можешь, глядя на меня, думать только о дружбе.

— Монтойя, лучше замолчи!

Я вернулась, и мы молча уселись поглощать мясо, сверля друг друга взглядами. К концу завтрака я уже почти привыкла к присутствию Северина, потому как, пока он открывал рот только для того, чтобы кушать, он выглядел вполне так терпимо. Тем более готовил он, надо признать, замечательно. Сытый ли желудок, или длительное отсутствие дурацких высказываний тому причиной, но из дома я выходила в практически прекрасном настроении. Которое, впрочем, мгновенно рассеялось, как только я обнаружила, что не вижу перед домом моей старушки. В первый момент я опешила и машинально продолжала искать ключи в сумке, будто они могли мне помочь. Кому, черт возьми, могла понадобиться моя убитая жизнью развалюха? Первой мыслью, конечно, были выходки мальчишек соседей, и я вскипела, предвидя, как буду их наказывать. Но ключи в сумке так и не нашлись, и поэтому новая идея озарила мою голову. Я метнулась обратно, и Монтойя едва успел увернуться от распахнутой двери, которая с грохотом врезалась в стену.

— Монтойя, это ведь ты, сволочь! — заорала я с порога.

Он, закусив губу, стоял и ехидно улыбался.

— Да как ты посмел вообще, уголовник ты долбаный!

— Ты же не думала, что я и правда позволю тебе и дальше ездить на этом отстое? Меня ребята на смех подымут, если ты на этой допотопной стиральной машинке приедешь на шоу вечером.

Я хотела завизжать так, чтобы у него кровь из ушей пошла, но вместо этого закрыла глаза и стала считать про себя облезлых дворняг.

— Говоришь, засмеют тебя? — спросила я, не открывая глаз.

— Поверь, так и есть.

Я открыла глаза и скосила их на тумбу в прихожей, где он оставил ключи от своего одороблища.

— Ну, тогда думаю, что для тебя гораздо предпочтительнее самому туда сегодня прийти на своих двоих! — с милой улыбкой сказала я и, схватив его ключи, вылетела на улицу, на ходу снимая блокировку с дверей.

— Чего-о-о-о? — донесся до меня рев Северина из-за двери.

Две мои соседки, катившие мимо коляски, буквально подпрыгнули, услышав этот рев бизона. Я уже запрыгнула на водительское сиденье чудовища с шипастыми шинами, когда Северин вылетел в моем розовеньком полотенце на порог дома прямо под шокированные взгляды молодых мамаш.

Он замешкался, непроизвольно прикрывая на своем теле самое ценное, потому как полотенечко было весьма условной защитой от любопытных глаз, а я, не теряя времени, сдала назад и, послав ему воздушный поцелуй, рванула с места.

Последним, что я увидела, был Монтойя, с выражением крайней досады захлопывающий дверь моего дома. Понятно, что месть обязательно последует, но сейчас, передвигаясь по городу на монстре, урчание мощного движка которого посылало странную возбуждающую дрожь по телу, я была совершенно счастлива.

Едва войдя в лабораторию, я налетела на высокого блондина, болтающего с моими лаборантками у кофе-машины. Судя по хихиканью и виду сзади, парень должен был быть очень даже ничего.

— Могу я узнать, что делают посторонние в лаборатории? — изобразила я строгую начальницу.

Смех сразу стих, и Таня — одна из лаборанток — шепнула незнакомцу: «Явилась!», явно не принимая во внимание остроту моего слуха.

Блондинчик порывисто обернулся и, обнажив идеальные зубы в улыбке, которую, видимо, отрабатывал неоднократно на жертвах женского пола, шагнул ко мне.

— Юлали Мерсье? — спросил он, продолжая свои попытки сразить меня наповал своим идеальным оскалом.

Я осмотрела с ног до головы еще одну кайфующую с самого себя мужскую особь. Он был старше, чем показался мне на первый взгляд. Очень светлые волосы, остриженные до состояния короткого ежика. Высокий лоб, с едва наметившимися, но отчетливыми морщинками от того, что он наверняка часто морщил его в раздумьях. Ровная линия бровей и большие ярко-голубые глаза, опушенные очень густыми и длинными ресницами на несколько тонов темнее, чем шевелюра. Небольшой прищур цепких глаз, как впрочем, и довольно жесткая линия рта и едва уловимая манера сжимать зубы, подчеркивающая немного тяжеловатую, квадратную нижнюю челюсть говорят о том, что трепливый бабник — это только небольшая часть его натуры. Некая маска, чтобы заставить расслабиться окружающих. Чуть впалые щеки, на скуле едва заметный давнишний шрам. Ломаный нос с практически идеальной формы ноздрями. Он явно в ближайшей родне имеет выходцев из восточной части Германии. Тело человека, постоянно и тщательно следящего за своей физической формой.

— Юлали Мерсье? Вы антрополог? — повторил он, одаривая меня очередной улыбочкой, которая, видимо, должна была вызвать у меня остановку сердца.

Но тебе не повезло, мальчик. Не далее чем сорок минут назад я лицезрела нечто более совершенно исполненное, да и помех в виде одежды там не наблюдалось.

— И зачем на этот раз я понадобилась нашей доблестной полиции? — спросила, обходя его, чтобы взять с вешалки халат.

— Детектив Матиас Терч. Отдел расследования убийств, — отчеканил он и продемонстрировал свое удостоверение. — Меня заверили, что вы сможете нам помочь.

При этом он продолжал изучать меня со смесью профессионального любопытства и четко различимого мужского интереса, растущий запах которого я ощущала от него.

На пару минут повисла пауза, но потом я обернулась к нему, не желая тратить свое время понапрасну.

— Офицер Терч, если вы закончили сравнивать тот образ меня, который создали в своем воображении, направляясь сюда, с реально существующим, то, может, перейдем к сути вашего вопроса. У меня не так много времени.

Полицейский ожидаемо слегка смешался, на секунду отводя взгляд, но похвально быстро взял себя в руки и прямо посмотрел мне в глаза, не показывая ничего, кроме чисто делового отношения.

— Просто вы выглядите немного не так, как я себе представлял.

— Да, я в курсе. По-вашему, я должна быть синим чулком в толстенных очках и неряшливой мешковатой одежде, сварливой и со скверным характером?

— Да. О, то есть нет! — В этот раз он действительно смутился, и на его светлой коже щек вспыхнули красные пятна.

— Да ладно, офицер, я не соответствую вашему фантазийному образу только внешне. Что касается характера, тут вы все верно предположили. Так чем я могу вам помочь?

Терч мгновенно собрался.

— Я думаю, вы слышали в новостях о том, что нам удалось наконец поймать печально известного маньяка, которого журналисты окрестили «Дьявольский фитнес-инструктор»?

— Нет. Я не слежу за новостями и крайне редко вообще смотрю телевизор, — собственно, у меня его вообще нет.

— Хмм… Ну, не важно. Но все дело в том, что после задержания и обыска его загородного дома и участка были найдены три захоронения. Они отличаются от остальных, в первую очередь тем, что более давние, и тем, что в них девочки 10–12 лет, в отличие от остальных. Мы предполагаем, что это тела жертв, которых он убил еще в момент своего, как говорят эксперты, «становления», до того, как выработал свою пресловутую схему заманивания и убийства девушек в фитнес-центрах. И дело в том, что сам ублюдок не идет на сотрудничество со следствием и не желает дать нам никаких сведений об этих трех жертвах. А так как захоронения где-то семи-восьмилетней давности и закапывал он их совершенно обнаженными, то у нас очень мало возможностей опознать девушек.

— Вы хотите, чтобы я помогла вам с реконструкцией их внешности? — спросила я, чувствуя, как холодная боль за этих совершенно незнакомых детей стянула мою диафрагму.

— Да! Вы же понимаете, что эти девчушки чьи-то дочери или сестры и кто-то много лет, возможно, разыскивает их… — Матиас Терч неожиданно разгорячился, убеждая меня.

Видимо, этот парень относится к числу тех, кто идет в полицию ради убеждений, и, похоже, реалии жизни еще не успели погасить в нем запал и умение искренне сочувствовать.

— Не нужно меня агитировать, детектив, — прервала его я. — Я помогу. Можете присылать останки. Но у вас достаточно квалифицированных экспертов в управлении.

— Есть некая тонкость в том, что они привыкли в большинстве своем к более «свежему», так сказать, материалу для работы. Да и работы у них очень много.

— Иными словами, вы надеетесь, что я смогу увидеть то, что они пропустят из-за «замыленного» взгляда?

— Ну да. К тому же мне сказали, что у вас есть совершенно эксклюзивные программы для исследования останков и для компьютерной реконструкции лиц. Это ведь очень ускорит работу?

— Да. Но вы должны учитывать, что программа разработана в основном для реконструкции лиц взрослых… ээээ… особей. На детях я ее никогда не применяла. Поэтому сходство может быть очень отдаленным.

— Но это хоть что-то. По крайней мере мы сможем уже сверяться с базами пропавших без вести и искать схожие черты.

— Ну что же, я готова попробовать, офицер Терч. На этом все?

Матиас замер, рассматривая меня немного удивленно, но потом опять ослепительно улыбнулся.

— Нет. Кое-что еще. Скажите, а никакая, ну, не знаю там, профессиональная этика ученых не запрещает мне пригласить вас, скажем, на ужин, пока мы, можно сказать, вместе работаем? Или мне следует дождаться, когда у нас не будет контактов по работе?

— Этика ученых — нет, офицер Терч. Но мой парень будет не слишком счастлив, а я не люблю огорчать его, — усмехнулась я.

— Парень… Ну да, с моей стороны было глупо предположить, что вы одиноки. — Матиас опустил голову и глянул на меня исподлобья, что придало его взгляду какое-то озорное и дерзкое выражение. — Но ведь парень — это не муж, правда?

Знал бы ты, наивный, что у меня полный комплект имеется. Ага, на выбор.

— Не муж. Но все же от приглашения я вынуждена отказаться. — Обычно я отшиваю настойчивых в более жесткой форме, но эта мальчишеская улыбка была мне неожиданно симпатична.

— Ладно. Думаю, для себя я к вашему «вынуждена отказаться» добавлю «на этот раз», чтобы поберечь мое эго. Но могу я называть вас хотя бы Юлали, а не госпожа Мерсье?

Да, видимо, парень не привык сдаваться и останавливаться на полпути.

— Нет, ты не можешь ее так называть! — рявкнул Северин от двери, а мы с Матиасом буквально подпрыгнули от неожиданности. — А вот на «вы» и госпожа Мерсье будет в самый раз. По крайней мере, пока она не поменяет фамилию!

Черт, я опять даже не услышала и не учуяла появления Монтойи. Что же это такое?

Глаза Терча сузились.

— Так ваш парень — Северин Монтойя? — спросил он, демонстративно игнорируя самого моего супруга.

— Нет! — резко ответила я, пресекая попытку Северина раскрыть рот. — Он мой брат.

— Брат? — хмыкнул полицейский. — Ну что же, приятно познакомиться, господин Монтойя, брат госпожи Мерсье.

Голос Терча был совершенно очевидно насмешливым.

— Не могу сказать того же. — Похоже, моя утренняя выходка с машиной лишила муженька даже тех крох цивилизованности, что в нем были.

Мужчины схлестнулись взглядами и с минуту сверлили друг в друге дыры, а в воздухе прямо дышать стало нечем от запаха агрессии. Монтойя, как любой Альфа, излучал в пространство волны подавляющей энергии, но Терч был человеком и, к тому же, видимо, тоже лидером и доминантом по натуре и поэтому плевать хотел на воздействие Северина.

— Офицер Терч, думаю, мы обо всем договорились, и вы можете присылать мне материалы, — решила я прервать это мужское рандеву.

Матиас полностью развернулся ко мне и одарил такой многозначительной и соблазняющей улыбочкой, что я прямо расслышала, как у Северина крошатся зубы.

— Да, я пойду, но очень скоро буду здесь снова. И тогда мы, думаю, действительно обо всем договоримся. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

И он, отсалютовав Северину, с наглой ухмылкой вышел в коридор, слегка толкнув его плечом.

Северин ответил на это рыком, но в диапазоне, недоступном для человеческого уха. Потом он перевел тяжелый взгляд на меня.

— Пришел за ключиками от своей кроказябры? — выпрямилась я.

Но он молча шагнул ко мне и, бросив через мое плечо быстрый взгляд на лаборанток, которые наверняка вовсю пялились на нас, резко подхватил под локоток и потащил в коридор.

— Кто это? — рыкнул он мне в лицо, прижав к стенке.

— Тебе-то какое дело, братец? — усмехнулась я.

— Мне никакого, — попытался сделать непроницаемое лицо Монтойя. — Но как же твоя любовь и преданность Дину?

— Не вижу, что я сделала такого, что позволило бы в них усомниться.

— Ты флиртовала с этим смазливым засранцем.

— Фигня. Но даже если и так. Не вижу в этом никакого преступления.

— Вот как? Да от этого блондинчика, мать его, пахло похотью так, словно он собирался трахнуть тебя прямо сейчас, наплевав на зрителей! — яростно прошипел супруг мне в лицо.

— Повторю вопрос для особо одаренных. Даже если и так, тебя-то это с какого бока касается?

Монтойя вдруг ударил кулаками в стену с двух сторон над моей головой, и лицо его исказилось яростью.

— Если я терплю Дина, уважая то, что вы вместе слишком давно, то это ни хрена не значит, что я стану терпеть кого-то другого, Лали-детка.

— Да ты не охренел ли вообще, сладенький мой? С каких это пор ты решил, что у тебя есть права влезать в мою жизнь?

— С некоторых, моя конфетка. Тебе точное время указать?

— Ты лучше укажи точное время, когда уберешься из моей жизни и я смогу жить по-прежнему.

— А как это — по-прежнему, Лали-детка? Как часто ты позволяешь себе милые шалости, как со мной, за спиной у своего Дина? Этот блондинчик кто? Следующий твой шанс как следует оттянуться? — В голосе Монтойи непонятно чего больше — гнева или презрения.

Ярость выплеснулась из меня чистым белым пламенем, и мой кулак врезался в нос Монтойи с неприятным хрустом. Он отшатнулся, прижимая ладонь к носу, безуспешно пытаясь остановить кровь.

— Забирай свои чертовы ключи и вали отсюда на хрен, тупой придурок! — рявкнула я.

Монтойя выпрямился и прожег меня злобным взглядом.

— Оставь себе и ключи, и машину, Лали-детка. Считай, это мой первый свадебный подарок, — процедил он и, развернувшись, зашагал по коридору.

Глава 8

Пару часов я жутко злилась на этого Монтойю и уже было решила, что ни на какое дурацкое шоу я не пойду. Да и вообще постараюсь выставить его из моего дома как можно скорее. Как я умудрилась практически сама себя затащить в подобную тупую ситуацию? Изначально своей вины я признавать все же не желала. Это все моя волчица. Безмозглое шлюхастое создание! Моя же беда в том, что именно в этот раз я решила проявить к этой блохастой скотине милосердие и позволить в это полнолуние бегать на свободе. И посмотрите, что эта гадкая сучка преподнесла мне в качестве благодарности за поблажку? Наглого, бесцеремонного и самовлюбленного Альфу, который, видимо, считает, что понятие о чужих личных границах — это нечто из области фантастики.

Конечно, было немного странно, что Монтойя довольно спокойно отнесся к наличию у меня Дина и так взбесился, просто застав за мимолетной беседой с Матиасом.

Но по здравом размышлении и исходя из того, что Северин, в отличие от меня, не особо сдерживает влияние своей зверской стороны на человеческую, все вполне логично.

Будучи самоуверенным засранцем и прирожденным доминантом, Монтойя чувствовал, что Дин ему не соперник. На самом деле, будь Дин Изменяющим облик, он сам первый отошел бы в сторону, уступая сильнейшему то, на что тот заявил права. И, будь я «правильной», само собой, смирилась бы и уже улаживала свои дела и паковала вещи, готовясь таскаться за своим супругом хвостом по всему миру.

Но так как я неправильная, а Дин не в курсе всех этих иерархических заморочек, то Монтойя и затеял все это долбаное совместное проживание, дабы продемонстрировать мне, так сказать, «товар лицом»… хм… и остальными частями тела, как сегодня утром, и подтолкнуть к нужным решениям. Заодно, естественно, он не мог не понимать, что его близость и постоянный запах в доме не оставит мою волчицу равнодушной и она будет давить на меня, становясь его личным диверсантом внутри меня. Хренова шалава в самом что ни на есть глубоком тылу!

Естественно, появление на горизонте в этот весьма напряженный момент другой достаточно привлекательной особи мужского пола совершенно не входит в планы Монтойи. Тем более если я что-то и понимаю, то Матиас по натуре абсолютно другой, чем тихий и склонный к смирению Дин.

Родись Дин Изменяющим облик, он наверняка был бы Омегой. Зачастую многие недооценивают важность таких особей в стае, а тем не менее Омеги ничуть не менее важны, чем властные и заносчивые засранцы Альфы. Омеги — костяк стаи, его основная опора, скелет, на котором она держится. Они гасят чрезмерную агрессию Альф и патологическую жажду к контролю всего вокруг Бет. Жизнь полноценной стаи невозможна без Омег.

Мой отец никогда по-настоящему не понимал их роли. Он был свято уверен, что Омеги созданы Вселенной только для того, чтобы ему было кем помыкать и кого унижать. Хотя, скорее всего, он вообще до сих пор верит, что весь мир — это просто огромная хренова зона удовольствий для того, кто родился на этот свет с доминирующим геном.

И, судя по тому, что я сегодня наблюдала, — Монтойя точно такой же. Да, он может мягко стелить и прикидываться способным на компромиссы. Но только до тех пор, пока ситуация развивается в том направлении, какое нужно ему. А стоит только случиться хоть чему-то, способному разрушить эту чудную схему, и — вуаля! — как черт из табакерки выскакивает его истинная натура. И вот он, Альфа, во всей красе! Скалится и рычит, разливая вокруг себя подавляющую энергию.

Честно сказать, прямо зауважала детектива Терча. Видимо, он хоть и не осознавал, как на него пытался надавить Монтойя, но интуитивно сопротивлялся ему и явно не был похож на испуганного или подчинившегося, когда уходил. Не то чтобы это делало его привлекательней в моих глазах и создавало некий романтический ореол. Просто я испытывала гадкое злорадное чувство из-за того, что это так взбесило Северина. Я, конечно, понимаю, что ответ последует. А как же! Нет ничего более мстительного и злопамятного, чем Альфа, которому кто-то посмел перечить.

Отец всегда сурово наказывал за любой, даже мельчайший намек на неповиновение. Но я-то уже не маленькая девочка. Если Монтойя попытается подчинить меня с помощью силы, его ждет облом. Будучи еще совсем ребенком, я взбунтовалась против родителя и сделала немыслимое для большинства Изменяющих облик — ушла из стаи, став изгоем.

Я не боялась тогда. А сейчас тем более.

Пиликнул мой телефон. Эсэмэс с незнакомого номера.

«Надеюсь, ты не решила, что все, что произошло сегодня, дает тебе повод не появиться на сегодняшнем шоу? С. М.»

О, похоже, миссия «отомсти дерзкой суке» запущена.

Я: «Именно так».

Северин: «Даже не думай об этом, детка! Иначе я расскажу Дину о степени нашего родства».

Я: «Ха-ха! Хотела бы я это послушать! Типа: Эй, Дин, а мы чертовы оборотни и теперь женаты. Не смеши меня».

Северин: «Нет, будет немного по-другому. Эй, Дин, я трахал твою невесту целую ночь напролет, и она требовала делать это жестче и быстрее».

Я: «Как будто он тебе поверит!» — Я уже опять была готова снова врезать этому ублюдку.

Следующим пришло эсэмэс с подписью: «А так поверит?» Я сглотнула, рассмотрев достаточно четкую первую фотографию. На ней была я — вся изогнувшаяся и натянутая, как струна, а Северин зарылся головой между моих ног, облизывая меня, как гребаный умирающий от голода кот миску со сметаной.

Ярость бухнула во мне взрывной волной и неожиданно отразилась гулким эхом спазмов в самой глубине лона. Сукин сын! Как он посмел это снимать!

На второй фотографии Монтойя был на мне, пойманный явно в момент мощного толчка. Все его тело бугрилось от вздувшихся от напряжения мускулов и блестело мокрой от пота гладкой кожей. Широкая спина была судорожно прогнута в явной попытке ворваться так глубоко, как только это вообще возможно. Мои руки и ноги оплетали его так, что создавалось впечатление, что я хочу затолкать его внутрь целиком. Похотливая сучка!

И опять мое нутро недвусмысленно отозвалось потоком жидкого пламени на эту картинку, поднимая степень моей злости до совершенно новых высот.

Но третье фото убило меня окончательно. На нем я, стоя на коленях, пыталась поместить у себя во рту член Монтойи, вцепившись намертво в его бедра, а он весь выгнулся в экстазе, явно сотрясая окружающий мир финальным криком.

Я дрожащими руками набрала номер, и Северин ответил почти мгновенно.

— Подонок хренов, как ты посмел вообще?! Это что у тебя — отработанная схема? Фоткаешь все свои развлечения в постели? Для чего? Чтобы друзьям хвастаться победами или чтобы потом женщин шантажировать?

— Вообще-то это мои любимые кадры с нашего «свадебного видео», как ты сама его назвала! — огрызнулся Монтойя.

— Что? Да ты совсем рехнулся? Мне такое и в голову бы не пришло!

— Однако же пришло! И не моя вина, что тебе настолько ненавистна твоя вторая половина, что ты предпочла заставить себя лучше забыть, что вытворяла, поддавшись ее влиянию, чем принять все как есть! И я пошутил! Не собираюсь я ничего твоему Дину показывать!

— Я тебе не верю! Надо было удавить тебя во сне, в то первое утро! Вот не зря мне так этого хотелось! — злобно выдохнула я.

— Что-о-о? Это значит, проснувшись утром и увидев рядом с собой в постели роскошного самца, ты не подумала первым делом: «ОБОЖАЕМЫЙ, как же мне повезло!!!», а стала примеряться, как меня придушить по-тихому?

— Правда, я милая?

— Зар-р-раза! — рыкнул Северин, впрочем, совершенно беззлобно.

— Я требую, чтобы ты удалил это чертово порно с моим участием! — понизив голос, сказала я.

— Раз так, то приезжай вечером на шоу!

— Пытаешься мной манипулировать?

— Я не пытаюсь, я делаю это! Так как насчет того, чтобы приехать убедиться лично, что я удалил компромат, а заодно взглянуть одним глазком, чем же я все-таки занимаюсь?

— Я приеду к восьми!

— Буду ждать с нетерпением!

— Иди к черту, мохнатый недопесок!

— И-и-и-и, Лали-детка!

— Что еще, Рин-тин-тин?

— А ты себе фотки-то сохранишь? — с придыханием ласково пророкотала эта ходячая реклама собачьих консервов.

— И не подумаю, такса-переросток!

— Надеюсь, ты зовешь меня таксой, потому что они безбашенные смелые охотники?

— Нет. Потому что пытаются трахнуть все, что движется и не движется, включая диванные подушки.

Я отключилась и уставилась на фото на экране телефона. Перелистала их несколько раз, испытывая свою выдержку. Вот если бы не я второе действующее лицо, то офигеть какие красивые и жаркие картинки выходят! Я вздохнула и отменила команду «удалить». Пусть немного побудут.

Глава 9

С Дином мы договорились встретиться непосредственно на месте, и когда я с небольшим опозданием подъехала к пустырю, окруженному сетчатым забором и стеной из здоровенных фур и трейлеров, он уже буквально приплясывал от нетерпения. Вся огромная площадь перед огражденным пространством была забита машинами и микроавтобусами, а изнутри грохотал рок, и по небу то и дело мазками мелькали лучи прожекторов. Да, похоже, все тут обставлено с размахом.

— Ух ты! — воскликнул Дин. — Неужели Северин позволил тебе водить его любимого Ти-Рекса?

Понятно, у этого монстра есть еще и имя! Хотя чему я удивляюсь? К какому бы виду ни относились самцы, их любимые игрушки — это святое! Они испытывают к ним гораздо более трепетную привязанность, чем к подружкам.

— Ти-Рекса? У этой образины еще и имя есть? — хмыкнула я.

— Ну конечно, дорогая! Все поклонники Монтойи знают, что он буквально собрал его своими руками и обожает его. Эта машина просто произведение искусства, а Северин — бог механики с бриллиантовыми руками! — восхищенно закатил глаза Дин. Вот дожила. Мой парень практически влюблен в моего мужа! Нет, ну кто, кроме меня, мог встрять в подобную ситуацию?

— Он никогда не позволяет никому даже из членов своей шоу-группы садиться за руль! Как тебе удалось уговорить его позволить водить Ти-Рекса?

— Никому, говоришь?

— Точно тебе говорю, Юлали. — Дин продолжал смотреть через мое плечо на чудище с шипастыми шинами, как на чудное творение. Может, мне начать ревновать? Только надо определиться — к машине или к Монтойе.

— Да, знаешь, я его как-то не особо-то и уговаривала. Он даже не возражал.

Ага, не успел.

Сложновато возражать, когда стоишь почти с голым задом перед шокированными соседями. Видимо, доводы не слишком убедительные получаются, хотя, не спорю, весьма запоминающиеся. После сегодняшней новости с эротической видеорегистрацией наших отношений, случившейся якобы по моей инициативе, я уже жалела, что под моей дверью не паслась парочка репортеров, чтобы запечатлеть великого мачо Северина Монтойю в моем крошечном розовом полотенчике.

— Привет, Юлали! — раздался позади знакомый голос, и, обернувшись, я увидела улыбающегося во весь рот Нести. — Север поручил мне вас встретить. Тебе стоит вернуться за руль и заехать на Ти-Рексе внутрь. Больно он приметный. А то потом все стекла от записок и любовных посланий отскребать придется.

— Надо же! — фыркнула я. — Представляю, как Северину, бедному, тяжко живется.

— Очень рад, наконец, увидеть тебя в реале, Дин. — Нести повернулся к моему парню и тепло улыбнулся, протягивая руку.

— А мне-то как, Эрнест! — расцвел Дин. — Мы с Юлали так благодарны Северину за приглашение!

— За себя говори, — буркнула я под нос, но, судя по хитрому взгляду Нести, он все прекрасно расслышал. Ну, еще бы, с нашим-то слухом!

— Да брось ты, Дин! После того, сколько ты нас консультировал, это меньшее, что мы можем сделать! — продолжал танцы со взаимным расшаркиванием Нести. — Надеюсь видеть вас, пока мы в городе, как можно чаще.

— Ну, я хоть поселиться тут готов. А вот Юлали вряд ли удастся еще хоть раз затащить. Правда, милая? — вспомнил о моем присутствии Дин.

— Чистая.

Вот интересно, что Северин сказал остальным членам стаи по поводу нашей треугольной ситуации? Судя по тому, что Нести держался как ни в чем не бывало, какая-то беседа имела место быть.

Решив не тянуть кота ни за какие части тела, я протянула ключи от крокозябры Нести.

— Давай, вези нас внутрь уже.

Но, к моему удивлению, он поднял ладони, будто я на него пистолет направила, и замотал головой.

— Ну нет уж, Юлали! Я не хочу, чтобы мне Север голову оторвал. Ти-Рекс — это святое! Если он по какой-то причине сподобился дать его тебе, то ты и води!

— Господи Боже! Это всего лишь машина! Кусок железа! К тому же очень уродливая! — возмутилась я.

На меня уставились две пары мужских глаз с таким осуждением, как будто я только что призналась, что приношу в жертву младенцев раз в день, а по праздникам и дважды.

— Ты только так при Севере не говори, — наконец негромко изрек Нести и добавил еще тише: — Хотя, думаю, он тебе и это простит.

Я закатила глаза и стала забираться обратно в шипастого монстра. Нести и Дин залезли назад и трещали не затыкаясь, сыпя какими-то техническими терминами. Нести знаками показал мне, как подъехать к служебному въезду, и охрана открыла ворота без вопросов.

Когда мы выбрались из машины, послышался свист и удивленные восклицания.

— Ого! А я до последнего не верил! — завопил тот самый красавчик, которого я наблюдала последним тогда в хижине, мечтавший отстоять в непосильном бою доброе сексуальное имя всех озабоченных носителей Y-хромосомы.

Сегодня он был очень даже одет, причем в яркий черно-синий кожаный костюм, идеально сидевший на его красивом теле, и выглядел он еще более внушительным и устрашающим, чем в прошлый раз. Держа в руках шлем, он развязной походочкой приближался к нам.

— Привет, Лали-котеночек! Приехала восхититься моим мастерством? — практически промурлыкал он, подойдя вплотную.

— Камиль! — Голос Нести прозвучал неожиданно резко. — Познакомься, пожалуйста, с Дином Норбитом, парнем Юлали.

Камиль перевел взгляд на Дина, и на секунду я заметила на его нахальном лице что-то вроде сочувствия.

— Рад познакомиться, Дин. Я знаю, что ты много для нас сделал, так что, как бы там ни сложилось, знай — мы тебе благодарны и всегда будем рады видеть. — Прозвучало это неожиданно искренне.

— Камиль! Тебе пора готовиться! — опять резко оборвал болтуна Нести.

— Ага. Я пошел. Поцелуешь меня на удачу, Лали? — наклонился он ко мне, останавливая похотливый взгляд на моих губах.

— Укушу. Хочешь? — Я и не думала отклоняться хоть на миллиметр и радовать этого засранца.

— Камиль! — Теперь голос Нести звучал почти угрожающе.

Ухмыльнувшись, Камиль зашагал в какой-то проход между трейлерами.

— Пойдемте, я провожу вас к VIP-трибуне.

Меня не особо интересовало шоу. Я сюда не для этого приехала вообще-то.

— А где Монтойя? — спросила я.

— Он будет занят до конца шоу, но если тебе что-то нужно, просто скажи мне, — ответил Нести.

Ну да, прям так и скажу. Типа, хочу удалить один порноролик со мной в главной роли, не можешь мне найти чертов носитель, на котором он записан, и тихое местечко?

— Ладно, я подожду, — буркнула я.

— Надеюсь, вы останетесь на вечеринку в честь первого шоу в вашем городе.

— Да! — обрадовался Дин.

— Не обещаю, — это уже, само собой, я.

Нести привел нас в нечто типа большой ложи с мягкими сиденьями, откуда открывался вид на бывший пустырь, который теперь был уставлен какими-то приспособлениями. Одни напоминали трамплины разной высоты, другие — просто живописное нагромождение камней. А еще были кольца, как в цирке, узкие спирали и куча всего, чего я не знала. Шум стоял просто страшный. Народ вокруг кипел в нетерпении. В нашей ложе, чуть выше нас, сидели какие-то, видимо, важные особы и вели себя достаточно сдержанно. Зато чуть ниже наблюдалась толпа девиц, одетых и выглядящих а-ля Санни. Прямо целое стадо с обесцвеченными гривами, силиконовыми бидонами и почти полным отсутствием одежды. Какая прелесть! Видимо, это и есть любимый цвет и размер этих самых шоу-байкеров. Девушки все время чего-то суетились, ерзали и визгливо вопили друг на друга.

Над пустырем, временно превратившимся в арену, загрохотал бас ведущего шоу, но толпа взорвалась воплями, а девицы внизу так завизжали дурным голосом, что я не разобрала ни слова. Если честно, я уже реально страдала от всего этого мелькания, блымкания, визга и грохота.

Но потом на арене появились парни на мотоциклах, и я уже через пару минут забыла о своем раздражении.

Черт, это на самом деле было нечто! Ничего подобного я не видела! Казалось, что законы гравитации были изменены или просто напрочь отсутствовали на данной конкретной площадке. Провалиться мне на месте, но эти чертовы волки действительно летали на своих мотоциклах! Причем не просто летали, а еще выполняли невозможные кульбиты, полностью бросая руль или кувыркаясь в воздухе рядом с мотоциклом почти до самой земли, а потом непостижимым образом оказывались опять в седле!

А еще они взбирались на неприступные нагромождения камней, повисая под совершенно нереальными углами, прыгали в кольца с огнем, ездили по этим самым узеньким спиралям…

Толпа неистовствовала, а я сидела открыв рот и смотрела на это все. О чем я думала? Ну, конечно же о том, сколько раз они калечились и ломали себе кости, пока достигли такого уровня мастерства! А что? Ну вот такой я человек! Покажите мне рентгеновский снимок вашего скелета, и я буду знать о вас почти все.

— Юлали, правда, они потрясающие? — тряс меня за плечо Дин, и я кивала.

Тут уж не поспоришь.

— Эх, как бы я хотел быть таким, как они, а не простым технарем и заучкой! — неожиданно выдал мой парень, и у меня чуть глаза от удивления не выпали.

Дин, мой всегда уравновешенный Дин хотел бы скакать, как взбесившийся кузнечик, на одной из этих двухколесных машин смерти? Выходит, не только я скрываю от него большую часть своей натуры и жизни, но и он далеко не так открыт и однозначен, как я думала до сих пор. Нет, я, конечно, могла бы ему поведать, что если бы он решил оказаться на месте этих парней, то был бы уже скорее всего мертв или ездил в инвалидном кресле. Потому как то, что заживет быстрее чем на собаке на Изменяющем облик, причем без всяких последствий, обычный человек будет залечивать долгие месяцы. Но, разумеется, ничего такого я не сказала.

Окончание шоу ознаменовалось тем, что ведущий стал реветь нечто хвалебное, толпа орала и взрывалась в оглушительных аплодисментах, а толпа девиц сорвалась со своих мест и дико ломанулась куда-то. Они неслись, стараясь пройтись по головам друг друга в буквальном смысле слова, и это мне очень напоминало съемки сезонной переправы через реку Мара стада антилоп гну. Те тоже, ринувшись вперед, лезут по телам товарок не обращая внимания на то, что калечат тех, кому не повезло оказаться внизу.

Нести опять пришел за нами и куда-то повел. Проходя по очередному просвету между длинномерами и трейлерами, мы издали услышали женский визгливый смех, музыку и даже звон стекла.

Взгляду открылась площадка, на которой был установлен длинный стол и кресла. Также имели место быть все виденные мною тогда в хижине Изменяющие облик и еще парочка незнакомых и почти вся толпа девиц, состоящая, видимо, из выживших в той самой гонке с препятствиями.

Дамы висли на байкерах гроздьями, а для тех это было и приятно, и привычно.

Монтойю я заметила издали, как, впрочем, и он меня. На нем, как аксельбанты на парадном мундире, болтались две девушки в тот момент, когда мы появились. Может, мне и почудилось, но, увидев меня, он сразу сделал попытку освободиться от этого живого украшения. Да не тут-то было. Как только ему удалось стряхнуть одну из пергидрольных блондинок, вторая, посчитав это сигналом к тому, что она сегодняшняя счастливица, запрыгнула на Северина, как чертова мартышка, и впилась в его губы. И хотя я прекрасно видела, что Монтойя быстро отодрал от себя эту долбаную акробатку, все равно моя волчица дернулась внутри и в горле завибрировал глухой рык. Какого черта, глупое животное?! А ну молчать и сидеть смирно! Мне плевать, даже если Монтойя сейчас разложит одну из этих шалав прямо тут на столе, а твоего мнения на этот счет никто не спрашивал!

Я отвернулась от Монтойи и тут же поняла, что все члены стаи уставились на меня. Чего они ждут? Что я брошусь с кулаками отстаивать честь и телесную неприкосновенность их драгоценного Альфы? Ну да, держите карман шире.

Однако настроение у меня было испорчено, и все впечатление от шоу развеялось, как и не было.

Нести потащил нас знакомить со всеми, кого мы не знаем, всучив по бутылке пива, но я от них с Дином быстро отстала. Все время я чувствовала на себе не только взгляд Монтойи, но и неприкрытое изучение со стороны остальных Изменяющих облик.

Находиться под таким плотным облаком внимания было некомфортно, поэтому я, недолго думая, скользнула в один из проходов между машинами и, облегченно вздохнув, двинулась подальше от давящего на мозг шума и женских воплей. Дам Дину минут сорок, час и потом уеду — с ним или без него.

Очевидно, мой слух серьезно пострадал от всего этого сегодняшнего шума, потому как, свернув за угол, я неожиданно для себя натолкнулась на парочку, занимающуюся сексом. Девушка стояла, упершись руками в гладкий бок трейлера, а сзади в нее вколачивался не кто иной, как насмешник Камиль. И вот он-то, судя по тому, что уставился с похабной улыбочкой прямо на меня, слышал меня издали.

Поймав мой взгляд, засранец схватил девушку за волосы и, заставив прогнуться, стал двигаться с удвоенной скоростью и силой, продолжая смотреть мне в глаза. Девушка прямо зашлась в стонах и криках, умоляя его не останавливаться.

Я уже почти развернулась уйти, когда он, зарычав, вышел из тела женщины и, содрогаясь, кончил ей на спину. Как ни странно, моя похотливая сучка внутри не проявила к действу ни малейшего интереса, хотя могу авторитетно заявить, что этот мерзавец был реально хорош.

Я шагнула в темноту, но тут раздался насмешливый голос Камиля:

— Ну, и как тебе мое мастерство?

— По мне, так тебе еще учиться и учиться! — огрызнулась я.

— С кем ты говоришь, Камиль? — охнула девушка.

— Ты еще почти ничего не видела, так что не суди! — крикнул он мне вслед, игнорируя вопрос своей подружки.

Пройдя еще несколько шагов, я налетела на Монтойю.

— И где ты была? — грозно рыкнул он, поглядывая за мое плечо.

— Окрестности осматривала! — Сейчас Северин не мог не слышать Камиля с его партнершей, потому как, судя по звукам, они сразу перешли ко второму блюду.

— Нашла что-то любопытное для себя? — Рот Монтойи дернулся в раздражении.

— Не-а. Абсолютно ничего такого, что могло бы хоть как-то заинтересовать меня.

Монтойя наклонился вперед и принюхался. Ну да, остолопина мохнатая, если ты пытаешься уловить запах возбуждения, так его нет.

— Монтойя, хорош меня нюхать, возможно, тебе никто не говорил, но это невежливо! Можешь даже погуглить значение этого слова, потому как сомневаюсь, что ты в курсе, что оно значит. А заодно еще поинтересуйся такими понятиями, как личное пространство и шантаж.

— Тебе понравилось шоу? — спросил он, пропуская мою колкость мимо ушей.

— Шоу понравилось. Но ты знаешь, что я здесь не ради него.

— Конечно, знаю, Лали-детка. Только у меня есть одно условие.

— Трахаться с тобой я не стану! — жестко ответила я.

— Ну, не стоит быть столь категоричной, а то потом обидней будет признавать поражение! Но мое условие не включает в себя приятные телодвижения, колючка.

— Тогда что? — насторожилась я.

— Ты смотришь со мной этот ролик от начала до конца перед удалением.

— И все?

— И все.

— Договорились. А после ты собираешь свои манатки, возвращаешь мою машину, забираешь своего динозавра и исчезаешь из моей жизни, — упрямо посмотрела я прямо в золотистые глаза супруга, чтоб его понос неделю полоскал.

— У меня одно условие, а у тебя целый список! Разве это справедливо? — поднял он брови в наигранном возмущении. — К тому же я не могу вернуть то старое ржавое ведро, потому как его уже просто не существует в природе. Да и Ти-Рекса я забрать не могу. Все уже в курсе, что мой малыш теперь твой. Так что смирись и будь с ним понежнее. Но в остальном я согласен. Если после просмотра ты снова скажешь мне убираться, то я уступлю. По рукам?

— По рукам, — кивнула я, хотя и чувствовала, что этот хитрый кобелина что-то задумал.

Глава 10

Монтойя протягивает мне свою ручищу, но я делаю жест, предлагающий ему идти вперед и показывать дорогу. Хрен я ему позволю себя коснуться. Достаточно и того, что стоило мне его увидеть, и чертова парная метка начала пульсировать по нарастающей, испуская в тело волны все усиливающегося жара. Волчица от этого не просто ерзает, как обычно, а почти рычит на меня, требуя большей близости со своей парой. Все же эта идея прийти сюда была реально паршивой. Просто ненавижу терять контроль над ситуацией и прежде всего над своими эмоциями и инстинктами. А сейчас происходит именно это. И осознание того, что это просто действие гормонов пары и бунт моей животной половины, нисколько не помогает мне бороться с тем, что усиливается во мне от такой близости Монтойи.

Он хмыкает и, беспечно пожав плечами, шагает между трейлерами. Мы подходим к одному из них и останавливаемся. Снаружи он весь такой сверкающе-серебристый, обтекаемый, как космический корабль, и огромный, как автобус. Ну, еще бы, Мистер Звездный Мальчик на меньшее не согласен.

Монтойя открывает дверь и насмешливо церемонно склоняется.

— Дамы вперед!

Я мешкаю и смотрю на него пристально, стараясь разгадать его игру.

— Мы заходим, смотрим твое кино, удаляем, и я ухожу. Так? — еще раз уточняю я план операции.

— Да, Лали-детка. Мы заходим, смотрим наше кино, удаляем, если ты захочешь, и ты уходишь, если только сама не решишь остаться.

— Не рассчитывай на это, — твердо говорю я.

Монтойя, как ни странно, даже не спорит, просто опять пожимает плечами и кивает мне на открытые двери.

Я осторожно захожу туда, словно иду по минному полю.

— Да ладно, смелее, сладенькая. Чего ты крадешься, будто на тебя из-за угла монстр выпрыгнет, как в тупом ужастике, — смеется Северин.

— Ну, в отличие от безмозглых блондинок из ужастиков, я точно знаю, что здесь прямо сейчас есть пара монстров. И они точно не за углом, — огрызаюсь я.

— Неужели ты и правда настолько ненавидишь нашу животную сущность? — спрашивает Монтойя, и я слышу в его голосе напряжение.

— Ненависть совершенно непродуктивная эмоция, Монтойя. То, что я испытываю по поводу вынуждения уступать свое тело и разум время от времени тупому животному, не имеет отношения к ненависти.

Ага, почти не имеет.

— Но это ведь глупо — отрицать то, кем ты родился, и пытаться отказаться от своей сущности и запирать ее, просто потому, что тебе это не нравится. Твоя волчица — такая же часть твоей личности, как и ты. И чем больше ты станешь упорствовать в том, чтобы лишать ее свободы, тем неистовей однажды будет ее ответ.

Он мне что тут, лекцию читать собрался?

— Слушай, Монтойя, отвали от меня, о’кей? Мы пришли сюда не вести беседы о судьбе моей волчицы. Она МОЯ, и я сама решу, что и как с ней делать, ясно? Я справлялась с этим на протяжении стольких лет без посторонней помощи и советов и намерена это делать и впредь. А если у тебя есть какие-то возражения, можешь подать на меня в суд за жестокое обращение с животными или жалобу в какой-нибудь там «Гринпис» или «РеТА» накатать.

— Но, Лали, ты же не полная дура, чтобы не понимать, что чем сильнее ты закручиваешь пружину, тем больнее она ударит когда-то в ответ, когда лопнет, — настаивает он.

Я расхохоталась.

— «Не полная дура» — это, видимо, офигенский комплимент в твоих устах для женщины, Монтойя?

— Не цепляйся к словам! — Мужчина уже явно раздражался. Ну, еще бы, Альфы вообще не сильны в спорах. Ведь все по определению должно быть так, как они хотят, о чем же спорить? — Я пытаюсь сказать, что ты рискуешь и своим душевным здоровьем, и безопасностью окружающих, так нагибая свою волчицу. Бессмысленно бороться с тем, кем каждый является по факту рождения. Кровь все равно победит! — рыкнул на меня Северин.

— В самом деле? — насмешливо спросила я. — Знаешь, дети алкоголиков и наркоманов — тоже потенциальные зависимые, но это совсем не аксиома, что они ими станут, если будут работать над собой всю жизнь!

— Не сравнивай, черт возьми! — досадливо махнул руками Монтойя.

— Почему? Просто потому, что тебе не нравится мысль о том, что мне отвратительно становиться раз в месяц безмозглой мохнатой животиной, следующей только своим низменным потребностям? Ну еще бы! Ты ведь точно знаешь, что моя волчица на твоей стороне, и тебе было бы весьма на руку, если бы я пошла у нее на поводу! — презрительно усмехнулась я.

— Потому что она, в отличие от такой заумной тебя, лучше знает, что для вас обеих по-настоящему хорошо! — навис надо мной Монтойя.

Меня все это уже достало, и я толкнула его в грудь.

— Все, забудь, Монтойя. Я ухожу отсюда, на хрен! Можешь с этой записью делать что хочешь! Можешь показать Дину и всем своим прихвостням, а можешь плашмя себе засунуть, куда войдет. А я сваливаю!

Северин резко метнулся, загораживая своей мощной тушей вход в трейлер.

— Стоп, Юлали! Извини! — выставил он перед собой руки. — Я не имел права навязывать тебе этот разговор. Прости еще раз!

Я опешила. Альфа просит прощения? Причем интуиция подсказывала мне, что совершенно искренне. Мой отец никогда не извинялся. Какими бы ни были отвратительными и жестокими его поступки, он не только не считал нужным за них просить прощения, но я ни разу не ощущала в нем даже намека на раскаяние. Он всегда был прав по праву своего происхождения. А все остальные или сглатывают это дерьмо или могут идти куда подальше. Но и то только в том случае, если он сочтет нужным отпустить.

Монтойя, видимо, по-своему истолковал мою растерянность и шагнул ближе.

— Я не хотел с тобой опять сцепиться, Юлали. Я вообще не хочу с тобой ругаться. Я просто хочу понять, что или кто настолько оттолкнул тебя от собственного вида. Ты живешь одна, без стаи, без поддержки, без друзей. Это противоречит самой природе Изменяющих облик. Вот я и пытаюсь понять почему? — Его голос стал вкрадчивым и даже нежным, и он медленно приближался ко мне, словно пытаясь заворожить.

Его глаза буквально омывали меня волнами тепла и почти настоящей заботы. Так, словно всю мою кожу едва ощутимо ласкали трепетные прикосновения, вызывая нечто похожее на эйфорию. Моя животная половина буквально растеклась сладкой лужей и зашлась в довольном урчании, что, собственно, и привело меня в чувство. Мой отец тоже умел делать это в моменты хорошего настроения. Долбаная способность Альфы, они могли подчинять не только с позиции грубой силы, но путем такого вот завораживающего обольщения, внушения чувства защищенности и надежности. Ну да, поиграй со мной, засранец!

Я встряхнулась и сделала шаг назад, усмехаясь.

— Неудачная попытка, фея Рин-Тин-Тин! А теперь, если ты закончил упражняться, то я желаю увидеть эту запись и уйти домой!

Монтойя недовольно скрипнул зубами и, моментально поменявшись в лице, махнул рукой:

— Проходи дальше.

Естественно, внутреннее убранство трейлера не давало усомниться, что здесь обитает Суперстар. Повсюду сверкающий металл, дорогие сорта дерева и роскошные обивки.

— Зачем ты напросился жить ко мне, если тут настоящие люкс-апартаменты? — обведя взглядом довольно обширную гостиную, спросила я.

Монтойя промолчал и пошел к огромному экрану, закрепленному на стене.

— Присаживайся, — по-барски махнул он рукой в сторону дивана.

— Спасибо, я постою.

— Ну, как хочешь. Только долго стоять придется.

Он отошел от экрана, уселся в кресло и щелкнул пультом.

Ну, что сказать? С первых же кадров, судя по тому, что моя голая грудь уперлась прямо в подрагивающий объектив камеры, мне пришлось признать, что эта чокнутая затея со съемкой и правда моя.

— Брось это и иди ко мне! — донесся из динамиков рычащий от еле сдерживаемого нетерпения голос Монтойи. — Я не могу больше ждать, черт возьми.

— Лежи спокойно, большой мальчик!

Господи Боже, этот мурлыкающий голос распутной шалавы — мой?

Как же я сейчас хочу провалиться сквозь пол этого чертова трейлера.

Когда я наконец отошла от камеры, мелькнув голой задницей, и открылся обзор на ту самую кровать, в которой и проснулась достопамятным утром с лежащим на ней Северином, стало очевидно, что терпеть он на самом деле уже вряд ли может. Мужчина растянулся на спине, вцепившись обеими руками в спинку кровати так, словно пытался удержать себя от того, чтобы броситься ко мне и сотворить нечто непотребное. Все его мощное тело бугрилось натянутыми до предела мускулами и подрагивало, словно к нему подключили напряжение. Гладкая, покрытая татуировками кожа мягко мерцала в тусклом освещении спальни капельками выступившей испарины. Золотисто-карие глаза буквально сжирали меня, словно желая заглотить целиком, не оставив ни единой косточки. От этого взгляда у меня даже сейчас в реале сбилось дыхание и онемел язык. На меня часто смотрели мужчины. По-разному. Безразлично. Насмешливо. Злобно. С интересом. С похотью. Но ТАК — никогда! Словно мои глаза и тело — это единственное место в мире, где желает находиться его горящий взгляд. Будто он умрет, если оторвется лишь на мгновение.

Я невольно сглотнула, ненавидя себя за то, что Монтойя в своем кресле наверняка слышал этот звук. Как, впрочем, и учуял запах моего возбуждения, слишком уж все было очевидно. Но он сидел тихо, как мышь, я даже дыхания его не слышала. А поворачиваться и встречаться с ним взглядом совершенно не хотелось.

— Иди ко мне! — В этот раз с экрана слышен совершенно очевидный рычащий приказ, и я вздрагиваю от этого звука. Моя волчица уже легла на пузо и взвизгивает от желания подчиниться. Вот ведь шлюшка!

Я, которая на записи, не спешу выполнить указание Монтойи и приближаюсь к кровати очень медленно, чувственно покачивая обнаженными бедрами. Я же, которая, так сказать, в режиме реального времени, стараюсь смотреть на все максимально отстраненно, никак с собой эти кадры не соотнося. Но мои усилия разлетаются в пыль, едва стоит мне зацепиться взглядом за то, как дергается при моем приближении на съемке тело Монтойи. Так, словно каждый мой шаг — это удар хлыста, вырывающий из него хрипы мучительного томления. Его немаленькая мужская плоть при каждом таком содрогании делает рывок, и это движение резко отдается в моих глубинах, отвечая на эту бесстыдную мужскую жажду моей собственной. Я едва сдерживаю желание прижать руку к животу, резкая пульсация в котором почти заставила меня застонать.

— Быстрее! — Это уже не приказ — это рев взбешенного, долго дразнимого самца.

Я хочу уйти. Прямо сейчас. Но не могу показать Монтойе, насколько на меня действуют эти «веселые картинки». Поэтому начинаю внушать себе, что то, что на экране, не имеет ко мне никакого отношения. Просто два тела, которые безумствуют, совершенно одичав от вожделения. Но это абсолютно бесполезно, потому что с каждым новым кадром в моей голове вспыхивает все больше отчетливых воспоминаний, грозя спалить дотла и мое тело, и мой разум. Черт, похоже на то, что фотки, присланные мне Монтойей, были еще самыми приличными.

Я совершенно тону в зрелище наших переплетающихся тел, звуках прерывистых стонов и яростном рычании. Как бы мне ни хотелось внушить себе, что все происходящее — отвратительные похотливые проявления моей животной сущности, ничего не выходило. В том, что происходило на экране, была дикость, было безумное наслаждение друг другом, были самые откровенные ласки, но не было ничего, способного вызвать отвращение.

А худшее для меня заключалось в том, что я все вспомнила. Все до самых мельчайших подробностей. Начиная с нашей с Северином встречи в животном облике и первых заигрываний до первого раза, когда наши звери и оставили друг на друге парные метки. Вспомнила и бешеное, неутолимое желание, что испытывала к нему, вернувшись в человеческую форму, и то, как не могла насытиться, получить достаточно его кожи, запаха, рук и рта на моем теле и пронзающих движений, в которых он оказался просто потрясающе хорош. Тело скрутило в невыносимой жажде почувствовать все это снова, и на этот раз я не смогла бы обвинить в этом только мою волчицу и быть при этом честной с собой.

Нужно признать, что, по меркам людей, Изменяющие облик, несомненно, были сексуально озабоченными существами. Да, природные аппетиты моих соплеменников гораздо выше человеческих. А воздействие животной половины совсем не способствует развитию сдержанности в подобных потребностях. Совру, если скажу, что по молодости в моменты буйства гормонов не поддавалась желаниям получить удовлетворение в полном объеме. Но я быстро поняла, что среди человеческих мужчин просто нет тех, кто смог бы поддерживать ту же активность, что и я. А связываться с Изменяющим облик в качестве временного любовника я категорически не хотела. Вот и пришлось перенаправить всю свою энергию и страсть на учебу и работу. Не имея возможности получить то, что мне на самом деле требовалось в интимном смысле, я решила, что достаточно просто создать видимость, чтобы хотя бы избегать лишних вопросов.

Многолетние отношения с Дином стали моей ширмой. Нет, не то чтобы мне с ним было плохо или совсем уж «никак», нет. Дин был, можно сказать, добросовестным и даже тщательным в постели. Но настоящего огня между нами не было, ну, с моей стороны уж точно. Это все равно, что, будучи собакой, есть ежедневно сухой корм, точно зная, что на свете есть сочное, вкусное мясо, но ты совершенно осмысленно отказываешься от него, потому что боишься, что, сорвавшись единожды, вернуться к прежнему уже не сможешь.

А то, что творили мы той ночью с Монтойей, и было моим «срывом». Причем, если судить по тому, что, защищаясь, я предпочла забыть об этом, меня это привело в настоящий ужас. Еще бы, я так долго шла к полному контролю над любыми проявлениями всего, что связано с нечеловеческой частью меня, и тут такой косяк и со столь катастрофическими последствиями.

— Просто обожаю эту часть! — Хриплый шепот Северина заставил меня дернуться и прийти в себя.

На экране я «объезжаю» лицо Монтойи, лежащего на спине, извиваясь и издавая звуки, в которых очень мало от существа разумного, хотя я им в этот момент почти и не выгляжу. Воспоминания о том, как ощущался его грешно-умелый рот на моей плоти, заставляют меня содрогнуться, но вид тела Северина подо мной буквально добивает меня. Его руки скользят и жадно ласкают все, что попадается на его пути, спина выгибается, отрывая ритмично движущиеся бедра от матраса. Мышцы пресса и ног напряжены, член выглядит отвердевшим, как стальная труба, и при этом трепещет, истекая влагой. Весь Монтойя в этот момент — настоящая иллюстрация, как должен выглядеть изнемогающий от вожделения мужчина. Каждое его движение и содрогание просто орет о том, как дико он желает именно эту женщину.

— Ты знаешь, что мне голову начисто снесло той ночью? — Резкое дыхание Северина касается моего затылка, заставляя сжать зубы от желания просто откинуться на его грудь, требуя ласки.

Монтойя стоит совсем близко, меня окутывает его запах, в котором желания едва ли меньше, чем в моем собственном. Мое тело горит и собирается устроить обезвоживание, судя по водопаду между ног. Метка полыхает, продолжая отравлять мой мозг и каждый уголок тела все нарастающими волнами желания. Я хочу, чтобы Северин Монтойя дотронулся до меня. Нет! Я хочу, чтобы он швырнул меня на пол и трахнул так жестко, как делает это прямо сейчас на той записи. Нет! Нет! Нет!

Я, отчаянно стремясь увеличить между нами расстояние, делаю шаг вперед на трясущихся ногах и пытаюсь сказать, что ничего из увиденного на меня не оказывает никакого воздействия, и немедленно убраться из проклятого трейлера, насквозь пропитанного запахом этого засранца. Иначе, если задержусь еще хоть чуть-чуть, то наброшусь на него сама и эта ночь станет повторением того сумасшествия в полнолуние. А потом я буду хотеть этого снова и снова и вскоре позволю этому самовлюбленному Альфе помыкать мной и моей жизнью, управляя через примитивные инстинкты и подавляющий голод тела. Нет! Не бывать этому!

Голос не хочет слушаться, и я прочищаю горло.

— Я насмотрелась и ухожу, — наконец скриплю я и разворачиваюсь, стараясь не глядя обойти Монтойю.

— Это еще не конец.

— Плевать! — Я рычу уже просто от того, что паникую.

— Ну, нет уж! — неожиданно тоже приходит в ярость Монтойя, преграждая мне путь. — Мы, черт возьми, договорились!

— Если ты добивался, чтобы я все вспомнила, то радуйся, тебе все удалось! — ору на него я. — Только на хрена это было нужно тебе? Что ты получил?

— Гребаную справедливость! — орет он мне в ответ. — Думаешь, мне по кайфу, что с той ночи я хожу как по голове ударенный? Что от этих воспоминаний у меня в башке уже сгорело все, а от постоянного стояка невыносимо больно? Я ни жрать, ни спать, ни работать не могу, а тебе хоть бы что!

Нет, мне не хоть бы что, но ему я этого не скажу.

— Теперь пусть и тебя это жрет так же, как меня!

— Хрена с два ты чего-то этим добьешься, Монтойя! — Я отступаю и пытаюсь сделать насмешливое выражение лица. Жалкая попытка!

— Я уже добился! Ты вся течешь, прямо как в ту ночь! Можешь даже не утруждаться спорить со мной! Я это чую настолько отчетливо, что уже ощущаю вкус твоей влаги на своем языке! Могу поспорить, что стоит тебя коснуться, и ты сама запрыгнешь на меня, чтобы иметь до тех пор, пока мы оба двигаться уже не сможем!

Я больше не могла противостоять ему в этой перепалке, пока в голове такой бардак, и резко метнулась к выходу.

— Ну, нет! — взревел Монтойя. — В этот раз ты не сбежишь, пока мы все не выясним!

Он схватил меня за руку, резко разворачивая в движении и вынуждая буквально врезаться в его твердую грудь. Но я не вчера родилась и сделала ему подсечку, от которой он с грохотом упал, роняя что-то из мебели. Я кинулась к вожделенной двери, но тут огромная тяжесть ударила меня в спину, роняя на пол и подминая под себя.

— Я сказал, что ты никуда не уйдешь, пока мы не решим, что делать дальше, — прохрипел в ухо Монтойя, навалившийся на меня своим немалым весом со спины.

И самое паршивое, что мне хотелось не скинуть его, а заскулить и выгнуться, прижимаясь ягодицами еще сильнее к его паху. Что я, впрочем, и сделала. Встало у него моментально, и он протяжно и глухо застонал и грязно выругался.

— Что ты, на хрен, творишь со мной? — проскрежетал он и дернул ворот моей блузки, открывая доступ к своей метке.

— Только посмей! — зашипела я на него, на самом деле трясясь всем телом в желании ощутить его рот опять в этом месте. — Убью тебя!

— Убей! — мучительно простонал он, толкаясь в мою поясницу уже твердой, как камень, плотью. — Потом! Только прямо сейчас не отталкивай!

И его губы жадно впились в это средоточие пламени на стыке шеи и плеча. Тело выгнуло с такой силой, что Северин едва не слетел с меня. Дыхание пресеклось, а рот распахнулся в неистовом хриплом крике. Оргазм катился от центра до самых дальних уголков тела и, отразившись, возвращался снова и снова.

— Да-а-а-а! — торжествующе рычал Северин, продолжая атаковать свою метку губами и зубами, продолжая взрывать мне мозг.

Звон разлетающегося стекла и холодная жидкость с запахом пива, брызнувшая на лицо, вырвала меня из этого нескончаемого марева.

— Юлали… что ты… — Голос Дина был глухим и растерянным.

Я распахнула глаза, поднимая голову, моментально трезвея, и столкнулась с шокированным взглядом моего парня. Пиво из его разбитой бутылки растекалось пахучей лужей по роскошному ковровому покрытию трейлера Северина. Рядом с Дином стоял Нести с нечитаемым взглядом и не выглядел удивленным. Мой парень открывал и закрывал рот, силясь понять происходящее. А потом Дин перевел взгляд на экран, где все еще шла та проклятая запись. У меня все обмерло внутри. Я онемела, не в силах пошевелиться не только из-за веса Монтойи, но и потому, что тело сковало стыдом.

— Слезь с меня, сукин сын, — зарычала я на Северина, и он мгновенно послушался.

Я вскочила и шагнула к Дину, но он, оторвавшись от экрана, буквально отшатнулся от меня, ударившись плечом в стену.

— Значит, он твой брат, да, Юлали? — Рот Дина искривился в болезненно-презрительной гримасе.

— Дин, я… — Опять двинулась к нему, но меня остановило нервное движение его руки, словно ставившей между нами непроницаемый барьер. Да и что я, собственно, ему сейчас скажу? Милый, я только что кончала под Северином Монтойей, но это совсем не то, чем кажется? Ну да, гениальное, мля, объяснение.

Дин опустил голову и плечи, как будто на него навалилась тяжесть, а потом поднял и обвел всех присутствующих тяжелым взглядом.

— Не звоните мне, — твердо сказал он. — Никто из вас!

И, развернувшись, вышел, оставляя в моей душе огромную дыру. Монтойя и Нести стояли молча, боясь нарушить повисшую давящую тишину. С улицы все еще доносились музыка, вопли и смех девушек, а из телевизора — звуки нашей с Монтойей страсти.

— Интересно, это вы только вдвоем придумали провернуть или вся ваша гребаная стая участвовала? — медленно спросила я, желая хоть как-то излить яд, выжигающий сейчас все внутри.

— Юлали! — Монтойя двинулся сзади, но, резко обернувшись, я оскалилась и зарычала на него, и на этот раз, как ни странно, волчица была на моей стороне.

Будь Северин хоть тысячу раз пара — он и Нести были теми, кто сделал больно. И это все, что она понимала в данный момент.

— Юлали, Северин тут ни при чем! — начал прочувствованную речь Нести.

— Да заткнитесь! Оба! — рявкнула я. — Считаете себя охренеть какими умными? Думаете, все так здорово придумали, ублюдки? Не смейте больше даже приближаться ко мне. И я не шучу! Увижу хоть одного из вас поблизости — позвоню в полицию. Ясно?

Оба промолчали, а я вылетела из трейлера и пошла, пытаясь вспомнить, где тут вообще выход. Пройдя между очередными трейлерами и фурами, я вылетела прямо на Ти-Рекса. Злобно ухмыльнувшись, я оглянулась в поисках чего-нибудь тяжелого. Найдя какую-то железяку, я разбила в машине каждое стекло и фару под офигевшими взглядами подбежавшей охраны, которая, однако, так и не вмешалась.

Оглядев поле своей разрушительной деятельности, я вздохнула почти с удовлетворением и, помахивая железкой, зашагала прочь.

Глава 11

Домой я добралась поздно ночью, на попутке и, ввалившись внутрь, не стала включать свет. Собственно, не особо он мне и нужен. Раздеваясь и разбрасывая одежду по дороге в душ, я чувствовала себя странно онемевшей. И только когда я простояла под струями воды столько, что уже дышать в ванной от пара было нечем, меня скрутило. Стыд, чувство потери и боль.

Да, я не любила Дина так, как, наверно, следует в паре. Да, я не планировала никогда связывать с ним свое будущее, прекрасно осознавая, что не смогу ему открыться в том, кем являюсь на самом деле. Да, я никогда не была с ним честной до конца, просто потому что это невозможно.

Но я была привязана к нему. Я ценила то, как он относится ко мне. Дорожила отношениями и тем ощущением постоянства и покоя, что испытывала рядом с ним. Он был мне близким человеком и другом, и наносить ему столь подлый удар я бы не хотела ни за что в жизни.

Может, с моей стороны и было эгоистично удерживать его около себя, зная, что у нас нет будущего и я никогда не дам ему ни детей, ни семью. Дело в том, что и до появления в моей жизни Монтойи я была уверена, что детей не хочу. Ведь я себе отдаю отчет, что Изменяющему облик, пусть даже и полукровке, нужна поддержка стаи, особенно в подростковый период. Нужны те, кто научит справляться с происходящим в голове и теле и, возможно, даже подавит и направит силой, если сам совладать не сможет. Ведь не научившиеся управлять зверем становились угрозой не только для живых существ вокруг, но и для самого мира Изменяющих облик. Да, я ушла из дома, едва миновав этот период, но это не значит, что мне было легко оторвать себя от всего, что я знала, и научиться жить в мире людей по их правилам. Да, наш мир не сахар, но люди — это вечные одиночки в многомиллионных толпах себе подобных. Невозможно объяснить человеку, что дает стая Изменяющему облик. Это больше, чем просто дом, место, где родился и живешь, друзья, родные и привычный круг комфорта. У людей просто нет такого понятия, как общность, объединяющая стаю. Люди могут быть доминирующим видом на планете, гигантской толпой с чудовищной разрушительной силой, но каждый в этой толпе — сам по себе, хотя и не каждый самостоятельная личность. Так что я не хотела, чтобы мои дети были потерянными среди людей, но при этом мне и не хотелось, чтобы они жили в стае, вынужденные подчиняться самодурству какого-нибудь Альфы типа моего отца. Так что лучше им просто никогда не появляться на свет, чтобы не становиться перед тем же выбором, что и я. Или смиряться перед чьей-то волей, или чувствовать себя вечно одинокими в огромном мире.

В этом смысле Дин в какой-то мере был моей крохотной стаей. Моей поддержкой, постоянным якорем, зоной спокойствия. И именно поэтому я и не отпускала Дина, хоть это и несправедливо. Честнее было бы оттолкнуть его и дать двигаться дальше, чтобы он встретил кого-то, кто ему больше подходит. И я бы сделала это. Однажды. Но сделала бы это так, чтобы причинить как можно меньше боли, потому что Дин этого ни в коей мере не заслужил. Не знаю, как бы это случилось, но точно не так, как только что провернули Северин и Нести.

Я заплакала впервые за много-много лет. Сейчас, когда я понимала, что Дина больше никогда не будет в моей жизни, я чувствовала себя безмерно потерянной. Так же, как в те дни, когда только покинула родную стаю. Разум говорил, что разрыв с Дином неизбежный и даже безусловно правильный процесс, так же, как когда-то и мое бегство, но разве от этого становилось легче? Нарыдавшись до тошноты, я выбралась из душа и, дойдя до постели, отключилась мертвым сном.

Будильник, пожалуй, самое изощренное орудие пытки. Конечно, будь я человеком, после вчерашних рыданий я встала бы с опухшей физиономией и совершенно больной. Но я физически чувствовала себя превосходно, хотя на душе от этого не было менее паршиво.

Как всегда, проигнорировав все кухонные принадлежности, кроме кофе-машины, я вспомнила, что сегодня я без колес, и пришлось вызвать такси. Чертов Монтойя! Надо было все же забрать его динозавра на колесах, хотя и колотить его было приятно, зная, как трепетно он относится к этой железке. А теперь придется на выходных озадачиться вопросом покупки какой-нибудь подержанной машины. А учитывая мою осведомленность в этом вопросе, бог его знает, что я еще выберу.

Запихнув преждевременные переживания куда подальше, я выбралась из такси перед нашим институтом.

Странно, но перед входом царило необыкновенное оживление, толпились репортеры со своим оборудованием и куча просто обыкновенных зевак, кому утром буднего дня заняться нечем. Наш дорогой директор что, опять затеял пресс-конференцию? Любопытно, по какому поводу? Я не отличалась особым интересом к делам других людей и поэтому никогда не слонялась по институту, ловя сплетни.

Запахнув на груди куртку, я протискивалась в толпе, стремясь поскорее попасть на рабочее место и глядя только под ноги, чтобы не споткнуться через массу проводов и всяких репортерских прибамбасов. Уже на крыльце я была неожиданно схвачена и резко развернута в сторону толпы. Глянув на вцепившегося в мой локоть детектива Терча, я едва успела остановиться, чтобы не врезать ему под ребра от неожиданности.

— Доброе утро, госпожа Мерсье! — зашептал он, расплываясь в ослепительной улыбке, и сообщил: — А мы тут все как раз вас ждем!

— Кто это «все» и, собственно, зачем? — нахмурилась я, совершенно не склонная к милому общению.

— Все! — обвел Матиас оживившихся журналистов, и позади нас нарисовался директор нашего центра Франко Лионели.

— О, Юлали, наконец-то! — эмоционально воскликнул он.

Франко был в большей степени талантливым менеджером, нежели ученым, и поэтому его главной заботой был имидж центра, следовательно, любой намек на то, что его можно хоть как-то повысить, вызывал у директора взрыв оживления. Ведь это привлекает щедрых меценатов, а значит, позволит и дальше процветать и вести новые изыскания.

Франко подхватил меня под второй локоть, и я оказалась буквально зажата между двумя мужчинами, радостно скалящимися под вспышками фотокамер. Интересная мы, наверное, живописная группка: Франко — полный, низенький, в своем пижонском дорогущем костюме от Гуччи и туфлях от Феррагамо, я — натуральная блондинка, без макияжа, наверняка бледная, как смерть, с простым хвостом на голове, в джинсах, кроссовках и уютной, но совсем непрезентабельной серой трикотажной куртке и высокий белобрысый красавец Матиас Терч, в безупречной ярко-голубой рубашке под цвет его глаз и темно-серых джинсах, сидящих на его длинных мощных ногах и роскошной заднице, наверное, ничуть не хуже, чем на моделях, их рекламирующих.

— Что тут происходит? — шепотом спросила я, начиная уже злиться не на шутку.

Но Франко уже взялся распинаться о том, что наш знаменитый исследовательский центр славного города Фарго всегда рад оказать содействие органам правопорядка в меру своих скромных сил и благодаря своему прекрасному оснащению, за что спасибо нашим безмерно щедрым меценатам и бла-бла-бла, дальше перечисление всех выше означенных поименно. Потом он упомянул меня, представляя журналистам. По его словам я прямо героиня, готовая самоотверженно трудиться день и ночь не покладая рук в попытке оказать помощь в деле восстановления справедливости и практически мира во всем мире, как, впрочем, и любой ученый в стенах нашего прекрасного института и так далее, и тому подобное.

— Извините, что втягиваю вас в это, госпожа Мерсье, — прошептал Матиас мне на ухо, продолжая улыбаться журналистам.

— Что, по-тихому нельзя было все сделать? Я же не отказалась вам помочь, офицер, — ответила я, хмуро глядя перед собой, не считая себя обязанной гримасничать перед репортерами.

— Дело не в вас. Я все расскажу. Только чуть позже.

— Очень надеюсь, что меня устроит это объяснение и оно сможет компенсировать необходимость изображать звезду желтой прессы.

— Обещаю, что буду стараться изо всех сил! — И теперь ослепительная улыбка офицера Терча была адресована только мне, и, кажется, вспышки замелькали еще чаще.

Как только Лионели закончил свою пламенную речь, от журналистов тут же посыпались десятки вопросов. В основном они были адресованы Матиасу и связаны со вновь открывшимися обстоятельствами в деле того самого маньяка. Терч, выступив чуть вперед, с достоинством и без лишних слов и движений отвечал на них. Я даже слегка залюбовалась, привлеченная его уверенной позой и манерой говорить так, что у собеседника просто не должно возникнуть сомнений в том, что все сказанное им — чистая правда. Поэтому слегка растерялась, когда из толпы выкрикнула какая-то девица:

— Госпожа Мерсье, а какие отношения связывают вас и звезду мотофристайла Северина Монтойю? Из проверенных источников нам стало известно, что он уже дважды посещал вас на рабочем месте и ваше общение было весьма эмоциональным! Вы любовники?

Я моргнула, не зная, как, собственно, на это ответить, а репортеры словно стервятники тут же подхватили тему и стали просто засыпать вопросами о Монтойе. Если честно, просто ненавижу толпу, а толпа, еще и требующая от меня чего-то, вообще пугала меня до чертиков. Спас меня офицер Терч, шагнувший так, чтобы частично заслонить меня от направленных в мою сторону микрофонов и объективов, и абсолютно спокойно сказавший:

— Не вижу, как данные вопросы относятся к заявленной теме этой пресс-конференции, господа. Думаю, если вы хотите поговорить с госпожой Мерсье по этим вопросам, вам следует договориться с ней об этом заранее, если она вообще согласится. А теперь извините нас — время весьма дорого!

И, не слушая возмущенные вопли журналистов, втащил меня в здание.

— Простите меня, госпожа Мерсье, что втянул вас в это. Я не думал, что возникнут подобные вопросы, — шагая к лаборатории рядом со мной, смущенно говорил он.

— Вы привезли останки? — прервала я его.

Довольно с меня мужчин, старающихся воздействовать на мою жизнь и манипулировать мною так или иначе.

— Да. Я сам доставил их сегодня утром.

Мы дошли до лаборатории, и я развернулась в дверях.

— О результатах я сообщу позже, — раздраженно сказала я.

— Я могу остаться и кое-что объяснить, — заглянул мне в лицо Матиас.

— Это может подождать, я не люблю посторонних в своих владениях, — отрезала я.

— Но госпожа Мерсье… — начал Терч.

— Позже! — И я захлопнула дверь перед его носом.

Я прожгла взглядом обеих своих бестолковых лаборанток, прекрасно осознавая, кто был теми «проверенными источниками», о которых говорила девица с микрофоном. Это, типа, такая женская месть. Я отказалась хоть как-то обсуждать с этими пустоголовыми причину появлений тут Монтойи, и они отомстили мне подобным образом. Хотя, думаю, они разболтали бы об этом в любом случае.

И снова градус моей злости на Монтойю поднялся еще выше. Он причиняет мне беспокойство и отравляет жизнь не только в моменты своего присутствия, но даже тогда, когда его нет поблизости. Подонок!

Ассистентки сочли за благо заняться изображением бурной исследовательской деятельности, дабы избегать снова встречаться со мной взглядом. Я тоже решила выдохнуть и вернуть себе душевное спокойствие единственным реально действующим методом — работой.

Но уже спустя час, разложив костные останки первой жертвы на своем лабораторном рабочем столе, я нахмурилась и снова вышла из себя. Хмурясь все больше, я провела предварительные тесты и разозлилась еще больше. То, что мне рассказал ранее Терч о жертвах, которых мне предстоит изучить, не может быть ошибкой. Скорее, это похоже на намеренное введение в заблуждение. Схватившись за телефон, я нашла визитку офицера Терча и набрала его.

— Наконец-то! — вместо приветствия сказал он.

— Офицер, что это все значит? Вы за кого меня вообще держите? — стараясь не срываться, спросила я.

— Я говорил, что мне нужно с вами поговорить, прежде чем вы начнете, госпожа Мерсье. Но вы сегодня явно не в духе для общения со мной. — В голосе Матиаса тонкие нотки обиды мужчины, который явно не привык к такому от женщин.

— Офицер, я сегодня не в настроении общаться с кем бы то ни было в принципе… — «Особенно с теми, кто обладает сходными с вами вторичными половыми признаками и считает себя охрененно умным, чтобы технично заставить других делать то, что ему хочется», — не говорю я вслух. — Но это не является причиной для того, чтобы вести себя непрофессионально. Что за игры вы затеяли?

— Я могу уже зайти и поговорить об этом? — невозмутимо спрашивает он.

— Как скоро вы сможете добраться?

— Ммм, скажем, секунд тридцать вас устроит? — говорит он, и раздается стук в дверь.

Детектив Терч входит со своей фирменной улыбочкой.

— Если честно, я прямо устал тут стены подпирать, — нахально заявляет он, и со стороны моих лаборанток доносятся сдавленные вздохи, а в воздухе проявляется аромат возбуждения.

— Халат! — практически рявкаю я, и мужчина покорно напяливает на себя бледно-голубой хлопок, который готов треснуть на его плечах, вдохни он чуть поглубже.

— Можно мне кофе? — пытается разрядить обстановку он, глядя на меня исподлобья тем самым умилившим меня в прошлый раз взглядом озорного мальчишки. Но я не в том настроении, чтобы это сработало.

— Для начала можно объяснить, что это такое, — указываю я на кости перед собой. — А потом я уже решу, заслуживаете ли вы чашки моего кофе.

Матиас становится совершенно серьезным и, подойдя к столу, тяжело вздыхает.

Глава 12

— Это то, из-за чего я с легкостью могу лишиться работы, — нахмурившись, говорит полицейский.

Я не улавливаю тонкого смысла и смотрю на него с недоумением.

— Послушайте, офицер, не вижу пока причинно-следственной связи между тем, что вы дали мне… мягко скажем, неверные сведения о жертвах и вашей трудовой занятостью. Мало того, что они не того возраста и пола, что вы мне озвучили, но к тому же и гораздо более давние, нежели было заявлено. Так скажите мне, что это за кости и в какую свою игру вы решили меня втянуть, или забирайте останки и проваливайте на все четыре стороны! — угрожающе прищурилась я.

— Эм-м-м, погодите, госпожа Мерсье! Не нужно реагировать так жестко! — опять пытается ослепить меня своим безупречным набором зубов Терч, и я вдруг чувствую совершенно не конструктивное желание испортить это совершенство хорошим ударом.

— Прекратите! — шиплю я.

— Прекратить что? — спрашивает он, слегка наклоняясь ко мне и искушая врезать ему еще больше. Моя волчица дернулась и зарычала, предупреждая о том, что он пересек границу ее личной безопасности. Она полностью поддерживает меня в желании сделать в отношении офицера Терча нечто противозаконное. С чего это мы стали соглашаться так часто?

— Прекратите все! Скалиться, будто вы чертова звезда рекламы зубной пасты, и считать меня слабоумной, на ком эти ваши милые улыбочки могут сработать и заставить меня забыть, что вы пытаетесь обдурить меня. — Я отклоняюсь от него подальше, чтобы не поддаться все же соблазну пустить кровь хоть одному самцу за последние сутки.

— Извините, — обиженно буркнул Матиас, тоже отстраняясь. — Не знал, что моя улыбка вас настолько раздражает. Обычно она производит совершенно противоположное впечатление, и я просто пытаюсь выглядеть дружелюбным.

— А давайте мы прекратим обсуждать ваши неуклюжие попытки демонстрации дружелюбия и перейдем уже к рабочим вопросам? — Я выпрямляюсь и нетерпеливо складываю руки на груди.

— Хорошо, — соглашается он. — Что первым вы бы хотели узнать?

— Вообще-то все. Вы заявили, что скелеты принадлежат девочкам 9-11 лет, но я вижу перед собой останки мальчика азиатского происхождения, старше по меньшей мере на год указанного вами возраста. К тому же он был убит даже по моим предварительным анализам двадцать-двадцать два года назад. И я ни за что не поверю, что ваши эксперты могли так ошибиться, даже при всей занятости и «замыленности» взгляда, о которых вы мне тут вдохновенно пели в свой прошлый визит. Поэтому я хочу знать: какого хрена происходит, офицер?

Матиас оглянулся на моих притихших ассистенток, которые наверняка опять изображали из себя шпионские подслушивающие устройства, и, помявшись, спросил:

— А мы можем поговорить… м-м-м… скажем, за обедом, на который я вас прямо сейчас приглашу?

Я уже открыла рот отказаться, но потом все же кивнула и пошла к выходу, снимая халат. Когда мы шли по коридору, Матиас опять решил включить режим обаяшки.

— Скажите, Юлали, вы всегда так реагируете на мужчин, пытающихся как-то показать, что вы им нравитесь, или это только мне так повезло?

— Обычно я просто посылаю, не стесняясь в выражениях. Так что вам действительно несказанно повезло. Но не стоит испытывать судьбу слишком долго, — мрачно ответила я, и дальше мы шли молча.

В ресторанчике в двух кварталах от института мы расположились в уютном уголке у окна, выходящего на очень милый внутренний двор с фонтаном в старинном стиле. Как только отошел официант, записав наш заказ, Терч уставился на меня любопытным взглядом.

— Самый странный выбор пищи, который я слышал от женщины. Большой стейк с кровью, никакого гарнира и овощей и минимум специй и соли. А в том десерте, здоровенную порцию которого вы заказали, такое количество калорий, что способно довести до обморока большинство моих знакомых девушек Любопытно.

Я пожала плечами. После всех этих стрессов я чувствовала, что нуждаюсь в белке, и это точно не могло быть какое-нибудь там тофу. А нечто жирное и сладкое было сейчас просто тем, что настоятельно просила душа. Не вижу причин стесняться своего аппетита.

— Вам было бы привычней, если бы я заказала кучу травы без всякой заправки и запила это все такой же травяной бурдой без сахара с вычурным названием, как это сейчас модно? Тогда вам стоило позвать на обед не меня, а одну из моих лаборанток.

Матиас рассмеялся и покачал головой.

— Вы очень странная, госпожа Мерсье. Интересно, вы хоть имеете представление, как действуете на мужчин? — глянул он на меня искоса, на секунду позволив проявить во взгляде всю силу своего влечения ко мне, но быстро собрался и спрятал это.

— Разве мы пришли сюда для личной беседы и флирта, офицер?

— Нет. Это не флирт. Просто на самом деле с того момента, как я увидел вас, чувствую себя… как-то необычно. Не могу перестать думать о вас и никак не могу понять почему, — усмехнулся он задумчиво и тут же встряхнулся. — Но вы правы, давайте к делу. Итак, рассказываю все и без утайки. Останки, которые я передал вам для исследований, были найдены позже и в другом месте, нежели остальные жертвы маньяка, хотя на территории того же поместья. Первоначально при беглом осмотре они были определены как девичьи, единственное, что удивило, — то, что они не были обычного типажа жертв нашего «Адского Фитнес-тренера», потому как остальные двадцать три жертвы — девушки в возрасте от 16 до 19. Как я и говорил, предварительно эти останки обследовал молодой и малоопытный патологоанатом. Но позже он осознал свою ошибку и пришел ко мне, указав именно на то, о чем говорите и вы. Захоронения гораздо более давние, и там действительно мальчики, а не девочки, как показалось ему изначально. Мы ловили его почти пять лет, и, естественно, на волнах первой эйфории никто не обратил внимания на все эти мелочи. Главное, дело закрыто и все такое.

— Такое вполне возможно, особенно, как вы сказали, при беглом осмотре, офицер. Y-хромосома в детстве задерживает развитие скелета у мальчиков, и до определенного возраста практически нет различий, присущих полу в дальнейшем. К тому же должна отметить, что осмотренные мною останки явно принадлежат мальчику хрупкого сложения, вызванного тем, что он рос в очень плохих условиях и, скорее всего, недостаточно питался. Состояние зубов ребенка также на это указывает. Так что его вполне могли принять за девочку из-за излишней хрупкости.

— Понятно, — кивнул Матиас.

— А вот мне совсем непонятно. Почему вы все же пришли ко мне, если уже все это и так знали?

— Понимаете ли, госпожа Мерсье, когда я отправился с выводами парня к начальству, упомянув еще и о том, что эти жертвы относятся к гораздо более раннему периоду, мне велели заткнуться. Этот старый заср… хм-м… мой непосредственный начальник сказал, что нечего гнать волну. — Терч нервно дернулся, сильно злясь. — Мол, дело прошлое, и все равно возможности реально докопаться до правды нет. Значит, нечего портить общий имидж управления висяками. Типа, работы и без этого хватает. Короче, сказали нам с тем парнем-экспертом захлопнуться и сидеть на заднице ровно. Я уже практически сдался, но тут этот парнишка сказал, что мы можем обратиться к вам. Он был уверен, что вы не откажете.

— Погодите-ка. Вы хотите сказать, что вдвоем с тем парнем решили обойти свое начальство и все же расследовать это дело?

— Да, — простодушно пожал плечами Матиас.

— Несмотря на то, что вас реально могут уволить за самоуправство и разглашение материалов следствия?

— Ага! — хитро ухмыльнулся Терч. — Не говоря уже о наглом похищении останков из хранилища улик.

— Но почему? — удивленно уставилась на него я.

— Знаете, госпожа Мерсье, когда я много лет назад после академии пришел в управление, я был глупым пацаном, свято верящим, что любое преступление, а особенно убийство, должно быть расследовано, несмотря ни на что, и виновные должны понести наказание, чтобы души убитых… ну, не знаю, наверное, обрели покой. Прошли годы. Меня не раз уже макали физиономией в дерьмо реальной жизни, и приходилось проглатывать и смиряться с тем, что не всегда справедливость торжествует. Я уже не тот наивный мальчишка. Но это не значит, что я перестал верить в то, во что верил с самого начала карьеры. Нельзя останавливаться на середине, если есть возможность дойти до конца. Как бы там ни было — девочки или мальчики, — эти несчастные дети имеют право на то, чтобы вернуть себе имена и лица и чтобы их семьи, наконец, узнали, что с ними случилось. Пусть и спустя столько лет.

Лицо Терча сейчас было мрачным и решительным, и он прямо смотрел на меня. И я увидела под маской легкомысленного болтливого повесы мужчину, наделенного твердым, даже жестким характером, неукоснительно следующего своим идеалам, каким бы испытаниям они ни подвергались в процессе жизни. Он ежедневно имел дело с мерзкими сторонами человеческой натуры, с ее самой грязной изнанкой, но это лишь закалило его, не извратив и не запачкав. И это вызывало мое искреннее уважение и желание помочь, чем могу.

— Так сегодняшняя пресс-конференция…

— Да, это попытка прикрыть мою горящую задницу. Ой, простите, госпожа Мерсье! — засмеялся Матиас.

— Юлали. Думаю, вы можете называть меня Юлали.

— Спасибо. Я это ценю. К тому же не знаю, как вам это объяснить, но я чувствую в этом деле нечто важное. Словно под тонким верхним слоем кроется гигантская куча дерьма. Вот черт, опять я! Простите, Юлали. Я просто пытаюсь сказать, что чувствую, что все не так просто. Как старый охотничий пес, чую присутствие здоровенной и, возможно, опасной дичи, и то, что ее нельзя увидеть пока глазами, совершенно неважно.

— Скажите, Лионели хоть в курсе, или его вы тоже втемную использовали?

Матиас хитро улыбнулся и покачал головой.

— Франко инфаркт хватит, когда он узнает, — засмеялась я в ответ.

— Надеюсь, он не узнает. Теперь, когда сообщения о вновь открывшихся обстоятельствах дела и вашем в нем участии стали новостью номер один, мое начальство не рискнет пойти на попятную. Вот посмотрите, уже завтра они будут распинаться перед камерами и говорить, что обратиться в ваш институт было целиком и полностью их инициативой. Что, впрочем, никак не спасет одного конкретного офицера полиции от того, что меня нагнут и поимеют по полной… Черт! Прошу прощения за мой язык… Юлали.

— Перестаньте постоянно извиняться, Терч. Меня это раздражает. Говорите, как считаете нужным, я не чувствительная барышня XVIII века, готовая хлопнуться в обморок при слове «задница».

— Матиас.

— Что, простите?

— Справедливо, если вы будете звать меня Матиасом и на «ты».

— Договорились.

Принесли нашу еду, и какое-то время мы просто молча ели, размышляя каждый о своем. Добравшись до десерта, я решила все же продолжить разговор.

— Знаете, Матиас, я только хотела вам сказать, чтобы вы многого не ожидали от моих исследований. Судя по тому, что я увидела и уже озвучила вам, дети, скорее всего, из неблагополучных семей. Так что не факт, что их даже искали. А учитывая, что прошло столько лет и их близкие вполне могли быть наркоманами или алкоголиками, то, возможно, их и в живых-то уже нет. К тому же я нашла на останках первого мальчика следы старых заживших травм, не упоминая уже о тех, что он получил незадолго перед смертью. Так что, думаю, его жизнь не была хорошей и до того, как он попал в лапы этому ублюдку. И это опять же говорит о том, что его судьба вряд ли взволнует его родных.

Не знаю почему, у меня все так больно сжалось при мыслях об этом несчастном безвестном мальчике, как и других таких. Я знала, каково это — когда весь мир вокруг только и ждет возможности сначала поиметь, а потом и сожрать тебя. Только, в отличие от этих мальчишек, я, столкнувшись с подобным, имела достаточно силы для сопротивления и не доверяла людям. А они были слабыми и наверняка желали довериться хоть кому-то. И это их убило. И рядом не оказалось взрослых, чьей святой обязанностью было защитить и спасти этих детей.

— Пусть так, Юлали, — сказал Матиас. — Тогда они тем более заслужили, чтобы все вокруг узнали, как они жили и почему умерли. Возможно, это заставит задуматься других и изменить свою жизнь и отношение к себе и своим детям, чтобы с ними не случилось подобного.

— Но ведь сколько ни борись, эти ужасные вещи все равно будут случаться, — тяжело вздохнула я.

— Будут. Не спорю. Но это не значит, что нужно хоть когда-то перестать с ними бороться.

Мы вышли из ресторана и неспешно шли по улице.

— Юлали, раз мы уже на «ты», то могу я задать личный вопрос? — Прежний Матиас вернулся и теперь косился на меня лукавым взглядом.

— Если считаете, что их на сегодня было еще недостаточно, то валяйте, — сыто позволила я. — Могу поспорить, что он тот же, что и у той журналистки.

— Ну, скажем так, я точно знаю, что Северин Монтойя вам не брат.

Я тяжело вздохнула.

— Не брат.

— А кто?

— Это сложно. Давайте допустим, что просто знакомый.

— Нет, — покачал головой Матиас. — Он смотрел на вас так, как только мужчина смотрит на свою женщину.

— Что вы имеете в виду? — Не то чтобы я хотела знать, просто поддерживала разговор.

— Я имею в виду, что он не просто безумно желает обладать вами, но и готов драться и убить любого, кто посягнет на вас. Я мужчина и всегда увижу этот дикий огонь в глазах другого мужика. Это все равно, как если бы он орал: «Отвали от моего, или уничтожу!» И это тем более странно, если учитывать, что у вас есть, как я понял, постоянные отношения с совершенно другим человеком.

— Послушайте, Матиас, а давайте вы уже прямо спросите, не спала ли я с Монтойей, а я так же прямо скажу вам, что это вас никоим образом не касается, и мы закроем тему. — Я опять разозлилась не на шутку. — Или вы думаете, раз уж я изменяю своему парню с Монтойей, то вскоре, когда он свалит из города, я буду совсем не прочь переключиться на вас? Ну да, а почему бы и нет! Вы ведь так же, как и этот засранец Северин, уверены в своей охренительной неотразимости для любой женщины!

Я, вспыхнув опять как спичка, зашагала вперед, чтобы не врезать Терчу.

— Юлали! Простите меня! Я совсем не это имел в виду! — догнал меня мужчина.

— А что же?

— Я просто… То есть я хотел как раз сказать, что Монтойя не выглядит мужчиной, которым вам стоит увлекаться.

Надо же, а то я не знаю, гений.

— Вот как? И почему же?

— Он здесь ненадолго. И вокруг него всегда полно женщин, готовых сделать для него все что угодно…

— Завидуете?

— Что? Нет! Я о вас беспокоюсь.

— Не стоит, офицер. Я большая умная девочка.

Ну да, давай, внушай себе это, Юлали, глядишь, и сама поверишь.

Мы уже дошли до крыльца института.

— Думаю, у вас достаточно дел, офицер, чтобы не тратить время на протирание стен около моей лаборатории. Когда будут результаты, я вам позвоню.

— Юлали, простите еще раз. И прошу, давайте вернемся к тому моменту, где вы называете меня Матиасом. Обещаю постараться больше не совать свой длинный нос куда не следует и держать свой язык при себе!

— Обещаете попытаться? Что это, по-вашему, должно значить?

— То, что я полицейский до мозга костей, и то, что вы мне сильно нравитесь. Так что возможны срывы. И вы правы, я завидую Монтойе. Но совсем не из-за всех тех девиц. Ну что, мир?

Я внимательно посмотрела на стоящего передо мной красивого мужчину, который сейчас старательно изображал простодушного мальчишку с ослепительной улыбкой. Что же, почему бы и нет?

— Хорошо, мир. Но при двух условиях. Мы не говорим о моих отношениях с мужчинами, и вы поможете мне подобрать машину. Я ничего в этом не понимаю.

— Хм. А как же знаменитый Ти-Рекс?

— Откуда вы знаете?

— Боже, Юлали, да вы бы знали, что творится на фанатском сайте «Парящих Волков»! Какими только словами вас там не называют и каких только вариантов страшной и мучительной смерти не желают поклонницы Монтойи! Удивляюсь, как вам не икается сутки напролет! — рассмеялся Матиас.

— А вы-то на этом сайте чего лазили? Инфу обо мне искали?

— Каюсь, любопытен. Так что насчет этого легендарного внедорожника?

— Ну, когда я его последний раз видела, он был слегка не в форме. И к тому же если вы говорите, что имеет место быть такой ажиотаж, то я не собираюсь ездить на машине, из-за которой какая-нибудь чокнутая девица решит умыть меня кислотой в приступе ревности к своему кумиру.

— Ну, тогда можете рассчитывать на меня.

— До встречи, Матиас.

— Надеюсь, до скорой, Юлали.

Я вошла в вестибюль института и тут же учуяла знакомый запах.

— Ну, и кто этот чертов смазливый засранец? — зарычал у меня практически над самым ухом Камиль.

Глава 13

Развернувшись, я вижу Нести и Камиля, прожигающих меня недобрыми взглядами. У меня что, сегодня какой-то долбаный день встреч, а я, наивная, не в курсе? Оглядываюсь по сторонам в поисках Монтойи. Но помещение почти пустое, и моего личного кошмара нигде не видно.

— Его здесь нет! — говорит Камиль, по-прежнему глядя на меня так, словно я здесь главный отрицательный персонаж. Надо же, а совсем недавно был так любезен. — Но ты, смотрю, времени терять не привыкла, Лали-котеночек?

Это что еще за демонстрация недовольства?

Нести толкает Камиля в бок и шепчет, чтобы он заткнулся. Но тот все равно сверлит меня взглядом.

— Сколько неприятностей из-за тебя! — наконец выдает он, и я аж задыхаюсь от возмущения.

— Слушай, Нести, — шиплю я. — Я, по-моему, достаточно четко сказала вчера, чтобы никто из вашей гребаной компании не появлялся на моем горизонте. И, между прочим, тот самый «смазливый засранец» и есть полицейский. Может, мне вернуть его и обвинить вас в преследовании?

— Полицейский не полицейский, а на твою задницу он пялился явно не с профессиональным интересом! — рычит Камиль, а Нести опять заряжает ему локтем по ребрам, и тот неожиданно морщится и шипит.

Да что это такое вообще?

— Какое твое дело, куда он пялился? — бешусь я.

— А такое! — выдает на его взгляд железный аргумент Камиль, снова получает тычок от Нести и в этот раз охает в голос, прижимая руку к ребрам. — Да тише ты! Не зажило еще! — возмущается он.

Я осматриваю их обоих внимательно и обращаю внимание, что оба выглядят, прямо скажем, не айс. На открытых участках кожи, под глазами и на скулах видны желтеющие следы сходящих уже гематом. Изменяющие облик очень быстро исцеляются, а тут, похоже, этих двоих кто-то хорошенько уделал не далее как вчера вечером.

— В последний раз спрашиваю, зачем вы сюда приперлись? — складываю я руки на груди, продолжая изучать этих двоих.

— Чтобы посмотреть, как ты хвостом тут крутишь перед мужиками, пока Север там рвет и мечет! — опять влезает Камиль.

— Да заткнись ты уже! — неожиданно рявкает на него обычно спокойный Нести. — Мы и так уже из-за тебя попали!

И Камиль неожиданно уступает и даже надувается, как огромный ребенок, что, впрочем, не мешает ему прожигать меня упрекающим взглядом.

— Юлали, послушай нас, пожалуйста, — со вздохом начинает Нести, собираясь с духом. — Дело в том, что в той ситуации с Дином Северин не виноват. Это все наша с Камилем тупая спонтанная идея.

— Не вижу ничего тупого в том, чтобы перестать морочить голову хорошему парню, — бурчит Камиль, но Нести бросает на него гневный взгляд, и он затыкается.

— Это вас Монтойя подослал? — хмурюсь я. — Он что, всерьез полагает, что эта хрень с повинной сработает со мной?

— Ни черта он не думает. — Опять у Камиля язык за зубами не держится. — Отметелил он нас и выгнал на хер! Из-за тебя! А ты тут ходишь, обжимаешься со всякими!

Я закатила глаза. Вот достал!

— Слушай, я лично тебе что плохого сделала? — смотрю я снизу вверх на этого долговязого хама. Будто мне одного Монтойи не хватало, теперь еще и этот.

— Юлали, не злись на него, — встает между нами Нести. — Он просто из-за запаха твоего бесится.

— А что не так с моим запахом? — хмурюсь я.

— «Что не так с моим запахом?» — кривляясь, повторяет за мной Камиль. — А то ты не знаешь, что сейчас для любого мужика пахнешь как самое офигительно привлекательное существо во всем мире? А еще заучка!

— Дебил, это только на противоположный пол работает! — говорит Нести. — Но это правда, Юлали. Разве ты не знала, что, пока ваши гормоны пары не устаканятся полностью, и ты, и Северин сейчас просто как настоящая сексуальная приманка для существ противоположного пола?

Я невольно принюхалась к себе. И вспоминаю некоторые события последних дней. Хотя я почти ни с кем не общаюсь, вся моя жизнь — это лаборатория и дом, я заметила, что ловлю на себе взгляды мужчин чаще, чем обычно. Студенты, паренек в магазине, в котором я постоянно покупаю продукты, даже водитель такси сегодня. Все они были… ну, скажем так, необычно оживленными и непривычно общительными. Так что, возможно, в словах Нести есть смысл. Скорее всего, этот природный механизм был направлен на то, чтобы как можно крепче связать пару, делая неотразимыми друг для друга. Ведь раньше связавшаяся пара уединялась на некоторое время, пока не успокаивались первичные страсти. Но так как мы с Монтойей продолжали находиться в обществе, то вполне возможно, что эти флюиды воздействовали на всех существ противоположного пола. Следовательно, и интерес Матиаса, который удивляет его самого, вполне объясним. И никакой романтики тут нет. Одна голая физиология. И это значит, что Монтойю сейчас осаждают девицы, желающие поиметь его больше всего в жизни. Хотя не то чтобы это отличалось от его обычной жизни. А еще это значит, что спустя какое-то время окружающие меня существа противоположного пола успокоятся. И возможно, и Монтойю перестанет тянуть ко мне так сильно. И мне ведь плевать на это? Конечно, наплевать. Но почему-то мысль о том, что Северин может стать абсолютно безразличным ко мне, неприятно царапала внутри. Хотя это бы решило все наши с ним проблемы. И все же…

Но в данный момент не это главный вопрос.

— Я все еще хочу знать, зачем вы оба явились сюда?

— Юлали, это мы вчера подстроили так, чтобы Дин увидел тебя с Северином, — решительно выпаливает Камиль.

Я вздыхаю и чувствую себя не злой, а безмерно усталой.

— И зачем вы это сделали?

— Дин — хороший парень, — заявляет он. — И с твоей стороны нечестно и жестоко давать ему надежду, тогда как твое будущее теперь навсегда связано с Северином.

— Ну да, поступить так, как вы сделали, это было гораздо честнее и гуманнее.

— Нет. Это вышло охренеть как плохо. И поэтому мы тут, чтобы извиниться.

— Передо мной? А как насчет Дина?

— Мы пытались, но он уехал из города. — Я почувствовала новый сильный импульс боли. — Но ты постарайся понять нас, Юлали. Север не просто наш Альфа. Он наш друг, наш брат, и нам тяжко смотреть, насколько ему паршиво. Только поэтому мы решили, что нужно поступить так.

Ну да, истинно мужская манера разруливать проблемы. Одним решительным ударом.

— Вы что, решили, что я какая-то овца безмозглая, и если вы уберете с дороги Дина, то я автоматически перейду в собственность Монтойи, улыбаясь, как счастливая идиотка?

— Плохой план, — смущенно опустил глаза Нести.

— Да тупейший! — взорвалась я. — За кого вы меня держите? За одну из тех девиц, которые с радостным визгом таскаются за вами повсюду?

— Извини, — пробормотал Камиль.

Да что за день долбаных извинений у меня сегодня?! Я выдохнула и посмотрела на пристыженных мужчин опять.

— Ну, и что Северин сказал вам по поводу вашего гениального плана, после того как подправил мордашки? — поинтересовалась я.

— Он выгнал нас, Юлали.

— Что значит выгнал?

— Это значит — совсем.

Ничего себе. Изгнание из стаи — это худшее, что может случиться с Изменяющим облик. Насколько же должен быть зол Монтойя, чтобы вышвырнуть двух своих ближайших друзей?

— Не может быть, — говорю я.

— Очень даже может. Мы уезжаем. Заехали к тебе извиниться и попрощаться.

Я неожиданно начинаю чувствовать совершенно немотивированный стыд, глядя на растерянные и несчастные лица двух здоровых мужиков.

— Короче, извини нас, если можешь, Лали-детка, — подводит черту Камиль. — Поедем мы.

— Так, стоять! — неожиданно даже для самой себя командую я и с удивлением чувствую вибрации силы, что исходят от моей волчицы и буквально пришпиливают мужчин к месту.

— Ого! — удивленно охает Нести.

— Вы оба сейчас заселитесь в какую-нибудь гостиницу. Я поговорю с Монтойей, и он позволит вам вернуться.

— С чего бы? — насмешливо спрашивает Камиль, но наталкивается на мой взгляд. — Хотя, конечно. В любом случае спасибо, что простила.

— Я не прощала вас. Влезете еще раз в наши с Монтойей разборки — и тогда правда пожалеете.

Нести подходит вплотную ко мне.

— Юлали, не знаю, что мешает тебе подпустить Севера чуть ближе…

Ага, его раздутое эго, так, для справки.

— …Но он хороший парень. Знаешь, может, мы со стороны и смотримся какими-то козлами, но, блин, пойми нас, Юлали. Мы все родом из одной стаи из канадской глубинки. Одни хреновы леса и пастбища кругом. И все, что нам светило, — это пахать от зари до зари, поддерживая семейный бизнес. А Север дал нам другую жизнь. Поверил сам и повел нас за собой. Позволил нам стать кем-то другим, не тем, кем нас видели наши отцы и матери, распланировав наше будущее изо дня в день до самой смерти. И теперь мы те, кто есть. Благодаря ему. Он не плохой. А то, что к женщинам он относится немного…

— Много, Нести, — поправила я.

— Это наносное, Юлали, неужели ты не видишь? Черт, уже пять лет женщины вешаются на нас по всему миру, предлагая все что угодно. Мы же парни, Юлали! Нам что, отмахиваться от них и читать лекции о том, что нельзя так разбазаривать свое тело и позволять откровенно пользоваться собой, если их этому родители не научили?

— О нет, конечно, мальчики! — насмешливо сказала я. — Но ты не понимаешь главного, Нести. Дело не в бабах, виснущих на нем повсюду. Дело в том, что мы вообще разные. Абсолютно. Интересы, интеллект, образ жизни. Моя жизнь здесь, и она меня устраивает, я ее люблю и не хочу менять ее ни ради мужчины, ни ради чего бы то ни было. Его же жизнь — это вечное путешествие по всему миру и бесконечное шоу и праздник! У нас нет даже малейших точек соприкосновения.

— Вот как? — подает голос Камиль. — А мне так показалось, что их больше чем достаточно, когда я слышал, как ты кричишь, кончая под ним.

— Это не в счет! — злюсь я на этого нахала.

— Но это может быть, мать его, началом! — яростно возражает он. — Ты же даже не хочешь и пытаться!

— Отношения не работают так! На расстоянии и основываясь только на сексе! — досадливо машу я руками.

На самом деле я не очень знаю, как они работают. В этом я не специалист.

— Если не пытаться, они вообще никак не работают! Я знаю кучу пар, что умудряются любить друг друга даже на расстоянии! — упрямится Камиль.

— Но мы-то не любим друг друга, мы просто связаны, кретин! — выхожу я из себя.

Камиль набирает воздуха, чтобы возразить мне, но потом сдувается и, пробормотав Нести: «Я тебя лучше в машине подожду», — он уходит.

Нести грустно вздыхает.

— Юлали, ведь ты могла бы попробовать? — просительно заглядывает он мне в глаза.

— А за неудачную попытку я должна буду потом расплатиться собственным сердцем, Нести?

— Но ведь риск обоюдный, — возражает он.

Я вспоминаю Монтойю и всех этих вьющихся вокруг него девиц.

— А вот это вряд ли.

И ухожу, не прощаясь.

Остаток дня я сканирую череп первого ребенка, чтобы запустить программу виртуальной реконструкции лица, и вношу поправки с учетом возраста и личностных и расовых особенностей. Одновременно я обследую останки, регистрируя все повреждения, прижизненные и посмертные, и ощущаю, как с каждой минутой боль и сожаление все больше наваливаются на меня, сжимая тисками голову и заполняя внутренности кашей из ледяных осколков, что, кажется, режут изнутри невыносимой жалостью. Я видела столько человеческих останков, читая по ним, как по раскрытой книге, как эти люди жили и как умерли. Никогда я не позволяла себе чувствовать что-то, кроме сухого профессионального интереса. Но перебирая тонкие косточки этого мальчика и фиксируя всю ту боль, что случилась в его короткой жизни, я чувствовала себя все более и более разбитой, и казалось, каждый новый обнаруженный мною костный нарост, говорящий о зажившем переломе, трещине или сильнейшем ушибе, отзывался в собственном теле нудящей болью. Потому что я знаю, как это больно, когда тебя бьют так сильно, что твои кости не могут это выдержать, а ты слишком мал и слаб, чтобы защититься и дать сдачи. Но в отличие от меня, у этого малыша не было повышенной регенерации, позволявшей исцелиться за пару дней.

Как так вышло вообще? Ведь у этого мальчика наверняка была семья, родители, и это их священной обязанностью было беречь его, защищать от всего мира до того момента, пока он смог бы делать это сам. Но они не справились. А может, даже не захотели это делать. Оставили его один на один со всей жестокостью вокруг, и в итоге я стою, склонившись над ним, и перечисляю в диктофон длинный список его повреждений.

Да, такие вещи случаются. Всегда случались, и, как ни прискорбно, наверное, всегда будут случаться, пока человечество не найдет способ выявлять подобное до того, как кто-то пострадает или погибнет. Но от того, что я осознаю реальное положение вещей, мне не становится менее больно и огромная тяжесть не перестает давить мне на плечи. Вот поэтому я и не хочу детей. Нет, я бы никогда не причинила боли своему родному существу и не позволила бы никому, скорее умерла бы. Но жизнь такова, что мы не можем предусмотреть все, и в ней есть тьма, от которой иногда невозможно защититься. Что, если не справлюсь? Как родители этого мальчика? Как мои собственные родители.

Голова разболелась нещадно, и я решила, наверное, впервые за все время, уйти пораньше, чем немало удивила своих ассистенток Я обещала Нести и Камилю поговорить с Северином. Но сегодня у меня не было на это сил. Да и он наверняка готовится к вечернему шоу или кувыркается с одной из этих крашеных… Неважно. Короче, ему сто процентов не до меня вечером. Позвоню утром. Боль сжала виски, и, сжав зубы, я надавила на них. Когда у меня последний раз болела голова?

Выбравшись из такси перед домом, я вошла и прислушалась к тишине. Легкий отзвук запаха Северина еще витал в воздухе. Похоже, он еще долго будет преследовать меня. Но, чуть принюхавшись, я поняла, что ошибаюсь, и пошла прямо к задней двери дома. Естественно, Монтойя обнаружился на моем внутреннем дворе, практически лежа в одном из плетеных кресел, сложив свои длинные сильные ноги на соседнее. На груди он пристроил бутылку с пивом. Початая упаковка стояла рядом, а на столе были какие-то бумажные пакеты. Смотрел он прямо на меня и молчал.

Я подошла, опустилась в противоположное от него кресло и умостила ноги рядом с его окованными железом сапожищами. Мы какое-то время смотрели друг на друга.

— Как прошел твой день? — наконец глухо спросил он.

Я промолчала. Что сказать? Что сегодня, глядя на то, что когда-то было живым, жизнерадостным мальчиком, я осознала, насколько на самом деле никчемна вся эта наша возня в песочнице? Все эти препирательства и выяснения, кто круче и сильнее морально и физически, и соревнования, кто лучше изгалится в том, чтобы достать другого и подчинить себе, показались вдруг ничтожной суетой перед тем фактом, что этот ребенок никогда не вырастет, никогда уже не пойдет в колледж, не станет тем, кем наверняка мечтал. Он уже не встретит девушку, не будет краснеть и потеть, ожидая свидания и мечтая о первом поцелуе. Никогда не женится и не увидит рождение своих детей. НИ-КО-ГДА. А все эти наши бодания — такая, по большому счету, ничтожная хрень. Да, видимо, эта работа не будет для меня легкой, если первый же день оставил меня настолько раздавленной.

— Хочешь пива? — кивнул он на упаковку у своих ног.

Я покачала головой.

— Зачем ты здесь? — посмотрела ему в глаза.

Монтойя ответил мне прямым взглядом, усталым и грустным, но в глубине его словно гудело глубоко спрятанное пламя.

— Может, просто не могу быть где-то еще, — ответил он. — А может, знал, что ты, как всегда, забудешь купить поесть, и решил не дать умереть тебе с голоду.

Мой желудок, как ни странно, до этого не подававший признаков жизни, вдруг громко заурчал. Я встала и пошла к дому, чувствуя напряженный взгляд Монтойи на своей спине. Хочу ли я, чтобы он остался сегодня? Не знаю. Знаю, что одна сейчас быть не хочу.

— Чур, тащишь свои пакеты внутрь сам, — сказала я, входя. — Я в душ.

Глава 14

Когда я, кутаясь в халат, вышла из душа, по дому распространялись весьма многообещающие ароматы. На кухне Монтойя не обнаружился. Он оказался в моей крошечной гостиной. Войдя, я даже моргнула от удивления. Помимо того что Северин умудрился сервировать мой низенький журнальный столик, как произведение искусства, так он еще повсюду расставил свечи и выключил свет. И неожиданно это превратило мою скромную комнату в загадочную территорию, ступив на которую я словно должна была включиться в некую игру. Не то чтобы я была сейчас к этому готова, но, с другой стороны, что я теряю?

Я замерла в дверях, вдыхая запахи пищи и горящего воска, а Монтойя встал и смотрел на меня, кусая нижнюю губу.

— Я знаю, как убого это выглядит, — сглотнув, сказал он. — Но ты ведь наверняка не позволишь мне пригласить тебя на свидание, где подобное сделали бы профи гораздо красивее и лучше, чем может при всем желании получиться у меня.

Я удивленно посмотрела на него.

— Почему ты решил, что мне вообще нужно все это? — обвела я рукой комнату.

— Потому что думаю, что у нас все как-то неправильно началось… То есть для меня все как раз именно так, как надо… Пожалуй, я бы ничего не хотел менять в нашей встрече… Но ты ведь придаешь такое большое значение своей человеческой половине, а значит, для тебя важно… ну, то, как это обычно происходит у людей. Типа, свидания, романтика и все такое. Я не буду врать, что хоть что-то знаю об этом. Мои отношения с женщинами были как-то далеки от красивых ухаживаний. Все несколько по-другому было…

Я закатила глаза, не особо желая сейчас вникать в подробности его похождений, и он нервно шагнул ко мне, поднимая руки так, словно боялся, что я просто сбегу.

— Стоп! Не злись, черт возьми! Я просто хочу сказать, давай попробуем заново, Юлали?

— Что ты имеешь в виду? — устало вздохнула я.

— Именно то, что говорю. — Северин подошел ко мне вплотную и протянул руку. — Привет! Меня зовут Северин Монтойя. Не согласишься ли ты поужинать со мной?

Я смотрела ему в лицо и почти не узнавала. Передо мной стоял совсем другой мужчина. Не самовлюбленный суперстар Монтойя, уверенный, что женщина должна падать к его ногам и получать множественные оргазмы просто от того, что он задержал на ней взгляд. Нет, сейчас это был обычный, нормальный парень, который совершенно отчетливо потел от страха, что я могу его оттолкнуть. Запах его нервозности читался в воздухе, смешиваясь с ароматом подавляемого возбуждения и тяжеловатым духом свеч. Никакой фальши и притворства не было ни в его взгляде, ни в голосе, и это успокаивало мое вечное желание ощериваться в попытке поставить барьеры между собой и любым посторонним существом. К тому же моя волчица чувствовала сильное желание потереться о волка Северина в поисках простой, но такой нужной сейчас ласки.

— Не вижу причин отказаться, — совершенно честно ответила я. И это тоже была правда.

— Спасибо, — улыбнулся Северин и сделал неловкое движение, приглашая меня к столу.

Мы ели молча, и все время Монтойя пристально наблюдал за мной, словно боясь что-то упустить, и выглядел довольно напряженным.

— Мне нужно поговорить с тобой, — наконец сказала я.

Северин слегка вздрогнул и напрягся сначала чуть сильнее, а потом словно выдохнул так, как будто произошло то, чего он и ждал весь ужин.

— Я знаю, что ты не поверишь, — тут же торопливо начал он. — Но я действительно не подстраивал всю эту ситуацию с Дином. Не буду врать, что не хотел, чтобы вы расстались. Но не так Просто я реально понимаю, что парень почувствовал, увидев нас… Короче, я бы мог давить на тебя, цепляться и все такое, но сделать так…

— Я знаю. Нести с Камилем были сегодня у меня и пытались изобразить то ли твоих адвокатов, то ли агитационную бригаду в защиту твоей непричастности.

Северин резко вздохнул.

— И что ты об этом думаешь? — мрачно глянув исподлобья, спросил он.

— Думаю, что ты должен позволить им вернуться.

Моментально и поза, и выражение лица Монтойи изменились. От мягкости и уязвимости не осталось и следа.

— Нет! — лязгнул металлом его голос.

О, ну да, Альфа во всей красе вернулся. Лирическое отступление было не слишком продолжительным.

— Они твои друзья. Сколько вы знакомы?

— Всегда. Сколько себя помню. Но это не имеет значения. Они посмели решать за меня. — В голосе уже настоящее гневное рычание.

— Они переживали за тебя. И пытались сделать как лучше! — без особого выражения сказала я, зная, что этот разговор не имеет особого смысла. Если Альфа решил — можно хоть разбиться, но сдвинуть не удастся ни на миллиметр.

— Наплевать! Я не позволял им влезать в мою жизнь и решать мои проблемы за меня, словно я какой-то слабак и не в состоянии справиться! — В руке Северина хрустнуло стекло стакана.

Я поднялась, не желая с ним больше препираться.

— Знаешь, Монтойя, в этой конкретной ситуации мне видится только одна реально пострадавшая сторона — Дин. Ты вроде как выиграл теперь. Естественно, не мне говорить тебе, как обращаться с теми, кто тебе предан настолько, что рискует даже навлечь на себя твой гнев, пытаясь действовать в твоих интересах. Спасибо за ужин. Можешь остаться в гостевой спальне.

Северин тоже вскочил, преграждая мне дорогу.

— Черт, что не так-то? Еще вчера ты готова была прикончить Нести, а сегодня на его стороне! Что за хрень, женщина? Неужто ты так быстро простила?

— Речь не обо мне! Нести и Камиль мне чужие и мало знакомые люди. И я им никто, в отличие от тебя. И поэтому я могу если не простить, то понять, почему они сделали то, что сделали. А бесит меня сейчас не то, что они поступили хреново по отношению ко мне и Дину. Меня выводит из себя тот факт, что ты с легкостью вышвырнул из стаи людей, которых знал и вроде любил всю жизнь, только потому, что они нарушили твои гребаные границы! Неужели самолюбие и амбиции Альфы для тебя важнее, чем годы дружбы и преданности?

Монтойя стоял передо мной, прищурив глаза и кипя, как чайник.

— Чего ты хочешь от меня? — рявкнул он.

— Ничего! Достало меня все это дерьмо с демонстрацией долбаной власти! Если считаешь, что всегда быть наверху — самое важное в твоей жизни, просто не хрен нам и пытаться что-то наладить, Монтойя. Это, — я обвела рукой свечи и красиво накрытый стол, — никогда не сработает со мной! Спокойной ночи!

— Вот как? — взвился Северин. — Это ты мне говоришь о том, что мои амбиции и жажда власти для меня важнее всего? Да на себя посмотри, черт возьми!

— А что со мной-то не так? — развернулась я.

— Что не так? Да все! Все должно быть так, как хочешь ты, и никак по-другому! Чем, на хрен, ты лучше меня, Юлали? Последнее слово всегда должно быть за тобой! Любого, кто пытается стать тебе ближе, ты готова об стену размазать!

— Чушь! — огрызнулась я.

— Нет, не чушь! Ты желаешь контролировать все: свои эмоции, поступки, события вокруг себя, свою волчицу. А если тебе это не удается — то тут же вышвыриваешь и отталкиваешь или предпочитаешь убежать, даже забыть. Главное, чтобы все было так, как ты решила считать для себя единственно возможным! Говоришь, я чертов властный Альфа? Да мне до тебя далеко!

— Несешь какую-то херню! — заорала я на него.

— В самом деле? Ты долбаная одиночка, Юлали! Сколько лет ты живешь без стаи? Три года? Пять лет? — Северин подступил ко мне ближе, нависая, но я уперлась и даже не собиралась отступать.

— Не твое дело!

— Значит, больше. И что-то мне подсказывает, что тебя не изгнали, ты сама покинула стаю. Я прав?

Я молчала, злясь все больше.

— Ты чертова одиночка, Юлали. А знаешь, кто становится одиночками?

— Знаю! Не вчера родилась! Те, кого изгоняют!

— Ну да, и они едва могут протянуть без стаи пару лет. Загибаются или сходят с ума, если их не принимают в другую. Но даже если так, то до конца жизни они остаются как инвалиды. Оторваться от родной стаи — это никогда не проходит бесследно. Но есть те, кто может без последствий для себя покинуть стаю. И это молодые Альфы. Потому что наше предназначение не только заменять стариков во главе стай, но и создавать новые. Именно поэтому только Альфы обладают достаточной силой и решительностью, чтобы оторваться от всего, что они знали, не получая при этом травму на всю жизнь, и пойти дальше. Именно поэтому ты смогла без проблем выжить столько лет. И по той же причине ты не желаешь выпускать из-под контроля ни единый аспект твоей жизни. Потому что ты чертова Альфа, как и я.

— Херня! Женщины не бывают Альфами. Они могут быть только парой Альфы! — хмурюсь я.

Монтойя хрипло рассмеялся.

— В самом деле? Скажи об этом моей матери! Для всех Альфа стаи — мой отец, но только я и мои братья знаем, кто на самом деле управляет Стаей Канадского красного леса. И поверь, это не здоровенный мускулистый суровый мужик, а маленькая хрупкая женщина ростом 152 см. Моя мама. А так-то да. Женщин-Альф не существует, — ухмыльнулся Монтойя.

— Если то, что ты говоришь, — правда, то как, черт возьми, я позволила тогда тебе связаться со мной? — не желала уступать я.

— Ну, может, потому что я на самом деле единственный, кто этого достоин? — Самодовольная усмешка вернулась на физиономию мужчины.

— Ну да, конечно. Если я Альфа, как ты говоришь, то как же тебе удалось подчинить меня?

— Напряги память, Лали, упрямая моя. Той нашей ночью не было ничьего подчинения. Мы были на равных. Я мог делать только то, что ты мне позволяла, а тебе я был готов позволить сделать с собой все что угодно. — Голос Северина стал ниже, и он подступил ко мне вплотную. — И в моей жизни не было ничего более крышесносного. Я просто дурею от того, что ты не уступаешь мне ни в чем. Каждый раз, когда я вспоминаю о всех моментах того полнолуния, то готов лопнуть от желания повторить. А вспоминаю я об этом каждую гребаную минуту!

Монтойя подступил так близко, что между нами почти не осталось свободного пространства. Его запах, в котором теперь основной яркой нотой было его возбуждение, окутал меня, словно облако, выпуская на волю мои животные инстинкты и наполняя тело потребностью. Волчица взвилась и закрутилась юлой, буквально толкая меня в грудь навстречу своему самцу. Хотелось ли мне оттолкнуть Монтойю и продолжить наш спор? А давайте я польщу себе и скажу, что да, но я оказалась слишком слаба перед напором своих взбесившихся гормонов? Ага, как-то так.

И поэтому я сама придвинулась к нему вплотную и, приподнявшись на цыпочки, грубо впилась в волосы, вынуждая откинуть голову, открывая для меня горло с оскаленной мордой на нем. О, ну да, я вся дрожу.

Монтойя, издав глубокое, утробное рычание, от которого завибрировало все окружающее нас пространство, подчинился мне, одновременно вцепляясь своими лапищами в мои бедра, чтобы вжать свой уже каменный стояк мне в живот.

— Юлали-и-и! — Его голос звучал грубо, а грудь вздымалась в тяжелом, все ускоряющемся дыхании, создавая трение об мои моментально отвердевшие соски сквозь разделяющую нас одежду.

Я облизала его нервно дергающийся кадык, слегка царапая зубами, и впилась жестким поцелуем в то место на шее, где дико бился его пульс. Северин содрогнулся и издал невнятный животный звук, и я почувствовала, как дернулась его плоть под джинсами, будто желая прорвать грубую ткань.

— Наш разговор и близко не закончен, Монтойя, — проурчала я у такого уязвимого его места и протиснула вторую руку между нами, обхватывая его сквозь джинсу.

Просто ощущение его тяжелой, подрагивающей плоти в своей ладони заводило меня с головокружительной скоростью. Каждый ритмичный удар пульса в жесткой длине под моими пальцами отзывался в лоне спазмами неутоленной нужды и потоком влаги. Завтра я об этом пожалею, однозначно, скорее всего заплачу за сегодняшнее удовольствие втридорога, зная Монтойю. Но какая сейчас, к черту, разница?

— На хрен разговоры, Лали! — дернул головой Северин, выдирая свои волосы из моего захвата и с силой впечатывая меня в стену за моей спиной. — Ты дашь мне засунуть мой член в тебя, или я рехнусь и за последствия не ручаюсь.

— Напугать меня хочешь? — ухмыльнулась я, сжимая его хозяйство жестче.

— Трахнуть тебя хочу! — сквозь зубы прохрипел он, сам сильнее вдавливая себя в мою руку и живот. — Давай, не стесняйся, детка!

— Думаешь, у тебя есть шансы? — Я прикусила его подбородок, и Монтойю опять тряхнуло.

— Попытайся меня остановить! — прорычал он у моих губ и тут же укусил за нижнюю, втягивая ее не так чтобы слишком больно, но достаточно для того, чтобы меня выгнуло от яркой вспышки болезненного удовольствия.

Я жадно хватанула воздух, стараясь наполнить судорожно сжавшиеся легкие, и Северин воспользовался этим, втолкнув свой горячий язык внутрь, не целуя — имея мой рот самым бесстыдным образом. Возмущенно заворчав, я ответила ему не менее яростной атакой, вторгаясь, облизывая и кусаясь. Монтойя нагло засунул одну свою ручищу с грубой кожей в вырез моего халата и стал мять мою грудь, царапая сосок мозолями. Второй он бесцеремонно раздвинул полы и, скользнув по бедру, сильно стиснул мою ягодицу. Он урчал, как голодный зверь над дорого доставшейся добычей, продолжая нападать на мой рот и поглощая мои ответные атаки. Его задница была в беспрерывном движении, он толкался и потирался о мой живот все настойчивее и быстрее. Я просунула руки под его штаны, вцепляясь ногтями в его твердые, как сталь, мышцы на этих округлостях, которые мне хотелось укусить еще в момент моего достопамятного пробуждения, и обвила его одной ногой, делая ширинку его джинсов совершенно мокрой. Северин ответил мне тем, что, гневно выдохнув, резко опустил голову и сильно втянул мой сосок, удерживая его зубами, заставляя меня удариться о стену головой от резко нахлынувших ощущений. Рука, сжимавшая до этого мой зад до такой степени, что он начал жарко пульсировать, дерзко вторглась мне между ног, погружая в меня сразу два пальца. Я сократилась внутри, обхватывая его, а Северин, ощутив это, запрокинул голову и издал нечто похожее на страдальческий рев.

— Ну, хватит гребаных игр! — отрезал он и рванул мой халат вниз, даже не озадачившись развязать его.

— Я решу, когда хватит! — отпихнула я его.

— О да, конечно, жестокая моя. Все будет, как ты скажешь, — ответил Монтойя, чуть отступая. — Но только не в этот чертов раз!

Он схватил меня так быстро, что я даже охнуть не успела, и в мгновение ока я оказалась перегнутой через мягкий подлокотник дивана. Мои руки были зафиксированы за спиной, и попытки лягнуть или вывернуться не давали результатов. Злость вспыхнула столбом белого, гудящего пламени, но при этом и возбуждение буквально затопило разум и тело. Звук расстегиваемой молнии был словно удар кнута, и я стала вырываться просто отчаянно, не зная, за что ненавижу Монтойю больше — за то, что он так легко скрутил меня, или из-за того, что не могу сейчас видеть все и прикасаться к нему. Невозможность как-то повлиять на происходящее независимо от того, как сильно я сопротивлялась, делала меня просто бешеной, но не только от ярости, но и от удушливого вожделения.

— Убью тебя на хрен! — придушенно прохрипела я, чувствуя, как его член скользнул по моим складкам, заставляя корчиться, как от ожога, настолько ошеломительно это было. Я сжимала ноги, пытаясь не впустить его, просто уже из упрямства, но была легко побеждена и позорно раскрыта для него одним сильным движением.

— Ты уже обещала, — задыхаясь, ответил он и тут же буквально вломился в меня, лишая дыхания и заорав: — О Господи Боже, наконец-то!

Его твердый живот и лобок вдавились в мои ягодицы, но Монтойя продолжал напирать, будто хотел забраться внутрь целиком. Я вцепилась зубами в обивку, давя крик животного удовольствия, от такого почти болезненного, но одуряюще приятного проникновения.

— Бо-о-оже-е-е, — прошипела я, содрогаясь, — я же тебя на куски порву!

— Да! — Монтойя почти покинул мое тело и тут же рванулся назад, заставляя диван сдвинуться с места. — Порвешь… — Очередной скрежет ножек дивана по полу и мой вырвавшийся наружу крик. — Будешь… — мощный удар бедер, взрывающий мое тело, — рвать… сколько… захочешь…

Чертов диван уперся в стену, и Монтойя совсем обезумел, делая такой же чокнутой и меня каждым своим безжалостным вторжением. Мое тело сотрясалось от его безостановочных свирепых толчков, которые все набирали темп. Я извивалась, безумствовала, проклиная, угрожая, требуя больше. И Северин давал больше, закручивая внутри раскаленную спираль до тех пор, пока не стало просто ослепляюще больно, и она лопнула, лишая меня тела, освобождая и разнося разум в клочья. Я просто исчезла на несколько коротких мгновений. Стала воздухом, легким и свободным, не озадаченным ничем и не нуждающимся в том, чтобы хоть что-то контролировать.

Пальцы Монтойи впились в мои бедра, как железные крючья, и он рванулся внутрь так сильно, что едва не переломил меня, и издал долгий глухой утробный стон, будто выворачивающий его наизнанку, и замер.

— Ох, дикая моя, мои мозги превратились в долбаное желе, — пробормотал он сипло через минуту. — Ты и правда однажды убьешь меня. Или ожиданием, или одним из таких охренительных оргазмов.

Я вывернулась из-под него и, развернувшись, влепила Монтойе звонкую пощечину, от которой его голова откинулась.

— Спутал меня с одной из своих шлюх, которых можешь перегнуть и трахнуть в любой момент, когда и где тебе вздумается? — гневно прорычала я.

— О нет, поверь, Лали-детка, я тебя ни с кем спутать не могу. И ты всего этого хотела не меньше меня, — ухмыльнулся мерзавец, выпрямляясь.

— Но я тебе не позволяла! — сказала я, направляясь в ванную.

— А вот я забил на это. Как ощущения от потери контроля? Правда, здорово? — оскалился он мне вслед.

— Ты за это поплатишься!

— Я весь твой и в нетерпении, детка. Надеюсь, отмщение будет долгим и сладким.

Глава 15

Я пошла опять в душ. Посмотрев на хлипкую задвижку на двери, я не стала ее закрывать. А смысл? Если Монтойя решит войти — помехой ему она не станет. А войти он, само собой, решил почти сразу же вслед за мной. Я смотрела на него через прозрачное стекло кабинки и думала, что очень хочу на него злиться сейчас. Не знаю причем, на что именно больше — на то, что он практически взял меня силой, или на то, что мне это так сильно понравилось. Да уж, злиться хотелось, но почему-то не выходило. Так, словно в душе сейчас не было топлива для этой эмоции. Все выгорело.

Северин открыл запотевшую дверцу и шагнул внутрь. Прижавшись со спины, он отобрал мыло и стал мыть меня неторопливыми движениями, создававшими непривычное ощущение настоящей заботы. Вроде ничего такого — один человек просто моет тело другого, но почему внутри такие ощущения, что это даже интимней того, что происходило только что в гостиной.

— Послушай, Монтойя, я уже сказала тебе, что со мной не сработают все эти игры в романтику. Так что если ты считаешь, что я нуждаюсь в том, чтобы ты изображал тут нежность после секса, подражая человеческим привычкам, то расслабься и не утруждайся, — пробормотала я, не желая признавать, насколько приятны были эти простые движения.

— Можешь заткнуться, а, Лали-детка? — тяжко выдохнул Северин в мои мокрые волосы на затылке и, опустив голову, стал, едва дотрагиваясь, скользить губами по своей метке.

Даже такое еле уловимое касание моментально хлынуло волной все нарастающего жара в низ моего живота, лишая расслабленности, что наполняла меня всего за минуту до этого. Ну нет, Монтойя, мы не будем больше играть по твоим правилам. Развернувшись в его руках, я, приподнявшись, облизала свою метку на плече Северина. Эффект от одного простого движения был просто потрясающим. Мужчина издал поразительный для столь мощного существа жалобный и нуждающийся стон и выругался едва слышно из-за севшего горла. Его ноги и руки задрожали. Его член в секунды стал снова твердым и уперся мне в бедро. Очень интересно.

Продолжая водить языком по следу от укуса, я посмотрела в лицо Монтойе. Его рот был приоткрыт, жадно втягивая воздух, а верхняя губа вздернута, как в гневном оскале. Но опьяненный блеск глаз выдавал, что это не злость, а мучительное наслаждение. Его ладони скользили по моей спине и ягодицам рваными, неловкими движениями, иногда впиваясь до боли. Его плоть, зажатая между нами, налилась до предела и задергалась, словно он готов был уже кончить.

Я резко отстранилась и открыла дверцу душа.

— Нет! — вскрикнул он почти отчаянно. — Ты же не оставишь меня так! Это, мать его, жестоко даже для тебя!

Усмехнувшись и завернувшись в полотенце, я быстро вышла из ванной, и Монтойя, как был, рванул за мной следом.

— Юлали, — зарычал он и попытался схватить меня, но я выскользнула, оставляя в его руках только полотенце. Мы влетели в спальню и замерли друг напротив друга. Северин тяжело дышал, и его глаза буквально сжирали меня.

— Расплата, Монтойя, — растянув губы в нахальной улыбке, сказала ему я, и его глаза распахнулись, отражая смесь ужаса и ярости.

— Ты не посмеешь! — зарычал он.

— Разве? — Я насмешливо склонила голову набок. — А если посмею, то что ты сделаешь? Опять накинешься и заставишь меня? Второй раз это со мной не сработает, сахарочек.

Монтойя сжал кулаки и сделал несколько тяжелых вдохов, но потом шагнул назад.

— Нет. В тот раз я сделал то, что было жизненно необходимо нам обоим. Но больше я не стану делать ничего против твоего желания, — странно тихо сказал он и сжал зубы, как от боли.

Я смотрела на него, такого огромного, словно сотканного из силы и бьющей через край дикой, ненасытной сексуальности, и мне нравилось то, что я видела. Думать о том, что по какой-то причуде судьбы этот великолепный мужчина мой, было неожиданно приятно. Это как жутко распутная, но при этом просто невыносимо сладкая ласка где-то глубоко внутри, на каком-то первобытном, почти животном уровне. Чувство обладания. Пусть я позволю себе это чувствовать лишь временно. Даже на одну ночь. Навсегда осложнение в виде Северина Монтойи мне не нужно. Он словно хаос — разносит все вокруг одним своим присутствием. Но пока я хочу получить от него все, что он способен дать.

— Ложись на кровать, Северин, — хрипло сказала я, и он сверкнул глазами, резко вдохнув. — Ты же не думал, что я закончила со своей местью и ты уже отделался?

Мужчина подчинился и растянулся на кровати совсем как в ту нашу первую ночь. Я встала над ним, позволяя себе без всякого стеснения ласкать его жадным взглядом. Если честно, никогда раньше не придавала особого значения такой вещи, как внешняя физическая привлекательность. Ну, может, только в ранней юности, когда каждый подросток готов влюбиться в любую сколько-нибудь симпатичную особь противоположного пола из-за того, что вместо мозгов — дикая смесь гормонов. Но с того времени я как будто сильно поумнела. Ну, хотелось бы так думать. Но при взгляде на вытянувшегося на моих простынях роскошного самца я опять начинала чувствовать себя какой-то туповатой малолеткой, готовой завизжать от восторга, что это богатство сегодня мое. Недалеко же я ушла от виснущих на Монтойе фанаток.

Но что я, черт возьми, могу поделать, если этот мужчина просто великолепен? Тут хоть об стену разбейся, а против правды не попрешь. Я уже видела его голым, и не раз, но тогда я на него каждый раз злилась за что-нибудь, и это мешало мне признать факт его физического совершенства. А сейчас я вынуждена была признать: Северин Монтойя долбаный идеал мужчины — и с точки зрения эстетики, и даже с позиции чисто научного взгляда.

Но не подумайте, что это способно и в самом деле вызвать во мне какие-то глупые романтические чувства. Ничего подобного! Я просто признаю неоспоримый факт, и ничего более.

Монтойя громко сглотнул и шевельнул бедрами, привлекая мое внимание к его… хмм, оборудованию, находящемуся уже давно в более чем рабочем режиме. Каждый мускул в его большом теле был напряжен, и изукрашенная татуировками кожа покрылась испариной, едва высохнув после душа. Запах его возбуждения, тяжелый и насыщенный, наполнял воздух моей спальни, смешиваясь с моим собственным.

— Юлали! — Его голос хрипел, в нем звучала мольба, заставляющая мою волчицу удовлетворенно зарычать, намекая, что пора перейти от любования к чему-то более ощутимому, и в этот раз я с ней была согласна.

Я медленно скользнула по распростертому телу Северина, дразня лишь легкими прикосновениями моих затвердевших от предвкушения сосков. По нему словно пробежала волна, и мужчина сдавленно промычал, а в комнате стало еще жарче. Я не отпускала его полыхающий взгляд, впитывая в себя вид его мерцающих расширенных зрачков, жестко сжатого рта, скул и лба, покрытого капельками пота. Подняв его мощные, сплошь покрытые тату руки по одной, я заставила его схватиться за спинку кровати.

— Опустишь руки, Рин-тин-тин, — заставлю пожалеть еще сильнее, — с почти настоящей угрозой прошептала я.

Монтойя нервно усмехнулся и схватился покрепче, заставив кровать жалобно скрипнуть.

Улыбнувшись ему совсем недобро, я опустилась к его шее и начала свое неспешное путешествие по мужскому телу, изводя его поцелуями, укусами и полизываниями и не отрываясь следя за реакцией на каждое движение моих губ и языка. Монтойя вздрагивал, выгибался, пытаясь потереться об меня своими бедрами, скрипел зубами, но пока душил свои стоны. Он держался стойко, хотя я видела, как тяжело ему это дается. Ум-м-м, уважаю упрямство, но это не повод проявить снисхождение.

Пройдясь зубами по его содрогающемуся прессу, я добралась наконец до главного. Я лизнула его «мужскую гордость» по всей длине, обводя языком уже совершенно мокрую и скользкую головку, и дыхание Монтойи пресеклось. Облизнулась с наслаждением, давая увидеть ему, как мне понравился его вкус. Зрачки Монтойи расширились еще больше, а вырывающееся сквозь зубы дыхание стало свистящим.

А дальше было нечто совершенно безумное. Я ласкала его член, заставляя Северина извиваться ужом, ускользая каждый раз, когда он пытался толкнуться глубже, чем я позволяла, и останавливаясь каждый раз, когда чувствовала, что его плоть в моем рту начинает дергаться и буквально истекать готовым извергнуться семенем. Монтойя орал на меня, грязно ругался, требуя дать ему освобождение, умолял. А я же просто упивалась этой восхитительной властью над наслаждением этого мужчины, не сводя с него глаз ни на секунду. Особенно мне нравилось, когда Северин начинал почти скулить, а потом опять срывался до яростных угроз, что он поимеет меня всеми возможными и невозможными способами, известными человечеству, и вообще порвет на части, при этом он дергался всем телом и колотился головой об подушку. Но все мое торжество закончилось в тот момент, когда спинка моей кровати с оглушительным треском сломалась, и это, видимо, оказалось пределом терпения мужчины. Монтойя молниеносным движением рванулся ко мне, хватая и заставляя вскрикнуть, выпуская изо рта. В следующую секунду я была развернута в воздухе, как кукла, и мои колени оказались по обе стороны от его лица. Мощно надавив мне на поясницу, он заставил меня раскрыться еще больше и с усилием лизнул мои сочащиеся влагой складки, заставляя дернуться, как он до этого. Второй рукой Северин схватил меня за волосы, опуская мое лицо к своему паху и толкаясь мне навстречу.

— Закончи, что начала, мучительница! — прохрипел он и почти жестоко атаковал ртом мое лоно.

Вот теперь была моя очередь извиваться и глухо стонать от его безжалостных облизываний и посасываний. Монтойя рычал, толкая свой язык в меня, и сочетание низкой вибрации и движений его губ и языка подвели меня к разрядке так быстро, что я оказалась совсем к этому не готова. Член у меня во рту просто окаменел и запульсировал, и Северин отдернул мою голову, изливаясь горячими струями на мою грудь и свой живот, одновременно посылая меня за грань. Я кричала словно умалишенная, содрогаясь над его лицом и намертво вцепившись в его бедра.

Северин перевернул нас на бок, и мы так и лежали некоторое время, стараясь отдышаться, при этом он продолжал водить открытым ртом по внутренней поверхности моих влажных бедер и тереться об них лицом.

Потом он поднялся и через некоторое время вернулся с теплым, влажным полотенцем и вытер меня, начиная от груди и заканчивая между ногами, и я позволила ему это, потому что чувствовала, что просто отключаюсь.

— Ты хочешь есть? — тихо спросил он.

— Нет. Только спать, — вяло ответила я.

— Что-то ты сегодня быстро выдохлась, — мягко поддел меня он.

— Просто у меня сегодня жутко хреновый день, — вздохнув, неожиданно для себя призналась я.

— Расскажешь мне? — Монтойя даже замер, внимательно глядя на меня.

Я заглянула в себя.

— Нет, — ответила и заметила, как на мгновение разочарованно блеснули его глаза, но Северин быстро спрятал это.

— Тогда давай спать?

Я кивнула.

— Могу я остаться здесь с тобой или прогонишь в гостевую?

— Оставайся, черт с тобой, — вытянулась я на постели.

Забравшись обратно в кровать, Монтойя обнял меня со спины, тесно прижимаясь, и накрыл обоих одеялом. Я напряглась на минуту, но потом, не ощутив дискомфорта от его действия, а, наоборот, волну удовлетворения и чего-то похожего на благодарность от моей волчицы, расслабилась и быстро уснула.

Проснулась я не от будильника, а от того, что чьи-то нахальные конечности и язык спускались по моему позвоночнику.

— Монтойя, не борзей, — проскрипела со сна я. — Дай поспать.

— Твой будильник пытался тут орать еще пять минут назад, — ответил наглец и продолжил свой путь вниз, посылая по моему телу волны тепла, которое быстро становилось настоящим жаром.

— Нужно вставать, — потянулась я и замерла, ощутив вконец потерявшие страх пальцы, ласкающие мой анус, а дыхание кое-кого у меня за спиной стало заметно резче. — Монтойя, ты обнаглел вообще?

Пальцы скользнули дальше, к более привычной территории.

— Разве ты не можешь… ну, скажем, заболеть? — проурчал он. — Мы бы целый день ели, пили и трахались, пробуя всю твою мебель на прочность, а вечером поехали на мое шоу, чтобы потом остаться в моем трейлере или опять вернуться сюда и продолжить.

— Нет, не могу, — отстранила я его руку, поднимаясь. — У меня сейчас очень важная работа.

Вздох, полный разочарования и раздражения, заставил меня обернуться. Но Северин быстро спрятал внешние проявления своих эмоций и посмотрел на меня со своим обычным бесшабашным самодовольством.

— Ну да, твои милые косточки не пролежат без тебя и дня, — усмехнулся он. — Но хоть прийти вечером на мое шоу ты не откажешься?

— Зачем? — прямо спросила я.

Монтойя глянул на меня без улыбки.

— Тут уж только тебе решать — зачем.

— Я подумаю. Возможно, приду, если не слишком устану и у меня будет настроение любоваться на виснущих на тебе девиц, — ответила я Северину, на что он недовольно поморщился.

После душа меня уже ждал завтрак и улыбающийся мужчина в одних джинсах, сидящий за столом напротив.

— О, ты сегодня не голый! — усмехнулась я. — Это значительный прогресс.

— Я надел эти чертовы штаны, чтобы напомнить себе, что приставать к тебе прямо сейчас — неудачная идея. Но будешь дразниться — и я избавлюсь от них в секунду.

Пока я собиралась, Северин ходил за мной по дому, как щенок на веревочке, постоянно мне мешая, пытаясь поцеловать или сунуть наглую руку куда не просят. Самое удивительное, что меня это почему-то не раздражало, хотя, зная мой характер, я уже давно должна была просто взбеситься от столь бесцеремонного вторжения в мою повседневность. Но нет, обе мои части — и человеческая, и звериная — не просто пребывали в покое, но, похоже, были согласны в том, что его поведение… приятно.

— Юлали, я хочу, чтобы ты забрала Ти-Рекса обратно, — сказал Монтойя после того, как я вызвала такси.

Я удивленно подняла бровь.

— Мы с парнями полностью устранили… хмм… последствия твоего дурного расположения духа, и он теперь как новенький, — с невинной улыбочкой посмотрел на меня мужчина.

Образ Дина и его растерянного и потрясенного лица мелькнул передо мной, и я нахмурилась. Я, наверное, выгляжу такой дрянью с человеческой точки зрения, переспав опять с Монтойей, едва расставшись с Дином. Хотя как будто я была сколько-нибудь лучше, сделав это еще в первый раз, пока мы еще были парой. Ну что же, я — гадкое и похотливое создание, поздравляю себя с сим фактом и нисколько не переживаю по этому поводу. Ложь, конечно. Я бы хотела, чтобы Дин оставался в моей жизни как друг и как нечто знакомое и привычное, но мы не всегда получаем, что хотим.

— Я не возьму назад это чудовище, Северин, — отмахнулась я.

— Почему, Юлали? Я уже воспринимаю его как твоего!

— Это твои трудности. А я не хочу, чтобы на меня твои чокнутые фанатки из-за него бросались.

— Черт, сладенькая, ну, хочешь, я перекрашу его для тебя в другой цвет. Ну, скажем, в розовый или лиловый?

— Ты совсем больной извращенец? Я не возьму твоего динозавра в любом случае, он жрет бензина, как слон, и мне вообще просто не нужна такая машина! В выходные я подыщу себе что-то подходящее по объявлениям.

— Опять такой же металлолом, что и был? — взвился Монтойя.

— Не твое дело. Я выберу то, что мне удобно.

Северин надулся и молчал до самого моего выхода из дома. Но когда я уже открыла дверцу такси, он дернул меня на себя и, потянув за волосы, заставил откинуть голову. Поцелуй, который за этим последовал, был дерзким и захватническим. Он терзал мои губы, довольно урча и вжимая меня в себя самым бесстыдным образом. Отпустив меня, он одарил угрожающим взглядом парня-таксиста, жадно наблюдавшего за этим эротическим шоу, и закрыл за мной дверцу машины.

Я смотрела на него, стоящего, засунув руки в карманы джинсов, на моей лужайке перед домом, босого и обнаженного по пояс, и внутри что-то странно заскреблось. Нечто теплое и заставляющее губы непроизвольно растягиваться в дурацкую улыбку ощущалось внутри из-за того, насколько к месту он там смотрелся. Я нахмурилась, давя в себе это странное чувство и испытав короткую вспышку мимолетного страха из-за этих неожиданных эмоций.

Глава 16

Северин Монтойя

Я смотрел вслед такси и старался унять сбившееся дыхание, облизывая губы, на которых ощущался вкус кофе и Юлали, и думал, как такое вообще может, на хрен, быть?

Еще буквально несколько дней назад моя жизнь была обычной, такой, к которой я привык за эти годы. Той, ради которой я ушел с поверившими в меня друзьями детства из родной стаи в роскошных красных кленовых лесах Канады и трудился, как проклятый, создавая свое шоу и зарабатывая себе имя и положение в этом мире.

И вот одна случайная встреча поменяла все, перевернув мою прекрасную жизнь вверх тормашками. И все дело в одной-единственной, острой на язык белобрысой заразе, перебежавшей дорогу моему волку в полнолуние. И как только угораздило вообще наших волков пересечься? Права была мама: от своей судьбы не уйдешь, хоть по всему миру бегай, а никуда не денешься. Но моя карма проявила свое особо извращенное чувство юмора, соединив меня с женщиной, подходящей мне меньше всех, кого мне только случалось встретить в жизни. Я такую, как она, наверное, и на улице-то не заметил бы, прошел бы мимо и не обернулся. Хотя, конечно, это я слегка привираю. Было что-то в Юлали такое, за что цеплялся глаз, и почему-то отрываться уже не хотелось. Но ее чокнутый, упертый характер портил все и приводил меня в настоящую ярость! Моя пара — умная, едкая, как чертова щелочь, самоуверенная и совершенно независимая!

И это при том, что мой любимый тип девушек — хорошенькие недалекие девицы, у которых все достоинства можно точно оценить и взвесить с первого же взгляда. Никаких проклятых загадок и сюрпризов!

Меня бесило и выводило из себя все, что говорила и делала эта невыносимая женщина с момента нашей встречи. Хотя нет, не с самого начала. Все, что происходило до утра, было просто… ну охренеть как классно. Никогда не думал, что обретение пары может быть таким приятным процессом. То есть я слышал массу разговоров о том, что секс в связанной паре — это нечто особенное. Не от родителей, конечно. Мне отец за подобный интерес бы навалял так, что и говорить-то не смог какое-то время. А спросить подобное у матери мне и в голову бы не пришло. Хотя то, что между ними есть нечто, что даже столько лет спустя заставляет взгляд моего отца разгораться ощутимым голодом, когда он смотрит на мать в те моменты, когда думает, что никто не видит, только слепой бы не заметил. Мы с братьями были вполне себе зрячими, и данный вопрос всегда занимал нас. Вот мы и лезли с этим к другим членам стаи, ближе себе по возрасту, у кого были связанные пары. Но во времена моей юности из их туманных объяснений с закатыванием глаз и сладким придыханием я мало что мог понять. Еще бы, у меня-то тогда и просто секса еще не было, с чем же сравнивать? Но любопытство — страшная вещь.

Годы спустя я стал думать: ну что может быть еще такого, что бы мне не удалось попробовать и испытать? Но той ночью, когда мы в лесу пересеклись с Юлали, со мной случился натуральный взрыв мозга, и все изменилось. Просто, мать его, перевернулось с ног на голову. Я узнал о существовании в себе таких чувств и эмоций, о которых раньше, только потешаясь с парнями, смотрел в дурацких сопливых фильмах. Меня, Северина Монтойю, с непреодолимой силой тянуло к одной невыносимой бабе, которая, похоже, обо мне и слышать не желала. Вот уж сюрприз так сюрприз.

И это бесило поначалу.

А с другой стороны, не могу понять, почему весь этот процесс преследования и попытки добиться вызывали внутри какое-то сладкое предвкушение, в сотни раз лучше, чем самая азартная охота в зверином облике. Догнать ее, подчинить, соблазнить, даже заворожить, сделать для этого все что угодно, — с каждым часом после той ночи эта цель занимала все мои мысли. Как впрочем, и неотступное желание поиметь ее снова. И делать это до тех пор, пока этот проклятый зуд не уймется. Меня буквально трясло и подбрасывало от одних только воспоминаний того, как ощущалась она повсюду: на моем языке, моих пальцах и моем члене. Ее яркий вкус, дикий аромат, жадные, хриплые стоны…

Все попытки призвать чертов разум к действию, задавая себе вопрос: «Да что же в ней, на хрен, такого?», проваливались. Это была просто она, и все тут. И я хотел ее снова. Именно ее, а не просто трахнуть кого-то, чтобы спустить пар.

Ни для кого не секрет, что я засранец во всем, что касается женщин. Ну, а что вы, собственно, хотите? Трудно оставаться невинным и трепетно относящимся к противоположному полу, когда последние пять лет кто-то то и дело пытается сунуть ручонку тебе в штаны, и достаточно расстегнуть долбаную ширинку, чтобы твой член очутился в чьем-то горле по самое не балуйся. И да, мне все это реально нравилось, и можете закидать меня за это камнями. Но покажите мне того парня, кто в своем уме откажется от доступного и необременительного секса в любое время суток? Не надо бегать ни за кем, высунув язык, и ухаживать, думая, откажет тебе девушка или нет. Ведь на месте этой девушки всегда могут очутиться десяток других и посговорчивей.

В общем, моя жизнь была прекрасна. Ну, почти. В последнее время все как-то начало приедаться. Нет, только не надо думать, что я стал задумываться о том, что, типа, пора остепениться, завести постоянные отношения и все такое. Это все глупые фантазии из бабских романов. Ну кто откажется от того, что есть у меня, ради того, чтобы свести весь выбор к кому-то одному? Это все равно что принять совершенно осмысленное решение до конца жизни есть одно и то же. Ну, или хотя бы до конца года. Нет, это однозначно не про меня. Я, черт возьми, привык к разнообразию. Я им по-настоящему наслаждаюсь. Ну, наслаждался, ладно. Просто в последнее время меня стало преследовать тягостное чувство, что все вокруг одно и то же. Меняются города, публика вокруг, женщины в моей постели, а я вроде как топчусь на месте. И все эти визжащие и виснущие на мне телки как на одно лицо. Каждая просто хочет засветиться рядом со мной, чтобы до конца жизни тыкать потом в физиономии своим тупорылым подружкам, что она объезжала самого Монтойю. И не надо думать, что у меня какие-то проблемы с не очень умными девушками. Да я обожаю глупых и поверхностных девушек! Таких, которые с легкостью прыгают из койки в койку сегодня и, поклявшись, что сходят с ума от любви к тебе, завтра с легкостью переключатся на другого «возлюбленного до гроба». И никаких долбаных трагедий и прочей фигни. Я люблю, когда все просто. Любил. Ведь с ними все понятно, и никаких заморочек. Не будь я тем, кем себя сделал, ни одна из них не стала бы прыгать мне на шею, шепча на ухо то, от чего и мне впору покраснеть, и лезть в штаны. Я это знал, и они это знали. Все просто и понятно. Было.

И надо же в этот момент появиться моей личной катастрофе. Юлали. Такое певучее и приятное для моего языка имя, и такая жесткая колючка, что стала прямо поперек горла.

Когда я открыл тем утром глаза и поднялся, она стояла совсем голая, изучая меня и позволяя изучить в ответ. Не то чтобы я мало делал это несколько предыдущих часов.

Она замерла, сложив руки на груди, и смотрела на меня таким взглядом, словно я гребаный паразит, и она прямо сейчас ищет способ моего скорейшего уничтожения. Никакого восхищенного блеска в глазах, ни намека на ту дикую страсть, что была ночью. И это было обидно. Потому что стоило мне пробежаться по ее стройному, спортивному телу взглядом, и я хотел ее снова, как будто и не выжала она меня перед этим досуха.

Я, конечно, не ожидал, что она станет рыдать от счастья, что я ей весь такой достался. Ну хоть восхищенно взвизгнуть разок и глазки умильно закатить могла бы?

Я всегда предпочитал высоких девушек с выдающимися формами, натуральными там или нет, кого это волнует. Юлали же была, можно сказать, маленькой, хрупкой, хотя рельеф ее мышц и говорил о том, что она вовсе не слабая. Но это и понятно, она — Изменяющая облик, и не стоит обманываться ее внешним видом птички-невелички. Конечно, мне или любому другому самцу она не противник. Но человеческому мужику наваляет так, что мало не покажется.

Светлые волосы чуть ниже плеч были именно в том живописном беспорядке, который заставил опять сладко заныть в паху, вспоминая, что их привело в такое состояние.

А грудь, которую она подперла сложенными руками… короче, все, что мне хотелось при виде нее и тех следов, что я там оставил прошлой ночью, это затащить Юлали обратно в постель и добавить новых отметок на этой территории. Как, впрочем, и на ее животе, и бедрах, и роскошной маленькой заднице.

Но тут эта стервозина заявила, что нам не по пути и чтобы я валил к своим прежним девицам, а у нее, видишь ли, своя жизнь, да еще и парень есть. Какой, на хрен, парень при живом-то муже?! Я был готов уже рассказать этой нахалке, где я видал и ее жизнь, и парня, и предметно показать, где ее место с этого момента, но тут, блин, явилась бешеная фурия Санни. А к тому моменту, как я с ней разобрался, Юлали ушла. Просто взяла и свалила. Я бы, честное слово, просто оторвал голову этому придурку Нести, если бы он не допер прицепить на ее ржавое ведро жучок.

Вторая ночь полнолуния была настоящей жестью. Если днем я почти смог себя убедить, что мне не очень-то нужна такая строптивая пара, то ночью мой волк живо растолковал мне, что к чему. Он хотел ее до визга, до дикого припадка и готов был ползти к ней на брюхе хоть через весь свет.

Вот тогда-то я и понял, насколько я попал. Я теперь навеки соединен с женщиной, которой я никуда не упирался. Просто сказка… страшная.

Все дальнейшие дни были для меня днями долбаных открытий.

Я открыл для себя, что такое хотеть не просто секса, а одну конкретную женщину, причем так, что аж зубы сводит. И неважно — рядом она или где-то. Это мне, мягко говоря, не понравилось.

Я узнал, что такое ревность. Яростная, как стихия, и жгучая, как чертова кислота. Она ослепляла меня, заставляя желать вырвать глотку каждому, кто даже просто смотрел на Юлали. Бедному Дину, хотя понимал умом, что он не конкурент, а просто небольшое препятствие. Парням из стаи, особенно Камилю, хотя знаю, что он просто хренов насмешник, ему просто нравится всех дразнить. Но это не меняло того факта, что от каждого исходил запах проклятой похоти, когда Юлали появлялась, и это сводило меня с ума. Но больше всего меня взбесил этот гребаный блондинчик. Он хотел мою женщину и, не скрываясь, бросил мне вызов. И почему мы не живем в темном средневековье? Никогда не думал об убийстве, но его с удовольствием бы растерзал, чтобы неповадно было. Ревность была очень паршивой новостью, лишающей способности мыслить адекватно, застилающей глаза и заставляющей говорить глупые и жестокие вещи. И это мне просто безумно не понравилось.

Еще одним неприятным открытием стала зависть к ее работе, которой она предавалась, забывая обо всем вокруг. И это совершенно тупое желание угодить ей. Я! Хотел! Угодить! Женщине! Такое странное чувство, когда реально боишься сделать больно или вызвать неудовольствие. Готов подлизываться, как жалкий щенок в надежде на улыбку или лишнее прикосновение. Когда я такое испытывал? Разве что в детстве или юности, когда хотел порадовать маму или избежать ее гнева за проделки. Короче, и эти ощущения не попали в топ-лист того, что мне приятно.

И еще — я совершенно не мог держаться на расстоянии от Юлали. Как будто из моих кишок свился прочный канат, который тянул меня к ней каждую минуту. И так бесило то, что, похоже, она-то ничего подобного не ощущала. Жила себе преспокойно.

В общем, Юлали пока была существом, открывающим и постоянно пополняющим для меня список новых вещей и эмоций, которые трудно было назвать приятными. Но это никак не влияло на вожделение к ней, что с каждым днем укутывало меня все более плотным и липким облаком.

Та ночь в ее доме, когда я лежал без сна и прислушивался к тому, что происходит в спальне внизу, — это было настоящее испытание на прочность. И именно тогда во мне и проснулась злость. Я не собирался отступать и отдавать ее. Если уж судьба такая сука и подсуетилась соединить меня с этой сумасшедшей женщиной с головой, полной тараканов, то я намерен принять этот вызов и получить ее себе. Если игры по правилам не получается, то мы сменим эти правила, мать их. Никогда не бегал за женщинами, не считая Саманты Кьюнен в десятом классе, но тогда я готов был бегать за любой привлекательной задницей, а их в нашей Богом забытой глуши было немного.

Что же, если крепость Юлали нельзя взять грубым наскоком, то мы возьмем измором.

Да, я не планировал той ситуации с Дином. Это было нечестно и жестоко по отношению к хорошему парню. Я надеялся на то, что Юлали решит сама с ним расстаться, поняв, что ей нужен я, а с Дином у них нет совместного будущего. Возможно, Нести и Камиль и расчистили мне дорогу, как они думали. Но боль, которая выплеснулась из нее в тот момент, когда она велела мне и Нести больше не появляться рядом с ней, проняла меня так, что волосы на голове зашевелились, а волк взвыл в ужасе и ярости. Что же тут странного, что я сорвался на Нести и Камиле и навешал обоим за самодеятельность? За то, что причинили боль Юлали, я их видеть больше не хотел и прогнал, чтобы просто не прибить обоих.

Ведь два идиота не понимали, что не Дин или другие мужчины мои настоящие соперники.

Юлали — самый главный и стойкий противник, который не думает отступать. И если с другой женщиной вчерашняя ночь офигенного секса стала бы решающей и наутро она бы уже терлась об меня, как кошка, готовая отдать мне все, что ни попрошу, то с Юлали это не сработало. Она меня наизнанку выворачивала своими руками и губами, тем, как сжимала меня, кончая, но как только все заканчивалось, опять возвращалась колючая, насмешливая женщина, которой, казалось, было совсем плевать, появлюсь я еще или исчезну навсегда. Сексом, как бы хорош он ни был, мне эту упертую женщину не приручить. Скорее наоборот. Если первая ночь с ней была для меня шоком и открытием, разбудившим во мне желания, до этого мне не знакомые, то после сегодняшней я уже, похоже, балансировал на грани зависимости. Из поразительного нового впечатления Юлали становилась для меня жизненной необходимостью, причем с головокружительной скоростью. И это выводило меня из себя и побуждало преследовать ее снова и снова. Взрывало мне мозг в тяжких раздумьях и требовало сделать все, чтобы Юлали стала моей. Ведь впервые в жизни я хотел от женщины большего, чем она от меня.

Я набрал номер Нести. Он поднял трубку почти моментально.

— И далеко вы успели уехать? — без приветствия спросил я.

— Вообще-то мы все еще в Фарго. В гостинице, — осторожно ответил мой самовольный друг детства.

— Ну, тогда вы, может, пошевелите задницами и явитесь на работу? Вечером шоу как-никак, — пробурчал я, не желая показывать, что уже скучаю по этим мерзавцам.

— Сейчас найду Камиля. Мы будем на месте через час, — радостно ответил Эрнест. — Спасибо тебе, Север. Мы больше не лажанемся, поверь.

— Спасибо скажешь Юлали. Если она захочет тебя слушать, конечно. Это она вправила мне мозги.

Ну, не то чтобы я и в самом деле готов был навсегда выгнать Нести и Камиля. Они рядом со мной столько, сколько себя помню. Но продуть им извилины не лишне. А то я, похоже, становлюсь какой-то размазней, а не Альфой, если мои люди позволяют себе такие диверсии. Я, конечно, за демократию, но не до такой же степени.

— Тебе охренеть как повезло с ней, Север!

О да, это прямо сказочное везение!

— Когда остальным так «повезет», пусть не надеются, что я НЕ стану злорадствовать каждый божий день, дружище, — огрызнулся я.

— Вам просто нужно разобраться. Поговорить. Лучше узнать друг друга. Она не такая, какой кажется на первый взгляд.

Допустим, это я уже давно нутром чую. Только как продраться сквозь все эти чертовы колючки, а потом еще через десять хреновых метров брони?

— Когда узнаешь, как поговорить по душам с женщиной, которая с тобой в принципе говорить не хочет и не собирается тебя и близко подпускать, дай мне знать, — усмехнулся я невесело.

— Может, тебе попробовать узнать что-то о ее прошлом? Я могу поискать инфу, откуда она и все такое.

— Вы уже раз помогли, спасибо.

— Нет, обещаю в этот раз сидеть тихо, как мышь. Я просто найду для тебя все, что смогу. А дальше сам решай, что делать.

— И почему мне кажется, что Юлали просто взбесится, если узнает, что мы копаемся в ее прошлом?

— Может, и так. Но как-то же тебе нужно продвигаться вперед?

Тут Эрнест прав. Мы будем в ее городе дней десять. Ну, я могу отстать от группы еще на пару дней, пока они будут в пути, и еще день-два, пока будут монтировать оборудование на новом месте. Четырнадцать дней. Две недели на то, чтобы заявить свои права на мою женщину и сделать так, чтобы даже вдалеке от меня она оставалась моей. Есть ли шансы? Зная Юлали, возможно, никаких. Она переспала со мной уже дважды, спалив на хрен мне мозг, но при этом ближе не подпустила ни на полшага. Она профи в одиночном танце, а я же не великий знаток в этих выкрутасах.

— Ладно, ищи все, что сможешь нарыть. Только в этот раз никому. Даже Камилю. Или я тебе и в самом деле оторву что-то весьма ценное.

— Я не подведу тебя больше, Север.

— Надеюсь, брат, надеюсь.

Я еще раз прошелся по дому, принюхиваясь к нашему совместному с Юлали аромату, и вошел в спальню.

Кровать походила на зону боевых действий. Пахло потом, сексом и диким наслаждением, и от этого у меня опять сладко заболело в паху, делая член тяжелым.

— Черт, ты и правда меня однажды убьешь, Лали-детка, — прошептал я, нюхая ее подушку.

Если я хоть что-то понял из поведения Юлали, эта несносная женщина считает меня недалеким, властным, идущим во всем на поводу у своей животной натуры? Думает, что я сплю и вижу, как бы подмять ее под себя во всех смыслах слова, лишив свободы и сделав своей сексуальной игрушкой, которой буду помыкать, как захочу? Ну так мне придется каким-то образом убедить ее, что я годен не только на то, чтобы трахаться и рычать, пытаясь придавить всех вокруг своим авторитетом.

Как это сделать? Понятия не имею. Даже пока и близко не представляю, как к этому подступиться. Но хрена с два меня это остановит.

Так что ты беги, Лали-детка. Беги, но знай, когда бы ты ни оглянулась — я всегда буду идти по твоему следу.

Глава 17

Юлали Мерсье

Всю первую половину дня я продолжала кропотливую работу над останками детей. Программа позволила создать примерный портрет первого мальчика, и я немного подретушировала его, придавая больше «живости». Затем я засела за отчет с моими выводами и, скинув его на флешку, оставленную Терчем, какое-то время сидела, потирая виски и глядя на реконструированное лицо незнакомого азиатского ребенка, которому случилось вынести столько мучений.

Чувство глубочайшей несправедливости, чего-то бесконечно неправильного в этом мире, допускающем подобное, снова навалилось на меня. Решив узнать побольше о деле, в которое уже оказалась погруженной, я стала искать в Сети сведения об этом самом «Адском фитнес-инструкторе».

Вылезла масса ссылок, и я уставилась на лицо человека, который, по сути, являлся настоящим монстром, отобравшим жизни у 23 девчонок, повинных только в том, что они повелись на его привлекательное лицо и хорошо подвешенный язык Просто юные глупышки, которые хотели нравиться, за что поплатились своими жизнями и обрекли свои семьи на вечное горе от их потери. Их фото тоже появились в поиске. Обычные девочки, не красавицы, с небольшими проблемами с лишним весом, что, собственно, и приводило их в спортзалы. Они были такими, каких сотни в толпе, и им не оборачиваются вслед мужчины. Естественно, устоять перед неожиданно свалившимся на них вниманием красивого парня у них не было ни единого шанса.

Его звали Александр Велш. Возраст 33 года. Рост 183 см. Яркий брюнет с пронзительным взглядом светло-карих глаз. Судя по фото и многочисленным описаниям репортеров, очень красив, я бы даже сказала, опасно притягателен. Просмотрев, нашла форум его чокнутых почитательниц, которые писали, что готовы выйти за него замуж хоть прямо сейчас или отдаться в любую минуту, потому что любят его без памяти и им плевать, что он сделал с «теми тупыми суками».

Меня всегда поражало наличие этих полоумных почитателей у подобных маньяков, подобных Велшу. Честно, не могу представить, что может заставить женщину, будь она хоть сто раз больной на голову, захотеть подобное чудовище, как он? Может, на самом деле в некоторых людях гораздо больше от животного, чем во мне или в том же Монтойе, если их привлекает существо противоположного пола, у которого руки в крови? Они что, ошибочно принимают ненормальную жестокость за проявление силы? Или их просто влечет к тем, кто полностью пренебрег всеми человеческими или природными законами и показал, что может убить просто ради собственного удовольствия?

Нет, этого ни я, ни моя животная половина понять не могли. Убить можно защищаясь. Добывая пищу, опять же только выживания ради. Но человеческие устремления убивать ради денег или каких-то материальных благ, во имя веры или просто ради ублажения чего-то низменного в себе я не смогу понять никогда, сколько бы умных трудов, научно объясняющих все это, ни прочла. В этом, наверное, я никогда не смогу стать достаточно человеком. О чем, впрочем, нисколько не жалею.

Видимо, я сильно задумалась, потому как появление Матиаса заметила, только когда посторонний запах достиг моего сознания, и надо мной зашуршал яркий пакет из находящейся неподалеку кондитерской.

— К вам легко подкрадываться, когда вы так увлечены работой, Юлали, — улыбнулся в своей неотразимой манере офицер Терч.

Я не стала говорить ему, чем для него могло быть чревато настоящее подкрадывание ко мне, и только, нахмурившись, ткнула пальцем в пакет.

— Я не разрешаю приносить в лабораторию еду! — не здороваясь, заметила я.

— Знаю. Поэтому и пришел пригласить вас попить кофе внизу в кафетерии и заодно узнать новости.

Ну что же, я и сама не против прерваться и немного вынырнуть из всех этих так давящих к земле размышлений.

— Похоже, вам не слишком легко дается участие в этом деле? — Матиас помог мне снять халат, немного встревоженно глядя в лицо.

— А вы в состоянии представить себе кого-то, кому подобное может даться легко?

— Вы даже не представляете, сколько людей относятся совершенно равнодушно к подобным вещам. Которых не волнует, когда рядом с ними происходит нечто ужасное, — нахмурился Матиас.

— Может, они просто слишком напуганы? — предположила я.

— Нет, Юлали. Страх я могу понять. Но безразличие — нет. Недавно мы расследовали дело — там муж несколько лет истязал жену, жестоко насиловал ее, угрожая жизнями детей. В какой-то момент она просто умерла, будучи не в состоянии вынести происходящего. Так вот, когда дошло до расследования, выяснилось, что как минимум четверо соседей знали о том, что творится. Но никто, ни один из них не пришел в полицию, — почти зло ответил Терч.

— Семейные отношения — это сложно. — Меня невольно передернуло от ассоциаций из собственной жизни. — Вам ли не знать, что зачастую сами жертвы в этих ситуациях не готовы ничего изменить. Сколько их ни спасай, они опять возвращаются к своим мучителям, оправдывая это либо безвыходностью, либо даже какой-то извращенной любовью.

Да моя мать всегда так поступала! Вытирая мои бессильные слезы, глотая собственные и обрабатывая мои синяки и ссадины, она шептала мне, что папа любит нас, просто ему так трудно, на нем столько ответственности… Как будто хоть что-то из этого могло оправдать такое скотское отношение к своей семье.

— Юлали! — окликнул меня Матиас. — Вы задумались?

— Да, — встрепенулась я. — Я сегодня смотрела в Сети сведения о вашем маньяке.

— Он не мой, — недовольно пробурчал полицейский.

— Простите. Просто я хотела спросить. Вы ведь понимаете, что останки, которые вы мне привезли, никак не могут быть его жертвами? Будь он хотя бы лет на десять старше…

— Естественно, понимаю, Юлали. Я же не идиот. Если с момента их смерти, как вы установили, прошло от 20 до 22 лет, то в то время Велшу едва исполнилось 10. Так что он никак не мог их убить.

— Но я не понимаю. Что тогда?

Терч оглянулся вокруг, словно убеждаясь, что нас никто не слушает. Не считая того, что несколько студенток за соседними столиками жадно лапали его взглядами, больше никто на нас особо не обращал внимания. Матиас наклонился ко мне поближе и стал тихо говорить:

— Понимаете, Юлали, я просто уверен, что Велш не просто так снял именно это поместье для своих делишек. И чую, что эти жертвы, уж не знаю как, но имеют к нему какое-то отношение. Вот только не спрашивайте, почему я так думаю, не смогу объяснить. Просто, понимаете, этот маньячила самовлюбленный с таким смаком и мельчайшими подробностями рассказывает о том, что делал с каждой из этих девушек, но стоит лишь задать вопрос об этих трех захоронениях, и он отказывается общаться со следствием. А при попытке надавить — приходит в такую дикую ярость, что его колят, чтобы унять, а потом он впадает в прострацию на несколько дней, не ест и не говорит.

— А он вообще вменяем?

— Мозгоправы, которые обследовали его в начале, сказали да.

— В начале? А что потом?

— А ничего, Юлали. Он отказывается с ними общаться. Или молчит, или откровенно издевается. Их уже десяток поменялось, и ни один не смог сдвинуться ни на миллиметр. А одна идиотка даже умудрилась влюбиться в него.

— Я видела в Интернете, что таких, как вы говорите, идиоток довольно много.

— Вот уж точно. Ему мешками письма приходят. Никогда не смогу этого понять. А вы, Юлали?

— Что я?

— Вы могли бы влюбиться в мужчину только из-за внешности и наплевать на все, что бы он ни совершил?

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — напряглась я.

— Ну, вы ведь женщина.

Я несколько секунд смотрела на Терча.

— Знаете, я, наверное, не настолько женщина. Не думаю, что я вообще способна влюбиться. И давайте уже перестанем обсуждать мой психологический портрет. Вернемся к Велшу.

— Да, простите. Так вот, я, как старая, прожженная гончая, чую связь Велша и этих жертв. Но самое главное, что меня напрягает в этом деле, это — серия каких-то неточностей, мелких умолчаний, потерь доказательств, что тянется за ним. Вроде обычные случайности, но именно когда касается этого дела, они происходят слишком часто. Я не могу рассказать вам всего, но прямо-таки затылком чувствую, что за мной пристально следят, контролируя каждое движение.

— Правильно я понимаю, что именно эта слежка является еще одной причиной, почему я занимаюсь этими останками, а не ваши эксперты, но вы забыли о ней упомянуть вначале? Боитесь, что с уликами может что-нибудь случиться? Но вам не кажется, что и здесь не слишком надежное место? Институт — проходной двор на самом деле.

— Знаете, Юлали, есть ситуации, когда нечто в большей безопасности на самом виду, нежели спрятанное в коробку в дальнем углу надежного хранилища, — многозначительно посмотрел мужчина на меня.

Я прищурилась, ближе наклонилась к Матиасу.

— Какие еще откровения меня ждут?

— Думаю, больше никаких.

— Не помешаю? — Голос Монтойи за моей спиной заставил меня вздрогнуть и выпрямиться.

Я увидела Северина, стоящего у нашего столика и смотревшего на нас с Матиасом тяжелым взглядом. Мои внутренности скрутились в предчувствии неприятностей. Ну, сейчас начнется наглядная демонстрация Альфы во всей красе. Вздохнув, я кивнула Монтойе на стул рядом, готовясь к отвратительному концерту и собравшись для обороны. Но неожиданно Северин ослепительно улыбнулся и повернулся к Терчу.

— А я тут мимо проходил и решил зайти и предложить Юлали вместе пообедать. А то она у меня такая, что может просто забыть поесть, правда, Лали-детка? А мне девочки в лаборатории сказали, что к ней вы, офицер, по делу пришли. — О, даже не сомневаюсь, что мои лаборантки тебе не только это рассказали. Милая была, наверное, беседа. — Как поживаете, детектив?

Монтойя одарил Матиаса еще одной роскошной улыбкой, и моя челюсть с грохотом упала на стол. Терч, видимо, тоже не ожидал такого, так как вся его поза с момента появления моего мужа явственно говорила о напряжении. Он не нашел ничего лучшего, чем ответить Северину такой же сногсшибательной улыбкой:

— Спасибо, господин Монтойя, прекрасно!

За моей спиной стали раздаваться сдавленные вскрики и вздохи, и я четко различила звуки щелкающих камер на сотовых телефонах. Растерянно оглянувшись, я увидела множество восхищенных взглядов, направленных на двух самцов, сидящих за моим столиком, белозубо скалящихся друг другу в якобы дружественных улыбках. Боже, что за театр абсурда?

— Милая. — Монтойя взял мою руку и поднес ее к губам в трепетном поцелуе. — Вы уже закончили ваш деловой разговор или я не вовремя прервал вас? Если так, то я могу подождать тебя в коридоре или за соседним столиком, я же понимаю, как важна твоя работа.

Он что сейчас, издевается надо мной?

Но глаза Северина светились совершенно искренней обеспокоенностью, и я, как ни старалась, не смогла увидеть в них и намека на ярость, которая была столь очевидна при прошлой встрече этих двух мужчин. Только едва различимая тень лукавства в этих золотистых глубинах могла навести на мысль, что все не так, как кажется.

— В принципе, мы уже закончили, — пожал плечами Матиас растерянно и продемонстрировал флешку, которую я ему отдала. — Так что на сегодня она вся ваша.

Монтойя ухмыльнулся и наглым образом положил свою лапищу на спинку моего стула, как бы говоря Терчу, что я его не только на сегодня. Матиас поднялся, пристально глядя на руку Монтойи, а потом перевел раздраженный взгляд на меня. Северин же явно чувствовал себя победителем. Ну да, пришел большой, страшный кобель и пометил меня, как столбик, обозначив границы.

— Спасибо за помощь, Юлали. Пойду копаться в старых базах данных. Может, если повезет, смогу установить личность первого мальчика, — усмехнувшись, сказал Терч.

— Был рад с вами повидаться, — приторным до тошноты голосом сказал Северин, демонстративно, с громким противным скрежетом двигая свой стул ближе к моему.

— Я тоже, господин Монтойя, — ответил не менее сладко Терч, а мне только оставалось сидеть и тупо пялиться на них обоих, переводя взгляд с одного на другого, ожидая, когда эти расшаркивания, от которых у меня уже зубы сводило, превратятся наконец в открытые военные действия.

— До свидания, Юлали, — сказал полицейский, и я увидела, как на лице Монтойи расплылась торжествующая ухмылка.

Матиас сделал несколько шагов, уходя, но потом обернулся, будто вспомнив:

— Да, и я готов помочь вам с машиной в любой удобный момент, как и обещал, Юлали, — сказал он, и я услышала, как хрустнула спинка моего стула под ладонью Северина. — Только позвоните, и я буду к вашим услугам.

После этого он развернулся и вышел из кафетерия.

— Помочь с машиной? — повторил Монтойя так, словно у него во рту оказался целый лимон. — И что это должно значить, Лали-детка?

Его лицо внешне оставалось спокойным, и только вместо лукавства в глазах отчетливо виднелось пламя подавляемого гнева.

— Это означает, что я попросила его помочь подыскать мне машину взамен той, которую спер один начинающий уголовник, — как можно невозмутимей ответила я.

— Почему не меня?

— С какой стати?

— С такой, что я твой муж, дорогая, и это было бы вполне нормально.

— В том, что между нами происходит, вообще нет ничего нормального, — огрызнулась я, поднимаясь.

— С какой точки зрения, милая? — Северин поднялся и обнял меня за талию таким движением, как будто делал это каждый день сто лет подряд.

Я оглянулась на всех глазеющих на нас со всех сторон и, нахмурившись, пошла к выходу.

— Что это было только что, Монтойя? — спросила я в коридоре.

— Я пришел пригласить свою жену пообедать со мной. Что тут такого? — невинно пожал плечами он. — Разве это не обычное поведение в семье?

— Ты же не думаешь, что вчерашний случайный перепих в момент моей слабости сделал нас семьей! — возмутилась я.

Монтойя сжал мою талию крепче, притискивая к себе.

— Сладенькая, когда муж и жена занимаются любовью, то случайным перепихом это никак нельзя назвать. К тому же твой рот на моем члене во второй раз трудно назвать случайностью. Ох, черт, не стоило мне сейчас об этом вспоминать! — Он со свистом втянул воздух и ухмыльнулся так грешно, что у меня внутренности сжались и коленки ослабли.

— Прекрати! И я не об этом спрашиваю! Там, перед Матиасом, что это было вообще? «Как поживаете, детектив?» — передразнила я его, изображая ту слащавую улыбочку.

— Что? Ты сомневалась, что я могу быть вежливым и цивилизованным? Тебе бы больше понравилось, если бы я с ходу навешал этому сладкому красавчику, как только вошел и увидел, как вы шепчетесь, как голубки? — фыркнул Монтойя.

— Нет, мне бы это не понравилось! Я вообще не хотела, чтобы ты приходил! И в офицере Терче нет ничего, что указывало бы на его нетрадиционную ориентацию! — возмутилась я и не удержалась: — Хотя тебе, конечно, виднее.

— Что?!!! — задохнулся Северин, но поразительно быстро взял себя в руки. — Можешь не стараться! Тебе не удастся вывести меня из себя и сбить с мысли. Я пришел пригласить тебя на обед и намерен сделать это в любом случае.

— Зачем?

— Затем, что так ведь поступают люди, когда они пара, разве нет?

Я остановилась, внимательно на него глядя. Сейчас Монтойя не выглядел таким самоуверенным и дерзким, как всегда. Он походил на человека, перед которым стоит трудная задача, к решению которой он не знает, как подступиться, но останавливаться не намерен.

— Я просто подумал, что, возможно, нам нужно подойти ко всему с другой стороны.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что я понимаю, что ты долго живешь в человеческом обществе и стала воспринимать наши естественные законы и обычаи как нечто чуждое себе. Я, как бы там ни было, никогда не отрицал свою сущность, и для меня наше связывание — процесс хоть и неожиданный, но вполне естественный. Я был внутренне готов, что это произойдет рано или поздно, если я достаточно везуч. Для тебя же такое начало отношений, похоже, неприемлемо. Но факт остается фактом — мы супруги и связанная пара. Поэтому я хочу попробовать сблизиться с тобой так, как это бывает у людей. Встречи, свидания, совместные обеды и общение. Может, если ты узнаешь меня лучше, то перестанешь так настойчиво отрицать нашу связь.

К этому моменту коридор опустел и мы остались одни. Я покачала головой.

— Северин, трудно представить людей, подходящих друг другу меньше, чем мы. Мы живем в разных плоскостях, и точек соприкосновения у нас нет.

— Ну, одна-то точно есть. У нас самый охренительный секс, который только был в нашей жизни, и не отрицай! Тебе хорошо со мной, даже больше, чем просто хорошо! А я так вообще на грани чертовой комы, когда кончаю с тобой! — Монтойя неожиданно привлек меня к себе и прижался губами к виску. — Я голову совсем от тебя потерял, Юлали.

— Северин, секс не может быть основой настоящего брака. Как бы хорош он ни был, однажды он приестся, и совместная жизнь станет адом. Я знаю.

— Не верю, что то, что я испытываю с тобой, может надоесть мне хоть когда-то. Но, как я и говорил, секс только начало. Мы еще столько не знаем друг о друге. У нас годы открытий впереди. Только согласись попытаться! — Его голос звучал почти нежно, и он, обхватив меня за плечи, тихонько покачивал, тесно прижав к себе.

— Какой смысл? Через пару месяцев ты будешь на другом конце мира, скорее всего!

— Ну и что? Я могу прилетать к тебе в перерывах и на выходных, а ты ко мне — когда только захочешь и найдешь свободное время.

— Это не сработает. — Стоять так было неожиданно приятно, хоть я и понимала, что это краткий момент, не имеющий никакого отношения к реальности. — Ты все равно попытаешься давить на меня рано или поздно, и это все испортит. Зачем начинать то, что заведомо причинит боль?

— Ты не можешь знать это наверняка, Юлали. И тем более, если я и попытаюсь на тебя давить, ты всегда можешь дать мне отпор, уж упрямства и сил у тебя для этого достаточно.

Я отстранилась от Северина и всмотрелась в его красивое лицо в поисках нужных ответов. Хотела ли я подпустить его ближе? Скорее всего да, не стоит врать себе в этом. Но готова ли я и в самом деле это сделать? Вот в этом я совсем не уверена.

— Давай, Юлали, решайся, ты ведь не трусиха! — ласково потерся об меня носом муж.

— Пытаешься мной манипулировать?

— Ну, может, самую малость! — хитро улыбнулся Северин.

— Хорошо, — выдохнула я. — Давай попробуем, хотя бы пока ты в городе. Что ты хочешь от меня?

— Слава тебе, Господи! — возвел очи к небу Монтойя. — Так, я хочу, чтобы мы появлялись вместе на людях и ты не делала вид, что мы случайно встретились или какие-то дурацкие родственники, — стал загибать он пальцы. — Чтобы ты приходила на мои шоу, чтобы мы каждую ночь были в одной постели, не важно, где будет сама постель, и проводили вместе любую свободную минуту. Чтобы ты разрешила приглашать тебя на свидания и делать подарки. Мы станем настоящей парой — и для самих себя, и для окружающих.

— А как же твои фанатки? Как же ты без них-то обходиться станешь? — подколола я.

— С трудом, но переживу, — ответил мне в тон Монтойя.

— Это все?

— Нет. Но это программа минимум. Если мы справимся, то сможем пойти дальше. У тебя будут условия?

— М-м-м. Пожалуй, да. Ты не давишь на меня. Если я говорю, что не хочу чего-то, ты не споришь, а соглашаешься.

— Могу я не спорить, а пытаться убеждать тебя?

— Можешь попробовать, но не слишком долго и настойчиво.

— Принято. Что еще?

— Ты не проходишься по моей работе и по всему, что с ней связано, и никогда не просишь отказаться от нее ради тебя.

— Ладно, — прозвучало не слишком радостно, но все же. — Что еще?

— Ты не грубишь, не бросаешься и не распускаешь язык и кулаки, когда рядом со мной по работе или просто ради общения появляются люди.

— Хочешь сказать, мужики? — сузил глаза мой муж.

— Любого пола.

Он засопел и стиснул зубы.

— Обещаю, что буду работать над этим. Но не надейся, что то, что было сегодня в кафетерии, станет нормой. Я могу быть терпеливым, но эти перешептывания и улыбочки…

— Мы говорили о работе.

— Ты, может, и да. А этот засранец флиртовал с тобой.

— Во флирте нет ничего противозаконного. Это нормально в человеческом обществе.

Монтойя сделал долгий вдох и выдох.

— Хорошо, обещаю быть паинькой, пока во время твоего долбаного флирта не почую от тебя запаха возбуждения. В противном случае — уж извини. Оторву башку любому.

— Северин!

— Что? Я же уже сказал, что буду милым! Но ты разрешишь мне, а не этому хлыщу выбрать для тебя машину?

— Нет. С Матиасом я раньше договорилась.

— Тогда я поеду с вами!

— Это будет натуральная каторга. Я вся издергаюсь в ожидании, что вы сцепитесь!

— Ничего подобного! Я пообещал быть тише воды!

— Северин, ты пытаешься давить на меня? — прищурилась я.

— Нет! Прости! Давай пойдем и что-нибудь съедим, жена моя? У меня от этих наших переговоров дикий аппетит!

— Ну пойдем… муж.

Глава 18

Следующие полтора часа были для нас с Монтойей чем-то определенно новым.

Мы не цапались.

Мы не трахались.

Мы разговаривали. Да, мы говорили как обычные люди, а не пытались поддеть или зацепить друг друга пообидней. Не провоцировали и не грубили. Хотя, конечно, полноценной беседой назвать это было сложно. В основном он говорил, я слушала, коротко и односложно отвечая на вопросы, которые касались большей частью выбора еды. И как ни странно, эта обычно бесившая меня манера мужчин вести разговор только о себе и вокруг себя в этот раз меня не раздражала.

И если поначалу я щурилась и напрягалась в ожидании какого-то подвоха каждую минуту, то к концу обеда уже расслабилась. Не знаю, умышленно или чисто интуитивно Северин выбрал, пожалуй, единственную тему, которая действительно смогла заинтересовать меня. Он стал рассказывать мне о своем детстве. Я даже толком и не поняла, как разговор от вкуса поданной нам пищи плавно перешел к его юным годам. Он говорил о шалостях, устраиваемых им со своими родными братьями и ближайшими друзьями, тоже считавшимися братьями. О почти настоящих приключениях, в которые они постоянно влипали в красных кленовых лесах. И о самих этих лесах, поистине прекрасных по его описанию. Было похоже, что он очень скучает по родным местам, но нисколько не скрывает эту тоску, не боясь выглядеть слабым или сентиментальным в моих глазах.

Я же, стараясь оставаться внешне невозмутимой, на самом деле жадно ловила все эти подробности его детства, поражаясь теплоте, которой было наполнено каждое его воспоминание. То, как Северин рассказывал о своем суровом и строгом, но всегда готовом помочь сыновьям отце, который ворчал на них из-за бесполезности и пустой траты времени, но помогал собирать первые мотоциклы из хлама. И хоть и был страшно сердит на Северина, когда тот заявил, что собирается попытать счастья вдали от дома, но буквально навязал ему деньги, чтобы сыну не пришлось обращаться за кредитами. А то, с какой теплотой и восхищением мужчина говорил о маме, нисколько не стыдясь, что в детстве боялся ее гнева и неудовольствия гораздо больше отцовского, поразило меня. Северин буквально закатывал глаза, вспоминая, как вкусно она готовит и как всегда могла организовать их большой дом, направляя энергию четырех мальчишек в мирное русло и виртуозно подводя их к мысли, что домашняя работа — это именно то, что они и хотели сделать в данный конкретный момент времени.

— Знаешь, она как-то умудрялась никогда не давить на нас в открытую, но всегда добивалась нужного результата. — Северин улыбнулся меланхолично и искренне своим воспоминаниям. — И хотя мы с братьями частенько чувствовали потом, что нас откровенно одурачили, но в следующий раз опять попадались на ту же удочку. Моя мама — вот кто гений манипуляции и просто мастер добиться от всех желаемого. Наш дом вечно был проходным двором, полным моих друзей и друзей моих братьев, но мама умудрялась поддерживать идеальный порядок и при этом никогда не обделяла вниманием никого из нас, позволяя нам почти все на свете, при этом как-то уберегала дом от разрушений. Ну, не то чтобы наши затеи периодически не грозили оставить от него руины. Но вот у нее всегда было какое-то сверхъестественное чутье на то, что мы во что-то влипли и она нужна нам.

Взять хотя бы тот случай, когда они с отцом поехали в город по делам лесопилки и оставили меня на моих старших братьев. Мне было четыре, а мои братья подумали, что достаточно того, что они будут следить за тем, чтобы я не удрал на улицу. К ним пришли друзья, и они засели играть в приставку. Я же, решив быть самым полезным членом семьи, собрался приготовить маме с папой какой-нибудь вкусный сюрприз. Притащив табуретку, я зажег газовую плиту и водрузил на нее сковородку. Вывалил туда огромный кусок домашнего сливочного масла и, поразмыслив, добавил «для вкуса» пару пачек черного перца и изрядную порцию сахара и соли.

Когда мой кулинарный шедевр стал подгорать и вонять на весь дом, братья опомнились и прибежали на кухню. Но к тому времени масло на сковороде почему-то вспыхнуло и, распространяя ужасный дым и смрад, напугало нас до полусмерти. Но неожиданно появились родители и устранили проблему, хотя вонь еще долго не удавалось выгнать. Годы спустя отец рассказал мне, что они отъехали довольно далеко от дома, как вдруг мама стала требовать, чтобы он повернул обратно, причем немедленно. Я спрашивал, когда стал намного старше, как она узнала. Она только пожала плечами и сказала, что просто почувствовала, что нужна нам, и все.

Затаившийся ребенок внутри меня ловил каждое слово, говорящее о доброте и любви, в которых рос он, словно желая примерить на себя все это. Вопросы так и вертелись на кончике языка, но я боялась выдать отвратительную ущербность своего прошлого, задав хоть один из них.

Что я, собственно, могла спросить?

Не напивался ли его отец до свинского состояния и не избивал ли их, срывая на жене и детях злобу за свои неудачи?

Приводил ли он в дом мерзко выглядящих шлюх и позволял ли себе при них проходиться по его матери, пока эти девки гнусно и пьяно хихикали?

Не причиняли ли ему боль близкие, не потому что он был в чем-то виноват, а просто потому что они могли это сделать, а он был слишком слаб, чтобы защитить себя?

Чувствовал ли он себя в безопасности в собственном доме?

На самом деле меня больше всего занимало то, что, имея все, что было у него в детстве и чего никогда не было у меня, он все равно решил покинуть близких и отправиться искать другую судьбу. Не знаю даже, сложись мое детство по-другому, решилась бы я хоть когда-то покинуть дом. Захотела бы? Что думать об этом, если я уже никогда этого не узнаю.

Обед закончился на удивление быстро, и я была на самом деле благодарна Монтойе, что он не просто сумел меня отвлечь от того тягостного чувства, которое я испытывала, занимаясь делом о пропавших детях, но и не задал мне ни единого вопроса о моем детстве. Потому что это бы в один момент все испортило.

Когда мы вышли из ресторана, Монтойя притиснул меня к себе за плечи, а потом, взяв мою руку, заставил обвить свою талию, делая контакт более полным. Я, приподняв бровь, посмотрела на него, но отстраняться не стала. Сытый желудок и умиротворяющие разговоры создали ощущение расслабленной легкости в душе, а волчица целиком и полностью одобряла его действия. И только упрямая, рассудочная часть меня гневно хмурилась, прямо говоря о том, что все происходит слишком быстро. Но пока явной угрозы моей свободе и откровенных посягательств на нее не было, я позволила себе расслабиться и просто идти по улице, невольно признавая, что наши тела очень подходят друг другу и даже при столь плотном контакте я не прикладывала никаких усилий и специально не подстраивалась, чтобы двигаться столь синхронно и гармонично.

Монтойя то смотрел на меня с едва заметной улыбкой, спрятанной в уголках его рта, то задирал голову в небо, довольно жмурясь. Но от нашего спокойствия не осталось и следа, когда на подходе к институту на нас в прямом смысле слова налетела съемочная группа во главе с той наглой девицей, что и в прошлый раз начала задавать вопросы о Северине. Она стала тыкать в нас микрофоном и не просто спрашивать, а буквально требовать рассказать о характере наших отношений.

Монтойя мгновенно вышел из себя.

— Пошли вон отсюда! — зарычал он. — Вы не имеете права вторгаться в частную жизнь!

— Ну, знаете, господин Монтойя, вы в данный момент находитесь в общественном месте, так что мы можем быть здесь, когда посчитаем нужным! — ядовито заметила журналистка.

Северин, не особо стесняясь, буквально снес их с нашего пути и решительно поволок меня ко входу в центр.

— Госпожа Мерсье, а как вы относитесь к другим многочисленным пассиям Северина Монтойи? — вопила нам вслед репортерша. — Ведь его репутация и любвеобильность широко известна.

— Отвали от нас, зараза! — рявкнул Северин.

— Неужели вы думаете, что такой мужчина может измениться, или вас мало занимает эксклюзивность? — В голосе уже откровенная насмешка.

Моя волчица вдруг взвилась, желая опрокинуть дерзкую суку на асфальт и заставить скулить и ползать, прося пощады. Северин почувствовал это, поэтому моментально притиснул меня к себе и прошипел в самое ухо: «Забей!»

— Господин Монтойя, лучше бы вы все же прокомментировали ваши отношения самостоятельно, а то мы ведь все равно дадим это в эфир, а вот то, что мы при этом посчитаем нужным сказать, вам может и не понравиться! — не унималась девица.

— Ага, я весь дрожу! — не оборачиваясь, огрызнулся он, и мы зашли в холл.

Все впечатление от обеда рассыпалось в прах в один момент, возвращая к жизни обычную Юлали, а не идиотку с временно размякшими мозгами.

— Давай я вечером сам за тобой заеду перед шоу, — сказал Северин у дверей моей лаборатории.

Тут же внутри что-то щелкнуло, напрягаясь.

— Разве я уже сказала, что согласна пойти? — прищурилась я.

Северин немного отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Ты не собираешься для меня ничего упрощать, да, Лали? — усмехнувшись, спросил он.

Я промолчала, ожидая от него реакции, возможно даже вспышки раздражения. Однако он, тяжело вздохнув, попытался поцеловать меня в губы. Но я повернулась, подставляя ему щеку.

— Прости, но шоу на публику — это не мое.

— Хорошо. Если все же решишь приехать вечером — я буду рад. И кстати, эта стерва с микрофоном права — нам нужно что-то озвучить о наших отношениях, а то они не отстанут и будут копаться и писать всякую хрень.

— Я подумаю. Спасибо за обед.

— И тебе спасибо, что согласилась. Это оказалось довольно приятно. Не настолько, как было бы оказаться наедине голыми и потными, но тоже ничего. Целых полтора часа ты не говорила ничего, за что мне постоянно хочется одновременно придушить тебя и затрахать до изнеможения.

— Значит ли это, что ты готов перевести наши отношения в разряд чисто платонических? — насмешливо посмотрела на него я.

— Что? Да не дай Бог! — воскликнул Северин почти испуганно. — Лали-детка, любое хорошее поведение должно вознаграждаться, и я и не подумаю скрывать, что готов быть весь день шелковым и милым за возможность ночью оказаться между твоих ног и делать много чего грязного и непристойного.

Я открыла дверь, но Северин снова окликнул меня.

— Ты должна знать, что все они не правы. Я готов меняться. Не могу сказать, как быстро и насколько удачно. Но я готов попытаться, если ты скажешь, что тебе это нужно.

Вернувшись на рабочее место, я какое-то время сидела, уставившись в экран и размышляя обо всем, услышанном сегодня от Северина, а главное, копаясь в собственных ощущениях на этот счет. Мне понравилось, как я себя чувствовала рядом с Монтойей во время нашего «ознакомительного» обеда. Но реальность оставалась реальностью. Я не верю, что его благих порывов хватит надолго. А если все достаточно продолжительное время не будет двигаться в том направлении, в котором хочется ему, он наверняка начнет злиться и давить на меня. Натуру доминанта не изменить. На каких бы мягких лапах он ни ходил, рано или поздно он покажет зубы, и очень жестко.

Стряхнув с себя эти мысли, я решила дать ему время.

Обследуя останки второго мальчика, я констатировала повреждения, сходные с теми, что были и у первого ребенка. Только у этого отсутствовали следы старых переломов, но все равно было понятно — питался он недостаточно и совершенно некачественно, что и отразилось на структуре костной ткани. Также я сделала вывод, что оба мальчика подвергались жесткому связыванию, причем в течение длительного времени, и это привело к небольшим деформациям в плечевых суставах, из-за того, что руки постоянно были зафиксированы за спиной. На костях запястий также были повреждения надкостницы, говорящие о длительном и частом травмировании чем-то. Скорее всего, наручниками. Причиной смерти этого ребенка, по моему выводу, стал перелом основания черепа и повреждение подъязычной кости. Как будто его ударили обо что-то головой, сильно сдавливая при этом шею. Гнев затопил меня так стремительно и остро, когда я представила чьи-то сильные, безжалостные руки, сжимающие тонкую шейку этого мальчишки. Живот просто скрутило судорогой, и я отошла от рабочего стола в попытке успокоиться.

Уткнувшись в монитор, я чисто машинально решила проверить почту. Это был рабочий адрес, и поэтому на него приходили в основном письма от коллег и обновления с тематических форумов. Одно предложение принять участие в конференции в будущем феврале. Но среди всех этих привычных писем оказалось одно с какого-то странного адреса. Открыв его, я увидела вложенный файл и текст, который гласил: «Не копайся в старом мусоре, или сама можешь оказаться на помойке, сука!»

В файле оказалось видео, скорее всего с какого-то портала террористов или новостей, где была запечатлена ужасная сцена казни заложника, о которой совсем недавно гудели все СМИ. Что ж, выходит, Матиас был прав и не все в этом деле просто и лежит на поверхности. Однако те, кто хочет меня запутать, не в курсе одной черты моего характера. Если пытаться на меня давить, рискуешь получить ответ гораздо более жесткий, нежели ожидаешь. Я ведь не человек и закон физики о силе действия, равной силе противодействия, со мной не работает. У меня противодействие может быть гораздо более сильным. Ухмыльнувшись в экран, я вернулась к работе с удвоенной энергией. Да, люблю злость, она — моя основная движущая сила в этой жизни. С ней я знакома, она мне как родная.

К концу дня я закончила реконструкцию лица второго мальчика и отсканировала череп последнего. Варианты внешности ребенка я сделала со светло-голубыми глазами, с темно-карими и с некоторыми вариациями, чтобы было больше возможностей для опознания. С экрана на меня смотрел худенький мальчишка, с очень тонкими чертами лица и высокими скулами, большими, чуть раскосыми глазами. Данные я сразу отослала Терчу, заодно поинтересовавшись, есть ли подвижки по первому малышу. Матиас ответил почти мгновенно, будто ждал постоянно моего сообщения. Подумав, я переслала ему и письмо с угрозой. Буквально через минуту раздался звонок.

— Юлали? — Голос полицейского звучал взволнованно. — Как вы?

— Превосходно. Как раз в нужном настроении для того, чтобы довести все до конца, если вы не передумали, — с усмешкой ответила я.

— Я? С чего бы? Я, наоборот, переживаю, что вас напугало это письмо, и пойму, если вы решите выйти из этого дела. Готов даже прямо завтра созвать пресс-конференцию и объявить о вашем отказе участвовать, чтобы вывести из-под удара. Я не прощу себе, если с вами что-то случится.

— Да бросьте вы, Матиас. Меня не так легко напугать! Я говорила вам, что не чувствительная барышня. Это письмо не испугало, а разозлило меня.

— Но вы же понимаете, что будут еще попытки давления?

— Как вы себе представляете? Вы ведь наводили справки обо мне, Матиас. У меня нет близких, нет друзей, по крайней мере находящихся прямо сейчас в этой стране, нет даже домашних животных. Что можно со мной сделать? Уволить? Обвинить в каких-то сексуальных непотребствах? — Мне даже рассмеяться захотелось. Ну да, после того как я связалась с Монтойей, похоже, скандалы на сексуальной почве грозят стать моей ежедневной обыденностью, а не чем-то из ряда вон.

— Но они могут напасть на вас! Это серьезно, Юлали!

— Детектив Терч, я в состоянии постоять за себя. К тому же я не верю, что тот, кто пишет гадкие письма с угрозами, способен на что-то большее. Мог бы — сделал, а не тявкал из-за угла.

— У меня, к сожалению, нет в этом уверенности. Вы на работе? Давайте я приеду и провожу вас домой. Хочу убедиться, что вы в порядке.

— Не стоит беспокоиться, Матиас. У меня вроде планы на вечер.

— Монтойя? — Ревнивое раздражение отчетливо прозвучало в голосе мужчины, хоть он и пытался его скрыть. — Он хотя бы заедет за вами? Вы ему сказали?

— Нет. И не собираюсь.

— Но почему?

— Потому что хочу закончить эту работу спокойно, а не с ним, нависающим надо мной каждую минуту.

Ну да, мне только гиперопеки не хватало в лице и так желающего все контролировать Альфы.

— Я приеду к вам завтра, Юлали. Буду работать всю ночь, и, может, уже будут результаты. Плохо, что еще не все базы пропавших без вести 20-25-летней давности переведены в электронный формат, вот и приходится по старинке. Зато получилось наконец связаться с владельцами поместья, которые сдали его в аренду Велшу.

— И что?

— Боюсь, что ничего. Они живут постоянно в Индии. Последователи какого-то там культа, знаете, из тех, кто повсюду ходит в ярких балахонах и блаженно улыбается, призывая найти чертову гармонию со всем сущим. Эдакие «дети цветов» сильно не первой свежести. Поместье досталось мужу в наследство от его аристократических предков, но он еще с юности им не интересовался и почти не бывал. Сначала там просто был проходной двор из хиппи и всяких идейных пьяниц и наркоманов. Но когда унаследованные деньги закончились, он со своей супругой-единомышленницей свалил на ПМЖ в теплые края, а дом стали сдавать. Кому — им было плевать, лишь бы деньги вовремя капали. Тамошнему моему коллеге не удалось от них толком ничего добиться. Они с трудом припомнили даже Велша, которому сдали свое поместье четыре года назад. А уж о том, что было двадцать лет назад, и вовсе не помнят. Совсем мозги от наркоты отказали.

— Это плохо.

— Да уж. Но ничего, переживем. Юлали, позвоните, пожалуйста, когда доберетесь до Монтойи, чтобы я не волновался.

— Обещаю.

Я скопировала на пару разных флешек все результаты и положила в свою сумку. Не могу понять, что меня цепляло на самой границе сознания, какая-то мысль, не дающая покоя, но при этом пока не желающая оформляться в четкую идею.

Пока работала, не заметила, как пролетело время. Обе лаборантки давно ушли. Уже выходя на улицу, я взглянула на телефон. Там было три пропущенных от Северина и целых пять сообщений, общее содержание которых было «Где ты?». Судя по времени, шоу должно было начаться около часа назад. Останавливая такси, я заколебалась, стоит ли вообще ехать туда. Но, усевшись, все же попросила отвезти меня на пустырь, отведенный для представлений «Парящих Волков».

Выйдя перед служебным входом, я остановилась перед охранниками и собиралась уже набрать Монтойю, так как даже и не подумала заранее поинтересоваться у него, как попасть внутрь.

Но едва увидев меня, охранники, судя по их лицам, моментально меня узнали. Ну, еще бы, после шоу с «избиением младенца» в виде горячо любимого Северином Ти-Рекса они меня не скоро забудут, наверное.

— Госпожа Мерсье? — крикнул один из них, и я сдержанно кивнула. — Ну, наконец-то. Северин уже раз сто связывался с нами по рации и спрашивал, не появились ли вы.

— Ну вот я здесь. И где мне его искать?

Один из охранников пошел провожать меня. Вскоре мы оказались около самой арены, но только не со стороны трибун, а там, откуда выезжали «Парящие». Вокруг царила суета, воняло бензином и смазкой, рычали моторы, душа выхлопными газами, и всем было явно не до меня. Может, мне и правда не стоило приезжать? Вот что я тут делаю?

«Парящие» были почти неотличимы друг от друга в своих ярких кожаных костюмах с защитой и шлемах в той же цветовой гамме с совершенно непрозрачными стеклами. Они по очереди вылетали на ревущих двухколесных зверюгах на арену и, проведя серию трюков, возвращались, сменяя друг друга. Как только они въезжали сюда, команда техников тут же облепляла их и в диком темпе осматривала мотоциклы. Потом все повторялось. Изнутри красочное шоу не выглядело очень уж большим весельем. Скорее напряженной работой на пределе внимания и возможностей.

Неожиданно один из «Парящих» резко выскочил из седла своего монстра и решительно направился ко мне, несмотря на возмущенные возгласы техников. Когда он сдернул шлем, я увидела насупленное лицо Монтойи. Он шел ко мне, и выражение его лица ничего хорошего не обещало. Я напряглась, ожидая воплей и претензий. Но вместо этого Северин, подойдя ко мне, бесцеремонно сжал в кулаке мою куртку на груди и рывком заставил наши тела столкнуться. Вторую руку он запустил мне в волосы, нетерпеливо дернул и буквально набросился на мой рот. Он целовал меня так, будто голодал вечность, а я — единственное, что может избавить его от мучительной смерти. От него исходил запах возбуждения, щедро замешанного на адреналине, который, ворвавшись в мой мозг, мгновенно уничтожил все те его участки, которые помнили, почему Монтойя так близко — это плохо. Даже во всем окружающем шуме я слышала глухое рычание, заставлявшее вибрировать его грудь, передаваясь мне и вынуждая задаться вопросом, почему я не могу получить его голым, твердым и яростно движущимся во мне прямо сию минуту. Руки Северина уже откровенно шарили по всему моему телу, и он вжимался все сильнее, вздрагивая каждый раз, когда я потиралась об него в ответ.

— Север, да ты что, оглох?! — заорал прямо рядом с нами Эрнест, перекрикивая шум. — Очнись ты, тебе выезжать пора.

Монтойя оторвался от меня и, запрокинув голову, издал гневный вопль, затерявшийся в общем шуме.

— Я вернусь! — сказал он, пока его глаза буквально сдирали с меня одежду. — Не вздумай даже с места сойти! Иначе я найду тебя, куда бы ты ни пошла, и трахну на месте. И наплевать на свидетелей.

Он бегом вернулся к мотоциклу и уже через секунду вылетел наружу, встреченный громом воплей и аплодисментов. А на меня со всех сторон опять были направлены взгляды, словно желали вскрыть череп и проверить мои мысли.

— Юлали! — позвал меня Нести. — Спасибо тебе.

— Не за что. Но учтите — и ты, и Камиль, вся эта хрень с всепрощением — вообще не мой конек. Влезете еще раз — пожалеете. Оба.

— По поводу нас можешь больше не волноваться.

Как будто я и правда собиралась делать это!

Я кивнула и повернулась к происходящему действу, наблюдая за тем, что вытворяет этот чокнутый Монтойя, явно пропустивший в школе уроки физики, на которых проходили силу притяжения.

— Юлали! — опять появился рядом Нести.

— Ну, что еще?

— Ты решила дать вам с Севером шанс? — наклонившись к моему уху, спросил он.

— Это никого из вас не касается, — нахмурилась я.

— Да, точно, — послушно закивал Эрнест. — Но все равно спасибо тебе и за это.

Он пошел куда-то по своим делам, а я проводила его взглядом, гадая, чего мне еще ожидать от этой «семейки» Северина Монтойи.

Глава 19

Северин

Едва передав мотоцикл техникам, я сразу нашел глазами Юлали. Она стояла именно там, где я ее и оставил. Знаю, что это ничего не значит и она просто находилась там, где сочла для себя удобным. Но то, что она не сдвинулась с места, как я настаивал перед выходом на арену, все же грело душу и мне, и моему волку. Он вообще постоянно требовал от меня проверять границы того, насколько можно подчинить себе свою самку. И я впервые в жизни занимался тем, что постоянно осаживал нетерпеливого зверя внутри себя, сдерживая его желание доминировать и полностью подмять под себя непокорную пару любыми средствами. Мой волк не понимал, что нам досталась ой какая непростая женская особь и сближение с ней — это танец на тончайшем льду. Того и гляди провалишься в ледяную воду, и обратно уже не выбраться. Второго шанса хоть за что-то зацепиться Юлали не предоставит. И это злило и мучило волка, а во мне порождало странный тайфун эмоций. Необходимость покорять и властвовать безраздельно, не ища и не идя на компромиссы, происходящая из глубинной и первобытной части меня, постоянно побуждала к действию. Но в то же время осторожность и страх потерять даже ту малость, что есть, из-за одного необдуманного и резкого движения вынуждала замирать каждый раз, затаиваясь, словно подкрадываясь к добыче. И это постоянное противоречие свивалось внутри в тугую спираль из предвкушения, гнева, томления и даже совершенно незнакомой мне неуверенности. Эта невыносимая женщина заставляла меня думать о ней постоянно. Моя голова была в огне не только от раздирающего на части вожделения, но и от мыслей о том, как привязать свою собственную жену так же прочно, как она, похоже, умудрилась приковать к себе меня. Боже милостливый, а всего неделю назад моя жизнь, наполненная лишь необременительными удовольствиями и абсолютной свободой, была так проста и понятна. Э-э-эх, когда же я так провинился?

Я еле сдерживал себя, чтобы не ринуться к ней на глазах у своей стаи. Потому что если бы я это сделал, то уже не остановился, а закинул бы как добычу на плечо и нашел бы темный угол, чтобы прижать к любой твердой поверхности и утолить первый голод, грызущий меня с того самого момента, когда поцеловал ее утром у такси. Дойти до моего трейлера вряд ли получилось бы. Даже сейчас, приближаясь к ней, я ощущал, как сводит нутро при каждом шаге и, несмотря на все попытки сдерживаться, наливается тяжестью и болью пах. Хочу ее, хочу, хочу… Голую и потную в постели или просто с задранной юбкой, распластанную моим телом по гладкому боку любой машины, наплевать. Главное, быстрее.

Возбуждение после шоу не было чем-то необычным, а эмоции, полученные на арене, требовали своего выхода всегда. Просто физиологическая потребность слить избыточный адреналин и кипящую еще энергию, и никакого конкретного адреса эта нужда никогда не имела. Но сейчас все мое желание было сосредоточено в одной определенной точке мира — там, где стояла моя пара, глядя на меня нечитаемым взглядом и слегка нахмурив лоб. И это превращало обычный приступ похоти, посещавший меня в момент завершения выступления, в по-настоящему дикий взрыв вожделения, направленный только на одну женщину. Мне хотелось получить ее прямо сейчас, сию секунду, чтобы и она почувствовала все: и то, с каким трудом я заставил себя отпустить ее из постели утром, лишь растравив свой голод минувшей ночью, и чего стоило не взорваться, увидев ее лицо так близко склоненным к роже этого наглого куска полицейского дерьма. А еще эта пытка во время обеда, когда я трепался не затыкаясь, не отрываясь глядя на ее рот, когда она ела, изо всех сил стараясь отогнать хоть немного в сторону видения из прошлой ночи, когда эти губы заставляли меня извиваться и буквально выть от яростного и мучительного наслаждения.

Когда Юлали не пришла к началу шоу, настроение стало стремительно ползти вниз с каждой проходящей минутой. Я ведь понимал, что ее отсутствие говорит о том, что я ни черта не продвинулся в своих попытках сблизиться с ней. А учитывая то, что я и так не особо знал, что, мать его, нужно сделать, чтобы завоевать девушку, понятно, что радостным я себя не чувствовал.

У кого я должен, собственно, спросить совета? Подойти к одному из наших охранников и поинтересоваться невзначай, как завоевать собственную жену, с которой переспал уже дважды, но это ничего для нее не значит? Вот это уж вряд ли. Тем более, судя по тому, какие завистливые взгляды они бросали на нас, когда вокруг крутились фанатки, единственное, о чем могли думать эти ребятки, — это как поиметь как можно больше телок, а не как заполучить одну-единственную. Ну что же, прекрасно их понимаю, это нормально для любого парня в их возрасте. Сам такой. Был.

Но когда я увидел ее, стоящую чуть в отдалении, за спинами суетящихся техников, я испытал огромное облегчение и даже некий триумф. Желание закрепить его и толкнуло меня к ней, заставив забыть обо всем вокруг. Я знал только то, что желаю показать всем: себе, ей, всему миру, что сумел добиться первого шага со стороны Юлали. Она пришла. Сама. Когда Эрнест буквально оттащил меня от нее, в первый момент я хотел накостылять ему опять. Делая трюки в свой последний заход, я чувствовал взгляд Юлали на себе и парил по-настоящему, желая показать ей больше, чем когда-либо показывал любой другой публике. Да, я откровенно хвастал и выделывался перед своей женщиной, как пацан, но давайте, рискните осудить меня за это!

— Что ты, на хрен… Какого… ты там творил? — Возмущенное лицо Камиля возникло передо мной, едва я сдернул шлем.

Но я отвернулся и поймал взглядом лицо моей жены.

Остановившись напротив Юлали, втянул ее аромат, вычленяя его из окружающих запахов. Волк требовательно заурчал от близости пары и добавил в кровь еще больше огня. Он хотел получить свое сию же минуту и на своей территории. Наверное, людям не понять, насколько это важно для Изменяющих облик. Для наших внутренних животных — это жизненно важный вопрос. Еще один из основных аспектов доверия и подчинения. До этого мы занимались сексом только на нейтральной территории и в доме Юлали. Сегодня же я собирался добиться от своей женщины согласия сделать это здесь, где я хозяин. Конечно, я, скорее всего, тороплюсь, но волк уже просто беленился, желая обладать своей половиной на собственных условиях.

— Я скучал, — притиснул изящную фигурку Юлали к себе и, зарывшись лицом в волосы, наполнил ею свои легкие.

— Почему-то мне кажется, что твой запах свидетельствует о немного других чувствах, — усмехнулась она, впрочем, не отстраняясь, и это меня порадовало.

— Ну, это говорит лишь о том, что я многогранный парень, а не такой примитивный, каким ты меня считаешь. — Не сдержавшись, я потерся своим изнывающим членом о ее живот и погладил свою метку сквозь одежду кончиками пальцев.

Поток тепла от этого контакта потек по венам, даже несмотря на преграду, а то, как вздрогнула Юлали, вырвало тихий удовлетворенный рык из моей груди. Как бы она ни отрицала нашу связь, ее чисто физическая составляющая приобретала все большую силу с каждым днем. Юлали посмотрела прямо в глаза, словно бросая вызов, и толкнулась навстречу, заставляя меня сжать зубы.

— Что-то в том, что я чувствую, не обнаруживается ни одной грани вообще. Все как-то… округло. Хотя очень весомо. Правда, может, мои тактильные ощущения и подводят меня. Как и память. Все как-то неотчетливо.

Она что, дразнит меня сейчас?

Мой рот открылся от удивления, черт, надеюсь, я не выгляжу полным дебилом, уставившись на нее?

— Неотчетливо, говоришь? Ну, так я всегда готов освежить твою память. Могу делать это даже до тех пор, пока нечто весомое и очень даже отчетливое не останется единственным, что ты сможешь помнить, — пригрозил я и, схватив Юлали за руку, потащил по проходу к моему трейлеру.

— Ну, и куда мы, собственно, идем?

— В мой трейлер. Работать над твоей памятью. Думаю, при твоей профессии плохая память — это просто катастрофа, Лали-детка. Так что, как бы трудно мне ни пришлось, я собираюсь самоотверженно спасать твою карьеру! — ухмыльнулся я, едва справляясь с желанием начать заявленный процесс прямо сейчас.

Никогда я так быстро не добирался до своего дома на колесах. Да даже ради спасения собственной жизни я бы, наверное, так не торопился. А то, что Юлали не упирается и не возражает, просто окрыляло, заставляя волка прыгать в щенячьем восторге.

Но, едва мы вошли, и я потянул Юлали в сторону спальни, она резко остановилась.

— Ты же не думаешь, что я буду заниматься сексом с тобой здесь? — совершенно серьезно спросила она.

Господи, а что не так-то? До нее вроде никто не жаловался.

— Что ты имеешь в виду? — развернувшись, спросил я. — Что не так с моим трейлером?

— Что не так? — Смех Юлали прозвучал неожиданно сухо и холодно, вызывая у меня приступ раздражения. — Скажи, ты скольких женщин приводил сюда? Сотню, две? Больше?

— Никогда не задавался целью точно подсчитать, — не смог я сдержать желание огрызнуться. — А в чем проблема-то?

Та Юлали, которая таяла от моего поцелуя при встрече, будто исчезла, и на меня опять смотрела стервозина, которую мне задушить хотелось. Фыркнув, она развернулась, явно собираясь уйти.

— Забудь. Если не понимаешь, то объяснять без толку.

Это что, сейчас опять намек на то, что я недостаточно умен для нее?

— Ну почему же. Я прекрасно понимаю, — ощерился я, не сумев сдержать злости. — Ты тупо ревнуешь к тем, кто был здесь до тебя!

— Ты серьезно?

От ее взгляда мои бедные яйца словно сжали ледяные тиски. Ну почему я не мог помолчать?

— Думаешь, я могу тебя ревновать к бесконечной веренице силиконовых Барби, прошедших через эту постель?

Во-первых, на самом деле не все они были силиконовые, а во-вторых, предполагаю, что очень даже можешь, по крайней мере надеюсь на это, но не скажу это сейчас даже под пытками. Я ведь все еще рассчитываю на супружеский секс сегодня ночью, хотя, судя по выражению лица Юлали, мои шансы тают с каждой минутой.

— Юлали, мы ведь не станем сейчас опять цапаться? — осторожно спрашиваю.

Она отвечает мне прямым вызывающим взглядом. Волк, как обычно, взвивается от этой вопиющей дерзости и беснуется, требуя заставить эту женщину подчиниться. Мое возбуждение смешивается с яростью, создавая дикий коктейль эмоций, и я в последний момент сдерживаю рычание. Как черт возьми, человеческие мужчины справляются с этой женской хренью? У меня почти при каждом нашем разговоре впечатление, что я стою на гребаном канате, на огромной высоте, в сильнейший ветер и стараюсь поймать самый непредсказуемый в мире ритм и не сверзиться вниз. Я хочу получить МОЮ жену, в МОЕЙ постели, на МОЕЙ территории, прямо СЕЙЧАС! Для меня совершенно не имеет значения, кого я трахал здесь раньше, потому что то, что у нас с Юлали, абсолютно отличается от всего того, что было раньше. Те, кто был до этого момента, вообще не важны для меня, но, очевидно, важны для нее. Кто мне скажет почему? Она ведь в отличие от меня даже не знала их, так какая ей разница? Я делаю долгий вдох и выдох, успокаивая себя и волка, и почти смиренно прошу:

— Пожалуйста, объясни.

Юлали еще какое-то время смотрит на меня и потом кивает.

— Если я правильно понимаю, ты предложил мне отношения? — спрашивает она.

— Очевидно, — киваю я.

— Давай тогда сразу проясним — ты желаешь традиционных отношений или мы открыты и для других партнеров?

Несколько секунд я пытаюсь сообразить, относительно чьих понятий традиционности идет речь, но, когда до меня доходит, готов возмутиться.

— Что? Естественно, самые что ни на есть традиционные, детка! Я бы даже сказал, консервативные, мать их!

— То есть никого больше, только ты и я?

Да о чем она говорит вообще? Неужели она думает, что, заполучив ее себе, я стану делиться? Ага, только не в этой жизни, сладенькая!

— Само собой! Это даже не обсуждается!

— Это касается нас обоих? Ты только со мной, а я только с тобой?

Да что за допрос с пристрастием? Но то, как звучит последняя фраза, мне очень нравится.

— Однозначно, — подтверждаю я.

— В таком случае я не хочу спать с тобой в постели, в которой ты поимел количество женщин, наверняка сопоставимое с населением небольшой страны.

И опять этот вызывающий взгляд, подначивающий меня поспорить. Но хренушки, я больше не попадусь на это и не подам ей повод эффектно уйти, хлопнув дверью.

— Ты маленькая лицемерка, Юлали, — наклоняюсь я к ее лицу, позволяя нашим дыханиям смешаться.

— И почему же?

Ну вы посмотрите, сама невинность!

— Потому что ты вчера нисколько не смутилась, разложив и поимев меня в постели, в которой до этого спала с Дином!

О-о-о, черт, да лучше бы я откусил свой долбаный язык!

При упоминании Дина Юлали моментально отшатывается, и перед моим носом с тяжелым лязгом будто опускается ее обычная толстенная броня. Это настолько осязаемо, что даже мой волк отшатывается с удивленным высоким рычанием, будто получил по носу.

— Ключевое слово тут «спала», Монтойя, — резко отвернувшись, говорит она, и я слышу настоящую боль и злость в ее голосе и хочу дать себе охренительного пинка за это. — Мы никогда не занимались сексом с Дином в моем доме. Он вообще до той ночи ни разу не ночевал у меня. Хотя, разумеется, тебя это вообще не касается. То, что было между мной и Дином, не идет ни в какое сравнение с тем проходным двором, что ты устроил из своей постели.

Мля, чувствую себя конченым мудаком. Я он и есть. Интересно, если признаю сейчас это вслух, это как-то спасет положение? Я судорожно придумываю, что сказать, а Юлали понимает мое молчание по-своему.

— Я же говорила, что ты в принципе не способен это понять. Нечего было вообще заводить этот разговор.

А вот и нет! Все я понимаю. Почти. Просто, что сказать, пока сообразить не могу! Рация на моем поясе подает признаки жизни, реально спасая меня от полного провала. Камиль просит меня прийти и посмотреть кое-что на одном из наших трамплинов.

— Юлали, я прошу тебя, никуда не уходи. — Я прошу искренне, потому что до холодного пота боюсь не застать ее, когда вернусь. — Наш разговор не окончен.

Она молчит и не смотрит на меня. Неожиданно я осознаю, что за ее вечной агрессией и несгибаемой жесткостью скрывается очень уязвимое и даже нежное существо.

Неужели Дин знал ее такой? Что он такого делал, чтобы заслужить право видеть ее с совершенно другой, не знакомой мне стороны? Был с ней достаточно долго? Давал ей нужное пространство и чувство безопасности? А может, просто был рожден не Изменяющим облик? Ну, тогда у меня, похоже, вообще нет шансов заставить ее доверять мне, потому что неприятие собственного вида у Юлали просто поразительное.

Но я отказываюсь отступать и признавать поражение.

— Может, пойдешь со мной? — предлагаю я, так и не дождавшись ответа.

— Нет. Но обещаю дождаться тебя.

Я ухожу, матеря себя и опять ломая голову, как исправить последний промах. Ну почему с этой женщиной так сложно? Разве не могла моя пара оказаться какой-нибудь миленькой и недалекой женщиной, с которой все просто и без всяких подводных камней, на которые я постоянно натыкаюсь? Я слушаю Камиля вполуха и никак не могу вникнуть в то, чего же он от меня хочет.

Вернувшись, я застаю Юлали сидящей на улице на месте наших обычных сходок перед большим столом. С ней только Нести, и они о чем-то очень тихо говорят. На лице Эрнеста играет загадочная улыбочка, когда он смотрит на меня, а Юлали выглядит немного ошарашенной. Не могу понять почему, но мне кажется, что что-то радикально поменялось в настроении Юлали. И, черт, не сглазить бы, вроде в мою пользу. Потому что она смотрит не с холодностью или болью, а с любопытством, словно рассматривая меня заново. Я поднимаю вопросительно бровь, безмолвно спрашивая у Нести, что же тут происходит. Но он снова улыбается и качает головой. Конечно, мне жутко интересно, что он сказал или сделал, что так поменяло настроение моей жены. Но по большому счету плевать, главное, чтобы это продлилось достаточно долго.

Юлали поднимается.

— Ну что, я могу рассчитывать, что ты отвезешь меня домой, или как? — довольно непринужденно говорит она.

— Как пожелаешь.

Мы забираемся в Ти-Рекса и уматываем, попрощавшись с охраной. Когда выезжаем на пустынный участок дороги, моя жена поворачивается ко мне.

— Нести сказал, что ты никогда не занимался сексом в этом чудовище на колесах.

— Само собой! Ти-Рекс — это святое, Лали, — усмехаюсь я.

Она продолжает прямо смотреть на меня.

— А я ни разу в жизни не занималась сексом в машине.

Я ударяю по тормозам так резко, что мы почти врезаемся головами в лобовое стекло. Она не имела в виду… Черт, или все же имела?

— Никогда? — тупо хриплю я, чувствуя, как мой член, моментально воспрянув, с надеждой уперся в молнию штанов.

— Никогда, — повторяет Юлали, и ее рука скользит по моему бедру, заставляя мои мышцы затрястись, а горло сжаться.

Почему я так остро на нее реагирую? Сколько раз женщины вот так же трогали мои бедра? Гораздо откровеннее и не заставляя гадать, насколько далеко это может зайти, а щедро раздавая обещания? Черт его знает, но действительно много.

Тогда почему же легкое скольжение пальцев именно этой женщины прожигает меня, словно живое пламя, и сжимает судорогой мои яйца, норовя выдавить из них оргазм даже без продолжения? Неужели так и работает наша связь, доводя все ощущения до безумной крайности?

Рука Юлали скользит выше по моей ноге, и я, нисколько не стесняясь, поднимаю свой зад над сиденьем, толкаясь ей навстречу. О каком стыде или сдерживании может идти речь, если я за пару минут дошел до температуры гребаного кипения и готов взорваться, как пацан-малолетка?

— Как это делают обычно? — Голос Юлали совсем другой, совершенно не такой, как на работе или когда мы просто говорим или ругаемся. Он низкий, тягучий и порочно-ласкающий, рождающий в моей голове сотни грязных и охрененно горячих видений, окончательно добивающих меня. — Мне забраться к тебе на колени, или мы отправимся на заднее сиденье?

О Боже, да какая, к черту, разница, как и где, главное — быстрее!

— Делай, что хочешь, только не вздумай остановиться, — выдавливаю я придушенно, закрываю на секунду глаза и стону, увидев, как плотоядно она облизнулась.

Она хоть понимает, что сейчас делает со мной? Как бесит каждую минуту времени и при этом притягивает сильнее, чем я вообще когда-либо мог вообразить. Плевать на долбаный трейлер, я его продам, подарю, да просто на хрен сожгу, если он ее так раздражает, но ведь Ти-Рекс тоже моя территория! Господи, пусть она это сейчас понимает и делает осознанно!

Хотя если и нет, это не значит, что подумаю остановиться. Да я вообще уже не способен думать. Головой уж точно. Пусть не задумывается сейчас ни о чем, потому что, как только Юлали думает, у нас проблемы.

Хочу трогать ее, сжимать, облизывать и обладать, но остатков моего адекватного сознания хватает на то, чтобы пока только смотреть. Животное чутье подсказывает мне сейчас, что это именно то, что от меня требуется.

В несколько движений Юлали избавляется от всей одежды под моим ошалевшим от похоти взглядом. Я вижу ее совершенно голой на пассажирском кресле, и мягкое мерцание ее бледной кожи ослепляет меня так, словно я пытаюсь смотреть на чертово солнце. Она чуть раздвигает ноги, откидывается назад и обхватывает руками подголовник сиденья. Это словно жестокий двойной удар по всем моим органам чувств. Аромат уже сочащегося возбуждения бьет мне в голову, как долбаный апперкот боксера-тяжеловеса, а вид ее нагло торчащих на поднявшейся груди сосков добивает окончательно. Я в гребаном нокауте. Нет, я убит: приговорен и казнен, и никакой амнистии мне явно не предвидится.

Развернувшись, одарив меня искушающим взглядом, Юлали, словно гибкая, изящная рыбка, проскальзывает на заднее сиденье, ослепив меня и лишив дыхания видом своей восхитительной гладкой задницы. Что мне сделать? Изобразить слепого и немощного? Да, обязательно, клянусь, я сделаю это в следующий раз. Но сейчас я оказался позади своей жены со спущенными штанами и членом, нетерпеливо пульсирующим у ее входа, гораздо быстрее, чем понял, что делаю. Вот когда поймешь всю глубину народной мудрости, гласящей: «Член стоит — башка не варит». Ох, я буду хорошим. Потом. Я буду ласкать Юлали без остановки. Позже. Я дам ей кончить от моих пальцев и языка столько раз, сколько она только может захотеть и выдержать. Может, завтра или хотя бы через час. Но прямо сейчас голод, который сильнее всех разумных мыслей и старше, чем способность связно мыслить, послал мое тело вперед, вынуждая вцепиться в ее мягкие, сладкие бедра мертвой хваткой и заорать одно-единственное: «Да-а-а-а!» на всю Вселенную, которая переместилась вся в тот момент в горячее, узкое и невыносимо родное пространство, принимающее меня и утягивающее все глубже. Никаких прелюдий и подготовки, только яростная атака, и хоть и не понимаю откуда, но точно знаю, что это то, чего до изнеможения хотим мы оба… Бормоча то, что и под гипнозом и пытками никогда не воспроизведу, я вломился в ее тело, действуя сообща с волком и не деля, а умножая это наслаждение на двоих. Хренов примитивный процесс, односложные движения внутрь и наружу приобретали поистине сакральный смысл и воздействие. Все, что я мог видеть, осязать, обонять, резко сократилось до этого изогнувшегося и щедро принимающего тела подо мной. Вот уж когда и правда все возможные и невозможные законы этого мира просто исчезли, отодвигаясь за границу некоего пространства, что создавало наше слияние. Это не было просто грубым и быстрым сексом двух существ там, где пришлось и как уж получилось. Нет, почувствовав спазмы внутренних мышц Юлали и взревев в собственном освобождении, я осознал, что еще никогда в жизни не ощущал себя настолько глубоко в ком-то. И к простой физиологии это не имело отношения. Изливаясь так, словно я больше не собирался дышать, кончив до последней капли, я нырнул в эту женщину полностью, даже не планируя выплывать, когда воздух в легких закончится. Это обладание было настолько полным, что больше походило на отчаяние или даже агонию.

Получив Юлали так, как требовал мой волк, на моей территории и вроде бы на моих условиях, я окончательно разрушил себя для чего бы то ни было другого. Сам подписал себе приговор и привел его в исполнение. Стремясь покорить ее, я оказался пойман и заключен в темницу сам. Почему же тогда мысль о пленении не вызывает больше ни гнева, ни протеста, а только страх оказаться недостойным?

Я склонился, все еще силясь унять дыхание и заключая в объятия женщину, изловившую меня навечно в плен своего тела. Каждый покрытый потом и трепещущий сантиметр плотно прижат к влажной коже напротив. Все еще глубоко внутри и повсюду снаружи. Совершенный, полный контакт.

Когда Юлали выскальзывает из-под меня, я опять скрипуче стону, потому что моя кожа болит там, где стремительно исчезает ее тепло.

Вернувшись за руль, я смотрю в зеркало заднего вида, протерев запотевшее от нашего дыхания стекло, и вижу фигуры каких-то людей, идущих по дороге. Наверняка они много чего услышали, ведь тихими мы с Юлали не были. Меня немного злит эта мысль. Раньше мне было плевать на то, слышат меня или видят, когда я трахал кого-нибудь. Да чего уж там, было дело, что меня ловили журналисты со спущенными штанами. Но сейчас осознание того, что эти незнакомцы, возможно, стали свидетелями того, как стонала и кричала Юлали, кончая, жутко раздражало. Она моя. Ее тело, ее запах, ее оргазмы и звуки, которые она издает во время секса, тоже мои!

Когда мы подъезжаем к ее дому, я вижу незнакомую машину. Едва мы выбираемся из темноты, у стены дома появляется мужская фигура, и мой волк тут же приходит в дикую ярость, требуя от меня уничтожить соперника. Какого хрена этот наглый полицейский засранец делает у дома моей жены на ночь глядя?

Юлали, выпрыгнув из машины, почти бежит ему навстречу, выводя меня из себя настолько, что я буквально балансирую на острие бритвы, отчаянно желая прибить этого мерзавца.

— Извините, Матиас, — говорит она ему, стоя на мой взгляд непозволительно близко. — Я просто забыла вам позвонить.

Я подхожу сзади и решительно притягиваю ее к себе, обвивая талию понятным любому самцу собственническим движением, и посылаю этому смазливому блондинчику «Пошел на хрен!» взгляд, натягивая на лицо милую улыбочку.

— Я просто волновался, Юлали, — отвечает полицейский, дерзко игнорируя все мои знаки.

— Мы были немного заняты. Буквально отключились от всего мира, правда, сладкая моя? — говорю я и надеюсь, в моем голосе четко читается, чем мы были так увлечены.

Опять проигнорировав сказанное мною, Терч говорит Юлали:

— У меня, похоже, подвижки. Я заеду завтра с утра и расскажу вам, Юлали.

Что? Он что теперь, каждый день будет к ней таскаться? Какого хрена, собственно?

К моей радости, навязчивый посетитель прощается, и мы остаемся одни. Юлали резко оборачивается ко мне и пристально смотрит в лицо.

— Что? — спрашиваю я. — Я был предельно вежлив и любезен с этим… мужчиной.

Юлали неожиданно начинает смеяться и, качая головой, идет в дом.

— А тискать меня у него на глазах было обязательно? — говорит она.

А я вовсе и не тискал. Так, обозначил границы для особо непонятливых.

— Можешь мне сказать, зачем он приходит к тебе постоянно?

— Нет. Это работа, а ты обещал не лезть, — напоминает Юлали.

Ну да, обещал. Но ведь простое любопытство не считается вмешательством, ведь так?

Юлали идет прямиком в душ, на ходу раздеваясь. Я следую ее примеру и встаю под струи теплой воды, тесно прижавшись к ней. И в этот момент становится абсолютно начхать на все, что не является ее обнаженным телом, по которому блуждают мои руки. Пока она в моих объятиях, провались пропадом все полицейские этого мира, проблемы и различия между нами.

Глава 20

Юлали Мерсье

— Ммм… Монтойя, там навеки запретная зона! — сиплю я с утра, снова ощутив теперь уже не только наглые пальцы, но и язык на моих ягодицах.

Мой муж и не подумал внять предупреждению и только углубился в своих изысканиях. От контакта не привыкшей к подобному вниманию интимной плоти с его горячим, ласкающим языком мое тело содрогнулось, моментально сбрасывая остатки сна. Черт, не знала даже, что это может быть настолько приятно! Но это ничего не значит! Моя задница не будет игровой площадкой для некоторых нахальных, самодовольных… и-и-и ох, каких, творящих черт-те что своим языком…

Я разлепила глаза и, обернувшись через плечо, посмотрела на своего мужа, который, вместо того чтобы остановиться, просунул руку между моих ног и стал толкаться внутрь двумя пальцами, лаская большим мой клитор, при этом не сводя с меня горящего жадного взгляда своих золотистых глаз. Его язык и губы продолжали творить непотребство с… хм-м, альтернативным входом, и с моих губ почему-то вместо возмущения слетел только долгий протяжный стон, и я уткнулась лицом обратно в подушку. Не успев толком проснуться, я с ходу погрузилась в сводящие с ума ощущения, и в низу живота стремительно стала скручиваться такая уже хорошо знакомая сладкая боль. Северин ускорил свои движения, и я уже подавалась сама навстречу его пальцам и рту, желая как можно скорее достигнуть ослепительного взрыва, вслед за которым придет чувство потрясающего парения в невесомости.

Мой оргазм стал прорываться наружу, заставляя внутренние мышцы сжиматься вокруг руки Северина, и в этот момент я ощутила проникающий в меня сзади дерзкий палец, и последовавшая за этим вспышка боли и дикого наслаждения тут же затрясла меня в таком разрушительном освобождении, что я заорала во все горло.

Меня еще потряхивало, а Монтойя уже поднялся поцелуями по моему позвоночнику и лег рядом со мной, прижавшись пульсирующим членом между моих ягодиц.

— Ты там такая узкая, горячая, — хрипло прошептал он, облизывая метку и заставляя меня снова загореться, даже не успев хоть немного остыть.

— Забудь об этом, — выстонала я. — Этого не будет, и не мечтай.

Нахальный кобель только хмыкнул в мой затылок, надавив на мой живот ладонью, проскальзывая в еще подрагивающее от только что пережитого наслаждения лоно.

— Это значит, что никого там до меня не было? — Он медленно отступил и резко толкнулся обратно, вырывая у меня низкий стон.

— Это значит, что там никого и не будет. Никогда!!

— М-м-м, ты же понимаешь, что это вызов, дикая моя?

— Прекрасно понимаю. Но все останется как есть.

Господи, ну двигайся ты уже быстрее, хватит из меня душу вынимать!

— Это мы еще посмотрим…

Звук моего будильника застал нас тесно переплетенными, потными и исступленно двигающимися.

Северин пытался прорваться со мной в душ, но я решительно выставила его, потому как планировала попасть на работу, и желательно вовремя. А его присутствие так близко сводило вероятность этого к нулю. Но если быть честной, я больше нуждалась в уединении в привычном пространстве. Потому что второе пробуждение подряд в обществе Монтойи было неким перегрузом для моей психики. Причем больше всего смущало не большое количество секса и потрясающие ощущения от него, а именно то, насколько комфортно я себя чувствовала, засыпая и просыпаясь, плотно обернутая его телом. Истерические крики моей разумной половины, что он агрессор и захватывает все больше моего внутреннего и внешнего пространства, раздавались все реже и невнятней. О волчице вообще говорить не приходилось. Все это время она пребывала почти в нирване.

— Могу я хоть сегодня отвезти тебя на работу? — спросил Северин за завтраком.

— Думаю, да. Тем более если там опять будут крутиться эти репортеры, то пусть они лучше набросятся на тебя, чем на меня. Тебе это как-то привычней.

— А что ты станешь делать, когда я уеду? — Монтойя спросил и тут же нахмурился, будто ему неприятна сама мысль о том, чтобы оставить меня одну.

— Справлюсь как-нибудь. Тем более я интересна им, только пока ты рядом, а когда ты уедешь, они решат, что все закончилось, ты двинулся дальше, и отстанут от меня.

— Этого не будет, — раздраженно сказал Северин.

— Чего?

— Всего того, что ты сказала. Даже когда я уеду, я не собираюсь, как ты выразилась, «двигаться дальше» и не намерен объявлять о том, что все закончилось. Я буду приезжать к тебе так часто, как смогу, и не буду скрывать наших отношений. У тебя есть возражения? — В его голосе явно прозвучал вызов.

Но я была сейчас слишком расслаблена и не собиралась принимать его, вступая в очередные препирательства.

— У нас отношения. Сейчас, — ответила я. — Я не строю планов на будущее, потому как никто из нас не может его предвидеть.

Я пошла к входной двери и услышала, как Северин пробурчал что-то о том, что он и сам прекрасно справится с построением планов на наше совместное будущее.

Выйдя на крыльцо первой, я сладко потянулась, подставляя лицо утреннему солнцу, и вдруг увидела у себя под ногами конверт. Похоже, он торчал в двери и упал, когда я ее открыла. Подняв, я сразу ощутила от него металлический запах крови. Не человеческой. Похоже, свиной. Осторожно вскрыв его, я вытащила плотный лист обычной используемой в офисах бумаги, на котором большими размазанными буквами было написано: «Остановись, или сдохнешь!»

Весьма романтичное послание с утра пораньше. Услышав шаги Северина, я быстро сунула письмо обратно в конверт и открыла сумку, чтобы спрятать его. Неважно, от кого это письмо, от его чокнутой поклонницы или от тех, кто писал мне на почту, говорить ему я ничего не собираюсь, потому что тогда окажусь под чертовым колпаком.

— Я бы предпочел нанять тебе телохранителя, чтобы быть уверенным в твоей безопасности, но понимаю, что ты не согласишься.

Ага, если я расскажу ему о письмах, меня уже и спрашивать никто не будет.

— Телохранителя или хранителя твоих интересов? — рассеянно спросила я, размышляя о находке.

Монтойя кривовато улыбнулся и заметил конверт.

— Почта с утра пораньше?

— Просто какая-то реклама, которую вечно подкидывают под дверь, — пожала я плечами.

— В твоем-то райончике? — усмехнулся он. — Кстати, а ведь и правда, не задумывалась о переезде?

— Меня все устраивает. К тому же я вряд ли могу себе это позволить. Жить в съемном жилье я больше не хочу, а другой дом я не потяну.

Все-таки как бы я ни отрицала свою животную половину, но потребность иметь некий маленький кусочек территории, принадлежащей мне во всех отношениях, была неотъемлемой частью меня. Это как остров безопасности в чуждом мире, где существуют только твои законы. С момента появления Северина мой безопасный остров оказался слегка перенаселенным, хотя, как ни странно, раздражало меня это намного меньше, чем я могла от себя ожидать.

Монтойя скосил на меня глаза.

— Зато я потяну, — осторожно произнес он.

— Искренне рада за тебя. Мы можем ехать?

Монтойя глубоко вздохнул и вдруг нахмурился.

— Просто я пытаюсь сказать, что мог бы купить дом в этом городе, раз ты так к нему привязана, и мы могли бы жить там, когда я буду приезжать к тебе.

— Ага, миленький такой особнячок с белым заборчиком в хорошем райончике? А что потом? Нарожаем кучу детей и купим собаку, я научусь готовить, ковыряться в клумбах и щебетать тупую чушь, хлопоча у плиты?

Северин напрягся, но потом, видимо, решил не развивать тему.

— Зачем тебе собака, если у тебя есть такой роскошный кобель, как я? — улыбнувшись, спросил он. — Я многофункциональней любой обычной собаки. И не сую нос тебе между ног. — Я вопросительно подняла бровь. — Я имел в виду прилюдно.

— И на том спасибо.

Самоирония в исполнении Альфы — это вещь весьма неожиданная и, я бы сказала, небывалая. Я не смогла сдержать ответной улыбки.

— Откуда этот запах? Похоже на кровь! — насторожился Северин, потянув воздух.

Слабый запах крови от конверта все еще витал в воздухе.

— Очнись! Ты же сам сказал, что у меня тот еще райончик Чему ты удивляешься?

Северин еще раз принюхался и, бросив на меня внимательный взгляд, все же пошел к Ти-Рексу.

На подъезде к парковке института я застонала, увидев очередную толпу. Судя по контингенту, теперь здесь собрались не только репортеры, но и поклонницы Монтойи.

— Боже, ну за что мне это? — возмутилась я. — Вот откуда ты взялся на мою голову!

— Я предназначен тебе судьбой! Не парься, это временное явление, — попытался успокоить меня Северин.

— Вот уж искренне надеюсь на это! Это твоя жизнь, не моя, черт возьми! — Я выбралась из машины и тут же услышала визг чокнутых девиц.

— Это теперь наша жизнь, — буркнул мой муж, обнимая меня за плечи и решительно направляясь ко входу через толпу.

Мы тут же оказались в каком-то водовороте, где все что-то вопили.

— Я люблю тебя, Рин!.. Сдохни, тварь!.. Трахни меня, Север!.. Провались в ад, сука!.. Я хочу родить от тебя ребенка!.. Прокомментируйте ваши отношения, господин Монтойя!.. Хочу тебя больше жизни, Северин!.. Нам ждать объявления о свадьбе?.. Нет! Нет! Брось ее! Возьми меня!

Боже, моя голова чуть не взорвалась, пока Северин тащил меня к дверям, бесцеремонно отталкивая направленные нам в лица микрофоны и камеры. Он что-то говорил мне, демонстративно игнорируя само присутствие всей этой толпы, но я разобрать в этом гвалте ничего не могла. При взгляде на его лицо создавалось впечатление, что он не замечает творящийся вокруг бедлам, будто мы вообще одни и он просто провожает меня до крыльца.

Стоило только нам войти внутрь, я облегченно вздохнула, словно опять могла дышать.

— Это черт знает что такое! — раздался голос Бруно Лионели. — Юлали, это же просто немыслимо! Здравствуйте, господин Монтойя!

— День добрый, господин…? — отозвался Северин, беспечно улыбаясь.

— Это Бруно Лионели, директор, — подсказала я.

— Точно, — кивнул мой муж невозмутимо. — Добрый день, господин Лионели.

— Не вижу абсолютно ничего доброго в нем! Юлали, в другое время и при других обстоятельствах я бы только приветствовал внимание прессы и общественности к нашему институту. Но, я думаю, вы прекрасно понимаете, что этот ажиотаж совсем не того рода, что может пойти нам на пользу!

Я сжала зубы, чувствуя себя школьницей, которую отчитывают за проделку, которой она не совершала.

Мимо нас проходили студенты, мои коллеги и малознакомые люди. Большинству из них хватало чувства такта и воспитания делать вид, что тут ничего не происходит, или как будто не замечать нас, но были и те, кто просто останавливался, подглядывая и подслушивая без всякого стеснения. А у некоторых я уже заметила телефоны в руках. Неужели теперь это и есть моя жизнь?

— Вся эта суета и столпотворение, — гневно продолжил Бруно, — мешает нормальной работе ваших коллег и вызывает у них законное раздражение. Ко мне уже обратились профессор Мариза Ланно и Сандра Клейтон с требованием прекратить это безобразие!

Я едва открыла рот, чтобы возразить, но тут почувствовала, как Северин вплотную прижался к моей спине, одновременно нависая, давая опору и словно окружая меня ореолом своей силы и уверенности в столь непривычной для меня ситуации.

— А может, они просто тупо завидуют? — раздался его самоуверенный голос, словно тот Северин Монтойя, к которому я уже вроде начала привыкать, в мгновение ока обратился опять в заносчивого Мистера Суперстар, кому никто не ровня. — Небось, если бы вся эта толпа на улице была тут по их душу, они бы кипятком ссались от удовольствия, а не жаловались!

Северин старался звучать намеренно грубо, и Бруно в первый момент замер с открытым ртом и на глазах начал покрываться пятнами от злости.

— Это полнейшая чушь! И происходящее снаружи совершенно неприемлемо! — зашипел он. — Или вы немедленно что-то с этим делаете, Юлали, или руководству института придется настаивать на том, чтобы вы покинули наш коллектив. Что, конечно, будет весьма прискорбно.

— Только посмей, мелкий засранец! — зарычал Северин, и я двинула локтем ему в живот, чего он практически не заметил. — Только тронь ее, и я тебя придушу!

Бруно отскочил подальше и практически завизжал:

— Я здесь человек подневольный, господин Монтойя! От меня мало что зависит! И я буду действовать в интересах всего института. Так что имейте в виду!

И он ретировался так быстро, как только могли нести его короткие ноги. Гнев и паника нарастали во мне, наваливаясь, как чертов асфальтовый каток, грозясь полностью раздавить за секунды. Я люблю свою работу! Я ЛЮБЛЮ свою работу очень сильно, потому что она и есть моя жизнь! Я не могу потерять ее и остаться без всего, к чему шла столько лет! Развернувшись, я прожгла Северина яростным взглядом.

— Это все из-за тебя! — «прокричала» я свистящим шепотом, ощущая, что уровень паники растет с огромной скоростью и я готова уже взорваться. — Ты появляешься и разрушаешь на хрен все, что есть в моей жизни! Мои отношения, мое спокойствие, мою работу! Да какого черта! Хочу, чтобы ты исчез! Нет, я хочу, чтобы ты вообще никогда не появлялся!

— Тш-ш-ш! Тихо, Юлали! — Северин обхватил меня руками. — Я ведь тебе говорил, что нам нужно что-то сказать этим журналистам, и они быстро успокоятся! Им просто нужно бросить кость, и они отстанут, я знаю.

— А твои девки истеричные тоже отстанут? Что ты должен для этого сделать? Трахнуть каждую или прилюдно горло мне перерезать, чтобы доставить им удовольствие? — Я, вне себя от злости, пыталась вывернуться из его рук, чувствуя, что просто задыхаюсь и от его хватки, и от бешенства.

— А ну успокойся! — рявкнул Северин, привлекая внимание всех вокруг.

Хотя на нас и так все пялились, а кто-то даже фотографировал, не скрываясь.

— Юлали, вот уж так вышло, что я теперь есть в твоей жизни и никуда и не подумаю уходить! — Вот сейчас на меня смотрел, наверное, настоящий Монтойя. Жесткий, властный, не желающий терпеть никаких возражений. — Я обещаю, что все наладится, но ты позволишь мне действовать от нашего общего имени так, как я считаю нужным, потому что я лучше знаю, как поступить в этой ситуации.

Он не спрашивал — ставил перед фактом. Еще не давил, но явственно обозначал, что может. Все во мне взбунтовалось, не желая подчиняться, и даже моя волчица оскалилась на его волка, не собираясь перед ним прогибаться. Но именно в этот момент моя разумная часть впервые встала на сторону Монтойи. Ведь он варился в творящемся снаружи дерьме уже столько лет и на самом деле лучше знал, как с этим справиться. Моя логика вступила в яростную борьбу с гневом и упрямством так же, как наши с Северином глаза боролись за первенство под взглядами сторонних наблюдателей, и близко не понимавших, что происходит на самом деле. А расставить приоритеты и освежить границы можно и позже. Компромисс ради сохранения всего того, что мне дорого, собственно, и является основой выживания. Человеческая половина это отчетливо понимала и принимала, а животная согласилась смириться. Пока.

Я усилием воли успокоила дыхание, отпуская гнев, и медленно кивнула, позволяя напряжению и панике отступить.

— Хорошо.

Монтойя тоже заметно расслабился.

— От меня что-то нужно? — стараясь звучать безразлично, спросила я.

— Да, нужно. Я хочу, чтобы все, что сейчас творится или может случиться в ближайшие день-два, никак не повлияло на то соглашение, которого мы достигли относительно наших отношений.

— Ты не можешь от меня требовать подобного.

— Я не требую. Я прошу. Просто хочу, чтобы тот бардак снаружи не влиял на то, что между нами происходит, когда мы наедине.

— То есть я правильно понимаю — моя жизнь и карьера могут катиться к черту, а тебя волнует, будем ли мы трахаться по-прежнему?

— Да что за на хрен, Юлали! Ну при чем тут секс?! Я говорю о том, что я не хочу, вернувшись сегодня вечером, узнать, что двери твоего дома снова закрыты перед моим носом! — Северин говорил свистящим шепотом, свирепо сверкая глазами, в которых я увидела отблески собственной паники, тщательно скрываемой за самоуверенностью и агрессией.

И я «сдулась». Спорить сейчас на глазах у чужих людей было глупо, неосмотрительно и бессмысленно.

— Как будто мои хлипкие двери и в самом деле станут для тебя преградой, — буркнула я, уступая.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Между нами все по-прежнему?

Злость, накрывшая меня совсем недавно, отхлынула, оставляя только привкус горечи во рту, и я кивнула. Никогда я не была быстро отходчивой, но вот гляньте-ка, похоже, на Монтойю злиться долго не получается.

— Я пойду работать. А ты иди и разгони эту шушеру на хрен отсюда.

— Будет сделано, моя сладкая, — улыбнулся Северин и, легко поцеловав меня, отправился вальяжной походочкой высшего хищника на улицу.

Я была выбита из колеи таким началом рабочего дня и, придя в лабораторию, первым делом сделала себе кофе. Усевшись в офисное кресло с кружкой, сбросила туфли, водрузила ноги на стол под шокированными взглядами моих помощниц и уставилась в потолок, вспоминая вчерашний разговор с Эрнестом.

После того как Северина вызвал Камиль, я обошла гостиную в его доме на колесах, обнаружив перед телевизором целую гору фильмов на дисках. Когда я мельком просмотрела их, у меня глаза почти полезли на лоб. Это была просто потрясающая подборка всех романтических и слезливо-сопливых мелодрам про любовь во всех ее вариантах и проявлениях. Некоторые даже еще не были вскрыты. Кто бы мне сказал, что Северин Монтойя в свободное время смотрит подобное, я бы рассмеялась ему в лицо до истерики. Но вот посмотрите на это! Хотя я тут же поняла, что, возможно, это имущество какой-то брошенной подружки. Это, естественно, все объясняло. Просто Монтойя такой занятой парень, что не потрудился выкинуть барахло своей бывшей, перед тем как притащить меня сюда. Ну, еще бы, зачем так заморачиваться! Разозлившись еще сильнее, я вышла из проклятого трейлера и побрела между машинами на звук голосов.

Вышла я на ту самую площадку, где в прошлый раз Нести знакомил нас со всеми «Парящими». Сейчас они тоже были здесь и разговаривали на слегка повышенных тонах. С моим появлением все замолчали словно по команде, но смотрели на меня не слишком дружелюбно. Им-то я что сделала?

— Добрый вечер! — решила я держаться в границах холодной вежливости.

Мне нестройно и не слишком внятно ответили все присутствующие, продолжая недовольно пялиться.

— Юлали! — Нести был единственным, кто мне улыбался. — Присядешь? Пива хочешь?

— Нет на оба вопроса. — Я огляделась и поняла, что не вижу ни одной девицы. — А что у вас тут невесело?

Тот самый, кого я в первую встречу окрестила Мистером Полотенце, фыркнул и, пробормотав что-то под нос, быстро ушел. Вслед за ним все остальные тоже, прощаясь кто вежливо, а кто не очень, ретировались, оставляя меня наедине с Нести.

— У них что, критические дни или им тоже мой запах как серпом по яйцам? — спросила я у Эрнеста.

— Не-е-ет! — рассмеялся Нести. — Просто сегодня Север, из-за того что ты не пришла к началу шоу, был слегка в неадеквате и бросался на всех. А потом еще и новые правила озвучил. Короче, они немного обижены на тебя. Ну, ничего, привыкнут!

— Интересно, и как же новые правила со мной-то связаны? — удивилась я.

— А ты еще не знаешь? Ничего не заметила, когда пришла?

— А должна была? Я была тут всего раз, если помнишь, и тогда у вас тут веселье било прям ключом по голове. Кое-кто даже не утруждался тем, чтобы по-настоящему уединиться.

— Вот именно. А что ты видишь сейчас?

— Нести, я что, на викторине? Что ты пытаешься сказать?

— Север запретил пускать в техническую зону фанаток. И сюда, в зону отдыха, тоже. Как, впрочем, и трахаться где попало. Сказал, что если кому-то нужно расслабиться, то все это делают строго в своих трейлерах или, если хотят устроить вечеринку, снимают для этого апартаменты в городе. И все знают почему.

— И почему же?

— Потому что хочет доказать тебе, что изменился.

— Никто не меняется в один день.

— Кто знает, Юлали?

— Так что, выходит, это ребятки побежали подобрать себе подходящий вариант на ночь, пока ваши фанатки в печали домой не поразъехались? — усмехнулась, неожиданно почувствовав нечто похожее на благодарность к Северину. Хотя с чего бы это?

— Видимо, так — Нести хитро ухмыльнулся.

— А ты чего же тут со мной время теряешь? Беги тоже, пока не упустил свой шанс.

Нести тихо рассмеялся и покачал головой.

— Там нет ничего, что могло бы меня привлечь. Я не по этой части, Юлали, — продолжая смеяться, ответил он.

— В смысле?

Нести просто расплылся в улыбке, похоже, его все это очень забавляло.

— В смысле — я играю за другую команду, — многозначительно поднял брови он, а я тупо уставилась на него. — Хожу по другой стороне улицы… — продолжил он, веселясь все больше. — Я гей, Юлали.

Не знаю, что отразилось на моем лице, но это, видимо, задело Нести, и он перестал смеяться. Я не могла оправиться от шока и только и смогла прошептать:

— Монтойя знает? — Неожиданный страх за Нести сжал мне горло.

— Конечно. — Лицо мужчины стало сумрачным, и он уже явно пожалел, что был столь откровенен со мной.

Перед моими глазами тут же встало окровавленное лицо паренька из моей родной стаи. Мне тогда было двенадцать, когда выяснилось, что он гей. Мой отец провел бедного парня через все возможные унижения. Его били, травили, глумились много дней, клеймя, как позор для родителей и всей стаи. А потом отец демонстративно изгнал его, полумертвого от побоев и морально искалеченного, точно зная, что парень — Омега и ему не выжить вне родной стаи. Пока с трудом ковыляющий парнишка медленно уходил в никуда, отец заставил всех на это смотреть, при этом разглагольствуя, что в своей стае он не потерпит подобных выродков. Я почти не общалась с тем парнем до этого, он был всегда тихим и незаметным, и его вина была в том, что он отличался от всех и смог совершить единственный смелый поступок в жизни. Признался своему сверстнику, в которого был влюблен, в своих чувствах. А тот оказался то ли настолько жестоким, то ли трусливым и побежал прямиком к моему отцу. Никогда не смогу забыть, как рыдала и цеплялась за ноги великого Альфы мать парня, умоляя не прогонять сына, дать ему шанс на выживание. Но отец ей ответил, что пусть молится и благодарит Бога, что он и ее не выгоняет за то, что произвела на свет такое отродье.

— Извини, что сказал, — сказал Нести сухо. — Я не знал, что у тебя предубеждения по этому поводу.

Я осознала, что моя реакция глубоко ранила его, и буквально задохнулась от стыда.

— Я не… То есть… Черт возьми, Эрнест, нет у меня с этим проблем… Я просто подумала, что Монтойя… — Да что я лепечу, не в силах собрать мысли? — Просто я хотела узнать, как он к этому относится?

— Нормально, — спокойно пожал плечами Эрнест. — А как, собственно, должен? Мы знаем друг друга всю жизнь. Дружим столько же. Мои предпочтения не делают меня ведь кем-то другим.

— Да, я это понимаю. Но Монтойя же Альфа, а они… Ну, я хочу сказать, не слишком терпимы ко всему… ну, выходящему, так сказать, за рамки. — Что я несу? — То есть, прости, я хотела сказать…

— Да прекрасно понимаю, что ты пытаешься сказать, Юлали. — Нести вдруг взял мою ладонь и сжал, успокаивая. — Я знаю, что в некоторых стаях, где сохранились консервативные обычаи, моя судьба была бы, мягко говоря, плачевна. Ты права, большинство Альф не стали бы терпеть у себя такого, как я, и в лучшем случае изгнали бы, а то и прикончили. Но я говорил тебе, что Север другой. Он не только и не столько наш Альфа. Мы самые близкие друзья, практически братья. У нас не стая в общем понимании — почти семья. И, между прочим, в нашей родной стае было точно так же.

Лайла — мать Севера — не терпела, когда кого-то обижали или пытались унизить, если он не такой или отличается от других. И Валентайн во всем ее поддерживал. Поэтому и Север, и мы все выросли несколько другими. Так что меня нисколько не удивляет, что в пару ему предназначена ты. Пожалуй, для вас обоих другого варианта и быть не может.

— О-о-о! Не начинай! Что ты можешь в этом понимать? — отмахнулась я.

— Только то, что мне испытать то, что происходит между тобой и Севером, не случится никогда. Так что кончай во всем сомневаться, дурить и отгораживаться и начинай ценить то, что у тебя есть, то, чего у других не будет вовек. Попробуй, наконец, перестать все время огрызаться и щериться и позволь себе просто наслаждаться моментом. А там, глядишь, из наслаждения вырастет что-то большее. — За слабой улыбкой Эрнеста проявилась такая тоска, что у меня защемило сердце. — Но даже если и не так, то ты ничего не теряешь. Я же по твоему лицу вижу, что близость с Севером тебя меняет.

— Глупости. Ничего ты не видишь.

— Вижу. Ты словно начинаешь дышать. Так зачем из упрямства задерживать дыхание?

— Умник.

— Да не дурак вроде. Давай, соври мне, что секс с Севером вообще не отличается от того, что было у тебя раньше.

— Что, хочешь вернуться к своим вопросам, которые задавал мне после нашей с Монтойей первой ночи?

— Почему нет? Мне ведь никогда не светит испытать такое на своей шкуре, а любопытство страшная сила. Ну, ты мне скажешь теперь? — подмигнул мне Нести.

— Скажу, что ты нахал и тебя это не касается, — мягко огрызнулась я, не испытывая, однако, и намека на раздражение.

Нести посмотрел на меня укоризненно-щенячьим взглядом.

— Все очень отличается, — сжалилась я. — Но не жди, что я тебе сейчас подробности выкладывать начну.

Мы еще какое-то время говорили с Нести, и я и сама не заметила, как перешли на такие темы, которые я вообще никогда и ни с кем не обсуждала. Не знаю уж почему, но с ним мне было легко говорить. Его присутствие не вызывало у меня обычного желания отгородиться и защищаться, потому что в Нести словно на глубинном уровне отсутствовала некая угроза, которая мне виделась в других.

Громкий стук в дверь заставил меня вынырнуть из воспоминаний и расплескать уже совсем холодный кофе.

— Похоже, вы теперь настоящая знаменитость, Юлали, — сказал вошедший Матиас, и на его лице не было привычной сногсшибательной улыбки.

Глава 21

— Завидуете? — ухмыльнулась я и вдруг поняла, что выражаюсь совсем как Северин. Кто бы мог подумать, видимо, это заразно.

— Боже упаси! Мне, конечно, те, кого я засадил за свою карьеру, периодически пишут письма с обещанием обеспечить билетик в мир иной. Но до креативности фанаток Монтойи в Сети моим убийцам и насильникам далеко. Даже не представлял, что есть столько изощреннейших способов убить человека. И это с моим-то опытом в убойном отделе! Поразительно живая фантазия у девушек! — теперь Матиас наконец улыбнулся.

— Эх, за что же они так со мной? — театрально закатила я глаза. — Что же я им сделала-то?

— Вы узурпировали их любимого Северина Монтойю в единоличное пользование. Кстати, поздравляю, раз уж до этого дошло.

— Собственно, с чем? — нахмурилась я.

— С весьма скоропалительным, на мой взгляд, решением вступить в брак — Матиас подошел вплотную к моему столу и, упершись руками, наклонился очень близко. — Скажите, Юлали, вы на самом деле уверены, что хотите пойти на это? Нет, я все понимаю: Монтойя — звезда и все такое, но вы же умная женщина и осознаете, что, находясь вдали от вас, он будет ежедневно подвергаться искушениям. Или вы решили бросить работу, отказаться от карьеры и стать женой, путешествующей за ним повсюду, чтобы отгонять от него желающих откусить кусочек?

На сегодня мне уже было достаточно умников, вторгающихся в мою жизнь, и я прямо посмотрела на Терча.

— Матиас, у нас был вроде договор, что мы не обсуждаем мою личную жизнь. Мы с вами не настолько близки, чтобы у вас было право давать мне советы, как, впрочем, и претендовать на мою откровенность, — ледяным голосом сказала я, и полицейский отшатнулся.

— Прошу прощения. Просто я чувствую некую ответственность за вас, — пробормотал он.

— А вот этого не нужно. Я достаточно взрослый и, как вы справедливо заметили, неглупый человек, чтобы отдавать отчет своим действиям. Хотите кофе? — Я резко сменила тему, давая понять, что обсуждение исчерпано.

— Пожалуй, нет, — ответил Матиас, взглянув на кружку в моей руке.

— Вы вчера сказали, что у вас есть что-то новое, — напомнила я.

— Да, точно. Я сумел установить личность первого ребенка.

— Это же хорошо, верно?

— На самом деле это не много дает следствию, но да, это хорошо. Его звали Туан Фонг. Мать мальчика была из Вьетнама и сюда приехала по гостевой визе к наемнику, от которого забеременела. Но к моменту рождения ребенка папаша запил и отказался и от нее, и от ребенка и буквально вышвырнул обоих на улицу. Женщина жила тут на нелегальном положении. Родив мальчика — нашу жертву, — очень быстро скатилась до занятий проституцией. Потом родила еще одного мальчишку. На одном из рейдов мать мальчиков задержала полиция нравов, а когда выяснился ее статус нахождения в стране — женщину выслали домой. Обоих детей, как рожденных уже здесь, определили в социальный приют. Но Туан часто сбегал оттуда, так как привык бродяжничать и быть предоставленным самому себе за годы жизни с матерью. После одного из таких побегов мальчик и пропал бесследно. К моменту исчезновения Туана второму мальчику, Квану, было пять лет. Ему, можно сказать, очень повезло, так как его быстро усыновили хорошие люди, которые дали ребенку достойную жизнь, образование — в общем, нормальную семью. Так как мать Туана найти не представляется возможным, а отец погиб в одной из африканских стран, нанявшись туда во время локального конфликта, то, собственно, именно Кван и является его единственным родственником. Я встречался с ним сегодня утром, и, знаете, он был очень опечален известием о смерти брата, но и все же рад, что, наконец, стала известна его судьба. Хоть он и был очень мал, когда Туан пропал, но помнил о брате все эти годы и его судьба продолжала волновать его.

— Вы рассказали ему… все подробности? — Я почувствовала себя неожиданно осипшей.

— Да. Потому что это в любом случае попадет в СМИ, и лучше пусть он узнает это от меня, чем версию, которую переврут неоднократно.

— Ну да, это, пожалуй, верно, Матиас.

— Кван хотел бы забрать останки брата, когда следственные действия с ними будут окончены, и достойно похоронить его. А еще он спрашивал, может ли он выразить вам лично благодарность.

— Я ничего не сделала, Матиас. Это рано или поздно сделал бы любой эксперт.

— Но сделали вы быстро и очень качественно. Кван, когда увидел ваш реконструированный портрет мальчика, не смог сдержать волнения и расплакался. Он сказал, что именно таким и запомнил старшего брата, когда видел его последний раз. Вы согласитесь увидеться с парнем, Юлали?

— Конечно. Разве я вправе отказаться? Я обязательно встречусь с ним и на церемонию погребения непременно приду. А что со второй жертвой?

— Пока ничего, но мой помощник работает, не поднимая головы.

— Кстати! — Я поднялась, взяла свою сумку и достала утреннее послание. — Вот. Не уверена, что это относится к нашему делу, может, конечно, проделки фанаток Северина, но в любом случае, наверное, стоит изучить. Конверт я, само собой, облапала, но с содержимым обращалась аккуратно.

— Опять угрозы? — нахмурился Терч и, как фокусник, достал из кармана пакет, в который обычно собирают вещественные улики. — Где нашли?

— В двери моего дома.

— Черт возьми, Юлали! Думаю, вам пора заканчивать с участием в этом деле. Иначе мне придется посадить патрульных в вашем квартале!

— Перестаньте, Матиас! Ничего они мне не сделают. Тем более мне осталось всего пару дней работы.

— Знаете, Юлали, сколько я выезжал на осмотр трупов тех, кто тоже был уверен, что ничего с ними в этой жизни не случится? — раздраженно сказал полицейский.

— Думаю, немало. Но это не мой случай, поверьте. Сто процентов дальше угроз не зайдет. Какой в этом смысл? Даже не сделай эту работу я, ее бы сделали ваши эксперты.

— Ну да, только не так оперативно, и на вас невозможно напрямую давить, — огрызнулся Терч.

— Все плохо, Матиас?

— Ну, не радужно. Сегодня ночью в том самом поместье, которое снимал наш маньяк, случился пожар. Почти полностью выгорел основной дом. И это учитывая, что он стоял опечатанный, там были отключены все коммуникации и ни о какой бытовой причине речь даже не может идти. Эх, мало того, что все это дело происходит корнями из прошлого, так все еще и продолжает приносить сюрпризы, и это явно не конец, — немного устало вздохнул Матиас.

Неожиданно от его слова о прошлом мысль, что скреблась эти дни на краю сознания, стала четкой, словно неоновая вывеска в ночи.

— Скажите, Матиас, а этому Велшу делали рентген?

— Зачем? При задержании он абсолютно не оказывал сопротивления. Так что никаких травм быть не может.

— Хм. А можно сделать это?

— В принципе можно. Не хотите мне сказать зачем, Юлали?

— Попробуйте подумать о том, что вы мне рассказали, еще раз, Матиас. Сколько лет было Велшу в то же время, когда умерли наши жертвы?

— Ну, по примерным подсчетам от 9 до 11.

— Вот именно. И вы говорите, что чувствуете, что он связан с этим делом, а я, как ни странно при моей профессии, доверяю внутреннему чутью людей, не спрашивайте почему. Так вот, что мы имеем? Возраст, соответствующий возрасту наших остальных жертв в те годы, одно и то же место совершения преступлений и тогда и сейчас, плюс совершенно неадекватная реакция на любые попытки узнать, не связан ли Велш с этими старыми захоронениями, и плюс ваше чутье. Что у нас получается?

— Вы же не хотите сказать… — нахмурился Терч.

— Вот именно, что хочу! Если наш маньяк не может быть убийцей, учитывая его возраст в то время, то он — одна из жертв. Чудом выживший в силу каких-то обстоятельств. Ну, или хотя бы свидетель, видевший все своими глазами.

— Постойте, Юлали. Это что-то невообразимое! Вы хотите сказать, что Велш, будучи еще ребенком, попал в руки маньяка и сумел уцелеть? Но при этом настолько повредился головой, что вырос и сам стал убивать, снял то же самое поместье не просто так, а потому что сам там подвергался издевательствам. Такое возможно?

— Матиас, я не психиатр и не специалист по подобным расстройствам. Но могу точно сказать, что большой процент детей, переживших насилие даже однократно, особенно сексуального характера, становятся агрессивными и склонными к действиям такого же рода, не говоря уже о постоянных депрессиях, расстройствах и тяге к саморазрушению. Большинству из них приходится посещать врачей всю жизнь, чтобы поддерживать психику в более-менее стабильном состоянии. Так что не вижу ничего удивительного в том, что мальчик, перенесший длительные издевательства и чудом выживший, возможно, не получивший помощи специалистов вовремя, превратился с возрастом в такое же чудовище, как то, что издевалось над ним самим.

— Это, типа, как в тех фильмах ужасов? Тебя цапнул оборотень в полнолуние, и ты сам превратишься в такого же монстра? Только в нашем варианте с оттяжкой в двадцать лет?

Меня неприятно покоробило сравнение, выбранное Терчем. Конечно, для самих Изменяющих облик все эти снятые людьми ужастики, где укушенные или оцарапанные ликанами люди непременно превращались в жрущих всех вокруг чудовищ, не более чем глупая комедия. Но все же не слишком приятно думать, что для окружающих ты — воплощение ночного кошмара. Сколько ни привыкаю я к этой мысли, находясь столько лет среди людей, а все равно это каждый раз меня задевает. Интересно, как быстро Матиас вытащил бы свой пистолет и постарался пристрелить меня, если бы вдруг узнал правду?

— Я не могу утверждать этого с точностью, пока мы не обследуем Велша. Конечно, прошло много лет, но, возможно, удастся найти следы старых травм с той же спецификой, что и на останках. Хотя с точностью утверждать этого нельзя. Короче, нужен рентген.

— Можно попытаться. Хотя для этого мне придется преодолеть некоторые бюрократические препоны. Велш ведь как-никак заключенный, а для того чтобы сделать рентген, мне нужно добиться разрешения на подобное обследование. А для этого предоставить нечто, как достаточный повод для этого. И это при условии, что сам Велш не станет упираться. А ведь может, если почует неладное. Иначе тогда предстоит бодаться с его адвокатом, а он у него редкостная заноза в заднице. Это может растянуться на недели и не привести ни к чему.

— И что же нам делать? — спросила я.

— Нам, Юлали? Разве к вам это имеет какое-то отношение? Вы и так уже сделали все, что могли, да еще и подкинули мне идею, как распутать весь этот клубок Зачем вам и дальше погружаться в это?

Что я могла сказать Терчу? Что теперь включилась уже моя животная сторона, с которой я так старательно боролась. Что это дело растравило ее, и я уже буквально дрожала в нетерпении добраться до сути, прямо как вставший на кровавый след хищник. Проснувшийся инстинкт преследования нельзя выключить щелчком пальцев, когда он уже бежит по венам вместе с кровью. Это дурацкая черта моего вида. Если уж мы начинаем погоню, то не можем остановиться, пока не достигнем цели. Хреновое, животное наследие!

— Матиас, вы же не можете сначала возбудить мой интерес к этому делу, а потом просто сказать: «Спасибо, Юлали, в ваших услугах мы больше не нуждаемся!» — раздраженно сказала я.

— Я вовсе не это имел в виду. Ради бога, Юлали, да если исходить из эгоистичных мотивов, то я готов упрашивать вас помогать мне как можно дольше. Если даже не ради успеха в этом деле, который видится мне весьма призрачным, то хотя бы ради законного повода видеться с вами каждый день. Но я не чувствую себя вправе вести себя так К тому же наше общение явно бесит Монтойю. На него-то мне по большому счету плевать, но вам доставлять дополнительные проблемы не хочу.

— Матиас, если вы думаете, что я позволю своим личным взаимоотношениям с кем бы то ни было хоть как-то мешать или влиять на мою работу, то вы совершенно меня не знаете! — Утренняя злость вернулась, заставляя меня говорить гораздо резче и эмоциональней, чем стоило бы.

Концентрированный поток гнева вырвался и буквально ударил Матиаса в грудь, судя по тому, как он удивленно глянул на меня и, отшатнувшись, потер область сердца. Я мысленно отругала себя за несдержанность.

— Ох! — выдохнул полицейский. — Раз так, не стану настаивать на своем мнении.

— Ну, тогда давайте думать, как нам получить факты, подтверждающие или, наоборот, опровергающие мою версию. Не хотелось бы, чтобы убийца этих мальчишек где-то жил и здравствовал.

— В этом я сильно сомневаюсь. Такие больные ублюдки сами собой не останавливаются. Так что есть несколько вариантов: он либо сдох, либо сидит в тюрьме, получив длительный срок, либо переехал куда-нибудь на другой конец света и продолжает делать то же самое. Но в любом случае это не значит, что мы не должны продолжать пытаться узнать имя подонка и обвинить его пусть даже посмертно, — решительно сказал Матиас. — И на самом деле я очень рад, что вы мне помогаете, Юлали.

— Не нужно меня благодарить.

Это я должна быть благодарна за такую возможность. Так я словно борюсь со своими кошмарами. Так я чувствую себя по-настоящему нужной и значимой. А не «самым бесполезным и никчемным существом и камнем на шее». Да, знаю, давно пора избавиться от боли и глупых детских обид, отпустить их. Я взрослая, самодостаточная, независимая. Я делаю то, что хочу и что люблю, и призракам прошлого не удавалось меня ни догнать, ни схватить уже много лет. Просто это дело словно разбередило старые раны, пробудив к жизни чувство одиночества и отчаянной потерянности в чужом мире. И это ощущение нужности кому-то снова стало буквально жизненно необходимым. Пускай я просто обманываю себя тем, что я нужна этим потерянным во времени душам погибших детей, но я не только хочу дойти до конца и дать лица и имена безвестным жертвам, но и открыть миру уродливую рожу того монстра, что сделал подобное с этими мальчишками. Настоящего чудовища, не такого, как я или Северин. И даже если он уже сдох — у него нет права спокойно лежать в земле, считаясь, вполне возможно, достойным человеком.

Матиас немного растерянно потер затылок, как часто делают мужчины, напряженно о чем-то думая.

— Даже не представляю, чем мне мотивировать требование обследовать Велша при помощи рентгена. Думаю, если представлю истинную причину в виде нашей с вами версии, то получу отказ. Вот если бы он сам требовал этого, жалуясь на недомогание или там избиение. Но боюсь, так нам не повезет.

— Послушайте, Матиас, у меня в лаборатории есть переносной рентгеновский аппарат для полевых исследований, вместе мы могли бы что-то придумать, — осторожно предложила я.

— Вы себе отдаете отчет в том, что это будет чистой воды авантюра, Юлали? — нервно засмеялся Терч. — И даже если мы и добудем доказательства, то их не примут ни в одном суде?

— Зато мы с вами будем точно знать, что правы, и вы, возможно, сможете припереть Велша к стенке. Если он эмоционально нестабилен, то, может статься, факт того, что мы узнали его самый страшный кошмар и тайну, подтолкнет его к признанию.

— Или нет.

— Или нет, — согласилась я. — Но что мы, собственно, теряем? В идеале об этом просто никто не узнает.

— Или узнает, и случится скандал, и мало не покажется ни вам, ни мне. Но я готов рискнуть. Не представляю еще, как мы уболтаем Велша, не силой же его обследовать, но что-нибудь придумаем. Надеюсь, когда меня разжалуют до регулировщика уличного движения, вы будете со мной здороваться, Юлали? — Матиас смеялся уже открыто и почти беззаботно.

— Конечно, буду, Матиас. Тем более мне, в отличие от вас, возможно, скоро светит вообще стать безработной.

— Что так?

— Да есть причины.

— Ну что же, тогда не вижу препятствий к тому, чтобы сделать нечто глупое и недальновидное.

— Я тоже. Когда приступим?

— Да хоть сегодня. Сколько нужно вам времени, чтобы собрать оборудование?

— Нисколько, — кивнула я на чемодан с портативным рентген-аппаратом, стоящим на полке.

Матиас аккуратно взял его.

— Такой легкий? Я почему-то думал, что он должен быть массивным, — удивился он.

— Прогресс не стоит на месте, господин полицейский. Вес всего 5,5 кг. Подарок одного из меценатов. Ну что, выдвигаемся? — спросила и тут же вспомнила о репортерах. — Вот черт, это опять сквозь строй пробиваться!

— Ну, большая часть толпы, которую я видел в новостях, разошлась после объявления Монтойи о вашей скорой свадьбе, к тому же если вы немного подождете, то я подъеду к черному входу и быстро подхвачу вас, раньше, чем нас заметят.

— Прекрасно. Поехали искать неприятностей на свою… голову.

Матиас рассмеялся и вышел. Мой телефон пиликнул. Сообщение от Монтойи.

«Мы сегодня обедаем вместе» — опять не вопрос, а утверждение. Вот ведь… стоило уступить на сантиметр, и теперь он будет теснить, пока не прижмет к стенке. Отвечаю:

«Другие планы. Увидимся вечером».

Тишина несколько минут и, когда я уже почти у выхода:

«Заеду в 18.30 перед шоу». Даже в эсэмэс ощущается его недовольство. Ничего, перетерпит. Я же все это терплю.

Глава 22

Северин

Нет, ну что за женщина? Другие планы у нее! Какие, собственно?

Я не доехал до института Юлали буквально один квартал, когда получил ее эсэмэс, что она обедать со мной сегодня не намерена. Вот и как мне это понимать, черт возьми? Как узнать, она на самом деле просто слишком углубилась в свою работу или зла на меня за утренние события? А может, бесится, узнав, что я объявил о свадьбе? Но это был самый приемлемый вариант для нас. Журналисты в большинстве своем отвалят, получив материал для обсасывания, да и часть фанаток это отвадит, надеюсь. Хотя через час мне и звонил мой агент и устроил настоящую истерику, вереща, что объявление о скорой женитьбе сильно снизило мою «цену» на рынке шоу-индустрии. Он буквально рыдал в трубку о том, что я воткнул ему нож в спину «этим необдуманным решением».

— Что за горячка? — орал он. — Ты что, не мог подождать две недели, пока мы подпишем контракт на рекламу этого чертова нижнего белья и джинсов?

Вообще-то не мог. Но разве объяснишь это человеку? Поэтому я не стал распинаться и просто послал его на хрен. Перестанет истерить — еще раз перезвонит, тогда и поговорим. Подумаешь, потеря. Я и так уже заработал больше, чем смогу потратить за всю оставшуюся жизнь. И видел я эту гребаную рекламу на здоровенных баннерах и автобусах. Нет, может, раньше-то я и не был против, но теперь почему-то мысль о том, что исполинских размеров изображение моего члена в шелковых трусах будет на каждом углу, почему-то больше душу не грело. Теперь это зрелище вроде как принадлежит одной-единственной женщине. Эх, и надеюсь, она это оценит.

А в рекламе пусть вон Камиль с Бастианом снимаются. Или Эрнест.

А может, Юлали просто считает, что я пру вперед слишком быстро? Все может быть. Сегодня утром не позволила принять с ней душ и вообще выглядела раздраженной. Разговор о том, что я хочу купить дом, вызвал очередное проявление недовольства. Такое ощущение, что она видит в каждом моем действии какой-то подвох, словно я только и думаю, как бы швырнуть ей под ноги чертов капкан.

Вот почему я раньше был таким бесчувственным болваном и не уделял всем этим бабским заморочкам больше внимания? Может, если «натренировался» бы на других, тогда смог бы понять мою хитросделанную жену и быстрее завоевать ее, доставляя удовольствие не только в постели. И не приходилось бы как дебилу смотреть эти гребаные мелодрамы на дисках, от приторности которых у меня реально уже скоро зубы слипнутся. Самое противное, что я просто уверен, что поведи я себя, как некоторые мужчины из этих сопливых фильмов, Юлали меня бы и вовсе послала или хохотала бы до икоты. Как будто мне мало того, что парни втихаря прикалываются. Думают, я не знаю. Ладно, когда каждого из них тоже судьба «одарит» парой, я отыграюсь. Буду глумиться беспощадно.

Сзади какой-то особо упорный камикадзе стал сигналить беспрерывно, намекая, что мы задержались на перекрестке. Я обернулся посмотреть, кто там такой борзый, и в этот момент взгляд скользнул по авто, медленно движущемуся в противоположную сторону. Юлали и хренов полицейский! В плотном потоке машин они неспешно проплыли мимо меня, о чем-то оживленно беседуя. Бу-у-ум-м-м! Зверская смесь кипящей крови напополам с дикой яростью ударила мне в голову, ослепляя и лишая способности не то что нормально, а вообще хоть как-то мыслить. Волк взбесился, хрипя и капая слюной, остервенело щелкая зубами, желая вырвать глотку сопернику. Секунду назад я был нормальным и сидел в автомобиле, размышляя о наших взаимоотношениях с Юлали, а спустя пару ударов сердца я, уже совсем собой не владея, ловил ртом загустевший воздух. Значит, вот они какие, «другие планы», дорогая?

Едкая кислота ревности и оскорбленного самолюбия расползалась по телу от сердца, скручивая легкие и желудок в болезненный узел. Я проследил взглядом за машиной, увозящей мою жену, и, начхав на все запрещающие знаки и возмущенные сигналы и крики, резко перестроился, нарушая все правила. Ну что же, поглядим, чем таким привлек тебя этот мудак блондинистый, если ты предпочла провести время с ним, а не со мной, сладенькая моя. И это при том, что прекрасно знала, что количество этого самого времени у нас весьма ограничено.

Я обещал быть цивилизованным паинькой? К хренам все это!

Вцепившись в руль до жалобного скрипа, я следовал в потоке за машиной этого полицейского куска дерьма, а в голове плодились мерзкие картинки. Чертово воображение издевалось сейчас надо мной, щедро рисуя взрывающие мозг подробности того, что может происходить в машине, и варианты того, куда они могут ехать.

За те полчаса, что я ехал за ними, я почти ослеп от жгучей ярости, а внутри все выгорело.

Когда наконец увидел припаркованную колымагу этого козла, резко метнулся на обочину и выскочил наружу. Юлали и полицейского засранца уже не было видно, и я завертелся, пытаясь поймать их глазами в толпе. Но напрасно. Захотелось завыть во все горло. Мой зверь сошел с ума, исходясь бессильной злобой не только на гребаного конкурента, но и на вероломную пару, и на меня, такого слабовольного слизняка, который шел у нее на поводу, вместо того чтобы подчинить себе без всяких церемоний.

Несколько минут я так и стоял, сжав кулаки, и, видимо, выглядел далеко не дружелюбно, потому как все прохожие обходили меня по дуге, бросая опасливые взгляды.

Потом мои глаза уперлись в вывеску на здании, перед которым припарковался полицейский.

«Федеральная тюрьма города Фарго округа Касс». Еще с минуту я растерянно осматривался, чувствуя, как злость оседает. Чуть дальше здания — мрачного вида железные ворота и глухая стена с колючей проволокой, хищно ощетинившейся по всей длине забора.

Не хренов отель или жилой комплекс. Долбаная тюрьма.

Юлали говорила, что общается с этим блондинчиком только по работе? Говорила. И неоднократно. Я сам слышал, что они упоминали что-то о погибших детях? Слышал. Но был слишком занят вопросом демонстрации моих прав на жену и не вникал. Да и Нести рассказывал, что видел в новостях, что Юлали будет помогать в каком-то там полицейском расследовании. Но я не придал этому никакого значения. Ведь на мой взгляд ее работа была только помехой в наших отношениях, так какое мне до нее дело?

Ну, и кто теперь тупой мудак? Причем, сука, патологический.

Ощущение, что сдуваюсь, как чертов воздушный шар, который наткнулся на ветку, было совершенно отчетливым. Злость стремительно уступала место облегчению, но тут же следом пришел стыд, не менее интенсивный и удушливый, чем ревность до этого.

Разве не сам я предлагал Юлали поверить в возможность наших отношений, убеждая, что нужно только захотеть достаточно сильно и постараться, и все у нас получится? Я убеждал, что могу стать другим ради нее, и она практически согласилась, хотя каждый, имеющий хоть каплю разума, мог сказать и, не стесняясь, говорил ей, какая это ошибка. Да и шлейф сексуальных скандалов, и моя репутация говорили сами за себя.

И вот теперь, посмотрите, именно я стою тут на этом хреновом тротуаре, напридумав себе черт-те чего и уже заочно обвинив Юлали во всевозможных грехах.

Чувство вины было таким горьким и унизительным, что мы с волком ощущали себя раздавленными им.

Как можно быстрее я вернулся в машину, понимая, что, увидь меня Юлали сейчас, я бы, наверное, сгорел от стыда, причем еще и на глазах у этого… А она не глупая и сразу бы все поняла. Вот уж тогда прости-прощай любые попытки убедить ее в том, что я могу вести себя цивилизованно.

На самом деле, отъезжая от стоянки тюрьмы, я благодарил бога за то, что он уберег меня от реальной катастрофы — так унизиться в глазах любимой женщины и окончательно потерять все шансы на сближение.

И только потом пришла мысль. Зачем этот полицейский повез ее в тюрьму? Разве она не набита битком всякими там ублюдками, убийцами и насильниками? Разве это место для моей жены? Во что, черт возьми, он ее втягивает? Полицейское расследование — это ведь может быть опасно!

Короче, когда я уже подъезжал к дому Юлали, я сумел убедить себя, что я хороший парень и, само собой, доверяю моей заумной девочке, но вот полицейский этот все равно наглый и безответственный кусок дерьма. А значит, мое… ммм… беспокойство было вполне оправданно.

Обожаю чувствовать себя правым во всем! Ни с чем не сравнимое ощущение!

Упершись взглядом в обшарпанные стены скворечника моей упрямой жены, я вздохнул, снова вспоминая утренний разговор о покупке дома. Не хочет новый дом? Ну ладно. Но можно же что-то сделать и со старым.

Развернувшись, я стал припоминать, где видел ближайший хозяйственный супермаркет, набрал Камиля. До шоу еще почти пять часов, не хрен им бездельем маяться.

— Да, Север? — ответил он хрипло, и я услышал недовольный женский голос, говорящий, что он мог бы ответить и попозже.

— Ты время видел? Вылезай из постели и собирай остальных. Через час чтобы были у дома Юлали.

— Что еще случилось? — проворчал Камиль.

— Еще ничего. Но должно. И кстати, оденьтесь попроще. У нас, типа, субботник.

Камиль фыркнул что-то невнятное, но пообещал, что будут все вовремя.

Я добрался до магазина и купил все необходимое для того, чтобы превратить халупу Юлали в сверкающий пряничный домик в рекордные сроки. Вскоре багажник Ти-Рекса был забит под завязку трубами, новой сантехникой, краской и инструментами, чтобы ошкурить старую краску, и пульверизаторами, чтобы покрасить по новой.

Не сказать, что у парней были радостные лица, когда они оценили фронт работ.

— Север, а не проще тебе ей новый дом купить? — недовольно скривившись, спросил Бастиан, осматривая птичий домик Юлали.

— Было бы проще, я бы вас не позвал. Работай давай! — огрызнулся я, сунув ему дрель в руки.

— То есть я правильно понимаю, что твоя супруга с нами дальше в тур не поедет? — не отстал он.

— Нет.

— Ну, тогда, надеюсь, драконовские правила по поводу фанаток отменяются, когда мы уберемся из ее города?

Я развернулся, чтобы вразумить придурка, но Камиль оказался быстрее.

— Ты че, совсем дебил? Думаешь, если Север так поступит, это тут же не окажется новостью номер один на следующий же день? Он пытается доказать Юлали, что достоин доверия, а ты думаешь только об удобстве своего члена! Север теперь связан и должен вести себя соответственно. А это значит уважать и быть честным со своей парой не только когда она рядом, но и даже когда между ними хренова туча расстояния!

Честно сказать, именно от Камиля такой горячности в этом вопросе не ожидал. Уж кто-кто, а он-то вечно говорил, что не собирается никому дать себя взять за яйца и намерен оставаться свободным всю жизнь. И поэтому мне ничего не оставалось, как только молча дать подзатыльник Бастиану, делая слова Камиля весомей.

— Север! Иди-ка сюда! — Из-за дома вышел Нести, который взял на себя работу по удалению старой краски с задней части дома.

Его лицо было мрачным, и поэтому вслед за мной сразу же потянулись и остальные.

Повернув за угол, я увидел ярко-красную надпись здоровенными буквами, сделанную, похоже, из баллончика.

«Тварь, тебя предупреждали!» — с одной стороны и «Считай, ты уже сдохла, пронырливая сука!» — с другой.

В полной тишине мы смотрели на корявые буквы, потеки от которых были похожи на струйки настоящей крови, достигающие почти фундамента.

— Это что за херня? — наконец подал голос Камиль.

В памяти тут же всплыло письмо, которое Юлали поспешно спрятала утром. Я не идиот, кровью пахло от него. Теперь-то я точно это знаю. И она нарочно промолчала об этом. Вот что за упертая баба? Неужели это так трудно — хоть в чем-то довериться кому-то, кроме себя самой? Что за характер!

— Север, это ведь нельзя оставлять просто так — Бастиан встал рядом, и остальные парни эхом поддержали его.

— Если это какая-то из чокнутых сук, влюбленных в тебя, то это может стать настоящей проблемой, — нахмурился Нести. — Ты должен поговорить с Юлали. Может, она пока поживет у тебя в трейлере? А мы пока с этим разберемся.

Я поморщился, вспомнив, как Юлали относится к моему дому на колесах.

— Нет. Это не вариант. Не согласится она.

— Ну, тогда снимите номер, — предложил Камиль.

— Это тоже не выход. К тому же, если я попробую давить на Юлали, она опять может взбрыкнуть.

— Но что-то ведь надо делать? Может, конечно, дальше этого дерьма с надписями не пойдет. Но вдруг все намного хуже? Преследователи и сталкеры — это такая паршивая хрень, Север. Поверь, я уж много знаю об этом. — Нести был обеспокоен не на шутку.

Еще бы ему не знать. Пару лет назад была девица, которая влюбилась в него до сдвига по фазе. Учитывая предпочтения Нести, это поначалу было просто поводом для шуток и подколок в стае. Девчонка ходила за ним по пятам, когда мы были в ее городе, и, похоже, решила, раз Нести из вежливости проводит с ней достаточно много времени, да и рядом с ним нет других женщин, значит, у нее есть, типа, шансы. Свою ориентацию Нести не афишировал по настоятельной рекомендации нашего агента. Короче, все это было забавно ровно до тех пор, пока эта чокнутая не стала путешествовать за нами по всему миру, пробираться в трейлер Нести, воровать его вещи и буквально бросаться на всех, кто пытался к нему приблизиться. Закончилось тем, что ее стали без особых церемоний выставлять вон охранники, не позволяя и близко подойти к Эрнесту. А спустя неделю она пробралась на съемочную площадку, где мы делали трюки для одного из боевиков, и ударила Нести ножом в живот. Девчонку прикрыли в психиатрической клинике, а мы получили целый букет неприятностей. Особенно трудно было скрывать от пронырливых журналистов то, что рана зажила на нем быстрее, чем на собаке. Вот и приходилось Эрнесту несколько недель изображать умирающего лебедя, когда он уже был здоров, как конь.

— Я решу это, — нахмурился я.

— Мы решим, Север. — Я обернулся и увидел своих парней, стоящих плечом к плечу с мрачными, решительными лицами. — Ты наш Альфа, а Юлали твоя связанная пара и жена. Она семья. А за семью мы порвем кого угодно.

Да уж, семья. Только как саму Юлали убедить в этом очевидном факте? Она и меня-то одного подпускает с опаской, а тут целая стая, в которой каждый теперь считает своим долгом оберегать ее безопасность. Это нормально для нашего вида, ведь, как ни крути, она теперь их Альфа-самка.

Мне захотелось одновременно засмеяться от того, как я представил, как будет выглядеть Юлали, назови я ее так в лицо, и тут же опасливо поежиться, думая, что именно она захочет оторвать мне за подобное.

— Ну, что же, — посмотрел я на парней, — похоже, прохлаждаться без дела целыми днями вам больше не придется. Но если кто-то вздумает открыть свой рот и сказать хоть что-то Юлали — обещаю: так легко, как Эрнест и Камиль, не отделаетесь.

Глава 23

Юлали Мерсье

Никогда раньше не была в тюрьме. Как-то не случилось в жизни приобрести такой бесценный опыт. Хотя, помнится, когда бродяжничала после ухода из дома, поначалу меня пытались отловить какие-то там соцработники. Но только где уж им было справиться со мной тогда. Да уж, искусство уклоняться от всех, кто пытается удержать меня силой или навязать свои правила, — мой врожденный талант, и с возрастом он стал только совершеннее.

Матиас оставил меня топтаться в каком-то тамбуре, а сам взял мой чемоданчик и, открыв его, позволил осмотреть содержимое мужчине средних лет в форме. В процессе они грубовато подшучивали друг над другом, так что становилось понятно, что они если уж и не друзья, то точно давно и хорошо знакомы. И, судя по тому, как находящийся при исполнении мужик посматривает на меня и постоянно запинается, становилось очевидно, что, не будь меня тут, подколки были бы гораздо менее пристойными.

Потом я предъявила документы, мы заполнили какие-то бумаги, и перед нами наконец со специфическим звуком открылись двери.

— Пойдемте, Юлали. Велша сейчас доставят в допросную, — негромко сказал Терч, когда мы остановились перед очередной решеткой, разграничивающей тюремный коридор. Он повернул лицо к камере слежения, и спустя полминуты опять раздался жужжащий звук, щелчок, и путь открылся.

— Здесь повсюду ведется видеонаблюдение, как вы понимаете, но я могу устроить отключение записи. Но буквально на несколько минут. Если честно, я ни разу не участвовал в подобной авантюре и не представляю, как мы сможем убедить этого подонка Велша согласиться на обследование вашим волшебным чемоданчиком за несколько минут.

О, никак наш доблестный полицейский нервничает? На самом деле у меня был план действий, не слишком понятно продуманный и довольно примитивный, но, чем черт не шутит, может, и сработает.

— Матиас, вы просто представьте меня, а дальше дайте возможность поговорить самой. Просто стойте с умным лицом и кивайте, — предложила я.

— С умным лицом? — укоризненно-шутливо посмотрел на меня Матиас. — Вы уверены, что я смогу достоверно его изобразить, да еще на вашем-то фоне?

— Не стоит недооценивать себя, господин офицер. Вы справитесь.

Только бы мне самой справиться.

Я тоже не могла назвать себя спокойной, и ненавязчивый, но устойчивый шум крови в голове был тому подтверждением. Но мою нервозность вряд ли можно было объяснить человеческими эмоциями. Большая ее часть принадлежала волчице. С одной стороны, она испытывала дискомфорт от этого замкнутого пространства, где не виделось прямого пути для спасения в случае чего. Несмотря на то, что разумом я понимала, что здесь ничего не угрожает, отсутствие очевидного пути для бегства все равно заставляло ощетиниваться шерсть на загривке.

К тому же запахи здесь тревожили и раздражали меня. Люди, конечно, чувствительны к запахам, но далеко не настолько, как Изменяющие облик. Изобретя массу химии для того, чтобы забивать и маскировать запахи естественного происхождения, люди давно перестали придавать им большое значение. А между тем под ароматами дорогих и не очень парфюмов прячется не только информация о здоровье и физическом состоянии каждой особи, но и четко читается эмоциональный фон и его изменения. Вожделение, радость, раздражение, отчаяние, страх и даже любопытство или неуверенность имели свои запахи. Причем степень испытываемой эмоции тоже можно было прочесть в источаемых телом флюидах. Все тонкие оттенки, допустим, от легкого испуга до откровенно лишающей разума паники были доступны для нашего восприятия.

Живя в человеческом обществе, я научилась «отключать» эту способность читать всех окружающих подобным образом, иначе имела бы вечную головную боль и непроходящее раздражение. К тому же общение с людьми для меня сильно затруднялось, особенно в первое время. Разница между тем, что они говорили вслух, и тем, какие эмоции испытывали на самом деле, сильно путала меня. Мне понадобились годы, чтобы научиться реагировать именно на слова, а не на правдивые реакции их тел, и вести себя соответственно. Но сейчас на незнакомой территории способность изучать окружающее пространство всеми органами чувств включилась на полную совершенно непроизвольно.

То же самое относилось и к запаху в самом помещении. Если для человеческого обоняния здесь пахло бытовой химией, с которой тут мыли пол и стены, то для меня тяжелая, въевшаяся за годы смесь запаха злобы, отчаянья и страха давила на мозг, не добавляя уверенности.

Но все же азарт уже включившегося инстинкта преследования перекрывал эти неудобства.

Мы с Матиасом вошли в довольно обширную комнату, в которой не было окон. Освещалась она ярким светом ламп дневного освещения, который немного раздражал глаза и действовал на нервы. Из мебели здесь были стол, привинченный к полу, и массивный стул с одной его стороны, также закрепленный, и три обычных стула напротив.

Я, решив не терять времени понапрасну, стала готовить рентген-аппарат к работе.

— Могу я вам помочь? — спросил Матиас, с любопытством за мной наблюдая.

— Можете побыть моим первым объектом. Я давно не пользовалась этой техникой, так что стоит проверить исправность.

— Просветите хотя бы кратко, какой у нас план? — спросил Матиас, отдавая в мое пользование свою правую руку.

— Мой спонтанный план основывается на том, что из вашей характеристики я поняла, что Велш весьма самолюбив и, похоже, гордится всем содеянным.

— Да, скромнягой его не назовешь. На каждом допросе он ведет себя так, словно считает себя неким суперсуществом, которому мы все не ровня, — кивнул Терч.

— Ну, вот на этом мы и будем играть. Я попробую убедить его позволить мне снять с него все физические параметры и обмеры и сделать снимки в рамках исследования, цель которого — сравнить данные обычных людей и людей, совершивших преступления, подобные его.

— Думаете, ублюдок купится? — усмехнулся Матиас.

— Надеюсь. Особенно если я сумею достаточно достоверно сыграть слегка помешанную на своей работе заучку и невзначай подчеркну, что он является чрезвычайно ценным и совершенно единственным в своем роде представителем человечества в моих глазах. Буду льстить ему и подчеркивать то, какой неоценимый вклад он может сделать в современную науку и тем самым еще больше запечатлеть свое имя и поступки в памяти потомков.

— А у вас получится?

— Хм, очень может быть. Сомневаетесь в моих актерских данных?

— Да нет, что вы, Юлали! Просто… вдруг подонок не поведется на нашу легенду?

— Ну, если не поведется, то нам останется только извиниться и уйти. А вы, Матиас, станете писать докладные, или что там у вас положено, и добиваться возможности обследовать его в официальном порядке. Но я почему-то надеюсь, что Велш согласится. Хотя бы из любопытства или из элементарного тщеславия. У таких, как он, обычно именно самые примитивные и низменные мотивации и являются самыми мощными.

Вскоре после того, как я сделала прекрасный снимок кисти Матиаса Терча, в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и внутрь шагнул Александр Велш в ярко-оранжевой тюремной робе. Надо сказать, что пребывание в тюрьме никак не отразилось на его внешности и он выглядел точно так же, как на фото в Интернете. Высокий, широкоплечий, атлетически сложенный, он держался, словно всей своей позой подчеркивая ничтожность окружающих. Его взгляд, быстро скользнув по Терчу, тут же оказался прикованным ко мне и загорелся хищным интересом. Светло-карие глаза сузились, и в них вспыхнул циничный, жестокий блеск, от которого, будь я более робким созданием, у меня волосы стали бы дыбом.

Вслед за ним в допросную вошли два охранника.

— Давно не навещали меня, детектив! — Велш прошел и уселся на стул напротив нас. Его движение и поза — некая смесь презрительного равнодушия ко всему происходящему и попытка изобразить изысканные манеры. — Сегодня у нас новая гостья? Как я понимаю, очередной доктор для моей больной души?

Он прошелся по мне еще раз взглядом и чуть вздернул уголок рта в покровительственной ухмылке, которая, видимо, когда-то заставляла сердца его бедных жертв сбиваться с ритма. Я, принимая правила игры, потупила ненадолго взгляд, изображая женскую особь, которой не часто достаются знаки мужского внимания. Краем глаза отметила, что в ухмылке Велша стало чуть больше довольства.

В этот момент моих ноздрей достиг его собственный запах, который я отделила от остальных, и я едва сдержала крик удивления и одновременно раздражения. Метнув быстрый взгляд на Матиаса, я сжала зубы и принюхалась сильнее, заставляя свой мозг работать в лихорадочном темпе, анализируя ту информацию, что приносил с собой поток воздуха, и загоняя вглубь мою волчицу, что моментально пришла в неистовство. Черт! Черт! ЧЕРТ! Этого просто не может быть!

Александр Велш не был обычным человеком. Точнее, не совсем был им. Никогда я раньше не встречала полукровок вживую, поэтому не могла знать наверняка, как они пахнут, но моя генетическая память быстро расставила все по своим местам, безошибочно опознав странную смесь флюидов.

Мне едва удалось сдержать желание резко вскинуть голову и подойти поближе, чтобы изучить его тщательней. В тот же момент я заметила, что ноздри Велша тоже пришли в движение, пытаясь поймать больше моего аромата, и он слегка нахмурился и глянул на меня несколько удивленно. Интересно, он тоже понял, кто перед ним?

— Познакомься, Велш, это — доктор Юлали Мерсье. И она здесь не по поводу твоей души, которой у тебя, по моему мнению, и вовсе нет, — сказал Терч, всем своим видом стараясь показать, что мое здесь присутствие якобы не вызывает у него радости.

— Госпожа Мерсье, — церемонно наклонил голову убийца, продолжая при этом изучать меня.

Нет, не похоже, чтобы он опознал меня так же, как я его. В глазах цепкое любопытство и нескрываемое удивление, но не то безошибочное знание, которое присуще Изменяющим облик при первой же встрече. Александр Велш точно понимал, что я чем-то отличаюсь от остальных людей, но чем, видимо, осознать не мог, поэтому был смысл продолжить игру. Правда, теперь я сильно сомневалась, что обследование хоть что-то даст нам. Никто никогда особо не знал, что и в какой пропорции наследуют полукровки от обоих видов в силу того, что сам факт их рождения был достаточной редкостью. Женщины моего вида практически не имели шансов заиметь потомство от обычного человека. Причиной тому были и психологические особенности, и, главное, избыточное количество свободных мужчин, Изменяющих облик. По некой причуде природы девочек у ликан рождалось где-то на треть меньше, чем мальчиков. Я в свое время пришла к выводу, что это генетическая страховка. В прежние времена именно мужчины воевали, отстаивая свои владения, охотились, и это было, само собой, сопряжено с высокой смертностью. А у женщины всегда должен был быть выбор сильнейшего партнера для продолжения рода. Это было необходимо для того, чтобы сохранить и без того не слишком многочисленный вид. Но в реалиях современности образовался некий избыток мужских особей, практически лишенных шанса обрести пару. Вот почему ранее запрещенные и практически невозможные связи мужчин-ликан с человеческими женщинами стали из редкости обыденностью. Монтойя и его «Парящие» этому наглядный пример. И тем не менее даже при отсутствии контрацепции возникновение беременности было крайне редким явлением. Видимо, матушка-природа желала максимально поддерживать в чистоте кровь обоих видов. Во всяком случае я так всегда считала, опираясь на ту информацию, что помнила из жизни в родной стае.

К тому же появление потомков смешанной крови осуждалось, и мужчины прекрасно помнили об этом. Физические способности таких детей, а также их эмоциональное восприятие окружающей действительности были нестабильными и малопредсказуемыми. Они требовали жесткого контроля, особенно в период созревания. А жизнь в стае была для таких особей весьма затруднительна из-за того, что внутренние волчицы очень многих женщин буквально приходили в ярость от запаха полукровок. Непонятно, в чем причина, но факт оставался фактом — самые сильные и властные женщины Изменяющих облик едва могли сдержать гнев, почуяв запах ребенка смешанной крови. Я много слышала об этом в пору своего детства и всегда думала, что это признак стервозности характера. Но вот прямо сейчас, обуздывая свою клацающую зубами волчицу, должна была признать, что это, видимо, что-то более древнее и примитивное, чем простое проявление дурного нрава.

Я была почти уверена, что рентген-обследование ничего не даст, если у Велша регенерация, унаследованная от Изменяющего облик, но просто прервать игру и уйти без объяснений было глупо и подозрительно.

— Здравствуйте, господин Велш. — Я постаралась, чтобы мой голос был чуть громче смущенного лепетания, изображая, что робею под столь пристальным взглядом «такого» мужчины. — Я — антрополог и веду изыскания, которые касаются неких отличий между обычными людьми и личностями, склонными к поступкам… — Я сделала вид, что запнулась, подбирая правильные слова, — в корне отличающих их от того, что могли бы когда-либо совершить большинство.

Ублюдки вроде Велша вечно зациклены на собственной исключительности и превосходстве над толпой, и, само собой, я надеялась, что мне удастся «прихватить» его на интересе к собственной персоне.

— Я провожу массовое обследование определенного количества обычных людей, представляющих разные социальные группы. — Слово «обычных» я подчеркнула специально, хоть и ненавязчиво. — Но также мне хотелось бы получить данные и от людей, совершенно отличающихся от всех, являющихся единственными в своем роде.

Матиас раздраженно выдохнул за моей спиной. Я и сама уже с трудом сдерживалась, расшаркиваясь перед этим ублюдком, но продолжала изображать слегка по голове пришибленную наукой даму.

— Ну, насколько я знаю, такие исследования уже проводились, в прошлом веке, кажется. — Велш продолжал, не слишком скрываясь, изучать меня.

— Да. Но с тех пор наука достигла новых высот, да и многих технологий для более детального изучения тогда не было.

По глазам Велша я видела, что он не поверил ни единому моему слову, но при этом его взгляд становился все тяжелее, и он буквально прирос ко мне, ловя каждое мельчайшее движение. Матиас тоже обратил на это внимание и приблизился, встав у стола, словно устанавливая барьер между мной и Велшем. Моя волчица замерла, но я знаю, что она не отступила, а просто затаилась, надеясь удачно напасть.

Пауза затянулась, и я решила, что нужно или делать что-то, или просто уходить немедленно, пока не случилось никакой катастрофы, запах которой уже буквально витал в помещении.

— Э-э-э, возможно, вы не готовы принять решение об участии в моем исследовании самостоятельно и вам нужно посоветоваться со своим адвокатом… — Я знала, что, несмотря на смиренный тон, я откровенно провоцирую Велша.

— Не нужно! — рявкнул он так, что охранники у двери дернулись.

— Не нужно, — повторил он уже обычным спокойным голосом, с показным равнодушием откидываясь на спинку стула. — Я с радостью предоставлю свое тело для нужд современной науки. Мне что, раздеться?

— Нет, это лишнее. Я просто проведу несколько промеров и, если вы не против, сделаю рентгеновские снимки.

— Делайте, что необходимо. — Велш продолжал сверлить меня взглядом, и я ощущала, как растет степень его напряжения.

Я хотела шагнуть ближе, но Матиас удержал меня, положив руку на плечо.

— Велш, ты же понимаешь, что, если что-нибудь выкинешь, я сделаю твое пребывание здесь настоящим адом, и никакой твой адвокат мне не указ, — очень тихо и угрожающе произнес полицейский.

Велш лишь на секунду перевел на него взгляд, а потом снова вернулся ко мне.

— Что вы можете знать о пребывании в аду, Терч? — мрачно усмехнулся он. — Обещаю, что буду тихим, как мышь, и послушным, как идеально вышколенный пес, госпожа Мерсье. Мне очень льстит возможность сохранить побольше информации обо мне для потомков.

Велш прочитал мой замысел, как открытую книгу, но при этом не отказался. Похоже, я здесь не единственная, кто испытывает любопытство и азарт.

Охранники расположились сразу за спиной Велша, а Матиас нависал над нами угрожающей тенью. Сам же объект моего изучения сидел неподвижно и даже слегка прикрыл глаза, но только до того момента, как я впервые прикоснулась к нему. В тот же момент он молниеносным движением схватил меня за руку и с силой прижал к своему лицу, а теперь втягивал запах кожи жадно и остервенело, буквально заглатывая его. Его показное спокойствие слетело, как и не было, а все тело затряслось в диком волнении.

Прежде чем хоть кто-то что-то успел сделать, я с легкостью вырвала из захвата свою ладонь, почти сломав при этом его пальцы, и неимоверным усилием сдержала волчицу, рванувшуюся в желании убить мерзавца.

Словно в замедленной съемке я наблюдала за тем, как охранники валят на пол Велша, а Матиас хватает меня, отбрасывая себе за спину.

— Ну все, ты, сука, напросился! — зарычал он на Велша.

Но тот словно и не замечал того, как ему заломили руки, буквально пришпиливая к полу, и только выворачивал голову, продолжая буквально жрать меня взглядом, и скалился.

— Ты такая же, как я! — неожиданно заорал он. — Такая же!

«Вообще-то нет, ублюдок, я намного сильнее и лучше!» — едва не вырвалось из меня, и животная сторона опять зашлась в примитивной ярости от сравнения с полукровкой. Вот уж не знала, что моя зверюга такая заносчивая сучка и к тому же явная расистка.

Он продолжал повторять одно и то же, а потом забился в конвульсиях, закатывая глаза. Поднялась страшная суета, появились еще люди в форме и медработник, который быстро ввел, скорее всего, какое-то успокоительное в плечо Велшу. Нас с Матиасом моментально выставили, и я слышала, как какой-то незнакомец яростным шепотом выговаривал Терчу, что он его подставил и теперь проблем с адвокатом Велша не оберешься. Матиас грубо огрызнулся и, оставив его, повел меня на выход. Едва мы оказались на улице, он остановился, довольно бесцеремонно обхватил мое лицо ладонями и с тревогой заглянул в лицо.

— Простите меня, ради Бога, Юлали! Не знаю, о чем я вообще думал! Похоже, мозгов совсем лишился! Эта идея с самого начала была полной дуростью и авантюрой!

— Успокойтесь, Матиас. Ну не вышло, так не вышло, — спокойно пожала плечами я.

Зато я узнала массу новой инфы для себя, которая многое меняла, но, к сожалению, с ним я поделиться не могу.

— Да я себе ни за что не прошу, что подверг вас такому риску! Но до этого Велш никогда не предпринимал никаких попыток напасть на кого-то! Даже когда я доводил его до приступов безумия на допросах, о которых я вам говорил, он причинял вред себе, но никогда окружающим.

— Он не нападал на меня, Матиас. Успокойтесь, — резко прервала его я. — Я не испугалась! Поэтому прекратите, пожалуйста, причитать!

Волчица еще не успокоилась и металась внутри, оспаривая мою власть. Мой разум в данный момент был занят обработкой всей полученной информации, и поэтому отвлекаться на то, чтобы еще расшаркиваться, убеждая, что я в порядке, у меня не было желания. Вежливость — это не та человеческая черта, на которую я сейчас была способна.

Телефон подал сигнал о сообщении. Я выдернула его из сумки и увидела, что оно от Дина. Я звонила ему множество раз и писала эсэмэс, но до этого он был отключен.

«Ты и Монтойя. Свадьба. Это правда?»

Вот черт! Ну неужели и это сейчас? Да что за день у меня?

Отвернувшись от Матиаса, я набрала Дина, гудки длились так долго, что я решила, что он уже не ответит.

— Юлали. — Хриплый, безэмоциональный голос Дина прошелся импульсом вины и боли по всем моим нервным окончаниям и свернулся тошнотворным клубком где-то в районе желудка.

— Дин, ты дома?

— Да.

— Я могу приехать?

— Нет. Просто ответь на вопрос.

— Я еду, Дин. Если не хочешь со мной говорить — лучше запри дверь.

Я повернулась к Матиасу и попросила отвезти меня к дому Дина.

Глава 24

Всю дорогу Матиас пытался завести разговор, но я была не в состоянии его поддерживать, и поэтому мы ехали в тишине. Терч с беспокойством косился на меня, видимо считая, что я все же в шоке. Разубеждать его не спешила, так как это оставляло возможность спокойно подумать.

Итак, что мы, так сказать, имеем в наличии?

А имеем мы маньяка, который, я была абсолютно в этом уверена, в детстве сам подвергся насилию и выжил чудом или по какой-то случайности. Да, у меня нет и, скорее всего, уже не будет этому доказательств, но, хоть оглоблей меня перешиби, я была уверена в этом на все сто процентов.

Следующий факт заключался в том, что Велш был полукровкой, редчайшим в нашем мире существом. Хотя теперь, встретив его, я вдруг задалась вопросом: так ли уж редки были случаи рождения подобных детей, как принято считать у Изменяющих облик, или просто имеет место быть обычный вариант замалчивания и игнорирования? Если, допустим, признавались и учитывались лишь факты рождения тех метисов, которые наследовали способность обращаться, то я бы нисколько не удивилась, что не имевших этой способности просто игнорировали. И о каком учете, собственно, я вообще думаю? Никто и никогда не занимался этим специально. Так, просто рассказы, слухи, передаваемые из уст в уста.

Все же Изменяющие облик были настолько закрыты и до безумия консервативны, что с легкостью предпочли бы политику лицемерной слепоты в подобных вопросах, нежели бы признали наличие проблемы и пытались бы искать пути ее решения. По крайней мере именно такими и были все в моей родной стае. Почему-то мне кажется, что Монтойя при всем своем раздолбайстве и кобелизме никогда не стал бы просто делать вид, что он ни при чем, если бы случился конфуз и одна из его случайных партнерш залетела от него. Вообще, как я поняла из недавнего разговора с Эрнестом, никто из «Парящих» не полагался в вопросах контрацепции на своих подружек. Ведь они отдавали себе отчет, что являются настоящей мишенью для всевозможных «золотоискательниц». Но это отступление.

Следующее. Судя по реакции Велша, он понятия не имел ни о существовании Изменяющих облик, ни о других полукровках. Видимо, считал себя всю жизнь кем-то вроде хренова супермена или высшего существа, которому все позволено только потому, что отличается от всех. А это значит, что его гребаный отец или понятия не имел о его появлении на свет, или оказался еще худшим моральным уродом, чем даже мой папаша, и наплевал на ту ответственность, которую на него накладывало рождение полукровного потомка. У меня прямо десны заныли, так захотелось вцепиться в горло безвестному ублюдку, допустившему, что его ребенок рос, не имея понятия ни кто он, ни на что способен. Из его биографии, по которой я ранее пробежалась в Сети, было понятно, что его мать также не отличалась наличием родительского инстинкта, так как, едва родив мальчишку, она спустя пару часов просто исчезла из палаты, а имя, которое она назвала при экстренном поступлении, было не ее.

Сведений о том, как он рос и сколько поменял приемных семей, в свободном доступе не было, но могу представить, что характер у него с детства был не сахар, особенно если уже тогда он стал замечать, что отличается от других детей.

И теперь, когда я только утвердилась в своей версии, что Велш был одной из жертв маньяка, убившего тех мальчишек, чьи останки я изучала, мне стало понятно, что именно его происхождение помогло ему выжить. То, что однозначно привело бы к гибели обычного человеческого ребенка, не могло доконать его из-за унаследованной повышенной регенерации. И это, возможно, говорило о том, что Велшу пришлось вынести гораздо более сильные и длительные мучения, чем другим жертвам, из-за того, что он выживал снова и снова.

Меня замутило от этих мыслей. Мерзкое чувство, когда тебя словно рвет на части. С одной стороны, невыносимая, убийственная жалость к тому ребенку, каким когда-то был Велш, и к тому, что ему случилось пережить. И в то же время тошнотворное, жгучее отвращение к тому чудовищу, которым он стал. А еще ненависть ко всем тем, кто был прямо или косвенно в этом виновен. Начиная от давших ему жизнь проклятых биологических доноров, которых язык не повернется назвать родителями, заканчивая безымянным монстром, в лапы которого он попал, надругавшимся и искалечившим его не только снаружи, но и исковеркавшим, извратившим его душу А еще ко всем тем, кто должен был вовремя заметить, что что-то с ним не так, помочь, если, конечно, еще был шанс.

Да, разумеется, я отдаю себе отчет, что не все пережившие насилие сами становятся чудовищами, и по большому счету это вина самого Велша, что он не захотел бороться со своими демонами, а пошел у них на поводу. Но вины с других персонажей в этой трагедии это не снимало. Теперь лично для меня список обвинений для убийцы тех мальчиков стал длиннее. Он не только был повинен в том, что измывался над ними и над Велшем, когда тот был ребенком, но и породил в нем свое подобие. Поэтому след его кровавых рук был и на каждой жертве Велша. А еще среди обвиняемых для меня был тот самый Изменяющий облик, что совал свой долбаный член куда попало и не заботился о последствиях. Да, его имя я никогда не смогу предать огласке, как имя маньяка, но от этого я хотела знать его не меньше. Может, у меня будет возможность когда-нибудь швырнуть ему его преступление в лицо.

Теперь это дело стало для меня еще более личным, чем раньше, потому что касалось прегрешений мне подобных. И человек, и зверь во мне желали добраться до сути, догнать, поймать, прижать к земле и, на хрен, растерзать всех виновных…

Когда Терч затормозил перед вычурными воротами дома Дина, у него вырвался долгий вздох.

— Я подожду вас, — почти робко сказал он, искоса заглядывая мне в лицо.

— Нет, Матиас. Не стоит. Я позвоню Северину, и он заберет меня.

— Я могу рассчитывать на то, что вы простите мою оплошность, Юлали? — нервно сглотнув, спросил мужчина.

— Вы можете рассчитывать на то, что я намерена позвонить вам завтра с утра, чтобы узнать новости.

— Юлали… — начал он.

— Прекратите, Матиас! Я терпеть не могу, когда кто-то что-то пытается додумывать за меня и пыжится изображать моего защитника. Я в полном порядке. Я не в шоке, не напугана и не намерена отступать от этого дела. И буду весьма разочарована, если это сделаете вы или опять станете просить меня остановиться. Я прекрасно понимаю, что сегодняшнее происшествие в тюрьме, скорее всего, обернется для вас неприятностями, если Велш нажалуется адвокату. Но постарайтесь уж сделать так, чтобы мы с вами не оказались отстраненными от этого дела. Считайте меня чокнутой, но я не могу застрять без ответов.

Матиас молча смотрел на меня, а потом улыбнулся.

— Ладно, Юлали, договорились. Поеду я тогда облизывать задницы начальству и заговаривать зубы, чтобы не разочаровать вас.

— Давайте, Матиас. Звоните мне, когда будут новости. Если опять придется привлекать прессу — не стесняйтесь, — усмехнулась я. — Я уже, кажется, прямо заболеваю, если мое имя хоть на день прекращают полоскать в выпусках новостей.

Я была очень рада, что Матиас не придал никакого значения тем словам, что твердил Велш, посчитав их, видимо, психическим бредом в момент обострения. То, что привело к этому срыву, тоже вроде бы не волновало его. Пока. Попросив Терча завезти мой чудо-чемоданчик завтра на работу, я махнула рукой и вошла в роскошную калитку.

Длинная подъездная аллея заканчивалась широченным крыльцом огромного помпезного дома. Дин был родом из реально состоятельной семьи с аристократическими корнями. Этот особняк был построен еще прапрадедом Дина и с тех пор переходил из поколения в поколение старшему и, в варианте с моим бывшим парнем, единственному сыну в качестве майоратного имения. После того как три года назад отец Дина умер от сердечного приступа прямо за игрой в карты в каком-то закрытом суперчопорном клубе для толстосумов, его мать почти все время проводила где-то на курортах юга Франции. Так что Дин жил тут один, если не считать семьи латиноамериканцев, которые работали в их доме уже больше двух десятков лет.

Я не стала стучать, а просто толкнула тяжеленную резную дверь. Едва войдя в роскошное фойе с потрясающим мозаичным полом, я столкнулась с откровенно неприязненным взглядом темно-карих глаз Консуэло. Новый прилив стыда плеснул мне в лицо кипятком, заставляя покраснеть под осуждающим взглядом пожилой женщины. Я знала, что Консуэло любила Дина почти так же, как своих многочисленных детей, и сейчас наверняка в ее глазах я была настоящим исчадием ада.

— Дин? — спросила я, понимая, что, даже если поздороваюсь, мне вряд ли ответят, и плевать, если это нарушает вбитые годами нормы поведения. Ну что ж, я не вправе обижаться.

— Сеньор Норбит в своем кабинете, — холодно ответила женщина и поджала губы, прожигая меня насквозь глазами. — Он оттуда уже сутки не выходит. И ничего не ест.

Я пошла вперед, думая, могу ли почувствовать себя еще большей дрянью, чем чувствую уже сейчас.

Консуэло что-то очень тихо стала бормотать себе под нос, и я могла поклясться, что это проклятия на мою бесстыжую голову.

Постучав в дверь кабинета, я не услышала приглашения войти.

— Дин, это я!

Снова тишина.

— Дин, я вхожу и надеюсь, что ты одет, хотя на самом деле меня это как-то мало волнует! — Собравшись с духом, я толкнула дверь.

Центральную часть кабинета занимал антикварный монументальный стол красного дерева. Обычно за ним стояло здоровенное, не менее старинное кресло, в котором любил работать отец Дина, а до него, наверное, и дед. Сейчас же оно было развернуто в сторону большого окна, выходящего в ухоженный сад, причем дорогущий старинный ковер был небрежно задран и смят. Да и вообще, весь кабинет напоминал больше место какого-то пьяного дебоша. Очутись сейчас здесь мать Дина, ее бы удар хватил.

Я обошла стол и кресло и остановилась перед сидящим в одних пижамных штанах Дином. Его волосы были взъерошены, лицо было бледным и покрытым отросшей щетиной, но, судя по запаху, он был трезв. Взглянув на него, я ощутила, что очень скучала по нему. Он так долго был в моей жизни, что резко потерять его было все равно что лишиться важной части тела в какой-то катастрофе.

— Я сказал, чтобы ты не приходила, — произнес мой бывший парень, глядя куда-то мимо меня.

— А я ответила, чтобы ты запер двери, если не хочешь меня видеть, — мягко проговорила я.

Дин перевел взгляд на противоположную стену, снова избегая меня взглядом.

— Зачем ты здесь, Юлали? — Его голос стал резче.

— Ты задал мне вопрос, я хочу отвечать, глядя тебе в глаза.

— Это, типа, должно сделать все для меня терпимей? — Губы Дина искривились в презрительной усмешке.

— Ты же знаешь, что я эгоистка. Скорее уж это должно сделать все терпимей для меня, — честно призналась я. — На самом деле я скучаю по тебе.

Дин резко вскочил.

— Какого черта, Юлали?! Ты скучаешь?! Скучаешь?! — взвился он, и это был первый раз, когда я увидела Дина вышедшим из себя. — Сегодня в новостях я услышал, что ты выходишь замуж за Северина Монтойю, и после этого ты приходишь и говоришь, что скучаешь по мне? Ты издеваешься надо мной?

— Нет, — только и смогла ответить я.

Дин пересек разделяющее нас пространство, схватил мое лицо в ладони и прижался лбом к моему лбу, впиваясь тоскливым жгучим взглядом.

— Скажи мне, что все это какая-то чертова ошибка, Юлали! Какой-нибудь проклятый рекламный ход или еще дьявол знает что такое! — горячо зашептал он прямо мне в губы. — Скажи, что скоро все это закончится и все станет по-прежнему! Соври мне, что то, что я видел тогда, мне причудилось, и ты никогда не извивалась в его руках, и твое лицо не пылало, как сверхновая!

— Я не могу этого сделать, — сглотнув, тихо ответила я.

Дин со стоном оттолкнул меня, развернувшись, отошел к стене и уперся в нее руками, будто желал сдвинуть ее со своего пути.

— Почему, Юлали?

— Почему что?

— Почему он? Почему так скоро? Почему ты никогда не любила меня? — Его голос стал бесцветным.

Черт, что я могла ответить на первые два вопроса? Так вышло? Это судьба? Сама еще ничего не знаю?

— Я любила тебя. И люблю.

— Но недостаточно, чтобы после того, как мы были вместе четыре года, выйти замуж за меня, а не за накачанного красавчика, которого едва узнала?

Я промолчала, не желая унижать нас обоих ничего не значащими фразами, которые все равно были ложью и ничего не объясняли.

— А может, на самом деле вы уже давно встречались? Просто не хотели афишировать, а, Юлали? Он ведь гребаная звезда! А я был просто вашей туповатой ширмой? Может, это к нему ты уезжала каждый месяц? — Дин развернулся и теперь смотрел на меня с яростью и презрением.

— Нет, Дин. Я бы не поступила так с тобой никогда. Что бы ты сейчас ни думал обо мне и как бы отвратительно ни выглядела вся эта ситуация, я бы не стала лгать тебе годами! — Тошнота подступила к моему горлу.

А разве не это я делала все то время, пока мы были вместе? Разве была честной с ним? Разве не вынуждена врать прямо сейчас? И не важно, что причина была иной, ложь от этого не становилась чем-то другим. Боже, как же я ненавижу себя прямо сейчас за все это!

Дин, закрыв глаза, прислонился к стене спиной и просто сполз на пол.

— Ты ведь никогда и не планировала выходить за меня замуж?

— Нет. Но это не значит, что я не любила тебя и не ценила то, что было между нами.

— Тогда что такое у тебя с Северином? Любовь с первого взгляда? Безумная страсть в постели? Черт, Юлали, я что, был настолько жалок и несостоятелен? Я никак не смогу забыть, как ты выглядела на той проклятой записи! Ты никогда не была такой со мной! В этом все дело? Монтойя дает тебе в постели то, что я не могу?

— Дин, пожалуйста! Если бы все было так просто! — не выдержала я. — Но все гораздо сложнее. Не ищи в себе никакой вины и недостатков! Все дело во мне, понимаешь? И это не отговорка и не обстоятельство, которое можно изменить, это просто то, что я есть сама по себе! Это моя вина и мой эгоизм, что я удерживала тебя так долго рядом, хотя всегда знала, что не вправе делать это! Но ты был так нужен мне. Ты спасал меня от одиночества, и за это я любила тебя и буду любить всегда! И ты по-прежнему нужен мне, но я больше не буду лгать тебе о будущем. Если тебе нужно возненавидеть меня, чтобы двигаться дальше, я пойму, потому что заслужила. Но если есть хоть крошечный шанс, что ты можешь остаться в моей жизни как друг, как человек, что был мне ближе всех столько лет, я буду молиться, чтобы так и было.

Я опустилась на пол рядом с ним, прижавшись плечом к его плечу, и была рада, что Дин не отстранился. После всего того, что случилось со мной сегодня, мне было так необходимо просто зарядиться его теплом. Дин был моей семьей, моей стаей столько времени, хоть и не понимал, что это такое, и сейчас я нуждалась в нем как никогда.

Какое-то время мы так и сидели: Дин — закрыв глаза и откинув голову на стену, а я — уткнувшись носом в колени.

— Друзья? — наконец скрипуче произнес он. — Этого ты хочешь?

— Угу, хочу, хоть и знаю, что после всего не заслуживаю этого.

— Я не уверен, что смогу, — пробормотал Дин, и я вздохнула, признавая поражение. — По крайней мере, не тогда, когда буду видеть вас с Монтойей вместе.

— Я понимаю.

— Может, со временем, Юлали.

— Хорошо.

— Спасибо. — В голосе Дина мне послышалось что-то, похожее на облегчение.

— За что?

— За то, что даешь шанс остаться в твоей жизни хоть как-то. Как бы больно мне ни было и как бы я ни злился, не иметь возможности больше совсем видеться с тобой и говорить было бы в сотни раз хуже.

— Мне без тебя тоже паршиво, — призналась я и положила голову ему на плечо.

— Я страшно голодный. Поешь со мной? — спросил Дин, потершись носом о мои волосы.

— Консуэло сказала, ты сутки ничего не ел. Так что неудивительно. Только я боюсь, что она подсыпет мне в тарелку цианид, чтобы я больше тебе душу не выматывала.

— Перестань! Она добрая женщина!

— Ну да, ты не видел, как она на меня смотрела, когда я пришла. Она тебя обожает, и в ее глазах я исчадие ада. Так что, думаю, рука у нее не дрогнет. Наоборот, будет гордиться, что сделала мир лучше, — улыбнулась я.

Мой телефон требовательно заверещал в брошенной на пол сумке. Я добралась до него и увидела, что это Северин. Глянув на время, сообразила, что уже шесть и, значит, он должен заехать за мной через полчаса в институт, как обещал в эсэмэске.

— Я не на работе, — сказала я.

— А где? — бодро спросил Монтойя.

— У Дина.

Некоторое время слушала молчание.

— Как он?

Я посмотрела на Дина, который поднялся и уже направился к двери.

— Думаю, он будет в порядке.

— Скажешь, где и когда тебя забрать? — наконец пробурчал мой муж.

— Где-то через час. Мы собираемся перекусить. — Я назвала адрес.

— Хорошо. Выйдешь, когда будешь готова, — неожиданно покладисто согласился Северин.

— Он не разозлился на тебя? — спросил Дин, оглядываясь через плечо.

— Похоже, нет.

— Наверное, Монтойя неплохой парень, только не жди, что я стану вслух признавать это слишком скоро, — устало улыбнулся Дин, когда мы шли по лестнице.

— Вообще-то Монтойя редкостная задница, так что тебе не стоит об этом беспокоиться.

— Выходит, пресловутое обаяние плохих парней — не миф и подействовало даже на тебя? — Хоть Дин и пытался делать вид, что шутит, но я видела, что ответы ему важны.

— Все далеко не так однозначно. Когда-нибудь я все расскажу тебе. Когда сама буду знать.

Дин попросил Консуэло накрыть стол на открытой веранде, и я с удовольствием наблюдала, как он с аппетитом поглощает еду, при этом не теряя ни грамма своих идеальных манер. Мне кусок не особо лез в горло под пристальным, обвиняющим взглядом то и дело мелькающей пожилой женщины, но я ела из вежливости. Дин молча улыбался мне, и это грело душу, хотя я и понимала, что, возможно, все еще изменится и он может решить, что общаться со мной и дальше — это слишком для него. Но я могла только надеяться, что у нас достанет терпения не разрушить то, что было, а просто изменить в силу сложившихся обстоятельств. Я отдавала себе отчет, что делать это Дину, не зная всей правды, будет сложнее, чем мне. Господи, пусть он простит меня за это!

К моменту приезда Северина Дин выглядел повеселевшим, и мы тепло распрощались, когда он проводил меня до ворот. Я немного переживала из-за того, что Монтойя может устроить при встрече свою «демонстрацию прав обладания», как перед Матиасом. Но он даже не вышел из Ти-Рекса, и за это я была ему благодарна.

Глава 25

Северин проводил пристальным взглядом удаляющуюся фигуру Дина и только после этого завел Ти-Рекса и развернулся.

— Представляю, как ему сейчас хреново, — пробормотал он.

— Не думаю, что на самом деле представляешь. Ты ведь не любил никогда и не терял. Так что откуда тебе знать. — Понимаю, что мой голос звучал зло, но не видела причин сдерживаться.

— Ты права, — еще тише ответил Монтойя. — Раньше я не знал…

Я отвернулась к окну, не желая делить свои переживания по поводу Дина с Северином. Это было мое, личное, и я не собираюсь позволять ему совать в это свой нос.

— Итак, у нас чертова свадьба! — сменила тему, не поворачиваясь.

— Да. — Похоже, ни оправдываться, ни даже смущаться Монтойя не собирался. Ну, еще бы!

— А ты не мог быть настолько любезен, чтобы хотя бы ставить меня в известность о подобных масштабных событиях в моей жизни? — Я повернулась и попыталась прожечь Северина взглядом, но это не возымело ни малейшего действия. — Мог бы спросить, согласна ли я.

— Ты согласилась на то, чтобы я все уладил с шумихой вокруг нас. — Монтойя продолжал невозмутимо следить за дорогой.

— И это твой способ сделать это? — Я нарочно и не думала скрывать злость в своем голосе, но этому кобелю плешивому было плевать.

— Да.

— Это самый хреновый способ, который только мог прийти в твою не слишком умную голову! — уже откровенно рявкнула я.

Монтойя хмыкнул и беспечно пожал плечами.

— А по-моему, он просто замечательный! — нагло заявил он.

— Ну, еще бы! Этим же ты на весь мир заявил о своих гребаных правах на меня. Очень удобно!

— Даже если и так! — огрызнулся мой вконец обнаглевший муж. — Ты, черт возьми, и так моя жена, пара, любовница, сладкая моя! Чего же ты от меня хотела? Чтобы я на весь долбаный мир объявил тебя случайным трахом? Я знаю, что ты не слишком высокого мнения обо мне, но хрена с два я назову свою связанную пару случайной шлюшкой во всеуслышание!

— Ты воспользовался ситуацией в своих целях! Ты обещал не давить на меня и не заставлять делать то, чего я не хочу, но соврал! — заорала на него.

— Да не врал я! — вспылил в ответ Монтойя и резко нажал на тормоз. — Да, я воспользовался моментом, но только для того, чтобы в глазах всех привязать себя к тебе, а не чтобы давить на тебя! Я хочу, чтобы все вокруг уяснили, что я теперь недоступен! Думаешь, я до такой степени дурак и не понимаю, что если мне не удастся удержать тебя по нашим законам и используя нашу связь, то человеческие тебе вообще до лампочки! Я, черт возьми, пытаюсь ТЕБЕ продемонстрировать, что теперь полностью твой! Чихать я хотел на весь остальной мир, мне нужно ТВОЕ доверие! Только я понятия не имею, как его добиться!

Северин посмотрел мне в глаза с такой яростной тоской, что внутри все сжалось, отзываясь на эту эмоцию и толкая меня открыться хоть немного, как умолял об этом его откровенный взгляд. Короткое мгновение мне невыносимо хотелось действительно слиться с ним, отдавая свои страхи и тревоги. Совсем чуточку побыть просто слабой, нуждающейся в опоре. Узнать хоть на мгновение, каково это — быть защищенной, а не защищаться самой. Этот отклик внутри напугал и заставил буквально отшатнуться. Нет, доверие — это не то, что я могу ему дать! Не сейчас. Может, никогда. Сзади на все голоса засигналили, Монтойя прервал наш поразительный зрительный контакт и, тихо выругавшись себе под нос, тронулся. Некоторое время мы ехали в тишине.

— Все равно мне хочется тебя прибить, Монтойя, — пробурчала я, желая быстрее стереть память о собственном моменте уязвимости.

— Погоди, пока я оглашу тебе весь список способных взбесить тебя вещей, а потом уж приступай, — криво ухмыльнулся он.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурилась я, понимая, что сейчас услышу нечто такое, что мне точно не понравится.

— У нас сегодня совместная пресс-конференция перед шоу.

— Нет!!

— Да, моя сладкая! И на ней мы должны правдоподобно изображать счастливо влюбленных и преподнести сопливо-романтичную историю нашего знакомства и вспыхнувшей дикой страсти.

— Не-е-ет!!! Ты не поступишь так со мной!

— Еще как поступлю! У меня лично проблем с тем, чтобы тискать и целовать тебя на людях, не имеется, так что это тебе придется поработать над выражением личика. Хотелось бы, чтобы оно светилось любовью и безмерной радостью от перспективы стать моей женой, а не жаждой оторвать мне голову.

Нет, этот засранец сейчас откровенно глумится надо мной.

— А если я объявлю, что я бросаю тебя, прямо перед всеми этими камерами? Что тогда? — осведомилась я.

— Помимо того, что весь мир усомнится в твоей вменяемости, если ты решишь отказаться от такого парня, как я? — ехидно покосился мой муж.

— Иди ты… — начала я, окончательно закипая.

— Тш-ш-ш! Пойду чуть позже и только вместе с тобой! Короче, не советую тебе этого делать, дорогая моя женушка.

— Почему?

— Потому что это приведет к такому скандалу и ажиотажу, что тебе нынешний покажется полным штилем. Сама подумай! Репортеры нас на части рвать будут, желая вытащить на свет все грязные подробности такого разрыва. Мне-то не привыкать. А вот тебя они доконают. К тому же я тогда точно начну изображать убитую горем несчастную брошенку, буду рыдать в прямом эфире и ночевать на коврике под твоей дверью, и все тебя возненавидят! — нахально усмехнулся он.

— Ты не сделаешь это, чупакабра ты недоделанная!

— Правильно. Не сделаю, потому что сегодня перед журналистами ты будешь изображать влюбленную в меня без памяти женщину.

— Боже, как же я хочу убить тебя! — закатила я глаза.

И это была правда. Хотя не вся. При виде ухмыляющегося Монтойи мне одновременно невыносимо хотелось и в глотку ему вцепиться, и, забравшись на колени, отыметь его так, чтобы он опять потерял себя, рассыпаясь и содрогаясь подо мной. Вот, видимо, о чем он говорил раньше. И это прямо сейчас происходит и со мной. Злость, запустив мою кровь стремительно бежать по телу, пробудила и другое не менее мощное чувство. Моя парная метка разогрелась и словно стала расползаться по всему телу, вызывая пульсацию и выбешивая меня еще больше. Какой-то замкнутый круг из злости и дикого плотского желания. Как это может быть вообще? Разве можно буквально задыхаться от вожделения к тому, кого хочется удавить? Это что, еще один хитрый выверт матушки-природы, чтобы обуздывать нашу животную сторону и не позволять нам в моменты ярости поубивать друг друга, направляя все в чувственное русло?

Я отвернулась к окну, пытаясь взять под контроль свое состояние.

— Погоди, и это еще не все! — «обрадовал» меня этот мерзавец белозубый.

— Даже боюсь спросить, что еще.

— У нас в выходные откровенная фотосессия для одного из таблоидов.

— Да ты совсем страх потерял! — Меня опять стало конкретно накрывать.

— Юлали! Ну, пожалуйста! Все хотят видеть нас.

— Черта с два! Я не даю на это согласия! — В этот момент мы уже въезжали на территорию, занимаемую «Парящими».

— Мы обсудим это позже, у нас есть еще два дня! — И он втянул воздух полной грудью. Ну еще бы, от меня так разило похотью, что задохнуться можно было!

— Забудь об этом! Иначе я не просто убью тебя! А сделаю это медленно и с особым цинизмом! — пригрозила я, стараясь игнорировать, как расширились его зрачки и словно окаменел подбородок от того, как он сжал зубы.

Монтойя подкатил к здоровенному трейлеру, которого я не видела здесь раньше. Быстро выскочив из машины, он обошел ее и открыл мою дверцу.

— Но и это еще не все. — Он уставился прямо на меня, и только слепой бы не заметил, как похотливый огонек быстро разгорается у него в глазах. — Я купил новый дом на колесах. И намерен немедленно обновить в нем кровать.

Он протянул ко мне руки, но я попыталась увернуться.

— Отвали! Я зла на тебя, как черт!

Ага, а еще хочу тебя так, что внутри все сводит, только хрен признаюсь! Смешно! Как будто ему нужны были мои слова, чтобы понять, насколько я возбуждена.

— Угу, — промычал Монтойя и бесцеремонно выдернул меня из машины, перекидывая через плечо, как куль с мукой.

Я уже хотела завопить и начать колотить его, но, извернувшись, натолкнулась взглядом почти на всех членов стаи Монтойи, которые наблюдали за нами с понимающими ухмылками на довольных рожах. Но кроме них там уже были первые из явившихся репортеров, и эти, уже не стесняясь, нацелили на нас свои камеры.

— Ты хоть знаешь, как я тебя ненавижу, Монтойя? — прошипела я, болтаясь на его плече в такт его размашистым шагам.

— Конечно, дикая моя. И очень рад, что это незначительное обстоятельство не мешает тебе трахаться со мной так, что просто голова взрывается.

— Ты хренов труп, Монтойя, — заявила я, уже оказавшись внутри.

Самым отвратительным во всей этой ситуации было то, что тело буквально вспыхнуло, как в огне, стоило этому гаду только прикоснуться ко мне. Подлому организму было абсолютно плевать, насколько униженной я чувствовала себя из-за того, что моментально намокла, как только Северин произнес слово «трахаться». И мой наглый муж, нисколько не стесняясь, снова втянул воздух, ловя запах моей непроизвольной реакции на него, прежде чем поставить меня на ноги и захлопнуть перед любопытными дверь.

— Даже и не мечтай, что мы станем устраивать аудиошоу для всех снаружи, — я попятилась от Северина, уже понимая, что проигрываю битву со своим собственным телом и делать вид, что не хочу этого засранца, по меньшей мере смешно.

Монтойя наступал на меня, уже резко и отрывисто дыша и шаря тяжелым, обжигающим взглядом по мне. От этого кожа будто воспламенялась, заставляя звенеть и натягиваться каждое нервное окончание снаружи и глубоко внутри и лишая меня контроля над собственными реакциями. Он еще и не коснулся меня, а я уже едва могла справиться с тем, как содрогалась каждая моя частичка.

— Пошли они все, сладенькая моя. Я не дотрагивался до тебя целый чертов день и просто сдохну, если не окажусь внутри тебя прямо сейчас. — Голос Северина завибрировал от рыка, и это заставило спазматически сжаться мои внутренние мышцы, беспощадно сообщая о растущем голоде моего тела. Муж стянул через голову футболку с эмблемой «Парящих», обнажая свой противозаконно рельефный торс, а я стиснула руки в кулаки, не зная, чего хочу больше — стукнуть его так, чтобы он почувствовал, как меня бесит его власть над моим телом, или впиться жадными пальцами в эту горячую загорело-расписную плоть. Одно хоть немного утешает. Похоже, что у Монтойи голова-то оторвалась еще похлеще моего, судя по тому, как его потряхивает!

— Северин, у нас буквально сейчас эта твоя пресс-конференция! На кого, ты думаешь, я буду похожа перед всеми этими людьми? — попыталась я возразить, делая вид, что разум еще имеет место быть на положенном месте. Хотя сама уже больше всего желала послать всех куда подальше.

Монтойя продолжал теснить меня в сторону спальни, похотливо ухмыляясь и теперь уже самым наглым образом расстегивая ширинку.

— М-м-м, возможно, ты будешь выглядеть как женщина, чей мужчина хочет ее так сильно, что не способен вытерпеть еще несколько чертовых часов без того, чтобы не оказаться голым, потным и погруженным в тебя по самые яйца, — порочно пророкотал он, избавляясь от штанов и подходя ко мне вплотную. — А может, они подумают, что ты трепетно заботишься о своем мужчине и просто не можешь допустить, чтобы он лез с каменным стояком на мотоцикл и делал трюки? Это ведь чертовски болезненно и отвлекает, а любящая девушка не может вынести таких мучений и риска для меня.

— Если я буду беспокоиться о твоем стояке каждый раз, когда он возникает, то скоро ходить не смогу! — огрызнулась я, непроизвольно опуская взгляд на его брифы, из-под резинки которых уже дерзко выглядывала поблескивающая влажностью вздувшаяся головка его члена. Резкий рывок, говорящий о том, что мое внимание замечено, был похож на приветственный радостный кивок. Господи боже, мне ведь не должно все это так нравиться?! Это так тупо, примитивно, по-скотски, но, черт возьми, почему так действует на меня?!!!

Я уперлась задней частью ног в край кровати, и Монтойя, мягко боднув, опрокинул меня на спину. Почему я не сопротивляюсь? Я ведь абсолютно точно не хочу происходящего мозгами, но и на активное сопротивление этому хамству почему-то не находилось ни сил, ни настоящего желания. «Я что, просто позволю этому мужчине сделать все, что он хочет?» — спросила я себя, закрывая глаза и ощущая, как сильное тело Монтойи вытягивается поверх моего. Похоже, да. Потому что этого хотим мы оба. Видимо, так и есть.

Весь тот клубок событий, что закрутился вокруг меня с самого сегодняшнего утра, меняя мою привычную жизнь до неузнаваемости, навалился на меня, наполняя каждую клетку пусть и минутной, но все же апатией. И этот реальный горячий вес тяжелого мужского тела, и настойчивая пульсация у моего живота показались вдруг совершенно необходимым, чем-то, способным дать мне столь нужную передышку от мыслей, контроля, ответственности. Просто закрыть глаза и позволить Монтойе сделать все что угодно в этот конкретный момент времени. А потом уже можно вернуться, отступить на прежние позиции и опять быть сильной и постоянно настороженной.

— Меня так дико заводит, когда ты вся такая злая и неприступная и я должен изо всех сил рваться к тебе, — прохрипел Северин, лаская языком и губами изгиб моей шеи со своей меткой, заставляя мой позвоночник выгибаться дугой и торопливо освобождая грудь от такого неуместного сейчас кружева. — Но когда ты сдаешься и становишься мягкой и податливой, способной просто чувствовать и наслаждаться, я вообще превращаюсь в безумца.

Поцелуй, короткий и почти грубый от обоюдной жажды, и стремительный спуск Северина вниз, толкающий мое возбуждение к новым высотам.

— Как же мне хочется убить тебя за то, что ты так на меня действуешь! — прошипела я, ощутив его руки и рот на внутренней стороне моих бедер.

Кто мне скажет, куда и как исчезла вся моя одежда?

— Прекрасно понимаю, колючая моя. Я прошел этот этап… м-м-м… дня так три назад. Теперь просто признал свое поражение и наслаждаюсь процессом. — Мучительно медленные и при этом настойчивые движения языка, и я, хрипя, дергаюсь так, словно простыни в огне.

— Будешь всю работу делать сам! — мстительно выдыхаю я и вцепляюсь в изголовье кровати.

— Как же меня это с ума сводит, жена моя, что, даже отдаваясь и покоряясь, ты продолжаешь пытаться всем управлять! — торжествующе смеется Монтойя, закидывая мои ноги себе на плечи. — Но я буду счастлив хоть до конца жизни сам делать всю эту работу для тебя!

Я вижу, что Северин добросовестно пытается войти медленно, чтобы помучить ожиданием нас обоих. Но на полпути я сжимаю его внутри, и он оскаливается, как от боли, и теряет всякий контроль. Его бедра врезаются в меня с такой силой, что новая кровать жалобно скрипит под нами. Злорадно впитываю, как выражение чистейшего безумия и голода появляется на его лице. Не мне же одной лишаться способности нормально соображать, в конце концов. Закрываю глаза и просто позволяю своему телу принимать эти все нарастающие грубые толчки, растворяясь в ощущениях, отключив сознание. Я — это просто жесткое трение и горячее влажное скольжение. Я — звуки, хрипы, стоны его, мои, наши. Я — нестерпимый жар, что все прибывает и распирает меня изнутри. И, наконец, я — взрыв и краткое, полное ничто, пустота, в которой долгим эхом откликается протяжный сиплый мужской стон, продлевающий мою невесомость.

Возвращаюсь на бренную землю и чувствую немалый вес Монтойи. По его телу то и дело прокатываются резкие сокращения, как от ударов током, настолько мощные, что каждый раз вырывают из него резкий выдох, похожий на всхлип, если бы не рычащая низкая нотка. Я ощущаю эти отзвуки наслаждения на мне и во мне.

— С каждым разом это просто… — прерывисто бормочет он, блуждая дрожащими губами по моей шее и подбородку — просто охренеть… Если так и будет дальше, я и года не протяну. Зато сдохну счастливым.

Да, романтика в исполнении Монтойи — это, и правда… охренеть.

— Слезь с меня, чудовище, — толкаю его в грудь я, и он с мучительным стоном сваливается на бок.

Я не люблю обнимашки и всякие там нежности, но почему-то без его тяжести на мне как-то холодно и неправильно.

Разум скромно машет мне ручкой, возвращаясь на положенное место, я осознаю, что нас могли слышать снаружи, и с раздраженным стоном перекатываюсь на живот.

— Северин, если в СМИ вскоре появятся описания этого милого приключения, я даже не знаю, что с тобой сделаю! Наверняка снаружи все было слышно!

— Перестань, Юлали! Я же не такой идиот! Парни никого из журналюг и близко сюда не подпустят.

— Да? А они сами? На этот случай у них есть в кармане беруши? — села я, озираясь в поисках душа.

— Ну, на их счет после той нашей первой ночи с твоей стороны вообще переживать как-то глупо. Это же детский лепет по сравнению с тем, что они тогда почти всю ночь напролет слушали.

Развернувшись, я посмотрела на нагло развалившегося на кровати Монтойю. Он глядел на меня из-под слегка прикрытых век, и от этого я ощущала себя в тысячу раз более голой, чем в реальности.

— Вот ты мне скажи, это у тебя от природы способность так бесить меня каждую минуту времени, или ты где-то этому специально обучался?

— Так ты от бешенства так пару минут назад кричала? — На его лице расплывается самодовольная сытая ухмылка. Ну как же мне хочется огреть его чем-то тяжелым, чтобы стереть ее с нахальной физиономии.

— Просто заткнись! Где тут чертов душ?

— Там, — указал он и поднялся.

— Куда собрался?

— С тобой, — дерзко улыбнулся мой вечно озабоченный муж.

— Обломайся!

— У нас времени мало, нас люди ждут! — попытался он скорчить обиженное лицо.

— Это, — показала я на разворошенную постель, — все ты затеял! Так что как хочешь, так и выкручивайся!

Я гордо прошествовала в душ, слыша за спиной довольный смех Монтойи.

Глава 26

Северин

Дверь душевой с громким звуком захлопнулась за моей упрямой женой, и я откинулся на постель, пропахшую нашим сексом, и, уже и не думая скрываться, потянулся, улыбаясь, как счастливый идиот. А почему, собственно, и нет? Все обошлось даже легче, чем я опасался. Да, Юлали зла на меня из-за всего происходящего, но то ли еще дальше будет.

Пожалуй, это согласие на съемку было небольшим перебором, но, черт! Похоже, ощутив желание объявить всему миру, что эта женщина теперь моя, я не в силах остановиться. Возможно, это какой-то эффект новизны и потом пройдет? Но если судить по моим ощущениям от секса, я сильно в этом сомневаюсь. Это словно какое-то наказание или дар, тут уж как повернется дальше, но я буквально с каждым часом все больше нуждаюсь в Юлали. Неожиданно начинаешь понимать истинный смысл казавшихся раньше приторной чушью фраз.

Я с ума схожу по тебе.

Я дышу тобой.

Я нуждаюсь в тебе, чтобы жить.

Ты отрада для моих глаз.

Твой вкус и запах — самые восхитительные во всем свете.

Это я — Северин Монтойя, и я так на самом деле чувствую. Смешно, правда? А вот и не правда! Я ведь даже сказать всего этого вслух Юлали не могу. Она меня на смех подымет. Фыркнет насмешливо, что никто не может начать испытывать подобное спустя так мало времени. Или нет? Тогда, выходит, я просто позорно боюсь и не решаюсь сказать правду. Но за эти дни я уже так привык балансировать, что рисковать не готов.

Итак, сегодня в машине я готовился быть растерзанным, и только когда к запаху злости примешалась сладкая нотка возбуждения, понял, что выживу. По телу прокатилась тягучая волна — отзвук пережитого наслаждения, напоминая о самом процессе «выживания». И это тут же вернуло меня к размышлениям, что грызли меня уже не первый день. Как я, на хрен, вообще себе представляю, что мы будем врозь? Причем не полдня, как сейчас, хотя и это уже заставило мои кости буквально плавиться и скручиваться от невыносимого желания. Я буду черт-те где от Юлали дни, а может, и недели. Не смогу видеть, разговаривать, ругаться, наконец, возбуждаясь от каждого резкого слова и дерзкого взгляда. Трогать, облизывать, вдыхать и врываться, чувствуя, как зверею за секунды, теряясь в ней. А потом кончать так, как в последний долбаный в жизни раз, выплескиваясь без остатка. Я же рехнусь без этого, однозначно!

Уже сейчас мой волк скулил, как сопливая сучонка, предчувствуя эту пытку — быть без нее. Стыдно признаться даже самому себе, что с легкостью и даже радостным предвкушением покидал родителей и родную стаю, а вот сейчас готов взвыть на луну, только представляя себе, как буду обходиться без женщины, которую знаю всего ничего. И которая, кстати, ни разу даже не попросила меня остаться и не сказала, что я ей хоть чуточку нужен. Это ведь должно уязвлять мою гордость и задевать самолюбие, но чихать я на них хотел при здравом размышлении. Сильно мне поможет моя гребаная гордость, когда я буду вешаться от вожделения вдали от Юлали? Или меня до хрена спасет мое самолюбие, когда буду бороться с мыслями о том, что оставил свою жену одну, а вокруг нее вьются всякие… Так, об этом не думаем, чтобы не облажаться в очередной раз.

Лучше уж думать о том, что кто-то, у кого мозги набекрень, угрожает моей паре, и я не знаю, кто это. Прежде чем выдумывать себе то, чего пока еще нет, нужно решить насущные проблемы. Иначе я просто не имею никаких шансов даже заикаться о своих претензиях на нее. О каких правах может говорить мужик, если не исполняет свои исконно природные обязанности — беречь, защищать, обеспечивать всем необходимым? Мало ли, что женщина мне досталась с полной головой тараканов и дикими заскоками по поводу своей долбаной суверенной независимости. Это не отменяет для меня дарованных природой самцовых обязанностей. Но, видимо, Юлали не считает, что я особо-то способен справиться с проблемами, потому и молчит. Конечно, обидно до глубины души, но право обижаться еще заслужить надо. А пока нечего даже рот раскрывать.

Как все это сложно! В очередной раз поражаюсь тому, как кому-то вроде меня, кто так относился к женщинам, могла достаться в священную пару такая, как Юлали? Только разве что в наказание или как работа над ошибками. Но в отличие от прежней злости и раздражения по этому поводу сейчас я осознаю, что не хочу другой, даже представлять не желаю. Я не просто покорно принял свою судьбу. С каждым новым днем и часом я чувствую, как Юлали затягивает меня, погружает в себя с такой скоростью, что от этого кружится все больше голова. Это уже похоже на кайф от свободного полета в момент прыжка на мотоцикле, только гораздо круче. Не знаю уж почему, но чем быстрее я врастаю в мою жену, тем свободнее и правильнее себя чувствую. Юлали заставляет меня думать о ней каждую минуту, и я все больше ощущаю, что это не влияние метки и не давление связавшей нас фортуны. Это мои собственные чувства. Они такие острые и настоящие, их ни с чем не перепутать, потому как и сравнить не с чем. Просто знание, данное тебе, наверное, с момента прихода в этот мир, а может быть, задолго до него, что эта женщина — единственная. А все, что было до нее… Этого словно бы никогда и не случалось. И оставалось только надеяться, что эти чувства обоюдные, и, хоть Юлали и не показывает, но внутри у нее происходит то же самое.

У моего отца никогда не было другой женщины, кроме моей матери. Да, он говорил мне о том, что все сиюминутные удовольствия этого мира не стоят того, каким сильным будет раскаяние, когда встретишь свою настоящую судьбу. И она тысячу раз достойна, чтобы ее подождать. Но разве я его слушал? Посмеивался над своим стариком, говоря себе, мол, другое время — другие нравы. А вот сейчас, несмотря на всю мою приобретенную в годы загулов самоуверенность, дико жалею, что не оказался достаточно чистым для моей женщины. Я могу себя оправдывать тем, что и я у Юлали не первый, но что-то это мало помогает. Когда позволяю себе подумать о тех, кто касался ее до меня, хочется устроить натуральную бойню. И даже бедный Дин не подлежит амнистии за то, что носит на себе следы ее прикосновений. А когда вспоминаю, что сам творил, особенно поначалу, когда деньги и слава ударили в голову, возникает желание взять и удалить все это. Жаль, что жизнь — не файл в компе. Так что придется иметь дело с тем, что есть.

Поэтому даже такая простая вещь, что в этом новом трейлере и в этой постели не было никого, наполняет меня радостью. Это только наше пространство, и я никому не позволю его осквернить. Только аромат Юлали будет на этих простынях, только следы ее рук повсюду.

Стук прерывает мои размышления и лишает расслабленности после того, как Юлали отправила меня в космический полет.

— Север! — зовет Нести. — Могу я уже войти?

— Даже не вздумай, — рычу я и отыскиваю трусы. — Какого ты приперся?

— Такого, что кое-кто думает головой и о деле, а не только членом и об удовольствиях! — громко огрызается он из-за двери.

— Завидуй молча, — бурчу я, открывая ему.

— Завидовать будет нечему, когда Юлали поймет, что ей придется выйти в этом, — Эрнест указал на разбросанную по полу смятую одежду, — перед объективы камер. Я уже не говорю об отсутствии макияжа и прическе!

— Моей женщине не нужен макияж, чтобы быть лучше всех, — ухмыляюсь я, хоть и понимаю, что Нести со всех сторон прав.

— А одежда ей тоже не нужна? — И он помахал перед моим носом пакетами из дорогих бутиков.

— Черт, спасибо!

— Да ладно! Можешь просто признать, что я самый умный и лучший из вас всех! — лыбится Эрнест.

— Ага, и скромный! — говорю я и протягиваю руку, но он быстро прячет пакеты за спину. — Эй! Отдай мне их и выметайся! Юлали вряд ли понравится, что ты тут, когда она голышом из ванной выйдет!

— Нет, это ты выметайся! Я привез визажиста, но при тебе она работать не сможет, особенно когда ты тут в одних трусах выплясываешь. Поэтому бери свои манатки и убирайся в мой трейлер принимать душ, а то от тебя за километр сексом разит. А мы тут из Юлали сделаем настоящую сказочную принцессу, заодно и потрындим о том, что можно говорить, а чего не стоит.

— Ей ничего говорить и не придется. Достаточно обнимать меня и кивать со счастливым лицом, пока я все скажу, — фыркаю я.

— Очень смешно, — ехидно смотрит на меня мой Омега. — А ты, позволь спросить, сам ей такие указания дашь или найдешь для этого другого смертника?

Противные мурашки пробежали по спине, и яйца поджались, ощутив себя что-то жутко некомфортно при мысли о том, чтобы сказать такое моей жене. Я сегодня и так уже выбрал лимит ее терпения на пару лет вперед. Так что я решился на во всех отношениях умный и дальновидный шаг. А именно: натянул джинсы и футболку и прихватил из шкафа кожаный костюм для шоу.

— Думаю, ты прав. Пойду-ка я тоже соберусь. Но для начала… — Я все же выхватил у Нести пакеты с вещами и подошел к дверям душевой.

— Лали-детка, тут вещи для тебя! — громко сказал, ставя пакеты на пол за дверью. — И да, тут тебя Нести ждет.

— Монтойя, я пока на слух не жалуюсь и слышала каждое слово! — последовал мрачный ответ, и я понял, что стоит поторопиться.

— А ну тогда я пошел. А то столько дел!

И я натуральным образом смылся, провожаемый насмешливым взглядом Эрнеста. Вот дожил! Чувствую себя и правда нашкодившей дворнягой каждый раз, когда умудряюсь вызвать раздражение моей женщины.

Сразу за дверью стояла девица с каким-то чемоданчиком в руках. Судя по весьма замысловатой прическе и сложному макияжу, она, собственно, и была той самой визажисткой. Увидев меня, она замерла и прекратила жевать жвачку.

— Прошу! — гостеприимно распахнул я перед ней дверь трейлера.

— Спасибо! — манерно опустила она неестественно длинные ресницы. Прямо как мохнатые паучьи лапки, подумалось мне, и я тут же усмехнулся. Черт, а еще совсем недавно мне это если уж и не нравилось, то я и не замечал вовсе никакой искусственности в моих подружках.

Девушка пошла внутрь, призывно улыбаясь мне хорошо сделанными губами.

— Эй, дорогуша! — окликнул я ее, и она тут же резко развернулась, выставляя напоказ немаленькие верхние девяносто, или сколько там, уж не знаю.

— Да, господин Монтойя? — проворковала она.

— Моей невесте не нужно ничего… ммм… такого.

— В смысле? — не поняла она.

— В смысле никакого экстрима, ярких красок и последствий тайфуна на голове. Я хочу, чтобы она осталась собой. Ясно?

— Только естественность? — уточнила девушка.

— Точно. Только ее собственная естественность. Большего ей не нужно.

Она склонила голову и посмотрела на меня с любопытством, выключив режим женщины-вамп. И тут же стала нравиться мне гораздо больше.

— Что, любите ее такой, какая она есть? — В голосе нет насмешки, только некоторая нотка грусти.

— Абсолютно верно, — сказал, и самого будто по затылку огрело и буквально в жар кинуло. А ведь правда люблю. Вот так вдруг понял, что увяз, утонул, пропал. Наверное, видок у меня от этого неожиданного открытия был тот еще, потому что глаза визажистки сначала удивленно расширились, а потом она понимающе подмигнула.

— Сюрприз? Ладно, понятно. Будет вам естественность в лучшем виде, господин Монтойя.

— Можно просто Северин.

— Ок, Северин.

И она закрыла дверь перед моим носом. Хоть мне и было досадно, что меня выставили из собственного трейлера, но пусть уж лучше Нести разбирается с такими вопросами. Во-первых, я все равно могу сделать только хуже, а с Юлали станется послать и меня, и всех журналистов старым, как мир, маршрутом. А во-вторых, у Эрнеста вроде получилось найти подход к моей жене, позволяющий заставить ее слушать, а не пререкаться каждую минуту. И хоть мне и было завидно, но был вынужден признать, что в трудном деле общения с Юлали Нести намного опередил меня.

Ладно, еще не вечер, глядишь, скоро и я научусь.

Толпа уже собралась и нетерпеливо гомонила к тому времени, когда я дождался наконец выхода моей жены в люди. И взглянув на нее лишь один раз, я ощутил, как воздух застрял в глотке. Это ее я мысленно когда-то называл обычной, такой, которую бы не заметил? В таком случае тупым и безмозглым она считала меня совершенно заслуженно! Не знаю уж, что там сделала эта девчонка с чемоданчиком, но лицо моей женщины словно светилось изнутри, а глаза казались просто огромными серо-голубыми омутами. Не то чтобы я раньше не видел, какая у Юлали роскошная кожа и потрясающие глаза. Но сейчас это выглядело так волшебно еще и в сочетании со словно влажными зацелованными губами. Мой волк заворчал ревниво, настойчиво напоминая мне, что все это увидит теперь каждый. Что-то идея расплодить кругом конкурентов, облизывающихся на мое, казалась совершенно не радостной.

Взгляд скользнул по жемчужно-серебристой шелковой блузке, оттеняющей глаза Юлали, и, несмотря на ее скромное декольте и довольно свободный покрой, мне в самом деле показалось, что каждый мужик вокруг может разглядеть мягкие округлости ее груди. Не говоря уже о нежной линии ее изящной шеи, сладкую кожу которой я любил ласкать без остановки. Мне это не нравилось. Ох как, блин, не нравилось! А эти брюки, мягко облегающие ее бедра, как вторая кожа? Теперь каждый мудак с членом будет фантазировать о том, как их содрать с Юлали? Еще и каблуки эти… Нести что, убить меня хочет? Что, в этих магазинах не нашлось чего-нибудь… ну, не знаю, более скромного, что ли?

Очень сильно захотелось пойти и отобрать у кого-то из механиков мешковатый засаленный рабочий комбинезон и натянуть на мою жену поверх этого безобразия. Да что со мной такое? Раньше я ровно дышал к тому, что мои подружки ходили почти полуголыми, а теперь не могу спокойно думать, что хоть кто-то догадается, какое благословение для мужчины скрывается под этой совершенно приличной одеждой? А все потому, что единственное, о чем могу думать, скользя взглядом по лицу и каждому изгибу Юлали, это — мое, мое, мое!

Подойдя к Юлали, притиснул к себе и одарил Эрнеста через ее плечо яростным взглядом.

— Ну, спасибо… друг! Ладно, мы пошли. — Моя жена хоть и была напряженной в моих руках, но внешне льнула ко мне и почти натурально улыбалась.

— Север! — окликнул меня Нести.

— Что? — рыкнул я через плечо.

Он поднял брови и наклонил голову набок, явно на что-то намекая. Я злился и поэтому не сразу догадался, а потом аж подпрыгнул. Все верно, кольцо! Ох, мне еще эти человеческие заморочки и дурацкие вещественные символы взаимной принадлежности! Что за глупость — дарить вещь, отмечая свою женщину? Ерунда, железка, которую она может потерять при первом же обращении! То ли дело наши парные метки. Ни снять, ни стереть, ни потерять. Но раз уж мы играем по человеческим законам, то придется принять все правила.

Я пошарил в кармане куртки и вынул купленную раньше красивую коробочку с кольцом.

— Лали-детка, погоди минутку.

Я быстро открыл бархатную крошечную емкость и достал содержимое. Взяв руку моей жены, надел кольцо. Я выбирал его сам, и хоть этот обычай и казался мне глупым, но поискать нужное пришлось немало. Я выбрал кольцо из белого золота с одним прямоугольным идеальным крупным изумрудом, располагающимся поперек Никаких выкрутасов, завитушек и мелких обрамляющих камушков. Оно было абсолютно лаконично и поэтому показалось мне просто идеальным для Юлали. Теперь, когда я видел его на пальце моей женщины, правильность выбора стала еще очевидней.

— Боже, Север, какой же ты… — возмущенно застонал сзади Эрнест.

Я непонимающе обернулся на закатившего глаза друга и натолкнулся на упрекающий взгляд девушки-визажистки. Я что, опять сделал что-то не так?

— А вы, Северин, как я посмотрю, тот еще романтик, — ухмыльнулась она.

От Юлали тоже почему-то запахло раздражением и, я бы сказал, разочарованием. Она, резко отвернувшись, пошла вперед.

— Нас ждут, поторапливайся, — сухо сказала она, и я опять почувствовал ставшие хорошо знакомыми холодные мурашки на коже.

— Да что я опять не так сделал-то? — прошептал я, догоняя ее.

— Все верно, Монтойя. Все это ведь просто для публики, так что не стоит заморачиваться, — огрызнулась она.

— Что?!!! — Мне многое хотелось сказать, но мы вышли уже под прицелы камер, и пришлось оскалиться в улыбочке счастливого идиота.

На вопросы отвечал почти машинально, размышляя, что опять умудрился накосячить. Юлали ведь не ожидала от меня, что я опущусь на одно колено и, трепетно глядя в глаза, попрошу ее руки? Нет, конечно, это просто смешно. Ей самой чужда вся эта сопливо-символичная чушь. Или нет? Что, если она в глубине души все же ждала от меня чего-то в таком роде? Как ни крути, она морально больше человек, а если я что и понял из всех тех мутотовых киношек про любовь, так это то, что все человеческие девушки ждут от своих мужчин каких-то красивых жестов. Ну, в кино уж точно так. Она что, тоже хотела, чтобы это дурацкое кольцо я преподнес ей как-то по-особенному? Вот ведь хрень! Да как же во всем этом разобраться-то?

— Север, соберись! — пихнул меня в спину Камиль.

По предварительной договоренности мы тут же с Камилем и Бастином резко и не церемонясь пресекали попытки задавать Юлали любые неудобные или сколько-нибудь скользкие вопросы. Так же моментально выставили уже порядком доставшую нас с Лали репортершу, которая опять стала проходиться по моим прежним подвигам и тому, как моя будущая жена к этому относится. К вопросу о знакомстве я скормил им почти правдивую историю встречи на отдыхе на природе, и Юлали ее поддержала. Она вообще вела себя на удивление спокойно и уверенно демонстрировала только что надетое кольцо в камеры и вполне натурально улыбалась, позволяя мне обнимать ее и целовать. Но я все равно ощущал от нее абсолютно четкий аромат злости.

В остальном все прошло даже более гладко, чем я ожидал. Но как только журналисты разошлись, Юлали, не скрывая недовольства, высвободилась из моих рук и, сняв кольцо, сунула его мне в карман. Развернувшись, она зашагала в сторону трейлера.

— Юлали! — окликнул я ее. — Да в чем дело-то?

— Ни в чем! — огрызнулась она.

Ворвавшись внутрь, она стала нетерпеливыми движениями срывать одежду. Не то чтобы процесс ее обнажения был тем, что мы с моим членом могли проигнорировать, но сейчас его стремительно поднимающееся настроение точно было неуместным.

Моя жена стала собирать свою помятую одежду, делая вид, что меня и вовсе тут нет. Волк возмущенно заворчал от того холода, что исходил от нее.

— Лали, девочка моя, прости меня, — пробормотал я, борясь со своей натурой.

— За что? Ты извиняешься за что-то конкретное или просто говоришь это, потому что это, на твой взгляд, нужные действия, которые устранят проблему?

Что? Теперь прямой намек, что я лицемерный говнюк, который делает и говорит не то, что чувствует, а то, что должен? Да что же с тобой сложно-то так!

— Я прошу прощения за то, что затупил с кольцом, ясно? — рявкнул я. — Я понял, что это задело тебя!

А извиняться с моим-то характером не особо-то легко, между прочим! Я люблю быть правым во всем!

— Что-то твой рык очень мало похож на извинение! — выпалила она, выпрямляясь передо мной в одном нижнем белье и чертовых туфлях на здоровенных каблуках, в которые ее обрядил Нести.

Какого…! Я не должен думать сейчас, как же меня это заводит.

— Мне плевать, на что это похоже! Но я на самом деле раскаиваюсь, что не сделал это как-то романтичней! Просто ты злилась на меня в машине, и мы ругались, а потом я так хотел тебя, что ни до чего другого мне и дела не было! А потом ты опять на меня злилась! Когда, на хрен, я должен был упасть перед тобой на гребаные колени и попросить твоей руки по идиотским человеческим правилам?! — Вот черт, судя по всему, орать на мою жену в попытке извиниться охрененно плохая идея.

Юлали стояла передо мной, прищурив глаза, в которых бушевал десятибалльный шторм, и, кажется, была в этот раз и правда готова меня убить. Потом она склонила голову набок и скривила губы в издевательской ухмылке.

— Сейчас, — четко произнесла она.

— Что сейчас? — не понял я, ожидая взрыва.

— Прямо сейчас сделай то, что сказал! — повторила она, и вызов загорелся в ее взгляде.

О, моя маленькая сладкая волчица думает, что мне слабо опуститься перед ней на колени? Ну так тебя ждет сюрприз, моя колючка.

И хотя у меня было такое ощущение, что в самом деле ломаю свои ноги, но в лучших традициях мыльных опер я встал на одно колено перед одетой в одно сводящее меня с ума нижнее белье женой и достал из кармана кольцо. Мой волк взвился, за секунду просто осатанев от такого унижения. Но я заткнул пасть зверюге, хотя едва сумел скрыть дрожь от этих усилий.

— Юлали Мерсье, моя дикая, упрямая, связанная пара, окажешь ли ты мне честь стать моей женой по законам этих долбанутых на голову людей, которых ты так любишь? — произнес я, глядя ей прямо в лицо, давя рычание в голосе. — Обещаю любить только тебя одну, холить и лелеять, потакать любым причудам и капризам до конца наших жизней и во веки веков!

Непонятная эмоция промелькнула на лице Юлали, и в какой-то момент я даже был готов к тому, что мне прилетит по морде. Но неожиданно на ее щеках вспыхнули красные пятна, и моя жена отвела взгляд. На короткое мгновение она показалась мне такой трогательно беззащитной и от этого такой родной, но это была лишь секунда. А потом снова посмотрела на меня и стала прежней, покрытой непробиваемой броней Юлали.

— Ладно, будем считать, что формальности соблюдены и я согласна! — протянула она мне руку.

Формальности? Она думает, что поставить на колени Аяьфу — это хреновы формальности? Или это так для нее?

Волк зарычал внутри, требуя одержать верх над упертой женщиной. Я надел кольцо обратно на палец моей жены и, резко обхватив ее ногу, дернул на себя, лишая равновесия.

— Если согласна — скрепим это поцелуем, — злорадно рыкнул ей в живот.

Юлали попыталась рвануться, но я одной рукой бесцеремонно закинул ее ногу себе на плечо, а второй отодвинул в сторону кружево на ее промежности, открывая дорогу для своего рта. Стал целовать, властно насаживая на свой язык и не оставляя ни малейшего шанса отстраниться. Она кончила очень быстро, хрипя и вцепляясь в мои волосы до ослепляющей боли. Я же упивался судорогами ее тела, заставляя ее распадаться на части и желая показать, что, даже стоя перед ней на коленях, я могу быть тем, кто всем управляет.

Мой член был готов разодрать в клочья толстую кожу штанов, болезненно пульсируя, но я поднялся, подхватывая обмякшую Юлали. Уложив ее на постель, я заставил себя пойти на выход. Кто бы знал, как же мне тяжко давался каждый шаг, ведь именно сейчас моему волку, да и мне, дико хотелось не подлежащего сомнению доминирования над женщиной, заставившей меня опуститься на колени. Хотелось добиться ее ответного подчинения, демонстрации безоговорочной покорности. Но я не идиот, это не то, что я сейчас могу получить от моей жены.

— Закончим после шоу, — пробормотал я, надеясь выпустить лишний пар во время трюков и, не оглядываясь, рванул из трейлера, пока не подмял под себя упертую пару и не стал остервенело вбивать ее в матрас нашей новой постели.

Глава 27

Юлали Мерсье

Монтойя ретировался раньше, чем я смогла опять вернуть способность адекватно мыслить. И самое противное, что с момента его эпичного появления в моей жизни что-то эти «аварийные отключения в результате перегрузки» стали случаться все чаще. Не суть, какие эмоции были в начале каждого нашего взаимодействия, в итоге это почему-то все время заканчивалось сексом. И все бы ничего, секс, как нормальная потребность организма, понятна и естественна для обеих моих половин, а также прекрасный способ сбросить лишнюю агрессию. И раздражало меня не то, насколько часто мы с Монтойей этим занимались, не то, насколько хорошо он каждый раз ощущался, и даже, черт возьми, не то, что становилось это с каждым разом почему-то лучше. Дело было в другом. Меня цеплял тот неоспоримый факт, что, несмотря на всю нашу полнейшую непохожесть, на обоюдную способность раздражать друг друга до невозможности, на то, что разумной своей частью я не принимала его, не доверяла ему, — на каком-то ментальном или эмоциональном уровне мы все время совпадали. Так, словно мы непонятным для моей рациональной части образом настроены друг на друга. Это как парные танцы, которые, кстати, мне никогда не нравились и, чего уж врать, не давались. Вечно мне что-то не так было в партнере — то в нем недостаточно уверенности, и я инстинктивно начинала вести сама, то наоборот, когда мужчина пытался проявлять слишком много инициативы, все во мне восставало и требовало оспорить его право на первенство даже в таком простом деле, как движения под музыку.

Но с Монтойей было по-другому. Он делает первый шаг — я сопротивляюсь. Северин улавливает и нажимает ровно настолько, насколько меня можно прогнуть, но только наступает предел — и вот он сдает назад. Нет, не отступает, не сдается, а просто кружит вокруг подобно хищнику, чтобы, едва моя злость отхлынет, сделать новый рывок навстречу. И каждый раз я прекрасно осознаю, что подбирается он ко мне все ближе, но ничего поделать с этим не могу. А может, пора кончать врать хотя бы себе и признать, что и не слишком хочу? Ведь столько лет я умела отфутболивать любые попытки других мужчин сблизиться, а тут такой затык. Вряд ли я растеряла навык по бесцеремонному выдворению нежеланных объектов из моей личной среды. Признавать то, что у Монтойи есть некий дар от бога пробивать мою оборону, было как-то не с руки. Хотя, точнее будет сказать, не пробивать, а постоянно и неустанно проверять ее на гибкость и наличие, так сказать, мелких дефектов в виде трещин, через которые можно просочиться и дотронуться до меня реальной. Волк есть волк. Выбрав объект для охоты, он не отвяжется, пока не одержит победу. Пугало меня это? Да не особо. Скорее уж будило ответный азарт, что, черт возьми, опять же меня возбуждало. Что-то все чаще за последние дни моя звериная сущность влияла на мои мысли и поступки. Для меня, столько лет державшей все под контролем, такая активность волчицы в последнее время была некомфортной и раздражающей. Невольно приходило на ум предупреждение Северина о том, что, если и дальше буду гнуть ее так сильно, она ответит диким бунтом, способным привести к катастрофе. Может, все эти ерзанья, яростные выпады и взрывы злости и возбуждения у меня как раз потому, что я начинаю терять власть над своим зверем? Ага, у человеческих женщин ПМС, а у меня что? Синдром Сучьей Стервозности?

Конечно, очень хотелось просто сказать себе — во всем виноваты Монтойя и это чертово связывание. Обвинить во всем воздействие неких химических и физиологических процессов, так влияющих на мою психику. Вдавшись в пространные размышления о том, какими причинами может быть мотивирована та или иная моя реакция за последние дни, я бы, возможно, разложила все по полочкам, приклеила бы на все ярлычки и классифицировала. Но вот ведь в чем заключалась основная хрень — мне не хотелось этого делать. Возвращаясь к вопросу о танцах, это как когда ты перестаешь в какой-то момент думать о том, что и как ты делаешь, и просто начинаешь получать удовольствие от музыки и движения. Вот так и с Северином. Дело, похоже, не в сексе или ощущениях от него, не в упорных попытках завоевать меня, пользуясь любыми способами, в том числе и этой манипуляцией с присутствием в каждом аспекте моей жизни, чтобы стать просто необходимым. Нет, это было нечто в целом, из чего я не могу вычленить что-то конкретное. Далеко не все в происходящем мне нравилось, но прежнего страха и жесткого отторжения уже не было. Что-то во мне менялось. Происходило ли это из-за одного свалившегося как снег на голову мужа? Из-за этого дела, которым озадачил меня Матиас, неожиданно разбередившего старые раны? Не знаю. Список событий и стремительных изменений в моей тихой и размеренной привычной жизни был слишком велик. Я поразмыслю об этом позже. Пока же самым раздражающим для меня было то, какое логически необъяснимое разочарование и обиду я испытала, когда Монтойя перед пресс-конференцией натянул мне на палец кольцо. На самом деле меня не должно было это волновать, я ведь знала, что это все цирк, чтобы избавиться от лишней суеты. Не будет интриги, пропадет и интерес. Но, черт! Когда Северин как бы между делом надел мне на палец это кольцо, у меня совершенно дебильно в первый момент защипало в глазах и носу. А потом, когда я увидела его деловитую, абсолютно равнодушную физиономию, дико захотелось опять схватить что-то потяжелее и лупить по всему, в том числе и по тому, кто во всем виноват. Конечно, хитрый прохвост моментально унюхал мою злость и расстройство. И это задело еще больше. Стоя перед всеми теми людьми, я боролась со своими эмоциями, и мне нелегко это далось. Хотелось сделать в ответ тоже что-то болезненное. Глупо и совсем не по-взрослому? Да, но в тот момент мне было плевать! Само собой, предложив Альфе опуститься на колени, я ожидала взрыва и проявления его заносчивой сущности во всей красе. Но Монтойя и тут меня обставил. Даже преклонив колени, он остался тем, кто ведет и все контролирует. Я прямо-таки кожей чувствовала, как его волк рвется на волю, желая обломать меня по полной и показать, кто здесь главный. Но Северин не только сумел удержать своего зверя и сделать так, чтобы отказ от кольца стал вроде как невозможным для меня, но тут же показал мне, что в одну секунду может сделать меня податливой и нуждающейся. И сейчас я лежу на постели, чувствуя, что тело размякло от пережитого оргазма, и смотрю на кольцо на пальце. Символ того, что я теперь не только его пара, жена, подруга по обычаям Изменяющих облик, но и невеста и будущая супруга в глазах людей. Злюсь ли я на всю эту ситуацию? Соврать себе, что да? Смысл? Как бы я ни отказывалась признавать это, но мне нравится, как уперто Монтойя старается продемонстрировать всему окружающему миру нашу связь и то, что мы принадлежим теперь друг другу. Эта настойчивость заслуживает уважения. Как и то, что он успешно борется со своей доминирующей натурой и не позволяет себе сорваться до совсем уж открытого давления. Все-таки хоть я только что и пыталась компенсировать свой гнев, заставив Северина склониться передо мной, но на самом деле, если уж варианта замужества никак не избежать, я не хотела бы видеть своим мужем мужчину, которого смогу подавить. Нет, мне не нужен ни тот, кто будет надо мной, ни тот, что подо мной. Только рядом и на равных. Каждый на своем месте.

Полюбовавшись игрою света в камне кольца еще какое-то время, я почувствовала себя какой-то сорокой. Раньше я не носила украшений. В моем понимании они нечто совершенно непрактичное и лишенное всякого смысла. Но ощущать, как металл подаренного Монтойей кольца обхватывает палец, было неожиданно приятно.

Я села на постели и, решив, что гораздо разумнее будет оценить собственные эмоции и продиктованные ими действия позже, стала одеваться. Ведь действительно, когда дело с маньяками будет закончено, а Монтойя уедет в дальние дали, я смогу, дистанцировавшись, разобраться во всем. А сейчас ковыряться в себе, когда можно направить мысли на решение более насущных задач, — пустая трата энергии.

Я обошла весь трейлер, не стесняясь принюхиваться ко всему вокруг. Но, судя по всему, Северин не соврал — все пахло новизной так, как будто только что сняли упаковку. И-и-и-и черт, это мне тоже понравилось!

Толкнув дверь, я вышла наружу и тут же чуть не подпрыгнула, потому что от гладкого бока трейлера отлепился один из «Парящих». Нести представлял нас друг другу в день той злосчастной вечеринки, но я не запомнила его имени.

— Какого..? — выдохнула я, инстинктивно приняв оборонительную позу.

— Эй, спокойно! — выставил он перед собой руки. — Я не собирался тебя пугать, Юлали!

— А что ты собирался делать, торча тут под дверями трейлера? — рыкнула я, впрочем, уже успокаиваясь.

— Я тут мимо проходил, — бесстыже соврал он, делая вид, что страшно заинтересован чем-то в небе над нами.

— Не гони мне! — фыркнула я, и парень удивленно на меня глянул. А ты думал, я вся из себя лапочка? — Это Монтойя тебя приставил присматривать за мной?

— Вовсе нет! Говорю же, мимо я шел, а тут ты как выпрыгнешь! — сделал большие честные глаза этот волчара плешивый.

— Мимо? — ехидно улыбнулась я. — Значит, если я сейчас просто пойду, скажем, на выход, ты и не подумаешь пойти за мной?

— Э-э-э-э, с-л-у-у-у-шай, тут так совпало, что мне тоже в ту сторону, — продолжал свое вранье этот наглец.

— Тогда хорошо, что мне не туда, — ухмыльнулась я. — Пойду, навещу своего новоиспеченного женишка, понаблюдаю, как он трудится в поте лица на наше совместное безбедное будущее.

— Да?! А знаешь, я тут вспомнил, что мне тоже нужно туда. Причем срочно, — с невозмутимым лицом вещал парень.

Я прямо посмотрела ему в лицо с насмешкой.

— Как тебя?

— Микаэль, — ухмыльнулся он и тут же попытался подколоть. — Что, не царское дело запоминать имена всех подданных?

— Кончай заливать мне, Микаэль! Думаешь, я не знаю, какой бы Монтойя ни был вам сто раз друг и брат, но прежде всего он ваш Альфа, и ты скорее помрешь, чем сдашь мне его?

— Ну, раз ты такая умная, то чего из-под меня хочешь? — улыбнулся он более открыто. — Север переживает и заботится о тебе, женщина. Ты же не собираешься на него за это злиться?

— А, типа, если собираюсь, это что-то изменит?

Микаэль склонил голову набок и пожал плечами.

— Ладно, раз уж ты тут все равно отираешься, то пошли в служебную зону.

— Хочешь шоу посмотреть?

— Ну да. Не в постели же мне валяться, в ожидании, когда Монтойя решит почтить меня визитом?

Микаэль фыркнул и пошел вперед.

— Как будто тебе и правда ждать его приходится! Мы его уже и не видим вовсе. Он здесь только во время шоу последние дни. А потом сломя голову к тебе несется, где бы ты ни была! Ты хоть можешь себе представить, сколько женщин во всем мире хотели бы оказаться на твоем месте?

— О, я тебя умоляю! Я это уже слыхала! Лучше заткнись!

— Как прикажете, Ваше, млин, Высочество, — насмешливо поклонился Микаэль, и мы пошли дальше молча.

Он привел меня не в то место, где я была в прошлый раз, ожидая Северина, а в небольшой закуток рядом с ним. Отсюда мне хорошо было видно и арену, и все действия в служебном пространстве.

— Давай отсюда посмотрим, — перекрикивая шум, предложил парень. — Просто… если Север увидит тебя, он станет опять рисковать и выпендриваться, пытаясь поразить твое воображение. Конечно, для шоу это круто, но если он покалечится, допустив ошибку, то будет реально хреново. Так что лучше пусть он думает, что тебя нет.

Я согласилась.

Шоу подошло к концу, и я уже собиралась выйти к Северину, который слез со своей механической зверюги и, сняв шлем, нетерпеливо топтался на месте, слушая одного из техников. Он вроде кивал ему, но выглядел так, словно хотел рвануть куда-то сломя голову прямо сию секунду. На короткий миг я невольно залюбовалась им. Если отстраниться от всего, что между нами, то приходится признать, что он в этом своем костюмчике и со взъерошенными и прилипшими к потному лбу волосами выглядел охренительно горячо. Притягивал мой взгляд так, словно других мужчин здесь и вовсе не было.

— У кого-то свербит в одном месте, — хохотнул Микаэль мне в ухо. — К тебе хочет ломануться.

В этот момент к Монтойе подплыла какая-то расфуфыренная девица и вцепилась своими ярко-розовыми когтями в рукав выше локтя. Чуть изогнувшись, так что почти терлась о него своей немаленькой грудью, она что-то стала ему вещать, приторно скалясь и активно жестикулируя другой рукой. При виде чужих пальцев в такой близости от кожи этого засранца мне словно врезали в нос, заставляя на секунду потерять резкость зрения.

— Упс! — выдал Микаэль за моей спиной.

Наглые зенки Монтойи прошествовали по скудному подобию одежонки этой курицы, чуть задержавшись в районе груди, и волчица взвилась в гневе. Я дала по морде своей зверюге, напоминая, что она сама меня связала с таким кобелем, которого, похоже, исправит только выстрел в лоб с близкого расстояния. Сжав зубы, я старалась взять дыхание под контроль.

— Юлали, тебе не о чем волноваться. — Микаэль тут же попытался встать так, чтобы перекрыть мне обзор на эту парочку. — Это наша местная администраторша Моника.

— Я что, выгляжу взволнованной? — рыкнула я на него, сама удивляясь, сколь злобно прозвучала, и переместилась, желая видеть продолжение милой сценки в техзоне.

А посмотреть было на что. Монтойя как раз мягко отстранился от девицы, высвобождая свой рукав. У меня даже слегка на душе потеплело от того, насколько явно он постарался создать между ними расстояние. Но эта… Моника не впечатлялась и сделала шаг, буквально прилипая к моему мужу и, делая вид, что рассказывает нечто жутко важное, положила свои лапы на его широкую грудь. Волчица в ярости клацнула зубами, желая оттяпать ее наглые грабарки. И, странное дело, сейчас я была с ней солидарна. Что-то жгучее, мощное и абсолютно незнакомое толкнулось в мое сердце, заставляя его сорваться в дикий темп, и кровь вдруг стала как кипяток, стремительно проносясь по телу и гулко отдаваясь в ставшей почему-то пустой голове.

Я вышла из закутка и направилась в сторону мужа и нахальной девки.

— Юлали! — Микаэль попытался опять встать на моем пути.

— Лучше уйди на хрен, смертник! — ласково сказала я ему.

Парень исчез, как и не было. В этот момент Монтойя опять отступил на шаг от этой Моники и аккуратно сдвинул ее руки с себя. Подняв глаза, он увидел меня, и губы его дернулись в улыбке, но потом он, видимо, что-то узрел в выражении моего лица, и его взгляд метнулся к стоящей ко мне спиной администраторше.

Эта же камикадзе женского пола опять шагнула ближе к нему и протянула свои гадкие, явно лишние в организме конечности, собираясь вцепиться в его локоть и чуть наклоняясь, в попытке привлечь внимание к своему гребаному декольте.

Гудение в голове стало в разы громче, сливаясь с ревом моей взбешенной волчицы. Я подошла к ней и похлопала по плечу.

Она обернулась с недовольной физиономией.

— Дорогая, если ты еще хоть раз дотронешься своими корявыми ручонками до моего мужчины, я тебя обеспечу несъемными украшениями для них в виде гипса! — проворковала я почти нежно.

В этот момент Монтойя переместился и оказался у меня за спиной, крепенько обвивая меня своими ручищами.

Девица сощурила свои нахальные бельма и задрала нос.

— Простите? Я не поняла! — пискляво вякнула она.

— Все ты поняла! — отрезала я и растянула губы в убийственной улыбке. — Не трожь мое — и будешь цела.

— Что? — взвизгнула администраторша. — Послушай, Северинчик, по-моему, твоей невесте нужно научиться вести себя цивилизованно. Что за дикость!

— А по-моему, она просто неподражаема и совершенно права. Соблюдайте мое личное пространство, Моника, и будете целы! — ухмыльнулся Монтойя у меня над головой.

— Да что это такое! — завизжала она еще громче, пытаясь привлечь всеобщее внимание. — Эта чокнутая сука угрожает мне при всех, а вам наплевать?

Как-то неожиданно вокруг собрались все «Парящие».

— А в чем дело, Моника? — услышала я голос Камиля. — Думаешь, мы все слепые и не видели все эти дни, как ты при любой возможности пыталась залезть Северу в штаны? Хрен с ним раньше, но ты в курсе, что он сегодня объявил о своей помолвке, и все равно тянешься к чужому. Если Юлали хочет за это вправить тебе мозги, я только за!

— Женские разборки! — восторженно закатил глазки Бастиан. — Это же просто су-у-упер! Только можно они сначала разденутся до белья?!

Тут же ему прилетело по затылку от Камиля, но похабной улыбочки с его физиономии это не стерло.

— Да пошли вы! — взъярилась девица. — А ты, тупая овца, и правда думаешь, что сможешь удержать такого мужика, как Монтойя? Посмотри на себя, дура! Я или другая, но это случится, и очень скоро! Так что учись сглатывать и вовремя закрывать глазки или вали, пока не поздно!

Я рванулась, мгновенно вскипев до пены, но Монтойя перехватил меня поперек тела и прижал к себе намертво.

— Пошла отсюда на хрен! — рявкнул он, и я услышала коллективный глухой рык на грани слышимости от стоящих вокруг «Парящих». — Ты уволена.

Конечно, Моника, скорее всего, даже не услышала в общем шуме угрожающее рычание, но атмосферу агрессии явно почувствовала и поэтому быстро умчалась, продолжая сыпать проклятиями.

— Жаль, — пробормотал Бастиан, — я бы ее разок…

— Заткнись! — хором рявкнули на него остальные парни.

Как только Моника растворилась в пространстве, волчица успокоилась и раскаленная волна бешенства отхлынула, но ее место заняло нарастающее вожделение. Монтойя прижался ко мне сзади, и я ощущала, что он тоже возбужден, а со всех сторон на меня пялились парни и довольно лыбились.

— Что?! — возмущенно спросила я, хотя и сама знала уже, в чем дело.

Только что я на глазах у всех повела себя, как какая-то долбанутая на голову ревнивая подружка. Вот черт! Я не ревную! Никогда! Я вообще не знаю, что это такое! Но, судя по ухмылкам «Парящих», они так не думали. Боже, мне захотелось провалиться сквозь землю! Что же это такое вообще?!! Я рванулась из лапищ Монтойи, желая одновременно сейчас оказаться отсюда где-то так в трех тысячах миль как минимум, и в то же время чтобы все исчезли волшебным образом, а остался один мой муж — голый и потный. Да что же такое творится со мною? Освободиться, естественно, мне не удалось, и меня бесцеремонно развернули. Я оказалась лицом к сияющей моське Северина. Он лыбился так, что казалось, рот себе порвет.

— Чего ты скалишься? — зашипела я на него, как змея.

— Ты только что перед всеми заявила на меня права. — Да его сейчас порвет от довольства.

— Когда такое было? — попыталась я выкрутиться.

— Ты назвала меня своим при свидетелях. Все это слышали!

— Подумаешь! Мы же, типа, жених и невеста, так что это моя роль!

Северин фыркнул, давая понять, что нисколько не верит мне.

— Ты ревновала так, что еще чуть-чуть — и размазала бы Монику по земле! — заявил он, наклоняясь и обжигая мою шею жадным поцелуем, хоть я и старалась увернуться.

— Так и было! Я свидетель! — подал голос Микаэль, и остальные дружно ему подпели.

Ну, погодите вы все у меня!

— Да ну, еще чего! Я в жизни никого не ревновала! — огрызнулась я. — А вы вообще не суйтесь не в свое дело!

Что-то загомонив, «Парящие» торопливо стали исчезать, оставляя нас с Северином наедине. Очень быстро мы оказались совсем одни и в тишине. Северин продолжал целовать мой лоб, щеки, шею и подбородок, словно и не замечая моих усилий уклониться. В его груди тихонько рокотало, и радость буквально сочилась из его большого тела, забираясь мне под кожу.

— Северин, прекрати! — в который раз безуспешно попыталась я выбраться из его медвежьих объятий. — Чего ты так оживился-то?

— Ты впервые показала, что тебе не наплевать на меня. Ты хоть знаешь, как это приятно, Лали? Теперь можешь и дальше притворяться, что тебе все по фигу, но я знаю, что ты уже считаешь меня своим.

— Да я большей чуши в жизни не слышала! — попыталась я сделать насмешливое лицо, но вышло как-то жалко, хотя бы потому, что на самом деле я уже почти запаниковала.

Мое тело предавало меня, как всегда рядом с Монтойей, и когда он приподнял меня, вжимая в себя, я покорно обвила его талию ногами, вызвав протяжный животный звук. Даже сквозь толстую кожу брюк я ощутила, каким нереально твердым и раскаленным был его член.

— Ты хоть знаешь, насколько я завелся, когда увидел, как ты смотришь на эту Монику? Я чуть в штаны не кончил, когда понял, что ты ревнуешь! — хрипло пробормотал Монтойя, облизывая мое горло, и я откинула голову, открывая ему доступ.

— Я не ревновала! — упрямо выдохнула я.

— Ла-а-али-и-и! — простонал Северин и понес меня куда-то. От первого же шага возникло мучительное трение, вырвавшее долгий стон у нас обоих. — Боже ты мой! Ну неужели так трудно признать очевидное! — скрипуче говорил он, на ходу прикусывая мою кожу и заставляя волны дрожи прокатываться по моему телу. — Мы не люди, детка! Это нормально для нас — быть дикими собственниками. Мы не делимся и яростно охраняем свое, сладкая моя. Это в нашей крови! Просто признай, что считаешь уже меня своим.

— Замолчи! — рыкнула на него, чувствуя, что просто подыхаю от жестокого приступа похоти.

— Ты же вся пылаешь и течешь сейчас, я это чую! Хочешь знать почему? Потому что твоя волчица сейчас с ума сходит, желая подтвердить свои права на меня, дикая моя штучка! Со мной то же самое творится, когда я хоть намек на ревность чувствую! Просто признай, что тебе не плевать на меня! — хрипел Монтойя, шагая все быстрее. — Признай, признай, что нуждаешься во мне! Скажи это!

Мы буквально ввалились в трейлер, едва не вынеся дверь. Северин вжал меня в стену, толкаясь бедрами между моих ног и заставляя извиваться и рычать от нарастающего зверского голода.

— Скажи мне! Скажи мне, что чувствуешь то же, что и я! — требовал Монтойя, рывками освобождая меня от одежды.

Я хотела его внутри немедленно, до одури, до невыносимой боли. Секс — это знакомо и понятно. А это чувство — новое и пугающее. Вцепившись в его волосы, я захватила его губы, агрессивно вталкивая свой язык в его жадный рот. Целовала немилосердно, не жалея, не пряча зубов, раня его и получая не менее болезненно-сладкий ответ. Монтойя стонал низко и протяжно, буквально расплющивая меня своим огромным телом о стену. Я пряталась за острым примитивным удовольствием от правды о собственных чувствах к нему. Северин понимал, что происходит, и наказывал меня за это, каждым движением делая наслаждение просто нестерпимым. Измучив меня ласками, доведя до трясучки, он вторгся в мое тело, как жестокий каратель, резко и без церемоний. Он был по-настоящему яростным в этот раз, не давая мне ни малейшей поблажки, заставив орать, царапаться и биться об стену, в которую буквально вколачивал каждым рваным ударом своих бедер. Оргазм был таким, что меня разнесло на бесконечное количество частиц, так что обратно меня прежней уже никогда не собрать. Монтойя продолжал вбиваться в сумасшедшем темпе, терзая мое обмякшее от наслаждения тело.

— Ты… Скажешь… Мне… Скажешь! — скрипуче стонал он у моей шеи и вдруг впился зубами в метку.

Едва отступивший экстаз ударил в меня снова с такой силой, что, казалось, лопнет каждая мышца в теле. Голоса не было, потому что для дыхания просто не нашлось воздуха. В глазах померкло, остался только взрывающий мозг рев Северина, вгоняющего себя в меня до невыносимого предела в погоне за последними судорогами собственного освобождения. Все во мне онемело, исчезло, испарилось. Я — мокрая, лишенная всех ощущений, кроме близости Северина, — обвисла на нем безвольной куклой. Он тяжело дышал, упершись лбом в стену над моим плечом и продолжая содрогаться.

— Никуда ты от меня не денешься, — сипло пробормотал он. — Не хочешь признать, что между нами есть еще что-то, кроме охренительного секса, значит, буду трахать тебя так, чтобы только о моем члене и могла думать каждую минуту. А говорить можешь что угодно!

Я закрыла глаза и просто растворилась в невесомости и темноте.

Глава 28

Громкий стук разбудил меня, и я разлепила глаза, вспоминая, где нахожусь. Монтойя, как обычно, прижимал меня к постели своей ручищей и, видимо, для верности еще и переплел одну свою волосатую нижнюю конечность с моими ногами. Кто-то жутко упорный опять стал колотить в дверь трейлера.

Без особых церемоний я пихнула Северина локтем, стараясь высвободиться.

— Монтойя, к тебе кто-то пришел, — проворчала я.

— Пусть проваливают на хрен! — буркнул он, подгребая меня ближе, вместо того чтобы отпустить.

Долбящиеся в дверь проявляли завидное упорство и продолжали тарабанить.

Северин поднял голову и проорал свое прежнее предложение удалиться в еще более красочных и цветистых выражениях.

— Северин Монтойя, открой немедленно эту проклятую дверь, или ровно через минуту останешься вовсе без нее, — раздался властный женский голос снаружи.

Моего мужа аж подбросило, и он вскочил, безумно озираясь по сторонам. Зрелище то еще, я вам скажу. Здоровенный, весь из себя брутальный татуированный мужик шарит паническим взглядом вокруг себя, помятый и взъерошенный со сна.

— Где эти гребаные штаны? — пробормотал он.

— Видимо, где-то в районе входа, — я потянулась и зевнула, собираясь наведаться в душ. — И кто же это нас посетил с утра пораньше? Бывшая подружка?

— Моя мама! — выдохнул Монтойя. — Черт возьми!

Тут уж меня саму как током шибанули, и я взвилась с постели.

— Какого ты меня не предупредил? — накинулась на него я.

— А я сам знал? — возмутился Северин.

Я заметалась, собирая свои вещи, и начала судорожно одеваться. По фиг душ, как-нибудь до дому доживу, не исчешусь.

— Я сваливаю, Монтойя! Я в такие игры не играю!

И это была чистая правда.

— Боюсь, теперь уйти уже не выйдет, Лали. Мама наверняка приехала из-за новостей о тебе.

— Мне абсолютно плевать. Она твоя семья, ты и разгребайся. Я в таком не участвую. — Мои руки предательски тряслись и никак не хотели застегивать одежду.

Северин нашел наконец свои штаны и натянул их прямо на голое тело.

— Это, между прочим, теперь и твоя семья! Ты не бросишь меня сейчас! — решительно сказал он.

— У меня нет семьи, придурок! И еще как брошу! — Я отыскала сумку и надела обувь.

— Северин, мне еще долго ждать?! — нетерпеливый голос из-за двери заставил меня вздрогнуть.

— Юлали, умоляю! — Мой вечно самоуверенный муж выглядел по-настоящему напуганным. — Она же мне голову оторвет, если я тебя ей не предъявлю, после того как всему миру показал.

— Надо было раньше думать! — злорадно сообщила я.

— Юлали, ну прошу! Буду тебе по гроб жизни должен. Нашей совместной.

Я молча смотрела на раздерганного мужа и чувствовала нечто вроде обязанности помочь ему. Что за чушь в самом деле! Не убьет ведь его действительно родная мать! К счастливому воссоединению семьи я не была готова ни в коей мере, но золотистые щенячьи глаза напротив заставили меня сжалиться. И, матеря себя в душе последними словами, я со вздохом кивнула. Монтойя метнулся к двери и распахнул ее.

— Мам, — укоризненно покачал он головой и согнулся, чтобы обнять и поцеловать гостью. — Почему ты не предупредила?

— Ты меня и в самом деле об этом спрашиваешь, сынок? И это после того, как я о твоей будущей весьма скорой женитьбе узнаю из новостей, а не от тебя! — Невидимая пока за монументальной фигурой Монтойи женщина говорила сдержанно, но раздражение в ее голосе было очевидно.

— Да я собирался… — начал мой муж и шагнул в сторону.

— Да, я так и поняла. Что, деньги на телефоне закончились, а перехватить взаймы не у кого? — саркастически сказала представшая моему взгляду хрупкая темноволосая женщина.

Ростом она, пожалуй, была еще ниже меня, очень изящная, производила первое впечатление некоего нежного создания. Но жесткий блеск таких же, как у Северина, золотистых глаз и аура властности, не показная, но тем не менее очевидная, не оставляли сомнения — перед вами хищник. Одета она была в светлый брючный костюм, а в руках держала небольшую дорожную сумку. За ее спиной в дверном проеме топтались смущенные Камиль и Нести. Монтойя бросил на них взгляд, полный немого упрека, и закрыл перед носом дверь. Женщина быстро сфокусировалась на мне и изучала напряженным взглядом с пару долгих минут. Я, ощутив, что меня щупают и разбирают до самых печенок, невольно выпрямилась, отвечая прямым и, может, даже немного наглым взглядом. Уголок рта у женщины дернулся в такой узнаваемой для меня улыбке. Наследственность, блин.

— Ну, здравствуй, деточка. — Она улыбнулась теперь мне неожиданно открыто и пошла ко мне с распахнутыми объятиями. — Добро пожаловать в семью!

Я сглотнула, чувствуя дискомфорт на грани физической боли. Женщина порывисто обняла меня, а я стояла как деревянная, не зная, что с этим делать.

— Ну, чего ты стоишь, как истукан, сынок? Может, уже сподобишься представить нас официально? — сверкнула мать глазами на Северина.

Он встрепенулся, подошел ко мне и обнял за плечи. Его первый шок от появления родительницы, видимо, прошел, и он не только расслабился, но даже стал вести себя покровительственно. Словно я нуждалась в защите от маленькой женщины, стоящей передо мной. Хотя, если судить по его первой реакции, может, и стоило ждать от его матери чего-то эдакого, ему-то лучше знать. Уж слишком эта излучающая властность дама была непохожа на мою маму, вечно нервную и боящуюся сделать что-то не так. Воспоминание больно кольнуло в груди, усиливая мою нервозность.

— Познакомься, мама, это Юлали Мерсье, моя невеста. Прошу любить просто так и не устраивать допросов с пристрастием. — Северин чуть сильнее сжал мои плечи, ободряя. Мне, конечно, ничего не стоило фыркнуть, демонстрируя, что и без его защиты я прекрасно обойдусь. Но пока я решила наблюдать, да и моя волчица озадачилась новым персонажем. Женщина же втянула воздух, и на секунду я смутилась, представив, как разит от нас с Монтойей, да и в самом трейлере, и от развороченной постели — нашим долгим потным сексом, устав от которого мы отключились всего каких-то пару часов назад. Но потом я напомнила себе о собственном статусе в глазах любого Изменяющего облик и решила, что это не я ввалилась к ней с утра пораньше, так что нечего и заморачиваться. Мать Монтойи еще принюхалась, и ее глаза гневно сверкнули на сына.

— Ага. А еще она твоя, промежду прочим, связанная пара. Нет, ну вот я дожилась! Мой младший сын первым среди братьев нашел свою священную пару и просто забыл об этом сообщить мне! Такая мелочь не заслуживает того, чтобы ткнуть пальцем в материнский номер в телефоне? — Золотистые глаза мечут молнии, но не похоже, что это сильно впечатляет Монтойю.

Северин закатил глаза и протяжно вздохнул.

— Мама! Прекрати, черт возьми! — взмолился он.

— Молодой человек, не смей закатывать на меня свои бессовестные глаза и следи за своим языком! — ткнула женщина в голую грудь моего мужа пальцем с коротким, аккуратным ногтем.

— Прошу прощения, — почесал Северин место, куда упирался ноготь матери. — Лали, милая, познакомься, это моя мама — Лайла Монтойя.

— Очень приятно, — пробормотала я, соблюдая внешние приличия.

— Ага, ничего тебе не приятно! — фыркнула женщина. — Кому же будет приятно, когда незнакомая тетка вот так вваливается с утра! А все ты виноват! Поставил всех в дурацкое положение.

Монтойя кивнул, покорно принимая обвинение, но тут взыграло совершенно неуместное мое чувство справедливости.

— Ну, на самом деле тут не совсем вина Северина. Просто пока было рано что-то говорить о нашем связывании, там много неясных моментов, — негромко сказала я, понимая, как по-дурацки выходит.

Лайла посмотрела на меня как на марсианку, к тому же с придурью.

— Простите, дети, я чего-то не понимаю. У вас есть парные метки, и вы, судя по запаху, связанная пара? — нахмурилась она.

— Да, — ответили мы с Монтойей в унисон.

— И вчера вы объявили о том, что намерены пожениться еще и по человеческим законам? — продолжила она.

— Да, но это… — начала я.

— Цыц! — одернула меня она, и моя волчица удивленно плюхнулась на задницу. — Если вы связаны, скоро будете женаты и спите в одной постели, какие, я не пойму, еще неясности могут быть?

Лайла смотрела на нас очень сердито.

— Понимаешь ли, мама, — начал Северин, немного выступив вперед, словно пытаясь прикрыть меня от обстрела. — Дело в том, что у нас с Юлали весьма… разно протекающие жизни, так сказать. И мы еще не пришли к единому мнению по поводу того, как именно все будет дальше обстоять в наших отношениях…

— А ну замолчи, Северин! — прервала его женщина и нахмурилась еще больше. — Вы что, два великовозрастных идиота, пытаетесь мне сказать, что из-за каких-то там различий в образе жизни раздумываете о том, возможна ли совместная жизнь? Я правильно понимаю?

Среди нас двоих не нашлось добровольца, желающего ответить.

— Вы вообще соображаете, что даже размышлять тут не о чем? Вы связаны! СВЯЗАНЫ! Посланы друг другу судьбой! Благословлены! Это единственное, что должно иметь значение в ваших дальнейших мыслях и действиях. Вы получили то самое важное, что нужно ценить и беречь. Какие еще сомнения могут быть, бестолочи вы эдакие?

Ее слова вызвали у меня приступ злости. Мне захотелось высказать все, что я думаю о том, что сделало такое «благословение» с жизнью моей матери. Но неожиданно Северин крепко обнял меня и поцеловал в шею, заставляя раздражение немного осесть.

— Мама, позволь нам, пожалуйста, самим разобраться во всем и, если получится, выстроить собственные, подходящие нам обоим отношения. — Он говорит мягко, но за этой мягкостью лязгает сталь.

Отчего-то я становлюсь им горда. Он обозначил наши совместные границы и дает понять даже самому близкому существу, что при всем уважении пересечь их не позволит.

Лайла всплеснула руками.

— Вот знаешь что, сынок? У тебя с детства все не как у других! — возмутилась она. — Вечно ты пытаешься изобрести что-то новое там, где все и так уже известно! А пока вы будете свои отношения строить, я состарюсь и умру в ожидании внуков.

В ее голосе даже не упрек, а грусть. Я могла бы сказать, что на ожидание вообще не стоит и заморачиваться, но Монтойя опять сильнее прижал меня к себе.

— Мам, давайте пока позавтракаем и спокойно обо всем поговорим, — примирительно предложил он, подталкивая меня в кухонную зону.

Надеюсь, он не ждет, что я начну изображать хозяюшку из желания понравиться его матери? Потому как мне нет до этого дела. Ну, почти. Наверное. Что-то во мне скреблось и намекало, что где-то в глубине души я все же нуждаюсь в этом одобрении. Но в любом случае с моей способностью испортить даже лучшие продукты в мире я бы облажалась по полной. И это заставляло меня нервничать еще больше.

В дверь опять настойчиво застучали. У нас прямо гости за гостями сегодня. Монтойя, оставив меня, быстро прошел к двери, бормоча что-то про то, что пора отстреливать вконец охреневших дятлов. Мы остались с Лайлой играть в гляделки.

— Северин, у входа правительственные агенты. Они требуют доступа на территорию, чтобы увидеть Юлали, — услышала я шепот Камиля. — И с ними еще полный автобус спецназовцев с оружием.

Глаза Лайлы напротив стали удивленными, а я, не став раздумывать, пошла к двери. Северин обернулся, загораживая вход.

— Лали, милая, я разберусь, хорошо? — встревоженно сказал он, пытаясь не дать мне выйти.

— Северин, это смешно! — говорю я, начиная дергаться не на шутку. — Как ты, по-твоему, можешь разобраться с визитом правительственных агентов, да еще и со спецназом?

— Я разберусь! — рявкнул Северин и тут же тихо добавил: — Просто хотя бы намекни, в чем дело!

— Да я понятия не имею! — шепотом возмутилась я.

Чего я шепчу там, где полным-полно Изменяющих облик с их слухом, интересно? С тем же успехом могла орать в голос! Северин посмотрел на меня очень пристально, но потом кивнул и вышел. Недолго думая, последовала за ним наружу. В этот момент ввалилась толпа народу в шлемах и бронежилетах и нацелила оружие на всех присутствующих. Начался какой-то хаос. Они орали и грубо толкали всех, вынуждая лечь на землю. Все происходящее заняло какие-то секунды, но мне их хватило, чтобы понять, что Изменяющие облик готовы взорваться от такого обращения, и совсем не спецназовцы тогда могут оказаться хозяевами положения. Ситуация стремительно стала еще хреновей, когда двое мужчин в масках направили оружие на нас с Северином и потребовали опуститься на колени.

— Ты сейчас целишься в мою женщину, твою мать! — зарычал Северин так, что кровь стыла в жилах, не обращая внимания на оружие, направленное ему в грудь. По всем «Парящим» будто волна пробежала, и они стали похожи на натянутые до предела пружины. Одно неосторожное слово или движение — и случится катастрофа. Все они застыли, будто изготовившись и глядя на Северина в ожидании его команды. В их лица реально было боязно смотреть.

— Сынок, что происходит? — Голос Лайлы был напряженным, но в нем не было страха.

Я покосилась на женщину, она стояла у трейлера, собранная и явно контролирующая каждый свой жест.

— Мама, войди внутрь! — громоподобно рявкнул мой муж, и я заметила, как дрогнуло от этого оружие в руках спецназовца, смещая прицел с груди в область его головы.

И вместе с этим мое сердце совершило тошнотворный кульбит, и меня затрясло от испуга за него. Волчица взвыла в ужасе за свою пару, и этот полный жуткой тоски импульс отозвался в каждом уголке моего тела. Картина того, что может случиться, если Монтойя спровоцирует своей агрессией этого нервного человека с оружием, ослепила меня, приводя в шок. У нас, конечно, замечательная регенерация, но мы не чертовы бессмертные и новую голову или сердце отрастить не можем. Осознание того, что этот невыносимый мужчина вдруг может перестать существовать и разносить мою привычную жизнь в клочья, обратило воздух в моих легких в камень. Раскаленный, сжигающий внутренности камень.

— Северин, успокойся! — Я мертвой хваткой вцепилась в его руку, удерживая, но он уже слишком завелся и буквально дрожал от еле сдерживаемого гнева.

— Этот мудак целится в тебя! — огрызнулся он, не сводя взгляда с оружия, направленного мне в грудь. Будь прокляты наши первобытные инстинкты, которые с легкостью толкнут его на любое безумство, если он будет считать, что мне грозит опасность! Защита пары прежде всего. Прежде собственной безопасности и жизни! Я знала, что так должно быть. Знала на том глубочайшем, генетическом уровне, который неподвластен командам рассудка. И сейчас я, трясясь за Монтойю каждой своей клеткой, отчетливо понимала, что так и должно быть. Это правильно! Лайла тоже что-то говорила ему, стараясь сохранить в своем голосе максимум спокойствия. Я не могла разобрать слов, только властный призыв успокоиться. Но Монтойя сейчас не способен нас слышать. Каждый мускул в его теле был напряжен и мелко подрагивал от бушующей внутри стихии, а сфокусированные на агрессорах глаза и вздернутая верхняя губа делали его лицо по-настоящему жутко хищным.

— Северин, умоляю! — Мой голос предательски задрожал от паники, и я нежно погладила его руку, стараясь привлечь его. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Не смотри на них, посмотри на меня, ради Бога! Смотри на меня! Прямо сейчас, хороший мой, смотри на меня!

Ужас за него пронизывал меня насквозь, заполняя даже мои кости. Никогда в жизни я не просила ни о чем так, как о том, чтобы Северин справился с собой. Мой муж повернулся, наконец, ко мне, и, кажется, его злость стала отступать. Его угрожающая поза еще не изменилась, но я видела, как медленно расслабляются вздувшиеся мышцы его шеи, плеч и рук Он словно шаг за шагом приближался ко мне с порога крайней неконтролируемой ярости. Мое сердце колотилось так сильно, что мне казалось, кровь вот-вот хлынет у меня из носа. Прошло около минуты, и, наконец, его взгляд стал совершенно осмысленным.

— Ты волнуешься обо мне, детка? — расплылся Монтойя в своей уже забравшейся мне под кожу чертовой ухмылке, не обращая внимания на повторную команду лечь на землю.

У меня вдруг перехватило горло от такой резкой перемены и затряслись колени. Захотелось огреть его чем-нибудь и одновременно наброситься на эти проклятые губы, что так умеют меня сводить с ума всем, что вытворяют. Что делает со мной этот невыносимый мужик! Я, видимо, окончательно рехнулась за эти дни, если сейчас не могу отвести глаз от своего обнаженного по пояс мужа, когда вокруг в любую секунду может разразиться настоящий армагедец.

— Боже, Монтойя, какой же ты…! — В глазах и носу опять невыносимо защипало. Мы, два полоумных идиота, стоим и пялимся друг на друга под дулами автоматов! Да, я чокнутая. Однозначно!

— Пожалуйста, скажи всем расслабиться! Все будет нормально!

— Теперь уж точно! — Монтойя сверкнул на меня глазами и отдал короткую команду своим парням, продолжая улыбаться. Те подчинились и опустились на землю. И мы тоже выполнили приказ. Когда я растянулась на пыльной земле, Северин протянул руку и накрыл мою ладонь. Последовал быстрый личный обыск, который ничего не выявил. Когда один из мужчин подошел ко мне, намереваясь обыскать и меня, Монтойя опять дернулся.

— Только тронь ее своими лапами, и я тебе глотку вырву, — поднял голову он.

— Угрожаете полицейскому при исполнении? Это тянет на реальный срок, господин Монтойя, — послышался наглый голос у нас со спины. — Оставьте девушку, ей вроде негде спрятать оружие. В остальном у нас чисто?

— Чисто! — глухо ответил спецназовец.

Перед нами появились два типа в строгих костюмах и ткнули в лицо своими значками. Один из них был сложен почти так же мощно, как Северин, и мрачно смотрел на меня темными, глубоко посаженными глазами и молчал. Второй же, светловолосый, с блеклым невыразительным взглядом, невысокий, но крепкий, этакий мистер хороший парень, и говорил с нами.

— День добрый, госпожа Мерсье! Можете встать. И вы, господин Монтойя, тоже. Я — спецагент Моровец, а это спецагент Фраммо. И мы тут по вашу душу, госпожа Мерсье, — он обшарил меня цепким неприятным взором.

— То есть ты, гондон в костюме, привел всех этих мудаков с оружием, чтобы задержать мою женщину? — презрительно фыркнул Северин, поднимаясь и вновь становясь тем самым Суперстар Монтойей, которого знал весь мир. — А ты, я погляжу, смельчак!

— Господин Монтойя, если вы считаете, что ваш звездный статус как-то защитит вас от вызова в суд за оскорбление офицера при исполнении, то вы сильно ошибаетесь. — Лицо Моровеца исказилось, но лишь на секунду.

Северин хотел сказать еще что-то, но я нервно дернула его за руку, и он нехотя закрыл рот.

— Могу я узнать, из-за чего весь этот карнавал с фейерверком, господин офицер? — спросила я.

— Вы подозреваетесь в хранении и распространении опасных для жизни веществ, госпожа Мерсье. Поэтому вы сейчас едете с нами в управление для опроса. У вас есть адвокат?

Позади нас ахнула Лайла, а я в шоке уставилась на агента.

— Да что за хрень! — взвился опять Северин, но я снова дернула за руку.

— Успокойся! Это полная чушь. Не пройдет и пары часов, и во всем разберутся.

— Как сказать, — ухмыльнулся «мелкий» агент. — Поверьте, ваше положение весьма плачевно.

— Я еду с тобой! — решительно заявил Северин.

— Как пожелаете, господин Монтойя. Но только будете добираться в управление своим ходом. Мы ведь не такси. — Говнюк не понимал, что за зверюгу он дразнит.

— Хрена с два кто-то увезет отсюда мою женщину без меня! — повысил снова голос Северин, и я видела, как снова напряглись все вокруг.

Развернувшись, я обхватила лицо мужа ладонями и заставила посмотреть на меня.

— Северин…

— Ничего из того, что ты скажешь, не заставит меня оторваться от тебя, — резко оборвал меня он. — Ты от меня и на метр не отойдешь.

— Тихо, Северин, не надо их провоцировать! — попросила его я. — Ничего они со мной не сделают. Пусть везут в свое управление.

— Нет! — отрезал Северин.

— Да не глупи же ты! Не подставляйся сам и своих людей не подставляй, — зашептала я у самых его губ. — Они же тут бойню устроят.

Северин тяжело вздохнул и, обвив меня руками, прижал к себе так крепко, что кости хрустнули.

— Ты просишь меня, чтобы я, как полное ничтожество, позволил кучке ублюдков с их пушками забрать тебя у меня. — Его губы скользнули по моему уху.

— Нет, хороший мой. Я прошу, чтобы ты сохранил ясность мысли. Потому что, если они говорят правду и у меня серьезные проблемы, ты не сможешь мне помочь, находясь за решеткой за нападение на полицейских или получив пулю в голову.

— Юлали, скажи мне, что происходит? — снова спросил меня муж. — Хотя бы намекни!

— Госпожа Мерсье, вы закончили свою процедуру трепетного прощания? — Снова этот мерзкий «мелкий» агент. — Мы же не можем стоять тут вечно.

Северин опять стал как деревяшка в моих руках.

— Я хочу его удавить, — прошипел он.

— Перестань! Он нарочно провоцирует тебя. Я сейчас еду с ними, а ты успокаиваешься и приезжаешь после. Ладно?

Монтойя скрипнул зубами.

— Ладно, — ответил он и впился в мои губы жадным, собственническим поцелуем. — Не слишком расслабляйся там, Лали-детка. Я вытащу тебя оттуда в мгновение ока.

Я отошла от него, становясь рядом с агентами. Один из спецназовцев отцепил от пояса наручники, но тут впервые подал голос тот агент, что покрупнее.

— В этом нет необходимости, — сказал он низким, хриплым голосом.

Я, повинуясь жестам, зашагала вперед.

— Лали, сладкая моя! — окликнул Северин, и я обернулась, не останавливаясь. — Ты не проведешь ни единой ночи без меня! Больше никогда!

Я ободряюще улыбнулась ему, хотя и услышала шипение Моровица о том, чтобы сильно я на это не рассчитывала. И только когда меня усадили в микроавтобус, я, посмотрев в окно, призналась самой себе, что реально растеряна и напугана.

Глава 29

Как только двери управления закрылись за моей спиной, я ощутила проявившееся во мне противное ощущение загнанности. Как постепенно нарастающая зубная боль, сначала почти незаметная, она медленно набирает обороты и в какой-то момент становится непереносимой. Мрачные, безликие стены, повсюду закрытые двери, выглядящие слишком уж неприступными, решетки на окнах, запахи чужого страха и гнева. Не самая комфортная, скажу вам, обстановка для кого-то похожего на меня. Но пока я вполне могу контролировать себя, и это радует. Допросная комната в управлении, куда меня привезли, была почти полным близнецом той, в которой мы встречались с Велшем. Только теперь я сидела на том привинченном к полу стуле. Больше часа я провела в одиночестве, просто пялясь на голые стены и щурясь от действующего на нервы освещения, подавляя нарастающую панику волчицы, чувствовавшей себя попавшей в ловушку. Потом явился какой-то парень, представившийся экспертом, и «откатал» на некоем электронном устройстве отпечатки моих пальцев. Потом я опять долго сидела в одиночестве. Я в курсе, читала об этом. Оставив меня одну, они просто ждут, пока я «дозрею», поддавшись тягостной атмосфере. Ну-ну. Затем оба агента не спеша вошли и расположились напротив, и если Фраммо сохранял невозмутимое выражение лица, то мелкий уродец Моровиц так и сиял довольством, бросив на стол несколько файлов.

— Что вас так радует? — спросила я. — Что, надеетесь получить повышение, поймав страшно опасную заучку с древними костями?

— Не стоит прибедняться, дорогая госпожа Мерсье. Предъявленное вам обвинение весьма серьезно, так что, думаю, у вас быстро пропадет настроение шутить. — Наглая предвкушающая улыбка агента стала еще шире.

Похоже, он был из тех, кто рвется в подобные службы именно ради таких вот моментов триумфа и ощущения власти над чужой судьбой. Такие люди мечтают стать хоть малюсенькими, но начальниками и как-то управлять судьбами других ради ощущения пусть кратковременного, но все же могущества. Мне не нравилось в нем все: и внешний прилизанно-идеальный вид, и торжествующая улыбка, и запах чего-то мерзкого и прогнившего глубоко внутри. Второй же агент был почти нечитаем, хотя я ощущала от него запах глубоко спрятанного недовольства и раздражения. Только не могла понять, на кого они направлены — на меня или на напарника.

— Итак, — продолжил Моровец, — как я понимаю, у вас нет собственного адвоката?

— Нет, — ответила я. — Мне как-то не приходило в голову, что у такой тихой и законопослушной гражданки, как я, может появиться в нем такая острая нужда.

Моровец ухмыльнулся, давая понять, что таковой гражданкой он меня не считает. Дальше я услышала тираду, которую хорошо уже знала по фильмам о моих правах и бла-бла-бла. Потом последовали формальные вопросы для официального установления моей личности и основных моментов биографии.

— Могу я наконец узнать, в чем конкретно меня обвиняют?

— Подозревают, — с ехидной рожей поправил меня агент. — Пока вы в статусе подозреваемой. И, конечно, можете, госпожа Мерсье. В наше управление поступила анонимная информация, что вы сотрудничаете с некой международной террористической группировкой и, пользуясь своими возможностями переправки без досмотра контейнеров с материалом для исследований, ввозите в страну высокотоксичные вещества.

— Прошу прощения, вы в своем уме? — Я бы рассмеялась в самом деле, если бы не понимала, что происходящее слишком серьезно. — Моя фамилия Мерсье, а не Медичи.

— Как я понимаю, это шутка, — поджал губы «мелкий».

— Зачем мне бы это могло понадобиться? — возмутилась я.

— Вы нам ответьте. Потому как сегодня во время обыска в вашей институтской лаборатории в контейнере с прибывшими к вам из Венесуэлы якобы древними костями был найден пакет с чрезвычайно токсичным веществом, которое уже пытались использовать в чудом предотвращенном теракте два месяца назад в одной из европейских стран.

Я вспомнила, что действительно получила неделю назад пересылку из Венесуэлы от моего тамошнего коллеги дока Мендозы с просьбой провести ряд тестов на нашем оборудовании. Но я пока еще даже не вскрывала ее — просто не было времени.

— Это полная чушь! Мануэль бы в жизни не пошел на это! Ни за какие блага этого мира! Мы ученые, а не чокнутые фанатики!

— Вот протокол изъятия. — На стол легли документы. — А это результат экспресс-теста. Мои слова подтверждены экспертизой. Может, обойдемся без вашей театральной игры, госпожа Мерсье, и не будем тратить время понапрасну. Просто скажите, кому и когда должны были передать тот пакет.

— Мне нечего вам сказать. — Я, закусив губу, откинулась на стуле.

— Ну что же, ваше право.

В этот момент дверь в допросную резко распахнулась и внутрь влетел взмыленный и до предела взбешенный Матиас Терч.

— Юлали! — позвал он меня. — Юлали, вы в порядке?

— Какого черта, Терч? — взвился Моровец, а второй вскочил, перекрывая ему дорогу. — По какому праву вы врываетесь и прерываете следственные действия? Немедленно покиньте помещение.

— Вы не обязаны отвечать на их вопросы, Юлали! — не обращая внимания на него, Матиас смотрел только на меня, шаря взглядом, словно мог определить визуально мое состояние. — Это все чистой воды подстава! Вы же понимаете, откуда ветер дует?

— Офицер Терч! — рявкнул второй агент, выталкивая его. — Вам мало отстранения? Хотите вылететь с работы совсем?

— Вам еще придется перед ней извиняться, Моровец. Вот уж поверьте моему слову! Юлали, просто молчите! — крикнул Матиас перед тем, как захлопнулась дверь.

— Вы, похоже, весьма неординарная женщина, госпожа Мерсье, — прожег меня злобным презрительным взглядом Моровец. — Насколько я знаю, на прошлой неделе вы были официальной девушкой Дина Норбита, который, несмотря на ваше расставание, сейчас стоит у нас на проходной и требует возможности увидеться с вами и даже пытается давить, используя большие связи своей семьи. Теперь вы уже невеста Северина Монтойи, и он был готов костьми за вас лечь, да и офицер Терч весьма неравнодушен к вашей судьбе, невзирая на то, какими проблемами ему это грозит. Не расскажете, чем вы так цепляете мужчин вокруг себя?

Мерзкий огонек в его глазах стал ярче.

— Может, я человек хороший, — дерзко ухмыльнулась я. — А может, в постели так офигительна, что забыть меня для мужчины не вариант. Как бы там ни было, лично вам, агент, это узнать никогда не светит. А теперь, думаю, я последую умному совету и просто буду молчать.

— Ваше право! — буквально выплюнул мелкий гад.

Следующие несколько часов прошли однообразно. Моровец распинался, обрисовывая мне, сколь плачевны мои перспективы из-за отказа добровольно сотрудничать с властями, и продолжал по кругу раз за разом задавать вопросы. Второй агент также вступил в игру, увещевая меня поступить умно и не губить свою судьбу. Он говорил мягко и доверительно, будто заворожить меня хотел. Ха-ха, два раза! Знаем мы эти приемчики. Я же, прикрыв глаза, смотрела в дальний угол допросной и думала о том, как хочу есть, пить и в туалет. Это сосредоточение на примитивном физическом дискомфорте помогало мне хоть как-то отгородиться от моего уже откровенно паникующего зверя. Большая часть моих сил уходила сейчас на борьбу со своей второй половиной. Наконец, когда мозг уже готов был вскипеть, появился некий тощий мужик в дорогущем костюме, заявил, что он адвокат, нанятый Северином Монтойей для моей защиты, и предложил мне подписать бумаги о согласии на то, что он будет представлять мои интересы. Назвался он Джефф Пробс, и мне показалось, что я где-то слышала это имя. Хотя, судя по его виду, он какой-то там суперский адвокат, так что неудивительно, что его имя на слуху. Я морально жутко устала и поэтому была страшно рада, когда мой новоиспеченный адвокат буквально за несколько минут аргументированного спора вынудил агентов прервать допрос и отправить меня в камеру. Потом, пообещав вскоре вернуться, он исчез. Оказавшись в замкнутом пространстве, я позволила себе затрястись от выходящего наружу напряжения. Никогда не думала, что так плохо буду переносить ограничение своей свободы. Северин сказал, что вытащит меня как можно скорее, и сейчас я готова была молиться на него, только бы он смог выполнить свое обещание. Вытянувшись на жесткой койке, я вынуждала себя сохранять внешнюю неподвижность. Потому как знала, что если пойду на поводу у раздирающего мои внутренности желания метаться из угла в угол, то очень скоро начну буквально бросаться на стены, разбиваясь в кровь. Вот сейчас я неожиданно поняла, как должна была себя каждый раз чувствовать волчица, когда я ее запирала. Каждым сантиметром кожи я ощущала, как замкнутое пространство давит на меня, выжимая из легких воздух и покрывая тело испариной. Я лежала и монотонно считала про себя, стараясь очистить разум от этого страха. Сбивалась из-за того, что волчица выла и рвала меня изнутри, и начинала заново. Господи, если не справлюсь с собой и это слишком затянется, я совершенно уверена, что не продержусь долго и начну биться в истерике. Я хотела наружу, прочь, вон отсюда! Не могу перенести того, что нет пути для бегства.

Мне показалось, что прошло безумное количество времени до того момента, как дверь камеры открылась снова и вошел мой адвокат в сопровождении охранника.

— Вставайте, госпожа Мерсье. Я добился вашего освобождения под залог. Агенты настаивали на том, что вас нельзя выпускать, и сумма из-за этого была назначена на мой взгляд запредельная, но вам повезло, что вас окружают весьма состоятельные мужчины с влиятельными связями, дорогая. Господин Монтойя и господин Норбит готовы были наизнанку вывернуться, чтобы только вы не оставались тут даже лишней минуты.

Я шла за Пробсом по коридору и, едва шагнув за дверь, вдруг очутилась в целой толпе людей, каждый из которых желал меня обнять. Северин, Лайла, Дин, Матиас, Камиль, Нести. Даже одна из моих лаборанток, Линда, была здесь. А еще несколько коллег из института и даже группа студентов, у которых я когда-то преподавала. Целая демонстрация в ожидании меня одной! Все улыбались, что-то говорили, тискали меня и целовали в щеки. Я растерянно щурилась на них всех, недоумевая, откуда вдруг в моей жизни взялось такое количество людей, которым не наплевать на меня? Внутри рос какой-то жесткий ком, мешающий дышать, смазывающий зрение. Вся пережитая паника и чувство потери свободы, а теперь еще все эти слова и прикосновения, от которых перехватывало дыхание… Всего этого вдруг стало чересчур, и я почувствовала, как по моим щекам течет теплая жидкость. Я пораженно провела по лицу и встретилась глазами с Северином. Поняв меня без слов, он обнял меня, заслоняя от всех остальных, словно окутывая собой, и я с облегчением буквально повисла на нем, чувствуя себя бескостной размазней. В этот момент я осознала, как мне было нужно все это тепло, что давали все эти люди вокруг. А больше всего то, что исходило от Северина. Я нуждалась в нем невыносимо остро.

— Госпожа Мерсье, мне нужно обсудить с вами несколько моментов, — услышала я голос моего адвоката.

— Все завтра, — отрезал Северин, не давая мне отстраниться и продолжая прижимать мое мокрое лицо к своей груди.

— Хорошо! Но не забывайте, что вам нельзя покидать страну!

— Расскажете это все ей завтра!

Мужчина уступил, поняв, что спорить с Монтойей бессмысленно. А Северин, наклонившись, подхватил меня, притискивая еще теснее.

— Спасибо всем, кто не остался в стороне и переживал за мою Юлали! — сказал он собравшимся. — Но мы вынуждены покинуть вас, так как моей девочке нужен небольшой отдых. Надеюсь, вы нас поймете. И помните — мы рады каждому, кто в трудный момент зарекомендовал себя как друг. Увидимся позже.

Я прижималась ухом и щекой к его твердой широкой груди и расслаблялась от этого гулкого звучания его сильного голоса, надежного тепла и чувства безопасности в его объятиях. Все попрощались с нами, и мой муж как ребенка понес меня к машине. У меня не было ни сил, ни желания даже попрощаться со всеми нормально. Я обязательно сделаю это потом.

— Твоя мама… — пробормотала я.

— Парни обо всем позаботятся, — тихо ответил Северин.

— Представляю, что она обо мне думает теперь. Она, небось, в шоке от всего. — Почему при всем изнеможении это важно для меня сейчас? Может, потому что это наверняка имеет большое значение для него?

— Это точно, девочка моя. Она едва с ума не сошла, представляя, что ты должна чувствовать, оказавшись взаперти. Да и я чуть не поседел, думая, как ты там совсем одна в замкнутом чужом пространстве. Клянусь, если бы Пробс провозился еще чуть дольше, мы бы с парнями взяли это хреново управление штурмом, но ты бы не провела там ни единой ночи.

Вижу, что он говорит совершенно искренне.

Я закрыла глаза, впитывая это новое ощущение. Отсутствие одиночества. Близость. Поддержка. Защита. Смогу ли я к этому привыкнуть? Наверное, да. Главное — не отпускать от себя то, что сейчас появилось внутри. Не давить его, а позволить расти, потихоньку, медленно и неуклонно.

Вздохнув, почувствовала, что борьба с паникой вымотала меня до такого предела, что я даже сидеть прямо не могу. Я опустила голову на колени Северину и свернулась клубком на сиденье, расслабляясь. Монтойя опустил руку в мои волосы, нежно проводя по ним.

— Откуда все узнали? — пробормотала я.

— На самом деле вся суета началась, оказывается, еще рано утром. Агенты искали тебя дома и пытались дозвониться. Но у тебя телефон сдох. Так что к тому времени, когда они доперли, где тебя искать, и привезли сюда, в новостях уже обо всем гудели. Дин примчался через полчаса после нас, а потом и этот твой полицейский подтянулся.

— А Линда?

— Кто?

— Моя лаборантка.

— А их со второй девочкой вызывали для опроса. Та, вторая, ну, стервозная такая, сразу свалила. А эта увидела нас и сказала, что тоже останется, будет ждать, чем все кончится. Типа, волнуется за тебя очень. Но мне кажется, она не поэтому осталась. Ну, по крайней мере не только поэтому, — Северин фыркнул себе под нос.

Он перебирал мои волосы, и мне ужасно нравилось ощущать, как напрягаются мускулы под тканью на его бедрах, когда он жал на педали, управляя Ти-Рексом. Глаза почти закрывались.

— А почему? — сонно спросила я.

— Ну, могу тебе сказать, что она хочет Дина. — Пальцы замерли в моих волосах, будто Северин ждал моей реакции.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо? И ты не ревнуешь? — Рука на моей голове дрогнула.

— Нет. Она вроде неплохая, а Дину не нужно быть одному. Может, у них что-то и срастется.

— Может. Только я не уверен, что он уже готов ее заметить.

Я задремала и проснулась, когда меня опять понесли как ребенка. Северин занес меня в наш трейлер и, раздев нас обоих, отправился в душ. Я чувствовала своей поясницей, как его возбужденный член упирается в меня. Но мой муж деловито, хоть и не без нежности, вымыл меня и отправил в постель. Потом было почти принудительное кормление, потому что глаза мои то и дело закрывались. Он заботлив, но я чувствую, что Северин по-прежнему напряжен и голова его наполнена какими-то тяжелыми мыслями.

— Прости, что так вышло, — пробормотала я, сворачиваясь под его боком.

— Нет, — тихо, но веско сказал он. — Я прекрасно понимаю, что что-то происходит, Юлали. Поэтому сейчас ты отдохнешь, а потом мне все расскажешь.

Я подняла голову.

— С чего ты взял? — напряглась я.

— Юлали, я осознаю, что ты считаешь меня самовлюбленным болваном, который ничем не интересуется, кроме своей драгоценной задницы. Но не думай, что я уж полный идиот. Я чуял запах крови от того письма, на твоем доме вчера кто-то написал угрозы, а от этого белобрысого копа сегодня так несло раскаянием и виной, что у меня чуть насморк не начался. Клянусь, если бы я не был настолько озабочен твоим положением и не столько свидетелей, я бы прижал его и выдавил всю правду до последнего слова.

— С чего ты взял, что это связано с ним? — я спрятала лицо в подушку.

— Лали, ты мне сказала, что понятия не имеешь о том, что тебе инкриминируют. И я, ни секунды не сомневаясь, верю тебе. Хотя если бы даже ты влезла в какое-нибудь дерьмо, я бы не бросил тебя. Постарался бы вытащить, а потом разбирался зачем и почему. Но если ты непричастна к тому, что они нашли в твоей лаборатории, то остаются два варианта. Либо ты недостаточно хорошо знаешь тех, с кем сотрудничаешь, либо тебя тупо подставляют. Сложив угрозы и это, мы получаем одно. Ты, моя девочка, полезла туда, куда, как кто-то считает, тебе не следовало бы соваться. И я искренне надеюсь, что ты мне расскажешь. И тогда я буду хотя бы знать, чем именно я тебе не позволю заниматься дальше.

Сонливость отступила от меня, и я села.

— Погоди, что ты имеешь в виду?

— А имею я в виду, что ты не станешь больше ни одной минуты заниматься тем, что хоть как-то угрожает твоей жизни или здоровью. Не важно — физическому или психическому. — В голосе Северина металл. Пока еще смягченный бархатом, но однозначно металл.

— Что ты пытаешься мне сказать, Монтойя? Что ты рискнешь запретить мне делать то, что я хочу?

— Да! — Одно короткое слово, но оно падает между нами, как стотонный камень.

— Ты не посмеешь! — напрягаюсь я.

— Испытай меня. — В его голосе Арктика.

— Пошел ты!

— Хватит! — рявкает он так, что стены дрожат. — Достаточно этого дерьма, Юлали! Я потакаю тебе, и ни хрена хорошего из этого не выходит! Если ты сама не в состоянии избегать таких ситуаций, где твоя жизнь подвергается опасности, это сделаю за тебя я.

— Что это, по-твоему, значит?

— Это значит, что ты отныне не передвигаешься куда бы то ни было без сопровождения. И ты больше не занимаешься чем бы то ни было, во что тебя втягивает этот придурок коп.

— Ты обещал, что не станешь давить на меня и вмешиваться в мою работу! Никогда! — Мне хочется злиться, но мои эмоции слишком истощены за сегодня, и я просто срываюсь в унизительные слезы.

— После того, как я сегодня утром видел оружие, нацеленное в твою грудь, и после того, каким было твое лицо при выходе из той каталажки, можешь считать, я меняю условия нашего договора в одностороннем порядке. — Слова Монтойи режут меня по-живому.

— В таком случае я просто ухожу отсюда на хрен!

— Черта с два! Ты моя жена, моя пара и шагу не ступишь, пока я тебе не позволю. — Северин возвышается надо мной, и я чувствую, как его сила Альфы вырывается наружу и впивается в мое тело, скручивая своей властью. — Хватит играть в гребаную независимость! Ты — моя, и место твое рядом со мной! Все эти твои заморочки, на поводу у которых я шел, не привели ни к чему, кроме еще больших проблем! Поэтому мы решим твои трения с человеческим законом, а дальше тебе придется следовать нашим древним обычаям!

Я просто не могу поверить, что Монтойя сейчас со мной так поступает. Я словно тону в темноте и боли, что умудрилась дотянуться до меня из прошлого своими мерзкими щупальцами.

— Я не буду подчиняться, — тихо рычу я в ответ, утирая слезы. — Ты такой же, как он! Я не буду подчиняться ни ему, ни тебе!

— Спи сейчас. А потом проснешься, и мы поговорим, — приказывает мой личный тиран.

Опустившись на постель, он властно обхватывает меня, но его прикосновение больше не ощущается как защита, забота и покой. Это оковы, клетка. Такая же, как сегодняшняя камера. Как страх прошлого. Я не буду сидеть в клетке. Ни за что.

Я еще долго лежу, прижатая к его сильному, горячему телу, но больше не чувствую тепла. Вскоре усталость побеждает, и я вырубаюсь. Просыпаюсь от того, что я одна в постели. Монтойи нет, но я слышу, как тихо работает телевизор в зоне гостиной. Тихонько поднимаюсь и на цыпочках крадусь в сторону двери. Словно стремительная тень передо мной вырастает Микаэль. Он не улыбается и только грустно смотрит мне в глаза.

— Значит, ты все-таки мой тюремщик? — усмехаюсь я.

— Охранник. Не только я. Каждый, — отводит он глаза.

— А если я этого не хочу? Ты не подумал, что мне это не нужно?

— Подумал. Но ты должна это решать с мужем. Ты теперь моя стая и семья, и я умру за тебя, если потребуется, без раздумий. Но приказ Севера я нарушать не стану. Вернись, пожалуйста, обратно.

— А если откажусь? Что, будешь силой держать?

Микаэль молчит и только шумно сглатывает, не оставляя сомнений в ответе. Я знаю свои возможности. Я не противник сильному самцу, и я уступаю. Я найду выход. Всегда, всегда есть шанс вырваться и убежать. Должен быть.

Глава 30

Северин

Как ощущается ожог холодом? Теперь я это точно знаю. Прошли сутки после нашего скомканного разговора и попытки Юлали взбрыкнуть и послать меня. Она словно оледенела. И это ощущалось особенно отчетливо болезненно после того спонтанного доверчивого тепла, которым она осчастливила меня в последние сутки. А ведь только судьба вроде бы стала поворачиваться ко мне приличным местом. Упертая женщина, вспыхнув от ревности и заявив на меня права, едва придя в себя, попыталась тут же дать полный назад, даже не понимая, что это уже бессмысленно. Изменяющие облик никогда не претендуют и не бросаются отстаивать то, что не считают своим окончательно и бесповоротно. А то, как ее трясло в страхе за меня перед этими жалкими вояками, сказало о ее чувствах больше, чем мог бы это сделать целый день бестолковой непрекращающейся болтовни. Наверное, только это звенящее чувство в ее голосе и заставило меня остановиться и не переломать руки этим ушлепкам, что посмели направить на нее стволы. Она испугалась за меня до истерики, забыв, глупая, насколько быстрыми мы были. У этих клоунов в камуфляже не было ни единого шанса. Что меня останавливало, так это реальная угроза шальной пули в такой тесноте. Юлали слишком давно не живет среди своего народа и растеряла многие инстинкты и скорость реакции. Она в тот момент была единственной, кто был в настоящей опасности среди нас. Поэтому вся эта ситуация так и взбесила меня. Мысль о том, что что-то угрожает ее жизни, чуть не уничтожила во мне и так не слишком значительный налет цивилизованности, пробуждая защитные инстинкты. Но тогда я сумел победить ревущего и истекающего пеной бешенства зверя, который требовал сомкнуть челюсти на горле любого, кто смеет угрожать его паре. Поняв, что я отступаю, мой волк едва не разорвал меня изнутри, считая это трусостью и проявлением слабости. Что поделать, не всегда то, что приходится совершать в человеческом обществе под давлением обстоятельств, понятно зверю. Он грыз и упрекал меня все те часы, которые пришлось провести под тем гребаным управлением, не желая понимать, почему нельзя войти и вытащить оттуда Юлали прямо сию минуту. Это были, наверное, самые долгие и трудные часы в моей жизни. Она там одна, я здесь со всеми этими людьми, мамой и парнями… И хотя я вроде был рад, что вокруг столько тех, кому не наплевать на мою девочку, но все же жутко напрягало все это мельтешение, а особенно необходимость отвечать на сочувственные фразы и бесконечные вопросы. Но взгляды мамы и членов моей стаи было выносить еще тяжелее. Нет, никто не смотрел на меня с упреком за то, что я, типа, слабак и позволил увезти Юлали. Достаточно было и беспокойства в их глазах. Ведь они, в отличие от присутствующих тут людей, знали, что творится с Изменяющим облик, когда он оказывается в ловушке. Да, конечно, мы могли справляться с этим какое-то время, каждый по-своему и насколько хватит сил сдерживать паническую реакцию зверя. Только я не имел пока понятия, каковы возможности моей девочки. Поэтому-то мысли об этом и то, как волк продолжал накручивать меня, заставляли балансировать в опасной близости к катастрофической вспышке.

Появление Дина создало неловкость лишь в первый момент, но потом мы без слов заключили некий договор взаимной терпимости ради Юлали. Зато вот когда примчался взмыленный, слегка очумевший полицейский, я оказался в малюсеньком шаге от того, чтобы уже наконец убить кого-то сегодня. От него так разило чувством вины, что я понял сразу, что он если уж не точно знает, то наверняка догадывается, почему моя жена сейчас сидит там, в этом долбаном застенке. И не будь всей этой суеты вокруг, я бы уже знал, какого хрена происходит. Он бы мне все рассказал, в этом я не сомневался.

Когда Юлали наконец показалась в тех проклятых дверях, выйдя из-за спины своего адвоката, я думал, что лопну от радости. Но первый же взгляд на ее бледное и изможденное лицо привел меня в настоящую холодную ярость. Я понял, что борьба с истерикой зверя высосала из нее все силы, буквально выпотрошила, оставила пустой. Продлись это еще немного, и она была бы просто раздавлена. Разрушена до основания. Слишком долго она гнула свою волчицу, вынуждая копить гнев и силу. Это читалось не только в погасших и словно ввалившихся за считаные часы глазах, но и в каждом нервном, дерганом движении. Моя дикарка была выжата досуха, хоть и пыталась, как всегда, держать лицо.

Но когда на нее буквально набросились с поздравлениями все вокруг, она сломалась. Юлали сначала смотрела на окружающих в шоке, на грани страха даже. Так, словно перед ней были не знакомые и переживающие за нее люди, а какие-то странно выглядящие инопланетяне, и она сразу и не может решить, опасны ли они для нее. А потом что-то словно щелкнуло, как будто из Юлали выдернули какое-то ребро жесткости, и по ее щекам потоком потекли слезы. Вот на это мне уже просто невыносимо было смотреть. Легче было бы выдержать, чтобы меня живьем на части резали, чем видеть, как она плачет. Без всхлипов и содроганий плеч, без заламывания рук и искаженного лица. Просто стоит вся на самом деле такая маленькая, хрупкая, одинокая и смотрит, а по щекам потоком льется соленая влага.

Вот тогда я и решил, что хватит. Больше я не позволю ей ни разу испытать подобное. Иначе что я, в конце концов, за мужчина, если позволяю, чтобы с моей женщиной происходило такое. Вся эта ее маска для всех «я такая сильная и ни в ком не нуждаюсь» не более чем притворство. Сильной ей приходилось быть просто потому, что по-настоящему опереться не на кого было. Но теперь у нее есть я, и больше изображать супердевушку ей не нужно. И если для того, чтобы она поняла это, мне нужно давить и преодолевать ее дикое упрямство, то так тому и быть. Хватит игр! Отныне я — тот, кто стоит между всем миром и моей женщиной, как это и положено законом более древним, чем все когда-либо придуманные людьми. И даже если сейчас ей это не нравится, то придется с этим смириться. Если чересчур умная головушка Юлали втягивает ее в неприятности для ее задницы, то я буду тем, кто это пресечет. И рано или поздно она с этим сумеет ужиться.

Я хотел сказать ей об этом, когда она выспится и хоть немного вернет себе силы. Но так уж вышло, что разговор случился сразу. Я ожидал более яростного сопротивления от Юлали, взрыва, гнева. Но после первой вспышки она словно схлопнулась, отгораживаясь от меня толстенными стенами из обжигающего холода. И после того тепла, что появилось между нами в последнее время, это было даже хуже, чем истерика или откровенная агрессия. Я знал, что делать с ее гневом, упрямством, вспышками ярости. Это были чувства, эмоции. Но что делать с этим ледяным безмолвием и звенящей пустотой, я совершенно не мог понять. Мой волк трясся и клацал зубами, замерзая в том бесконечном потоке мороза, что исходил от его пары. Теперь-то он не бушевал, а только смиренно скулил, не зная, как вести себя с этим. Я и сам был в замешательстве. Я ожидал спора, борьбы, скандала, в котором каждый из нас будет отстаивать свое мнение и выскажется до конца.

Но ничего подобного не было. Прошли сутки, но Юлали не бунтовала, а просто игнорировала мои попытки общаться. Лишь только следила за каждым моим движением тяжелым, пристальным взглядом. Таким, каким следят за врагом, представляющим смертельную опасность. Словно ждала нападения в любую секунду. Было в этом что-то жуткое и дикое, когда любимый человек не сводит с тебя глаз, в которых читается ожидание любой подлости. Это буквально душило меня, выворачивало наизнанку. Я был уверен, что поступаю верно, ведь я хочу защитить мою женщину от чего бы то ни было. Это, наверное, самое правильное решение, что я принял за всю свою жизнь. Но почему же от него и не пахнет радостью, и с каждой проходящей минутой мне кажется, что Юлали удаляется от меня со все нарастающей скоростью. Уже сейчас складывалось ощущение, что я вижу ее сквозь толстенное стекло, не пропускающее ни единого звука или запаха, и чем дальше, тем толще и непрозрачней оно становится. И не имеет значения, что мы могли лежать в постели и я прижимал к себе ее тело как можно крепче. В моих руках была замерзшая скульптура, от близости которой все внутри превращалось в ледяную крошку с острыми режущими краями.

Пролежав без сна рядом с ней первую ночь и промаявшись так весь день, я реально хреново отработал субботнее шоу. Я был так плох, как, наверное, никогда даже в самом начале, когда только учился делать трюки. Никто, понятно, мне не сказал ничего, но я и сам это видел в глазах окружающих. Видение Юлали, безмолвно следящей за мной, как за тварью, способной причинить ей боль, жгло в груди, словно вместо сердца у меня был кусок раскаленного докрасна камня. Швырнув шлем в руки техника, я понесся в трейлер, намереваясь сделать хоть что-то, что сдвинет с мертвой точки все это дерьмо.

Микаэль поднялся мне навстречу. Он не выглядел счастливым от того, что ему приходится быть надзирателем для Юлали, но сейчас мне было на это плевать. Посмотрев на меня, он ретировался, оставляя нас одних. Жена сидела в зоне гостиной со своим ноутбуком на коленях. Стоило мне войти, и она вперила в меня снова свой настороженный взгляд.

Не желая больше ни минуты терпеть это подвешенное состояние, я забрал гаджет и бросил его в другое кресло. Намерение добиться от моей женщины хоть какой-то реакции, кроме полного игнора, заставило меня схватить ее за руку и вытащить из кресла. Вжав ее в себя, я ощутил голодные спазмы своего истосковавшегося по ее теплу тела. Это было уже просто невыносимо — ощущать ее так близко, прикасаться, спать в одной постели и не иметь возможности дотянуться по-настоящему.

— Юлали, пожалуйста, поговори со мной, — пробормотал я, запрокидывая ее голову и подставляя жестко сжатые губы под свой жаждущий рот.

— Говорю, — ответила она охрипшим от долгого молчания голосом, в котором льда было больше, чем в Антарктиде.

Но моему сознанию вдруг стало все равно. Это хриплое звучание, которое я так часто слышал, когда она извивалась и сгорала подо мной, словно сорвало во мне все ограничения, выпустив зверский голод на свободу. Я хотел ее, Господи прости, как же сильно я ее хотел. Прямо сейчас, сию же секунду. Прижать ее к постели, ощутить каждым сантиметром кожи, ворваться во влажную глубину, чтобы хоть так ощутить, что она здесь и по-прежнему принадлежит мне. Пусть борется со мной, сопротивляется, я буду изводить ее, пытать ласками, пока не сдастся и не станет опять взрывающим мой мозг сосредоточием живого желания.

— Северин, нет, — тихо говорит Юлали. Но я не хочу этому верить, просто потому что не могу остановиться.

Резкими движениями я избавил нас обоих от одежды и отнес Юлали в постель. Знаю, мои поцелуи больше похожи на укусы, но я с ума схожу от того, настолько нуждаюсь в ней. Меня трясет и скручивает от этой нестерпимой потребности. Вкус ее кожи, запах каждого уголка тела, тепло и ощущение ее близости… Это никакая не зависимость, не болезненное пристрастие. Это просто основа выживания. Я не горю. Любой пожар, каким бы жарким и разрушительным он ни был, имеет свойство погаснуть, когда иссякнет топливо. То, что я чувствую к этой женщине, несоизмеримо больше, чем дикая страсть. Я не знаю этому определений. Но это то, что не заканчивается, не проходит, не иссякает.

Я поднимаю глаза, желая увидеть, что Юлали хоть немного ощущает то же, что и я. И наталкиваюсь на тот самый взгляд. Нет, теперь он все же другой. Так, словно она получила подтверждение всему худшему, что ожидала от меня. И это как мощнейший удар в грудь, способный остановить сердце.

— Думаешь, это всегда будет срабатывать? — Ее губы дрожат. — Что сможешь сделать что угодно, заставить меня, согнуть, принудить, заставить отказаться от собственной жизни, а потом просто раздвинуть мне ноги, и я все прощу только ради того, чтобы ты трахал меня регулярно?

В ее голосе, наконец, чувства. Но это такое яростное презрение и негодование, от которых стынет кровь.

— Ну, что же ты остановился, Альфа? — усмехается она мне в лицо. — Давай, действуй. Ты ведь знаешь, еще немного усилий — и я буду извиваться и стонать под тобой, как настоящая похотливая сучка. Это же, мать ее, наша хренова физиология, Северин. Как бы я ни относилась к тебе в реальности — в постели не смогу сопротивляться и дам все, что захочешь. Только знаешь что? Можешь меня запереть, оторвать от всего, что я люблю и чем дорожу, и хоть до смерти затрахать, доказывая, какую власть имеешь над моим телом. Но обладать моим сердцем и разумом ты никогда не будешь! Слышишь? Я никогда не стану жалкой и всепрощающей, униженно выпрашивающей крохи твоего внимания! — Юлали теперь всю трясет, и она уже кричит.

Только почему мне кажется, что она говорит так, словно обращается не только ко мне. В ее глазах застарелая, пустившая в самую глубь корни боль. Такая давняя, глубоко спрятанная, но от этого не менее реальная и мучительно-острая.

— Лали… — Ее боль отзывается во мне, убивая желание, но наполняя таким глубоким состраданием и гневом к тому, кто посмел вколотить это мучение так глубоко в ее сердце. — Лали, девочка моя…

Я провожу пальцами по ее лицу, лаская, желая впитать, забрать себе то, что ее гложет.

— Нет! — дергает она головой, отказываясь делиться со мной.

— Лали, Лали, пожалуйста. — Я целую ее лоб и волосы, прошу прощения за себя и за то, что было в ее прошлом. Не знаю за что на самом деле, но все равно умоляю отпустить, забыть.

— Нет! — Она сжимает зубы, не верит, не отпускает.

— Девочка моя, прости меня, — шепчу и отстраняюсь, чтобы видеть ее глаза. — Как мне все исправить?

— Отпусти меня, — даже не задумываясь, говорит она.

Отпустить? Нет! Нет! Все во мне, каждая моя частица восстает против этого. Это противоречит всему, что есть во мне: не важно — разумному или инстинктивному, первобытному. Это единственное, что просто физически невозможно, просто потому что невозможно вообще.

— Нет. Разве ты не понимаешь, я хочу защитить тебя. Я забочусь о тебе!

Ее губы неожиданно дергаются в циничной ухмылке.

— Заботишься? Защищаешь? Добрый, любящий Альфа! А кто меня защитит от тебя и твоей «любви и заботы»? Как скоро ты начнешь вколачивать в меня свою любовь, если я окажусь недостаточно понятливой?

Меня словно отбрасывает от нее. Я просто не могу прямо сейчас дышать с ней одним воздухом из-за той дикой волны боли, что исходит от моей жены. Он стал непригодным для жизни. Юлали провожает меня прежним тяжелым взглядом. Она что, думает, что я когда-то смогу поднять на нее руку? Но как ей такое вообще могло прийти в голову? Кто-то делал это раньше? Пытался вбить в нее подчинение с помощью жестокости и боли? Ненависть, такая мощная и жгучая, равной которой не было в моей жизни, стремительно заменяет каждую каплю крови в моем теле. Я хочу знать, кто он. Хочу сжать его горло и наслаждаться видом покидающей его глаза жизни. Господи Боже, никогда, никогда я не хотел убить кого-то так сильно, как хочу сделать это прямо сейчас! И клянусь, я сделаю это, как только узнаю, кто он!

Я заставлю Юлали сказать мне, кто он. Не сейчас. Прямо в эту минуту мне надо уйти прочь, иначе я взорвусь и разнесу все на хрен в мелкие щепки. А моя бесконтрольная ярость совсем не то, что я должен показать Юлали, если надеюсь хоть когда-то наладить все вновь. Потому что, похоже, именно взрыва насилия она и ожидает от меня. Нет! Этого не будет, девочка моя. Не при тебе, ни за что на свете.

Судорожно натянув одежду, я иду к двери.

— Уходишь? — спрашивает Юлали.

— Да. Мне нужно проветриться, — скриплю я, насилуя сжатое гневом горло.

— Ну да. Меня-то ты не поимел, так что, конечно, нужно сходить выпустить пар. Желаю хорошо провести время! — насмешливо говорит она.

Я убью этого ублюдка! Я убью его тысячу раз!

Через несколько шагов налетаю на Камиля, он смотрит мне в лицо и переводит недовольный взгляд на дверь трейлера.

— Что она тебе опять… — начинает он.

— Заткнись! Лучше присмотри тут, — рычу я и иду дальше как можно быстрее, потому что невыносимое желание нанести кому-то или чему-то невосполнимый вред просто распирает меня.

Беру в боксе мотоцикл и выезжаю на арену. Делаю трюки снова и снова, все усложняя их. До тех пор, пока не заканчивается бензин в баке.

Бросаю железного коня прямо у одного из трамплинов и брожу по укатанной поверхности, пытаясь выгнать из головы кровавую пелену. Телефон звонит. Раз. Потом еще. Еще. Не выдержав этой настырности, я достаю его из куртки. Мама. Я попросил Нести позаботиться о ней, пока я не разберусь в наших отношениях с Юлали. Видимо, больше ждать она не хочет. Не хочу ни с кем говорить, но прятаться и избегать разговора — это не в моем характере.

— Да, мам, — устало хриплю в трубку.

— Северин, сынок, как ты?

— У меня все нормально.

— Сынок, припомни, пожалуйста, тебе хоть когда-то в жизни удавалось удачно мне соврать?

Нет, не удавалось. Не значит, что я плохо пытался. Наверное, это в принципе невозможно.

— Мам, пожалуйста, я сейчас не настроен на общение. Прости меня. Может, завтра.

— Очень жаль, милый, но речь не идет о каком-то «общении». Нам нужно поговорить.

— Когда? — вздыхаю я в телефон.

— Вчера, сынок. Это касается Юлали. И, думаю, это очень-очень важно.

Что моя мама может знать о Юлали? Они общались в общей сложности меньше получаса. Но деваться некуда.

— Я приеду к тебе в отель через полчаса.

Вскоре мы сидели в баре при мамином отеле в затененной уединенной кабинке. Мама немного нервно вращала стоящий перед ней стакан с соком.

— Скажи, сынок, Юлали рассказывала тебе что-то о своей родной стае?

— Нет, мам. Она одиночка. Нести удалось выяснить, что она родом из Луизианы. Но больше ничего.

— Боже мой! Бедный ребенок! — В глазах мамы блеснули слезы, и голос задрожал. — Как же она выжила?

— Лали сильная, мама.

— Видимо, даже ты не представляешь, насколько.

Может, и так. Я, выросший в стае и никогда не знавший особой нужды и одиночества, наверное, действительно не смог бы представить, каково это — выживать в одиночку.

— Ну, это только подтверждает то, о чем я подумала, рассмотрев ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Не помню, рассказывала ли я тебе когда-нибудь, но в то время, когда я была еще девчонкой, каждая стая вела довольно закрытую жизнь и общение между ними не было столь частым явлением, как сейчас. Но дело в том, что стало очевидно, что численность Изменяющих облик стремительно снижается, так как рождаемость сильно пошла на убыль. Мой отец был очень продвинутым, как вы говорите, для своего времени и увлекался открытиями людей в плане медицины и генетики. Он и предположил, что снижение рождаемости есть следствие того, что стаи живут весьма замкнуто и поэтому большинство членов являются родней в той или иной степени. И это реально ослабляет каждое следующее поколение, накапливая наследственные отклонения и заболевания. Вот мой отец и предложил устроить нечто вроде посещений молодежью других стай и надежде на то, что своих партнеров Изменяющие будут находить как можно дальше от родных мест.

— Но пара ведь одна-единственная. Был ли смысл в этих движняках? — фыркнул я.

— Тут ты прав, сынок. Но не забывай, что до того, как мы обретаем пару, ничто не мешает нам иметь детей от других партнеров. Странности нашей физиологии.

Да, в этом мама права.

— Хочешь сказать, мой дед весьма приветствовал рождение детей вне пары? Вот уж не знал.

— Мой отец был немного одержим идеей повысить численность наших соплеменников до максимального количества. И если для этого нужно было, чтобы рождалось как можно больше детей — в парах или нет, — то да, он это считал правильным. Он отдавал себе отчет, что молодежь, оказавшись временно на чужой территории, может немного «пошалить». И если от этих «шалостей» должны были родиться дети с более сильной кровью, то это в его глазах все оправдывало.

— Хм. А дедуля был… чудак.

— Ну, все мы не без недостатков, сынок.

Не знаю уж, зачем оказалось нужно матушке-природе так извратиться над нашей системой размножения, но, видно, была у нее какая-то задумка. Вот была бы тут моя Лали, она бы наверняка растолковала нам своим заумным языком, отчего и почему. Неожиданно все внутри тоскливо потянулось к моей жене. Невыносимо быть без нее, пусть она злится на меня, пусть не принимает, пусть косячу на каждом шагу. Но перенести расстояние между нами я просто не могу.

— К чему ты ведешь, мам? — Я заерзал на месте, желая, если честно, помчаться к Лали и попробовать все заново.

— Я к тому, что в одной из таких ознакомительных поездок мы посетили большую стаю в Луизиане. Альфой в стае был Филип Мерсье. В принципе, не самый плохой мужик, но очень уж зацикленный на соблюдении старых обычаев и в штыки воспринимавший все новое, в том числе и затею моего отца. — Я сглотнул, превращаясь в слух. — А еще у него был сын и наследник его положения в стае — Калеб. Вот уж где редкостный ублюдок, Господи, прости меня! С первой минуты общения у меня от него просто мурашки по коже были. Дальше хуже. Он нагло приставал к каждой девушке, пользуясь своим положением сына Альфы. Только то, что с нами были и парни из нашей стаи, не позволило ему зайти дальше разговоров и зажиманий. Несмотря на его молодость, я почти никогда за то время, что мы были там, не видела его трезвым. Но самым ужасным стало секретное откровение одного из местных парней. Калеб был связан еще до момента нашего приезда. Он связался с одной местной девушкой, почти подростком еще за год до этого. И при этом, ни от кого не скрываясь, гулял направо и налево.

— Хм. И что же, его пара это спокойно терпела?

— Я видела ее всего раз, Северин. На меня она произвела впечатление жутко подавленной и покорной, буквально раздавленной. Думаю, Калеб сломал ее полностью. Даже за то короткое время, что мне случилось с ним общаться, я поняла, что Калеб просто рафинированный подонок и мерзавец, которому нравится унижать и подавлять любого, кто слабее его. У него, по-моему, вообще не было понятия о милосердии, уважении или сочувствии. Только потакание своей развращенной натуре и безмерная жестокость. Так что, если Юлали родом из этой стаи, я не думаю, что ее детство было наполнено радостью и весельем. А в том, что она оттуда, я почти не сомневаюсь. Уж слишком много внешнего сходства с Калебом я в ней заметила. Она его ребенок, однозначно.

Мое горло сжалось в смутной догадке, но я одернул себя. Нельзя делать поспешных выводов. Черт возьми, каким бы этот Калеб Мерсье ни был злобным ублюдком, если Юлали и правда его дочь, разве мог он причинить ей боль? Это же ребенок, плоть от плоти, разве может отец желать ему зла?

— Мам, спасибо за этот рассказ, но скажи прямо, что ты пытаешься мне сказать?

— Северин, сынок, не знаю, ощутил ли ты в твоей паре нечто… болезненное. Как бы сказать… Она словно носит на себе незаживающую рану. Прячет ее ото всех глубоко внутри.

Да, ощутил. Только вот рассмотрел это поздновато и успел напортачить.

— Ты это поняла, перекинувшись с ней парой фраз?

— Не язви, дорогой. Женщины в этом смысле способны видеть и чувствовать больше и тоньше мужчин. К тому же эмоции мешают тебе многое рассмотреть.

— Если так, то что мне делать?

— Идти вперед так осторожно, как ты только можешь, сынок Юлали не та, на кого можно давить и форсировать события. Знаю, твоя сущность Альфы требует от тебя двигаться напролом, опрокидывая противника, и добиваться победы любой ценой. Стремление к победе, несмотря ни на что, есть основа натуры Альфы. Только тебе следует помнить, что твоя женщина — не противник тебе. И то, что между вами, это не борьба, не соревнование. Вы должны стать единым организмом. А насилием этого не добиться никогда.

Благодарю, мама, что напомнила, но я, кажись, уже совершил все ошибки, какие только мог.

— Спасибо, мам. Я постараюсь обдумать все, что ты мне сказала, и действовать соответственно.

Попрощавшись с матерью, я стал колесить по городу. Меня со страшной силой тянуло к Юлали, но мы явно оба не готовы поговорить. Я уже сделал свой неверный ход и теперь не знал, как это исправить. Юлали не та, к кому можно просто прийти и сказать: «Прости, я повел себя как мудак и, вспылив, перегнул со своими гребаными санкциями». Тем более в глубине души я не считал мое желание оградить ее от любой опасности чрезмерной заботой. Но сейчас вопрос не в том, что я считаю, а в том, как это выглядит с точки зрения Юлали. Мне сложно понять, как мое защитное поведение видится с позиции моей жены. Вполне возможно, пережив насилие и давление ранее, она воспринимает мою попытку защитить ее от всего как агрессию.

Черрррт возьми, жена моя! Ты не собираешься делать мою жизнь проще! Как же мне быть с тобой, горько-сладкая ты моя Юлали?

Глава 31

Юлали Мерсье

Северин вылетел за двери, словно за ним черти гнались, а я осталась лежать на постели, как он меня и оставил. Голая, распластанная, трясущаяся от гнева и жестокой обиды. Последние сутки я чувствовала себя как в измененном пространстве. Все мои чувства онемели, как будто получили огромную дозу обезболивающего. Словно у всех моих эмоций кончилось топливо или сдохла батарейка. Все, что осталось, — бесконечная, непреходящая горечь. Но сейчас, лежа в этой постели, я ощутила, как ко мне волной цунами возвращается такая знакомая злость. На Северина, на все эти гребаные обстоятельства, но больше всего на себя. Дура безмозглая, идиотка! Разве я не знала с самого начала, что нельзя доверять никому, а Монтойе в первую очередь? Так нет же, размякла, бесхребетное ничтожество, повисла на нем в поисках тепла и поддержки. Позволила вытрахать себе мозги, лишить способности адекватно мыслить.

Ну что же, так мне и надо! Как там сказал мой суженый? «Хватит играть в гребаную независимость!» А Монтойе честь и хвала, сумел-таки добраться до меня, довел свою роль почти до триумфального завершения! Браво, муж мой! А тебе, Юлали, очередной урок вот так доверчивые кретинки расплачиваются за собственную глупость! Болью! Так что наслаждайся плодами своего идиотизма. Самое противное, что я не могла врать себе. Даже если я прямо сейчас найду способ уйти от Монтойи, создам между нами физическое расстояние, мне уже никуда не деться от того, как глубоко внутрь он успел забраться. Как бы я ни отгораживалась, ощущение того, как каждым своим прикосновением он погружался в мою плоть, словно в мягкое масло, и добирался до самого сердца, забыть невозможно. Как и то, что некая глубинная часть, та Юлали, которую я прятала и берегла от всех из-за ее уязвимости, жалобно просила еще совсем недавно поверить, пустить Северина еще ближе, позволить себе начать нуждаться в нем! Что же ты сейчас заткнулась и скукожилась в сопливых рыданиях в уголке? Ну что, нравится тебе такая близость? Стоил тот короткий момент призрачного тепла нынешней боли? А ведь знала, что именно так и будет. Все время знала, что чудес не бывает. Альфа есть Альфа. Он добьется поставленной цели любой ценой. Жажда победы у них вместо крови, совести и остальных чувств. По большому счету так и должно быть. Каждый, кто наделен геном властности просто по факту рождения, наверное, должен быть способен дойти до победного конца, невзирая на чувства окружающих. Целеустремленность, доведенная до совершенства на самом глубоком, генетическом уровне. Это хорошо и правильно для выживания Изменяющихся в целом. Природа не обязана считаться с теми, кого сминают в борьбе за процветание вида в целом. Так, чисто сопутствующий ущерб.

Я позволила злости расти и расширяться, наполняя тело, заряжая эмоции. Злость — это хорошо. Она дает силы бороться и двигаться дальше, несмотря ни на что. Злостью можно заткнуть кровоточащие дыры в душе и приглушить до едва слышимого шепота любые другие чувства.

Я поднялась с постели и собрала разбросанную одежду. Одеваясь, подумала, как это еще один из моих надсмотрщиков до сих пор не занял место в гостиной зоне. Неужто Монтойя решил, что меня больше не нужно стеречь? Но, подойдя к двери, услышала с той стороны тихий разговор Камиля и еще кого-то из парней. Нет, похоже, меня теперь будут охранять снаружи.

Отыскав свою сумку, брошенную тут еще перед незапланированной «экскурсией» в управление, я вытащила свой телефон, не подающий признаков жизни, и в очередной раз похвалила себя за привычку таскать с собой все что угодно, в том числе и зарядное устройство.

Спустя какое-то время, когда я запустила свой гаджет, посыпались сообщения. Целый шквал. Большая часть о пропущенных вызовах. Звонили все, кто только мог. Больше всего было от Дина, Матиаса и моего директора Бруно Лионели. Последний, видимо, отчаявшись дозвониться, накатал мне пространную эсэмэс, в которой, всячески извиняясь, сообщал мне, что появление в институте «до выяснения всех обстоятельств весьма неприятного инцидента» они «не приветствуют». К тому же, сообщал он, лаборатория все равно опечатана. Короче, мне вежливо говорили отвалить и не появляться, дабы не пятнать своим присутствием честное имя остальных ученых. Я позволила жгучей обиде лишь на пару минут завладеть моим сознанием. А потом запихнула ее куда подальше. Мы с моей злостью со всем справимся. И с этим тоже.

Дин и Матиас настоятельно просили в эсэмэс перезвонить им. Но было еще масса сообщений. Некоторые с угрозами и оскорблениями. Другие со словами поддержки и ободрения. Большинство номеров я не знала, поэтому кого благодарить или посылать в обоих случаях, не догадывалась. Также было еще несколько звонков и эсэмэс с одного незнакомого номера. Текст информировал меня, что господин Пробс, мой адвокат, настоятельно просит меня связаться с ним, так как нам необходимо выработать тактику моей защиты до завтрашнего утра, поскольку к одиннадцати меня вызывали на допрос в то же самое долбаное управление. Я взглянула на часы — время за полночь. Быстро написала ответ, что жду от него место и время завтрашней встречи. Через пару минут он прислал адрес своего офиса и просил быть не позже девяти утра.

Следующим я набрала Дина. Он очень переживал за меня и спрашивал, можно ли ему приехать. Я мягко отговорила его. Не хватало еще ему стать свидетелем наших разборок с Монтойей. К тому же он слишком хорошо меня знает и поймет, что что-то не то. А молчать он не будет, и это грозит вылиться в отвратительную сцену. Короче, втягивать в это еще и Дина я никоим образом не хотела. Поэтому перевела беседу на разные отвлеченные темы, в том числе и на то, что, как казалось моему мужу, Линда запала на Дина. Немного смущенно он ответил, что пока не готов обсуждать подобные вопросы. Ну что же, так я, в принципе, и думала.

Когда мы попрощались и закончили разговор, я отключилась, испытывая острый приступ тоски по тому еще совсем недавнему времени, когда у меня был только Дин, а жизнь была хоть и однообразна, но спокойна и не причиняла мне боли при каждом вдохе.

Было уже около часа ночи, но я размышляла лишь секунду, перед тем как набрать Терча. У нас с ним есть не праздная тема для беседы, так что соблюдать правила приличий считаю в данной ситуации излишним. В любой момент Северин вернется, и тогда нормально поговорить с Матиасом я не смогу. Долгие гудки, но со второго раза коп ответил мне.

— Юлали! Наконец-то! — Его язык слегка заплетался, а на заднем плане давила басами громкая музыка. — Погодите минутку, я выйду отсюда.

Было слышно, что он передвигается, ругаясь по дороге с тем или теми, кто попадались ему на пути. Через пару минут музыка стала намного тише.

— Я так рад вас слышать, Юлали! Я пытался встретиться с вами. Звонил, наверное, тысячу раз! Приезжал и дежурил под домом. А потом догадался, что вы у Монтойи, и приехал туда. Но мне сказали, что увидеться с вами нельзя. Эти его охранники — долбаные Церберы! О, прошу прощения!

Да, было похоже, что Матиас сильно навеселе.

— Что-то отмечаете? — спросила я.

— А? То есть да, естественно! Мое отстранение от нашего дела! Они отобрали у меня дело, гребаные свиньи… — сорвавшись, зарычал он, но тут же опомнился. — Упс! Извините, Юлали!

— То есть у вас больше нет доступа к материалам? — забеспокоилась я.

Матиас рассмеялся в трубку беззаботно-торжествующе, как могут только сильно пьяные люди.

— Я все скопировал! Они думали остановить меня? Так вот хрен им! Ой! Да что же это такое? Извините мой язык, Юлали, — смущенно пробормотал он. — И доступ в архив мне они пока перекрыть не могут. Для этого им уволить меня нужно, а пока не за что! Я буду паинькой и стану исправно лизать хреновы задницы начальству, пока дело не закончу. Да что сегодня из меня сыпется-то, как из дырявого мешка?!

— Прекратите извиняться, Матиас, меня уже подташнивает от этого. — Я потерла лоб, стараясь загнать головную боль поглубже.

— Юлали, я должен просить у вас прощения бог знает сколько раз за то, что втянул вас в это! — голос Терча вдруг стал жалким.

— Перестаньте! — раздраженно сказала я. — Скажите лучше, вы ведь действительно не собираетесь уступать?

— Ни на пол проклятого шага! — выкрикнул мужчина.

— Это очень радует. Меня больше не счастливы видеть в институте, похоже, я теперь слегка безработная. Меня обвинили черт знает в чем, моей репутации по ходу пришел конец. И даже когда обвинения полностью снимут, после этой шумихи мало какой научный центр или институт возьмет меня на работу с таким скандальным багажом. О грантах тоже придется забыть, скорее всего.

— Боже, я чувствую себя конченым мерзавцем за то, что втянул вас в это дело!

— Я это говорю не для того, чтобы поплакаться на вашей широкой груди, Матиас. Просто я должна быть уверена в том, что неприятности, которые свалились мне на голову, не окажутся напрасными. Вы должны довести это дело до конца, Терч. Чего бы это ни стоило. К сожалению, с установлением личности последнего ребенка теперь возникли сложности. У меня есть данные и снятые параметры на флешке, но нет нужной программы, чтобы их обработать. Думаю, вам нужно целенаправленней работать с тем, что есть. Мне кажется, что никто бы не стал так напрягаться с этой подставой, это ведь как-никак затратно и требует массы усилий, если бы ничего такого не было в этих останках. Интуиция подсказывает, что именно в личностях этих мальчишек, а точнее, в неких аспектах их биографий разгадка всего. Должно быть что-то, что их объединяет и что способно, по мнению тех, кто на все это заморочился, указать на их убийцу. Не мне вас учить, конечно, Матиас. Я ведь в этом профан. Но не стали бы так суетиться с этим подкидыванием улик, если бы не было чего-то, что было сочтено опасным.

— Я с вами согласен, Юлали! И вы напрасно принижаете свою дедуктивную способность. Вы потрясающая!

— Матиас…

— Нет уж, Юлали, погодите! Я сегодня пьян и могу себе позволить говорить, что думаю. Завтра все равно могу прикинуться, что ничего не помню. Вы замечательная, Юлали. Есть в вас что-то… Даже не знаю что! Только когда думаю о вас, мне так хорошо и в то же время горько-тоскливо.

Я молча выслушала откровение Матиаса. Мне нечего ему ответить. Он с минуту дышал в трубку, но потом закашлялся:

— Простите дурака еще раз. Значит, вы считаете, что наши разгадки в прошлом детей?

— Да, — охотно откликнулась я, радуясь, что обсуждение щекотливой темы окончено. — Думаю, что должно быть нечто, объединяющее всех троих мальчиков при жизни. Черт, это не телефонный разговор! Мне бы хотелось обсудить все при личной встрече.

— Мне тоже, Юлали. Но к вам не прорваться. Монтойя что, устроил вам домашний арест? Считает, что вы можете и правда быть причастной к этому делу с отравой?

— Что? Да нет, конечно. Это другое, Матиас. Долго объяснять, да и смысла никакого. Это ничего не изменит. — Я невольно раздраженно махнула рукой, словно мой собеседник мог это видеть.

— Вы поэтому не хотели говорить ему об угрозах, Юлали?

— Матиас, давайте свернем эту тему. По поводу дела встретиться и поговорить мы можем или у моего адвоката завтра, или в управлении после допроса пересечься. Вы могли бы подъехать.

— Я буду, не сомневайтесь. Но хочу сказать вам кое-что по поводу Пробса, Юлали, — заторопился Матиас, видимо боясь, что я отключусь.

— Я вас слушаю.

— Господин Пробс весьма дорогостоящий и раскрученный адвокат. Но не это главное. Помимо вас и некоторых состоятельных граждан он представляет интересы еще и Александра Велша.

— Вот черт! — Я была по-настоящему удивлена.

— Может, конечно, все это случайность, а может, и нет. Но до нас и раньше доходили слухи, что господин Пробс не чурается за дополнительную и весьма значительную плату делать своим клиентам некоторые не совсем обычные и законные одолжения. Доказать ничего пока не получилось, но я абсолютно уверен, что этот человек ради денег готов на все. Хотя как адвокат он реально талантлив и почти не проигрывает в суде.

— Весьма интересно, — нахмурилась я.

— Вы не знаете, Монтойя нанял его для вас случайно или, может, по чьей-то рекомендации?

— Понятия не имею. Мы… пока не говорили об этом, — пробормотала я. Ага, и о многом другом не говорили. И вряд ли будем. Хорош, договорились уже!

— Юлали, у вас правда все нормально?

Как будто если это не так, есть возможность что-то изменить. Разве что только совершить чертов скачок во времени и разминуться с Монтойей в том лесу.

— Все в порядке. Будет. Давайте уже прервемся. Время позднее.

— Юлали! — резко сказал Терч.

— Не нужно, Матиас!

— Нет, нужно! Вы должны знать… У вас есть друзья, и если что-то или кто-то причиняет вам боль, вы не обязаны терпеть.

— Матиас, прекратите! Я не жертва, которую нужно спасать! Это именно так, как я говорю, и никак по-другому. Я не нуждаюсь в благородных рыцарях и защитниках! Потом за благородство и защиту приходится платить непомерную цену! — оборвала я его и отключила телефон.

Мой желудок громко заурчал, напоминая, что, несмотря на все жизненные коллизии, необходимость есть никто не отменял. Забравшись в холодильник, я соорудила себе гигантский сэндвич и, налив в стакан сока, уселась в кухонной зоне набивать желудок.

Запах Монтойи коснулся моих ноздрей раньше, чем я услышала его шаги.

— Приятного аппетита, — тихо сказал он мне, останавливаясь в дверях.

— Угу. Спасибо, — ответила я, проглотив кусок.

— Со мной твой адвокат связался. Вам нужно встретиться. У него в офисе завтра в девять.

— Я знаю. — Я смотрела прямо перед собой, стараясь избегать его взгляда.

— Я… То есть… хотел спросить, ты хочешь, чтобы тебя отвез я или кто-то из ребят? — сглотнув, спросил он.

— О, надо же, у меня, откуда ни возьмись, появилось право хоть и минимального, но выбора? — Да, знаю, что это глупо, но не могу себе отказать в желании достать его хоть чем-то.

Монтойя протяжно вздохнул, будто это ему тут приходится мириться с неизбежным злом в виде меня.

— Да, появилась.

— В таком случае я, конечно, выберу кого угодно, только не тебя, муженек.

— Как хочешь, — смиренно пожал он плечами. — Я иду в душ.

Я промолчала.

— Детка… — Я сжала зубы, не желая слышать эту проклятую нежность в его голосе. Я знаю, что это не более чем обман. — Лали, хорошая моя, мы сможем хоть когда-нибудь вернуться к тому, что было?

— А что было, Монтойя? Если ты имеешь в виду, намерена ли я опять становиться слабоумной идиоткой, доверяющей твоим словам, то, пожалуй, нет. Или ты что-то другое подразумевал? — Я старалась звучать равнодушно, но моя злость все равно прорывалась наружу.

— Я так дико скучаю по тебе, по твоим ласкам, по нашей страсти.

— Ну, так за чем дело стало. Прикажи мне ублажить тебя. Ты же тут главный! Авось сработает. А можешь и силой попробовать. Уже ведь начинал. Просто доведи до конца!

У Монтойи такое лицо, будто я ему надавала пощечин. С одной стороны, я злорадствую, видя, что могу задеть его, но другая моя часть оплакивает каждое жестокое слово, сорвавшееся с языка. Словно, хлеща его наотмашь, я каждый раз попадаю и по себе. Сжимаю зубы от того, как хочется вдруг заорать так, чтобы стены чертова трейлера развалились. Северин делает несколько шагов и останавливается с другой стороны стола прямо напротив меня. Я чувствую его прожигающий насквозь взгляд, но не поднимаю глаз и старательно жую, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, уткнувшись глазами ему в район живота. Он тяжело дышит, и его такой знакомый теплый запах наполняет мои легкие, вызывая легкое головокружение. Мое тело отвечает на его близость, предавая меня с первого же вздоха. Господи, ну за что? Почему это должно было случиться со мной?

— Я никогда не стану ни к чему тебя принуждать, — так и не дождавшись, чтобы я подняла взгляд, глухо говорит мой муж. — Ни за что в жизни не ударю и не причиню тебе физический вред. Я не стану намеренно доставлять тебе и душевную боль, Юлали. Но если мое желание защищать тебя от всего, имеющего хоть намек на опасность, доставляет дискомфорт или даже мучительно, то, боюсь, что с этим тебе придется смириться. Потому что менять свою позицию во всем, что касается твоей безопасности, я не намерен, пройди хоть сто лет! Спокойной ночи!

Оттолкнувшись от стола, уходит, а я так и сижу, пялясь в стену, и в голове нет ни единой связной мысли, кроме той, что я чувствую себя опутанной сетью, из которой уже никогда не выбраться. Она прикипела к коже и впиталась внутрь с проклятыми парными гормонами. В эту ночь мы с Северином заснули на разных сторонах кровати, так далеко, как только было возможно в реальности, а по ощущениям словно на разных континентах. Уже балансируя на тонкой грани сна и яви, я призналась себе, что мне не хватает прикосновений Северина. Без них я замерзаю.

Глава 32

Привычный визг будильника заставил меня резко вздрогнуть. Вот интересно, когда я устанавливала эту мелодию на звонок будильника, она была на тот момент одной из моих любимых. Почему же сейчас я ее так ненавижу? Как только сознание проснулось в достаточной степени, я поняла, что практически полностью лежу на Монтойе. Моя голова располагалась на широкой супружеской груди, которая мерно вздымалась в дыхании подо мной. Одной рукой и ногой я обвивалась вокруг него, как дурацкая лиана. А под моим бедром отчетливо ощущалась его утренняя эрекция. Запах его тела заполнял мои легкие, и первым импульсом после пробуждения было именно пронзившее от низа живота и до мозга острое желание. Жар кожи мужа был таким уютным и буквально разжижающим мышцы, отнимающим у них всякую способность двигаться. Стиснув зубы, я осторожно сползла с Северина, надеясь, что он еще спит. Но бросив взгляд на его лицо, поняла, что это не так. Монтойя лежал, откинувшись на подушку, обнажая жуткий оскал тату на горле и чуть повернув лицо в сторону, но глаза его были открыты. Одна его рука была под головой, зато вторая лежала на кровати, сжатая в кулак. Когда я ненадолго зацепилась глазами за него, прежде чем спешно отвернуться, его кадык дернулся, двигаясь словно с большим усилием. Это единственное движение, кроме дыхания, что я заметила, но и оно было для моего вожделения, как красная тряпка для быка. Соскользнув с кровати, я помчалась в душ. Когда вышла, Монтойи уже не было. На столе дымился, распространяя вкусные запахи, завтрак, а на кровати стояли знакомые пакеты с одеждой.

Поев и одевшись, я ненадолго задумалась, но все же взяла клочок бумаги из своего блокнота в сумке и, написав «Спасибо!», вышла наружу. Перед трейлером топтался Микаэль, почему-то опять высматривая что-то в небе. Что он там пытается увидеть?

— Если хочешь узнать, будет ли дождь, то легче погуглить, а не пялиться в небо, — буркнула я.

— И тебе доброе утро, Твое Высочество. — Он изобразил некое подобие улыбки, но, учитывая, что веселья ни один из нас не испытывал, получилось довольно стремненько.

— Тебе кажется остроумным называть меня так? — осведомилась я.

— А тебя это очень раздражает? — с надеждой в голосе спросил он.

— Мне совершенно без разницы, — пожала я плечами.

— Досадно. Ну и ладно, я придумаю что-нибудь, что будет тебя цеплять, — фыркнул он разочарованно.

— Ага. Желаю удачи. Так ты сегодня опять мой надсмотрщик?

Веселье пропало с лица Микаэля, и он поморщился.

— Ну, вроде как постановили, что я выбешиваю тебя меньше других, — ухмыльнулся он.

— Наивные. Ну что, поехали?

— А ты это… Не хочешь зайти к мужу, чмокнуть перед уходом? — И опять уставился в небо, метеоролог хренов.

Вот уж точно нет.

— Не думаю, что у меня есть на это время, — отвернувшись, я пошла к выходу с территории.

— Если у меня будет когда-то пара, надеюсь, она и близко на тебя не будет похожа, — вздохнул парень и пошагал рядом.

— Надежда штука хорошая. Но она имеет свойство не оправдываться, — успокоила его я.

— Ты иногда очень даже ничего, но большую часть такая заноза, Высочество. Знаешь об этом? — продолжал бухтеть он, шагая чуть позади.

— Теперь знаю.

До офиса мы ехали молча. Микаэль не сразу даже нашел место для парковки перед ультрасовременным зданием в центре города, которое, кажется, полностью состояло из тонированного стекла, изламываясь причудливыми гранями. Аренда офиса в таком месте должна стоить туеву кучу денег. Обычно это делают для демонстрации собственной финансовой успешности. Микаэль вылез из машины.

— Что, будешь конвоировать до двери? — спросила.

— Я тебя охраняю, вредная ты женщина, — огрызнулся Микаэль.

Не став ему отвечать, я вошла внутрь. Когда я пошла к лифтам, парень остался внизу, пробормотав, что здесь меня подождет.

Офис Пробса был на одном из самых верхних этажей. Внутри все прямо надрываясь кричит о том, какой весь из себя успешный мужик мой адвокат. Секретарша, больше похожая на модель, поднялась, когда я вошла, и оскалилась в заученной улыбке, демонстрируя степень профессионализма своего стоматолога.

— Госпожа Мерсье? — Я кивнула. — Господин Пробс уже ждет вас.

Провожая меня к дверям, будто я могла где-то заблудиться по прямой, она что-то ворковала раздражающим куклячьим голосом. Пробс при виде меня тоже вскочил из-за стола, вытягиваясь во весь свой долговязый рост. Сейчас, когда я была спокойна, то смогла рассмотреть, что ему примерно лет сорок с небольшим, у него рыжие редкие волосы, крупные веснушки на носу и щеках и плохо пахнет изо рта, несмотря на все попытки замаскировать это сильно фонящими ополаскивателями. Хотя, если честно, он весь пах плохо. Чем-то, что вызывало ассоциацию с неким скользким и неприятным существом. Адвокат тоже пытался ослепить меня театрально-радушной улыбкой, но это только вызвало во мне желание глухо заворчать в ответ. Меня что, стали вдруг бесить улыбающиеся люди? Мы поздоровались, я отказалась от всех предложенных напитков, желая побыстрее перейти к делу.

— Итак, у нас весьма неплохие шансы в этом деле, госпожа Мерсье. Я получил данные первичной экспертизы. Ни на самой емкости с ядом и нигде внутри контейнера с костями не обнаружено ваших отпечатков, — бодро стал вещать адвокат, перекладывая на своем понтовом столе какие-то документы и продолжая скалиться, что, видимо, должно было служить цели моего приободрения.

— Правильно, потому что я совершенно ни при чем и даже не вскрывала эту посылку.

— Конечно, конечно!

Пробс скосил глаза в сторону, и я поняла, что ему по большому счету плевать с высокой колокольни, виновна ли я в самом деле. Главное, что в суде можно доказать обратное. Это, само собой, немного раздражало, но не являлось для меня сейчас основной из моих проблем. Не начинать же мне в самом деле рыдать и бить себя кулаком в грудь, требуя, чтобы этот неприятный человек признал факт моей непричастности.

— Большинство ваших коллег и студентов также подтверждают, что вы честный и преданный науке человек.

Несмотря на все усилия Пробса, слова «честный и преданный» из его уст звучали примерно как «жалкий неудачник». О-о-о-о! Стоп, Юлали! Похоже, ты уже просто начинаешь брюзжать, придумывая то, чего нет на самом деле!

— Сейчас полиция Венесуэлы пытается установить контакт с доктором Мендозой с целью опросить его по вашему делу. Все несколько осложняется тем, что четыре дня назад он отправился с исследованием куда-то вглубь страны. А вы сами понимаете, что такое Венесуэла. Непроходимые джунгли и полное отсутствие связи. Он вроде должен выйти на связь по спутниковому телефону, и тогда его попытаются вернуть. Как думаете, он согласится приехать и свидетельствовать в вашу пользу?

— Даже ни секунды не сомневаюсь. Мануэль кристально честный человек, с обостренным чувством справедливости, — заверила я Пробса.

— Это хорошо. Думаю, с обвинением повоевать придется, но перспективы очень и очень неплохие.

Мы еще некоторое время обсуждали определенные тонкости, и он наставлял меня, как следует вести себя с агентами сегодня. Выходило, что мне стоило изображать пенек с глазами, который будет присутствовать на сегодняшнем допросе больше для формальности и для того, чтобы ставить подписи там, где он ткнет пальцем. Открывать рот следовало строго по команде, но и тогда отвечать желательно односложно и с минимумом информативности. Ну что же, ему-то лучше знать, это его игровое поле.

Адвокат поднялся со своего места и зачем-то пошел к двери. Выглянув в приемную, он быстро вернулся обратно.

— Но это не все вопросы, которые я хотел с вами обсудить. — Мне даже ухмыльнуться захотелось. Выходит, Матиас был прав. Все тут не так просто.

— Госпожа Мерсье, я являюсь также законным представителем интересов господина Александра Велша, которого вы… — Он запнулся. Судя по построению фразы, он чуть не ляпнул «имели удовольствие», но, видимо, сообразил, что выходит хреново, и просто продолжил: — которого вы навещали в тюрьме несколько дней назад.

Я молча кивнула, ожидая продолжения. Пробс весь напрягся и впился в меня цепким взглядом своих водянисто-голубых глаз.

— Дело в том, что мой клиент попросил вам передать сообщение. Повторяю дословно: «Я знаю, зачем вы приходили, и готов ответить на все ваши вопросы, но взамен хочу задать свои и получить правдивые ответы», — быстро произнес мужчина.

Подумав с минуту, я поняла, что хочет знать Велш. О своем происхождении. Еще тогда по его реакции, да и обдумав все позже, я поняла, что он понятия не имеет, кто он. А желание узнать такую информацию способно, наверное, свести с ума само по себе.

— Не думаю, что я могу пойти на это, — покачала я головой. — То, что может сказать ваш клиент, и так станет известно рано или поздно. А то, о чем просит рассказать он… это не только моя тайна. Слишком неравноценный обмен.

Похоже, я учусь торговаться?

— Он предвидел такой ответ и просил передать, что, если вы все же согласитесь, откроет вам местонахождение неких материалов, которые дадут ответы на все вопросы и станут неопровержимыми уликами. К тому же он сам будет готов пойти на любое сотрудничество со следствием. Все, что нужно от вас, — один откровенный разговор.

Да, видимо, желание узнать, что же за гремучая смесь течет в его венах, стала для Велша сродни одержимости.

— Как вы представляете себе откровенную беседу в условиях тюрьмы, где все пишется и прослушивается? Это совершенно нереально, — задумалась я.

— Вопрос с обеспечением конфиденциальности оставьте нам, — высокомерно заявил адвокат. — Но и вы со своей стороны должны гарантировать неразглашение до момента самой беседы. Если станет известно, что мой клиент готов пролить свет на многие моменты, то у него появится серьезное основание опасаться за свою жизнь.

— А что, разве его и так не казнят? — усмехнулась я.

— Ну, знаете ли, госпожа Мерсье, расследования, подобные этому, длятся годами, а судебные процессы и того дольше, — взмахнул в воздухе тощей конечностью Пробс.

Ага, во многом благодаря таким вот адвокатам, берущимся защищать любой ценой каждое чудовище, у которого достаточно глубокий карман. Я и раньше частенько задумывалась над выкрутасами человеческой машины правосудия. Конечно, я понимаю, что всегда есть шанс случайно покарать невиновного, и кропотливая работа следствия и длительные разбирательства в этом случае необходимы. Но с другой стороны, все они частенько оборачиваются настоящими многомесячными пытками для близких и родных жертв. Как будто самого того знания, что их дети или любимые умерли в муках, недостаточно для того, чтобы жить в ежедневном аду. И даже когда все заканчивается и преступника наконец казнят с соблюдением всех международных норм, трепетно наблюдая, чтобы он, не дай Бог, не слишком мучился, разве это способно принести облегчение? Обмен одной никчемной жизни на множество тех, кто мог бы жить и быть счастливым и сделать, может, что-то в этом мире поистине прекрасное, разве это настоящая справедливость? Разве убийца перед смертью не должен познать все те муки, через которые он проводил своих жертв? Может, и да. Но тогда всегда встает вопрос. Кто возьмется делать такое с этими чудовищами? И сделав это хоть раз во имя возмездия, сам этот кто-то не уподобится ли такому же монстру? Можно хоть вечно думать об этом. Вот почему сотворенное такими, как Велш, особенно ужасно. От каждой отнятой ими жизни вокруг расходится волна горя, задевающая массу людей вокруг, меняя навсегда их жизни и лишая счастья. Это как зона поражения при взрыве. Тот, кто в эпицентре, погибает сразу, но сколько тех, кто потом носит причиняющие вечную боль осколки в своих телах? И как такого избежать или как за это сполна отплатить? Наверное, ответов нет.

Я сделала вид, что серьезно размышляю над предложением Велша.

— Думаю, я, в принципе, не против. Но есть некая тонкость, господин Пробс. Дело в том, что мой жених Северин Монтойя совершенно не в восторге от моего хоть какого-то участия в этих околоуголовных делах. Причем настолько, что не думаю, что сумею вырваться для встречи с вашим подзащитным.

Пробс задумался.

— Хм, — адвокат нахмурился. — Мне нужно подумать и посоветоваться с моим клиентом.

— Советуйтесь. Но учтите, что разговор состоится только при условии, что я буду уверена, что никто, кроме нас двоих, не будет в курсе сказанного, — жестко сказала я.

— Да, госпожа Мерсье. Я понял вашу позицию.

По времени уже выходило, что пора выдвигаться на задушевную беседу с агентами. Я первой покинула кабинет Пробса и вышла в коридор, пока он отдавал какие-то распоряжения своей модельной секретарше.

— Юлали! — окликнул меня Матиас.

Он отлепился от стены, которую подпирал в ожидании меня. Подойдя, он буквально ощупал мое лицо взглядом, наверное, выискивая признаки криминала со стороны Монтойи.

— Я вам говорила, что я в порядке, Терч! — улыбнулась я. — А вот вы не сказать, что выглядите хорошо. Но зеленоватый цвет вам к лицу. Гармонирует с глазами.

— Издеваетесь? — ухмыльнулся мужчина и тут же поморщился. — Черт! Я вчера до вашего звонка слегка перестарался. Со мной такое нечасто случается, но если уж начинаю, то отвожу душу по полной.

— Матиас, у меня есть что вам сообщить, но сейчас нет на это времени и место не подходящее. Скажу только, что Пробс от имени Велша сделал мне некое предложение, — шепотом, косясь на дверь адвоката, произнесла я.

— Я так и думал, Юлали! Не соглашайтесь! Ни за что на свете! — горячо ответил он.

— Поздновато. Я уже дала предварительное согласие.

— Откажитесь! Немедленно! — зашипел на меня мужчина. — Это не может закончиться ничем хорошим! Я видел, как на вас смотрел Велш!

— Матиас, Велш — заключенный! Что он мне, по-вашему, может сделать? Поверьте, я справлюсь! И это даст нам возможность, наконец, закрыть это дело.

— Мы и так его закончим! Рано или поздно это случится! — упорствовал полицейский.

— И кого мы сможем призвать к ответу, не имея ни одного живого свидетеля?

— Вы сумасшедшая! Почему это для вас так важно?! — гневно спросил Матиас.

— Не знаю! — И это правда. Я не копалась в своих эмоциях относительно этого дела. Потом разберусь.

— Юлали, если не откажетесь, я сам на вас Монтойе настучу, — пригрозил мне коп.

— Не настучите. Вы даже сильнее меня хотите распутать это дело.

— Тогда я буду везде с вами!

Я посмотрела в бледное после вчерашней алкогольной эскапады, но такое решительное лицо Матиаса. Ну вот как мне убедить окружающих меня мужиков, что я не нуждаюсь в их гиперопеке? Сказать Терчу, что в случае чего я его сама защитить могу? Смешно.

— Вы не можете пойти со мной. Это условие сделки.

— Тогда скажите мне, чего от вас хочет Велш! — потребовал мужчина.

— Не могу. Это тоже секретная информация, — уперто повторила я.

— Нет, ну это невыносимо, в самом-то деле! — закатил глаза Матиас. — Вы меня в гроб загоните, Юлали!

— Слушайте, Матиас, обещаю, что с радостью передам вам все те сведения, которые мне, возможно, даст Велш. Но пока вам стоит запастись терпением.

— Шикарное предложение, Юлали! Я должен терпеливо ждать, пока вы не найдете неприятностей на свою… голову! Я прям в восторге! — Мужчина был практически взбешен.

В этот момент Пробс вышел из кабинета и уставился на нас. Холодно кивнув полицейскому, он сделал мне приглашающий жест в сторону лифта.

— Все будет нормально. — Я пожала руку Терчу и пошла за адвокатом.

Добирались мы с Микаэлем до управления в прежнем безмолвии.

Допрос прошел относительно спокойно. Правда, Моровец пытался выступать, толкая речь о гражданской сознательности, и брызгать слюной, но Пробс быстро заткнул его. Поэтому весь наш диалог с агентами с моей стороны был сведен к постоянному повторению одних и тех же слов. Нет, не знаю, не имею понятия, никогда не видела… Примерно так Потом я долго ставила свои подписи там, где тыкал пальцем Пробс.

Когда мы покинули кабинет, Пробс сказал мне, что свяжется со мной, когда техническая сторона нашей встречи с Велшем будет подготовлена. Я вышла на улицу и вместо Микаэля увидела Северина, стоящего у гладкого бока Ти-Рекса. Одного только столкновения наших глаз оказалось достаточно, чтобы по моим венам стремительно понесся жар, а сердце сорвалось с привычного места, начав дико колотиться где-то в горле. Хочу отвести взгляд, но он словно прирастает к Северину. Мое тело реагирует на него мгновенно, подло напоминая мне, сколько часов прошло с того момента, когда он последний раз был во мне, толкая мощными рывками своих бедер нас обоих к желанной невесомости. Я закусываю губу, очень сильно, желая болью прогнать нахлынувшее желание подойти и прижаться, вдыхая запах. Юлали, ты дура! Вспомни, что кроме этого тела, к которому тебя так нестерпимо тянет, в этом проклятом самце есть и невыносимый характер и он собирается отнять у тебя всю твою привычную жизнь. Злость! Вот то единственное чувство, которое следует испытывать к нему.

— Боишься, что сбегу? — буркнула я, подходя.

— Боюсь, — пожал плечами Монтойя.

— Я домой хочу.

— Как скажешь. Но вечером мы вернемся назад. Сейчас заключительные дни шоу.

— А что ты станешь делать, когда придет время уезжать? Мне нельзя покидать город. Я под подпиской.

— А ты и не будешь, пока все не утрясется. У меня нет намерения сначала увезти тебя, а потом прятать от властей до конца жизни в Канадских лесах.

— Да правда, что ли? — усмехнулась я. — А вот мне так показалось, что ты с удовольствием запихнул бы меня в какую-нибудь глухомань, где контролировал бы каждый мой шаг.

Монтойя тяжело вздохнул, устраиваясь на водительском месте.

— Ты ошибаешься, — только и сказал он и включил радио.

Оказавшись перед своим домом, я какое-то время сидела и моргала, глядя на режущее глаз свежей краской строение до боли знакомых очертаний. Еще недавно облупившиеся и выгоревшие стены теперь сияли новизной, на окнах появились защитные роллеты, прям могу поспорить, способные выдержать прямое попадание из дробовика. Даже старая хлипкая дверь была заменена на нечто, напоминающее двери сейфа. А еще вокруг участка появился хренов белый заборчик. Это же просто с ума сойти!

— Что с моим домом? — наконец спросила я.

Северин молча пожал плечами и выбрался из машины. Я осматривала последствия очередного вмешательства в мое жизненное пространство мужем и размышляла о том, что судьба свела меня с какой-то чокнутой стихией. С момента его появления ни один аспект моей жизни не оказался не затронутым им. И все он перевернул с ног на голову или оставил свой жирный след в истории. Даже пропади он по волшебству завтра, мне вряд ли удастся его забыть, повсюду натыкаясь на то, к чему он приложил свою энергию. Позвенев ключами, Северин открыл дверь, и я уже прямо-таки со страхом прошла внутрь, озираясь, как на минном поле. Но внутри, слава Богу, все было по-прежнему. Только у заднего входа была сложена огромная куча какого-то барахла.

Я, недолго думая, отправилась в свою ванную, чтобы немного побыть в своем привычном пространстве, куда еще не добрались неугомонные ручонки Монтойи. Стоило ли удивляться, что он через пару минут вошел вслед за мной и уселся на стиральную машину.

— Ты не будешь орать на меня?

Сквозь еще не успевшее запотеть стекло я видела, что он смотрит не на меня, а в противоположную стену.

— За что?

— За заборчик, — хмыкнув, ответил Северин после короткой паузы.

Так вот, значит, что. Мой суженый надеялся спровоцировать меня на очередной скандал, в процессе которых мы обычно оказываемся голыми и обезумевшими от похоти.

— Не сработает, — ответила я.

Северин поднялся и подошел вплотную к стеклянной перегородке. Я замерла, ожидая его вторжения. Но он только прижался лбом и ладонями к стеклу, словно хотел пройти его насквозь, и поймал мой взгляд своим, голодным и нуждающимся.

— А что сработает? — прошептал он, и я увидела, как от его резкого дыхания мутнеет кружок стекла напротив его рта. Воспоминание о том, как ощущается на моей коже это горячее рваное движение воздуха, заставило кожу покрыться огромными мурашками, и мои соски съежились, несмотря на горячую воду.

Но Северин не опускал взгляд и смотрел только в мои глаза.

— Я не знаю, — так же прошептала я в ответ.

Он оттолкнулся от душевой кабинки и быстро вышел прочь из ванной. А я неожиданно поняла, что мои ноги словно вата и в груди так все тянет от боли, будто меня на живую потрошат. Сползла по стенке и так и сидела, проклиная себя за то, что такая, какая есть. В голове сотни вопросов. А ответов нет. Почему сутки назад мне казалось, что я его ненавижу, а теперь внутри все рвется и нудит от того, что между нами есть пространство? Неужели для меня уже поздно метаться, я уже стала зависима от него и буду, как моя мать, прощать, что бы он ни сделал, и покорно ждать капельку тепла? Что, выходит, от судьбы и правда никуда не денешься? И выход один — просто утонуть? Тогда почему я не чувствую настоящего отчаяния? Почему моя злость к Монтойе питается только моим упрямством и гаснет, как спичка, погорев всего ничего? Куда девается вся сила и решимость, стоит ему лишь оказаться ко мне чуть ближе? И как же мне со всем этим в конце концов быть?

Глава 33

Северин

Моя жизнь дерьмо! Это откровение посетило меня, когда моя жена вторую ночь подряд, заснув как можно дальше от меня, позже во сне перекатывалась и практически полностью располагалась на мне сверху. А я слушал ее ровное дыхание и словно вороватый нищий, едва касаясь, гладил нежную кожу, вдыхал запах волос и боялся шевельнуться, чтобы она не проснулась и не отстранилась снова, отнимая у меня и эту малость.

И чего глупые люди так воспевают проклятую любовь? Что в ней, на хрен, хорошего? Что она дает человеку, кроме душевных страданий и самокопаний, чувства постоянной неуверенности, боязни все испортить и удушливого страха потери? Разве я плохо жил без этой любви и всего остального багажа, который она притащила вслед за собой? Я был всем доволен. Делал и говорил что хотел, не заморачиваясь, что задену чьи-то чувства. У меня были друзья, мое шоу и масса новых возможностей кругом. У меня был секс, приносящий ни к чему не обязывающее удовольствие когда и где захочу. И никаких тебе метаний и бесконечных попыток распутать этот безумный клубок противоречий по имени Юлали.

Что у меня есть теперь? Одна-единственная женщина, которая сводит меня с ума каждую минуту времени и заставляет остро переживать такие вещи, о которых я раньше даже не подозревал. Она одновременно и жесткая, холодная, умеющая полосовать по-живому каждым словом как бритвой. И в то же время я чувствую, что нет никого мягче и уязвимей, чем она. Есть в ней такая невообразимая хрупкость внутри, что у меня иногда сердце стынет от страха сломать, разбить ее неосторожным словом или движением, если она меня, наконец, допустит до этой своей нежной сердцевины. Подумать хотя бы о том, к чему привела моя демонстрация защитного инстинкта. К тому, что мой чертов член меня теперь просто ненавидит. Потому что это настоящая изощренная пытка — обнимать Юлали всю ночь, пока она спит, и не иметь возможности пойти дальше этого. И это меньшая из моих проблем.

Да уж. Мой волк уже воет и хнычет, как долбаный слабак, не в силах дотянуться до чувств своей пары. Мое тело страдает каждой своей клеткой от постоянного непреходящего возбуждения. Голова же кипит от мыслей и противоречий. Я ведь знаю, что могу получить свою жену истекающей влагой, дрожащей от невыносимого возбуждения в любую минуту. Могу. Это будет нечестная игра, но я знаю, что могу заставить ее трястись от похоти и рычать, требуя мой член внутрь. И, Господи, прости, как же дико я этого хочу! Целовать ее шею со своей меткой и грудь, прикусывая соски, отчего она выгибается и начинает резко выдыхать, впиваясь в мои волосы. Ее веки тяжелеют и прикрываются, но она смотрит на меня из-под них с голодом и требованием двигаться дальше. Ее губы приоткрываются и сводят меня с ума мыслями о всех тех грешных вещах, что могут творить с моим телом и душой. Потому что даже простой поцелуй моей жены способен не просто воспламенить меня. Он разрывает меня в клочья. Поцелуи Юлали — это не часть прелюдии, они ощущаются в сотни раз круче, чем полноценный секс с любой из моих бывших. Это настоящий мазохизм с моей стороны сейчас думать об этом, но я просто не могу остановиться. Не могу не представлять, как дрожат ее широко распахнутые бедра, когда я ласкаю ее ртом. Как Юлали вцепляется в мою голову в момент экстаза, жестко трахая мой рот, и как мое собственное тело вибрирует каждый раз на грани оргазма от ее низких надрывных криков и сокращений внутренних мышц. Только с ней я ощущаю невообразимый кайф от того, что даю наслаждение, а не получаю сам. В некоторые моменты мне кажется, что я готов упиваться до бесконечности ее ощущениями, забывая о себе. И все это я могу получить прямо сию минуту, но это не то, что я хочу на самом деле.

Потому что это будут именно ОЩУЩЕНИЯ. А я хочу от Юлали ЧУВСТВ. Я могу получить ее тело, могу заставить ее гореть бесконечно долго, но все же, как только остановлюсь, моя жена окажется от меня еще на тысячу миль дальше, чем до этого. Потому что она будет четко осознавать, что я использовал нашу связь и голую физиологию для подчинения ее разума себе. А с ней это не сработает. Я хочу Юлали совсем не так, как хотел женщин до нее. Это некий совершенно другой, немыслимый раньше уровень. Поразительно, как одним и тем же словом можно назвать настолько разные по своей сути чувства. Жажда обладать кем-то, не важно кем, просто утоляя голод тела, сильная физическая нужда, но притом все это можно игнорировать. И жажда обладания своей женщиной, только ею, как одна из основополагающих жизненных потребностей не столько тела, сколько души. Потому что я неистово хочу не только эту кожу, этот запах, эту влажную обжигающую глубину, все то, что представляет собой внешнюю доступную оболочку моей жены. Я умираю от желания быть в ней, стать одним из составляющих элементов ее крови, чтобы ее сердце проталкивало меня по ее венам, делая частью каждой крошечной кчетки в теле. Хочу быть воздухом, что она вдыхает. Царствовать в ее мыслях, как она в моих. Желаю стать такой же жизненно важной необходимостью для нее, как она стала для меня.

Видимо, в этом и заключается самый основной смысл любви. В какой-то момент я почти перестал думать о том, что нужно мне и чего я хочу. Нет, я не утратил желаний и стремлений. Просто как-то вдруг гораздо важнее стало то, что я больше всего на свете мечтаю быть всем тем, чего желает Юлали. Быть нужным ей — вот теперь основная потребность моего существования. Я хочу ее обладания мною ничуть не меньше, чем желаю обладать сам. Это некое вхождение друг в друга, не грубое вторжение, а именно глубинное проникновение, стремление наполнить собой и наполниться в ответ самому.

Юлали вздрогнула и дернулась во сне, напоминая мне, насколько мы еще далеки от того, о чем я мечтаю, и неважно, как тесно она прижата сейчас ко мне. Нести и мама правы. Что-то есть в прошлом Юлали такое, что заставляет ее вновь и вновь выстраивать между нами стены, скрываться, прятаться от меня. Я это понимал и раньше, но надеялся, что это не настолько глубокое. Но я ошибся. Мама увидела это сразу. Юлали ранена, причем так сильно, что ничего у нас не выйдет, пока я не доберусь до этой раны и не сумею найти лекарство, способное, наконец, ослабить боль. Моя девочка так яростно отрицает власть своей животной половины, но ведет себя, как и положено раненому зверю. Бежит, пока есть любая возможность, и бешено оскаливается, когда зажимают в угол и нет пути для отступления. Понимаю, что она привыкла эти годы жить со своей раной, закрываясь внутри и зализывая ее самостоятельно. Но это так и не позволило ей выздороветь. Значит, пришло время для вмешательства. Иногда единственный способ вылечить подобное — это иссечь пораженную, некрозную ткань, обнажая кровоточащую, но живую глубину, и дать шанс всему срастись по новой.

Заорал чертов будильник Юлали, давая понять, что время даже такой иллюзорной близости истекло, и она тут же вскинула голову. Я закрыл глаза, не желая видеть, как сейчас изменится ее лицо и она опять наглухо закроется и сбежит из нашей постели. Глядя из-под ресниц, как она стремительно уходит в душ, я ощущал, как из моего тела вслед за ней натягиваются струны, что режут все внутри с каждым шагом Юлали от меня. Моя дикарка посадила на цепь мое сердце и таскала за собой его, как чертов воздушный шарик, даже и не зная этого. Но я уже принял решение изменить все, и нужно только начать действовать.

— Какие планы у тебя сегодня? — спросил, сидя напротив за завтраком.

Вот ведь какая ирония. Мы сидим так близко, что наши ноги соприкасаются под столом, я могу просто протянуть руку и коснуться своей жены, и в то же время как она безумно далеко от меня!

— А что? — Сразу настороженность, она даже жевать перестает.

— Просто знаю, что на работу ты не идешь, а у меня сегодня дела. Мне нужно уехать, я не знаю, когда вернусь. Может, хочешь погулять с Нести по магазинам?

— Скажи, я похожа на женщину, желающую потратить весь день на шопинг? — Взгляд становится еще холоднее, если это вообще возможно. В трейлере и так уже впору включать отопление, несмотря на то, что сейчас разгар лета. — Или это одно из твоих пожеланий? Чтобы я стала тратить все свое время на мысли о распродажах и модных тряпках?

— Нет. Просто беспокоюсь о том, чтобы ты не скучала.

Как долго еще она будет искать в каждом моем действии и фразе второй, унизительный для себя смысл?

— Я и не собираюсь скучать. Я забрала из дома флешки с данными и буду их обрабатывать. Так что не думаю, что даже замечу твое отсутствие.

Знаю, она специально задевает меня показным равнодушием, и осознаю, что это маска, но от этого ведь не менее больно.

— Как скажешь. Я позвоню.

— Ждать не буду.

Через полтора часа я уже в аэропорте и жду моего рейса в Луизиану. Камиль требовал, чтобы я взял его с собой, но я настоял на том, что он должен остаться обеспечивать безопасность Юлали.

По прилете я арендовал машину и сверился с картой. Дорога до родного городка Юлали, по моим подсчетам, должна была занять около четырех часов. Так что были все шансы, что сегодня вернуться назад мне не светит. Внутри тоскливо заныло от мысли провести ночь без близости к жене. Я нуждался в ней, в прикосновениях к ней, пусть и украденных, пока она спит на моей груди.

Чем ближе подъезжал к месту, тем чаще попадались груженные лесом тягачи, двигающиеся мне навстречу. Это напоминало мне родные места, хотя пейзаж, конечно, отличался разительно. Въехав в город, я еще раз сверился с адресом, который нарыл Нести, и с картой. Дом родителей Юлали должен был находиться на холме в дальней от меня части городка. Я, немного заблудившись, покружил по улицам, ловя пристальные взгляды местных. Неважно — человеческое поселение или Изменяющих облик, но менталитет в маленьких изолированных городках один и тот же. Стоит появиться чужаку, и все вокруг следят за каждым его шагом, провожая глазами с настороженностью. Хотя нет. В поселениях моих соплеменников еще хуже. Еще буквально каких-то лет 80 назад за неожиданное появление на чужой территории без позволения Альфы вполне можно было лишиться жизни. Реалии современного мира немного снизили градус агрессии к чужакам, но все же, приходя без приглашения, можно было нарваться на неприятности. Когда я нашел, наконец, нужный адрес, то какое-то время пребывал в шоке и решил еще раз свериться с картой и навигатором. Нет, похоже, я именно там, куда и стремился. А значит, передо мной дом, в котором родилась и выросла моя Юлали. Только сейчас от одного его вида пробегал какой-то холодок по коже. Огромный, когда-то роскошный дом был явно давно покинут. Окна и двери заколочены уже успевшими посереть от дождей и солнца досками крест-накрест. Когда-то выкрашенные белой краской стены облупились, а окна щерились кое-где выбитыми стеклами. Двор зарос бурьяном мне по пояс, и это несмотря на то, что все дома по соседству были милыми, ухоженными особнячками, просто символом мечты о семейном гнездышке, с пресловутым заборчиком, о котором с таким скрытым гневом говорила мне Юлали. Заброшенный дом также был окружен штакетником, бывшим когда-то, скорее всего, белоснежным, но сейчас он весь облез и покосился. Этот мрачный дом смотрелся поистине сюрреалистично рядом со своими идеальными соседями. Я выбрался из машины и вошел во двор. Понятно, что прямо здесь я не получу своих ответов на вопросы. Но я не мог себе отказать в возможности хотя бы обойти дом вокруг, попытавшись представить, как жила здесь моя жена, будучи ребенком. На заднем дворе обнаружился большой сарай, тоже уже проявляющий все признаки длительной неухоженности. Замка на дверях не было, и я распахнул широкие двери, осматриваясь. Внутри куча инструментов и всякого необходимого в деле ухода за большим участком барахла. Все покрыто толстым слоем пыли и паутины. Я какое-то время стоял и смотрел, как лучи вечернего солнца пробиваются сквозь щели в досках сарая. Вдруг сзади послышался шорох, и я резко обернулся, чтобы встретиться с дулом пистолета целящегося в меня молодого парня в полицейской форме. Да что это такое в последнее время? Что все так и норовят пригрозить сделать во мне дыру.

— Сэр, вы вторглись в чужие частные владения. Пожалуйста, поднимите руки и представьтесь, — решительно произнес паренек.

Я мрачно посмотрел на него, и он неожиданно поднял брови в удивлении.

— Северин Монтойя?! — произнес он, опуская оружие.

Ну что ж, популярность иногда хорошая штука. По крайней мере в тебя перестают тыкать оружием.

— Да, это я. Документы показать?

— Нет, — сказал парень вначале, но потом, вспомнив о своих обязанностях, поправился: — То есть да. Если вам не трудно.

— Мне не трудно. Только они остались в машине, — пожал я плечами.

Мы вернулись к арендованной машине, и я продемонстрировал парню свои права. Он, посмотрев на них, стал смущенно топтаться, видимо, не зная, как продолжить разговор. К этому моменту, принюхавшись, я уже понял, что передо мной мой соплеменник Впрочем, ничего удивительного в том, что в городке, где большая часть населения — члены одной стаи, полицейский тоже совсем не человек.

— Вы ведь местный? — решил я начать разговор.

— Да, — кивнул коп и открыто улыбнулся. — Родился здесь, вырос и никогда не уезжал даже дальше, чем на две сотни миль.

— Это хорошо. Я ищу семью Мерсье. У меня есть адрес этого дома. Но, очевидно, они переехали.

Парень покраснел, улыбка пропала, как и не было, и неопределенно кивнул.

— Я смотрю новости. Вы будущий муж Юлали. Нашей Юлали Мерсье, — пробормотал он, еще больше смущаясь.

— Вашей Юлали? — удивился я.

— Э-э-э… извините, я не представился. Помощник шерифа Бенедикт Мерсье. И раз мы, типа, будущая родня, то можно просто Бен, — скромно улыбнулся парень и протянул мне руку для пожатия. — Я прихожусь Юлали кузеном. Мой отец был двоюродным братом ее отца.

— Ну, Бен, если быть честным, то мы не будущие, а, так сказать, уже действующие родственники. Это по человеческим законам Юлали мне пока невеста, а так-то мы уже связаны.

Бен посмотрел на меня удивленно и немного завистливо и принюхался.

— Извините, просто столько лет прошло, я не помню запах Юлали. Так что я не мог определить сразу.

— Ну, во-первых, давай мне не выкай. А во-вторых, я здесь как раз за тем, чтобы узнать, почему моя жена покинула родные места столько лет назад.

Бен отвел глаза и для чего-то стал возиться со своей кобурой.

— Не думаю, что смогу сообщить тебе что-то сверх того, что рассказала Юлали, — пробормотал он, насупившись.

— Бен, если бы Юлали мне действительно что-то рассказала, разве я стоял бы сейчас здесь, как ты думаешь? — Я немного надавил, пользуясь своей силой Альфы, и парень вздрогнул и побледнел.

— Я… то есть… не могли бы мы поговорить в другом месте? — негромко сказал он, оглядываясь на дома по соседству.

Могу поклясться, что оттуда за нами внимательно наблюдали.

— Моя работа поддерживать мир и спокойствие в этом городе, Северин. А тема, которую ты затронул… она для многих здесь до сих пор довольно болезненна.

— Хорошо. Как скажешь. Где мы можем поговорить? — согласился я.

— У меня дома будет лучше всего. Езжай за мной.

Бен направился к своему патрульному автомобилю. Я очень медленно ехал за ним по улицам и ловил все больше напряженных, хмурых взглядов от прохожих. Так, словно каждый из них ждал от меня какой-то охренительной гадости. А некоторые провожали откровенно испуганными взглядами. Что не так в этом чертовом городе? Было такое ощущение, что о моем здесь появлении сделали какое-то, мать его, оповещение гражданской обороны, и теперь каждый готовился к реальной заварушке.

Когда Бен свернул на лужайку у небольшого домика, я припарковался рядом. Едва выбрался из машины, как увидел, что возле Бена словно из-под земли выросли несколько человек. Они о чем-то шепотом спорили и бросали в мою сторону злобные взгляды. Подойдя ближе, я смог уловить лишь конец фразы.

— …Но он проклятый Альфа, Бен, а они все… — Молодой человек говоривший это, резко осекся, увидев меня так близко.

Бен глянул на меня через плечо и, развернувшись, прямо посмотрел на меня.

— Господин Монтойя, — обратился он ко мне официальным тоном. — Думаю, нам нужно прояснить один момент ради всеобщего спокойствия.

Я удивленно поднял брови, глядя на этих напряженных до предела Изменяющихся. Как-то незаметно их стало больше.

— Да ради Бога! — покладисто согласился я, думая, что за хрень тут происходит.

— М-м-м… Дело в том, что обеспокоенные местные жители желают знать, не собираетесь ли вы претендовать на место Альфы в нашей стае? — громко сказал Бен.

— Что? Да зачем мне это нужно? — удивился я. — Я здесь проездом и собираюсь убраться, как только узнаю то, что мне нужно. Еще вопросы?

Бен обернулся к людям.

— Вы его слышали. Все идите по домам и дайте мне спокойно поговорить с господином Монтойей, чтобы он мог покинуть нас.

Все стали расходиться, впрочем, бросая на меня взгляды, в которых не было особого доверия.

— Бен, не объяснишь, что за фигня сейчас произошла?

— Ты Альфа, — ответил он так, будто это все объясняло.

— И?

— Заходи, Северин, — открыл дверь дома парень. — Я скажу все, что захочешь знать.

Мы расположились в небольшой гостиной, и Бен вручил мне бутылку пива, усевшись в кресле напротив.

— Спрашивай, — кивнул он.

— Говоря о своем родстве, ты сказал, что твой отец был братом отца Юлали. Это значит…

— Это значит, что дядя Калеб мертв, и, прости меня, Господи, но ты не найдешь в этом городе ни единого существа, кто пожалел бы об этом, — жестко ответил парень.

Я почувствовал, что мой желудок словно стал невесомым, рождая ощущение противной тошноты.

— Я так понимаю, он не был приятным человеком? — решил осторожно уточнить я.

— Приятным? — Бен нервно дернул рукой, проливая немного пива на ковер. — Северин, он был настоящим монстром.

— Могу я получить более развернутый ответ? — уже раздражаясь, попросил я.

— Юлали тебе ничего не рассказывала?

Я покачал головой.

— Совсем?

— Она как-то сказала, что у нее нет семьи.

— Черт, это неудивительно. Если честно, мы и сами считали ее долгое время погибшей. Пока она не засветилась в новостях с тобой. Я ее сразу узнал. Чтобы ты знал, все Альфы в этой стае были из семьи Юлали. Все их семейное древо — это Альфы, передававшие власть по наследству. Мой отец и я — мы происходим из побочной ветви. Так вот, Мерсье никогда не были… так сказать, сторонниками демократии, мягко выражаясь. А точнее, они всегда предпочитали, собственно, не управлять стаей, а практически единолично править, пресекая любые попытки сопротивления весьма жестко. Короче говоря, свободой воли в наших краях никогда никого особо не баловали. Но вот Калеб Мерсье довел и без того неласковое правление их семейки до настоящего апофеоза. Может, и грешно так говорить о родне, к тому же покойной, но мне кажется, этот человек был рожден с сердцем жестокого подонка. И с возрастом он становился только хуже. В последние годы вообще никто не был застрахован от его приступов немотивированной жестокости, и самое ужасное — никогда нельзя было предсказать, от чего он в очередной раз впадет в бешенство. Не хочу рассказывать всего, но, поверь, если бы я был достаточно силен, я бы тоже сбежал из стаи, как и Юлали. Господи, как же она выжила?

— Бен, расскажи мне, как жилось Юлали дома? — прямо спросил я.

Бен сверкнул глазами и сжал зубы.

— Да охренеть как плохо ей жилось, Северин. Если другие члены стаи могли хоть отдыхать от Калеба, то ей и ее матери приходилось терпеть этого ублюдка постоянно изо дня в день. Я даже говорить не хочу, что он вытворял. Ни Юлали, ни ее мать Агата никогда не жаловались никому. Но, Северин, я иногда видел Юлали избитой настолько, что она едва могла передвигаться.

Гнев клубился во мне, вытесняя воздух из легких.

— Неужели никто, никто, вашу мать, не смог поставить этого мудака на место?! Я понимаю, подчинение Альфе и все такое! Но неужели ни у кого в этом городе не нашлось сил для сопротивления?

— Не осуждай нас, Северин! Ты не знаешь, что это — поколениями жить, привыкнув подчиняться и бояться.

— Город гребаных трусов! — Я вскочил, не в силах усидеть на месте. — Ты прав, я не в силах понять этого!

— Это потому, что ты рожден Альфой! — возразил Бен.

— Это потому, что я знаю, что такое чувство собственного достоинства. Поверь, если у меня с Юлали появятся дети, и я, не приведи Бог, подниму руку на нее или ребенка, любой член моей стаи станет на ее защиту, пусть я хоть тысячу раз их Альфа. Есть предел любому подчинению! Если я вдруг по какой-то причине съеду с катушек и использую свою силу для унижения и несправедливости, я в тот же момент потеряю уважение и свое положение в глазах моих людей! Сила Альфы должна быть направлена на то, чтобы делать стаю единой и сильной, а не для того, чтобы давить тех, кто слабее, поодиночке, только потому, что от рождения ты могущественней других! Очень легко потерять контроль и перейти от доминирования к прямому разрушению.

Именно так меня учили отец и мать. Власть и сила Альфе дается от природы не просто так. Его святая обязанность — заботиться и оберегать каждого, кто доверил ему право управлять собой. Бен сидел, уткнувшись взглядом в ковер гостиной, и молчал.

— Ты прав, Северин, — наконец выдавил он, — мы город, полный ничтожных трусов. Мы молчали и позволяли этому монстру избивать любого по своему усмотрению, без всякой причины, брать, что он посчитает нужным, позволяли ему принуждать наших женщин спать с ним, превращая их в шлюх. Даже прямые изнасилования сходили ему с рук. И мы все молчали, хотя знали, как он измывается над женой и дочерью. Мы ничего не сделали. Никто из нас. Это наша вина. Но теперь мы учимся жить по-другому.

Меня, если честно, не слишком волновало будущее всех этих людей. Они позволяли одному доминирующему монстру обратить себя не в стаю, а в толпу жалких, трясущихся рабов. У меня в голове не укладывалось, как гордые Изменяющие облик могли позволить нагнуть себя так низко одному сукину сыну. Это было просто отвратительно. И они закрывали глаза на то, что этот мерзавец творил с моей девочкой. И прямо сейчас я ненавидел себя, что я не какой-то долбаный супергерой, который может прыгнуть в прошлое и защитить ее от всего этого.

— Если все это продолжалось так долго, то почему Юлали перестала терпеть и ушла именно тогда? — надавил на Бена я.

— Не знаю. Никто не знает. Все слышали страшные скандалы в их доме. Но почему Юлали ушла именно тогда, никто не знает. Может, в какой-то момент почувствовала себя в силах это сделать? — несмело предположил Бен.

— Что стало с ее родителями?

— Они мертвы. Оба.

— Как?

— После ухода Юлали Калеб совсем озверел. Мне кажется, он окончательно лишился своего чертова разума и хоть каких-то тормозов. Люди просто боялись выходить из своих домов, чтобы, не дай Бог, не столкнуться с ним случайно. А Агата, наоборот, перестала его бояться в какой-то момент. Так, словно он больше для нее не существовал. Стал чертовой невидимкой. И никакие угрозы и побои с его стороны не влияли на нее. Она как онемела и больше не ощущала ничего, что он делал. Словно уход Юлали освободил ее от вечного страха. Она стала рассеянно бродить по городу, будто пытаясь разыскать дочь. Но в один день Калеб напился до одурения и схватил прямо возле дома девочку-подростка — дочь своих соседей. Отец и мать пытались защитить своего ребенка, но Калеб ведь был наделен огромной силой, как и все Альфы. Он искалечил их обоих и притащил девочку к себе. Она потом говорила, что он был совершенно безумен и все время повторял: «Теперь я заставлю тебя подчиняться, дерзкая маленькая сучка!» Он разорвал на ней одежду и повалил на пол, избивая, и попытался изнасиловать. Но тут вошла Агата с дробовиком и застрелила его, всадив в него оба заряда. Просто снесла на хрен его голову. А потом просто уселась на пол рядом и замерла. Когда их нашли, она все так же сидела и смотрела прямо перед собой. Когда стали забирать тело Калеба и попытались говорить с ней, она только улыбнулась и сказала: «Теперь он больше никогда не тронет мою девочку!»

— Выходит, во всей вашей стае трусов нашлась лишь одна женщина, способная на достойный уважения поступок? — Мне казалось, что от всего услышанного моя голова лопнет. Для того чтобы переварить все это, мне понадобится немало времени.

— Выходит, что так.

— И что дальше? Что стало с матерью Юлали?

— Она умерла. В первое же полнолуние после похорон Калеба. Ее так и нашли в животном облике, лежащей на его могиле. При всем его душевном уродстве она не смогла без него жить, — тяжко сглотнув, сказал Бен.

— Это какой-то гребаный дурдом! — схватился я за голову. — Я, черт возьми, на самом деле удивляюсь не тому, что Юлали выжила, уйдя из дома, я охренеть как поражен, как она здесь-то сумела жизнь себе сохранить!

Юлали, Юлали, как же мне быть? Как мне вести себя, чтобы ты стала верить, что я не собираюсь причинить тебе боль, если с самого детства только ее одну ты и видела? Как дать любимому человеку понять, что он с тобой в безопасности, если способность доверять из нее выбили еще в детстве? Я чувствовал себя настолько растерянным и дезориентированным, как никогда в жизни. Абсолютно пока не представлял, что должен сказать или сделать, когда вернусь к моей жене. Все, что я знаю, — это только то, что не готов отступить. Никогда. Она привыкла, что сама за себя. Так было всегда в ее жизни. Не было никого, кто пришел бы и спас ее из того кошмара, в котором она росла. Моя маленькая принцесса не дождалась своего рыцаря, когда он ей был нужен больше всего. И тогда она сама заковала свою душу в толстенную броню и стала бороться. Но теперь у нее есть я. И я сделаю все что угодно, чтобы снять с нее тяжесть этих проклятых доспехов. Пора ей учиться жить без этого груза на своих хрупких плечах. Пока не знаю, как я добьюсь ее доверия, но точно уверен, что не отступлюсь. Ни за что! Пусть на это уйдет хоть вся жизнь, но я сделаю любимую женщину по-настоящему свободной.

Посмотрев в окно, я понял, что уже сумерки. Бен предложил заночевать у него. Я согласился и набрал Юлали. Не стоило удивляться, что она проигнорировала мой звонок. Набрал Камиля, выяснил, что все в порядке. Она на месте, и у нее есть все необходимое. Весь день моя жена провела за работой и ни разу даже не покинула трейлер. Но сказала Камилю, что завтра ей обязательно нужно прямо с утра съездить в институт и забрать кое-какие вещи. Я велел ему отвезти ее, куда она скажет. Если захочет вернуться в свой дом, то пускай, только чтобы кто-то остался с ней, пока я не вернусь. Камиль заверил меня, что он пока не полный придурок и мне тревожиться не о чем.

Весь остальной вечер мы говорили с Беном о том, что после смерти Калеба стая приняла весьма удивившее меня решение. Они решили, что больше не желают Альфу. Теперь стаей управлял совет старейших жителей, достойных уважения в глазах остальных. Больше никакого единоличного правления.

— Это поэтому они так всполошились, увидев меня? — спросил, вспомнив пикет встречающих.

— Да. Ведь, как ни крути, по нашим законам любой явившийся Альфа теперь может претендовать на управление нашей стаей. Формально для всех остальных мы, собственно, сейчас вообще лишены всякой власти. Так что, типа, лакомый кусочек для любого желающего.

Да, так все и обстоит, Бен прав. В стае должен быть Альфа. Хотя бы формально. Конечно, реалии современного мира заставляют забыть или позволяют избегать некоторых старых обычаев. Но их все равно никто не отменял. А по нашим законам в каждой стае должен быть Альфа. Если не было никого, рожденного с доминантным геном на данной территории, то на это место мог претендовать любой пришлый.

— Но никто в нашей стае не хочет нового Альфу. Все боятся, что он будет не лучше Калеба, — пояснил Бен.

— Поверь, Бен, не все Альфы такие ублюдки, как ваш бывший.

— Я это понимаю, Северин. Но люди боятся. Очень, очень сильно.

— Знаешь, в чем ваша проблема? Вы никак не научитесь жить без страха. Нельзя бояться постоянно. Вы сила! Чертова целая стая! Вы должны начать понимать это. Да, у Альф есть власть. Но у вас есть право решать — принимать эту власть или нет. И выбирать того, кто достоин этой власти. Пора вам подумать об этом.

Да, похоже, Калеб Мерсье не просто запугал своих людей до такой степени, что даже спустя несколько лет с момента его смерти они все еще не избавились от страха. Он совершил нечто гораздо худшее. Он внушил каждому члену своей стаи, что те сами по себе. Они не были настоящей общностью, семьей, питающей силой друг друга. Именно это, скорее всего, и позволяло ему быть безнаказанным так долго. Ну, может, хоть теперь и таким странным для нашего вида образом они научатся держаться вместе. Но это не моя проблема.

Ночь я прокрутился почти без сна, тоскуя по запаху и теплу Юлали. Утром, попрощавшись с Беном, я отправился в обратный путь. Уже перед посадкой раздался звонок мобильного. Звонил Камиль, и у меня почему-то тревожно заныло внутри.

— Север, прости меня, я такой безмозглый мудак! — зачастил друг, едва я ответил.

— Тоже мне открытие!

— Север, я упустил Юлали! Она, черт возьми, сбежала от меня!

Мое сердце ухнуло в желудок.

— Погоди, ну-ка спокойно!

— Эта засран… Короче, твоя жена сказала мне привезти ее в этот долбаный институт. Ну, я привез. Короче, там ведь хренова уйма всяких дверей и коридоров. Вот перед одной из них она и велела ее подождать.

— Ну!

— Что ну-то! Я ведь и ждал, как полный… В общем, когда прошел почти час, я сунулся туда. Оказался какой-то там хренов склад. И там свой отдельный выход на улицу. Твоя жена поимела меня, как лоха!

— Это плохо! Ты ищешь ее? — Мне хотелось взреветь в ярости на Камиля и на Юлали, но это сейчас бессмысленно.

— Да. Я велел всем парням садиться на тачки и прочесывать этот гребаный город. Север, мы найдем ее, клянусь! — Впервые слышал, чтобы голос моего Беты дрожал.

— Камиль, ты ищи ее. Клясться и извиняться будешь потом. Ищи ее, слышишь?! Я уже вылетаю!

Я подрагивающими пальцами набрал номер моей жены. Абонент вне зоны. Да стоит ли удивляться! Упертая, невозможная женщина! Что ты опять задумала?!

Глава 34

Юлали Мерсье

Северина не было весь день. Несколько часов я действительно упорно занималась обработкой данных, но чем дольше он отсутствовал, тем меньше мне удавалось сосредоточиться на том, что я делаю, из-за растущего глухого раздражения. Я продолжала упрямо делать вид, что страшно занята, когда приходили меня «проведать» Нести и Камиль, а ближе к вечеру и Микаэль. Как будто я наивная и не понимаю, что они просто стучат Северину, чем я занята, раз носа наружу не показываю. Могу даже поспорить, что и разговоры мои по телефону пытаются слушать. Тоже мне, шпионы хреновы в тылу врага! Поэтому я отключила звук и с Матиасом общалась эсэмэсками. Он все еще убеждал меня отказаться от личной встречи с Велшем. Я же всячески старалась приглушить его сомнения и опасения. Хотя из-за его столь упорного прессинга я уже и сама начала мандражировать. Разумом-то я понимала, что самое худшее, что меня ожидает, — это то, что разговор пойдет не так, и тогда я просто уйду. Но нечто похожее на тревогу все же скреблось внутри. Хотя, возможно, я просто накручивала сама себя из-за того, что Монтойя не вернулся даже к вечеру. Я видела, что он звонил, но говорить не захотела. О чем нам беседовать? Как прошел мой день? Или где этого кобеля до сих пор черти носят? И хотя я продолжала убеждать себя в том, что волновать это меня может только в связи с тем, что мой неугомонный муж может что-то затевать, но все равно мысли все чаще возвращались к тому, где он, а главное, с кем. Когда же он не появился и к ночи, я вынуждена была смириться с тем, что мою голову посещают противные фантазии того, как может Северин проводить свое время прямо сейчас. Горькое чувство закипало, подступая к горлу и душа меня гадкими картинками его и других женщин. Мне было стыдно за эту ревность, но в конце концов здесь я была одна, и никто не знал грызущих меня мыслей, так что толку-то притворяться перед самой собой. К тому же это именно Монтойя предложил мне отношения, закрытые для других партнеров. А теперь сам не является ночевать. Естественно, я ни за что на свете не пошла бы задавать вопросы о его местонахождении никому из «Парящих». Этого не позволят моя гордость и упрямство. Да и смысл? Он их Альфа, и даже если он в этот самый момент трахает кого-то в соседнем трейлере, разве мне кто скажет? Злость на Северина снова стала раздуваться внутри удушливым комом, грозя перекрыть доступ рассудочным мыслям и заставить опять совершить нечто импульсивное, о чем я тут же пожалею. Вот с какого момента я, спокойно и рационально мыслящая женщина, начала превращаться в ревнивую невротичку, способную бросаться на людей с угрозами? Что, присутствие в моей жизни Монтойи заставляет меня регрессировать от существа разумного к зверю, живущему только инстинктами и голыми эмоциями? Звонок Пробса показался в тот момент столь нужным отвлечением. Все еще опасаясь острого слуха моих надсмотрщиков, я сбросила его и написала эсэмэс, предупреждая, что общаться могу только так.

«Все готово», — пришло через минуту.

«Время», — я.

«Желательно до 12.00. Где мы можем встретиться?» — Пробс.

Я некоторое время сидела, размышляя над вариантами. Куда бы я ни собралась, почетный эскорт мне точно обеспечен. Вставал вопрос: как мне от него избавиться? Размышляя об этом, я поймала себя на мысли, что опять бегу. Это, видимо, какой-то мой рок. Мне все время нужно бежать, тем или иным способом, чтобы делать то, что хочу, и оставаться собой. Телефон дернулся, напоминая, что на том конце ждут ответа.

«???????????» — Пробс.

И тут меня осенило. Да, лаборатория опечатана, но в само-то здание мне входить никто запретить не может! Тут же созрело и решение.

«Мой институт. Служебный выход. 10.00», — набрала я.

«Жел. возьмите машину с хорошей тонировкой», — отправила следом.

«Ок».

Я приняла душ и забралась в постель, думая о том, как же взбесится Монтойя из-за моего побега. Понятно, совсем-то мне от него сбежать некуда. Так что, скорее всего, он найдет меня и набросится с воплями, как припадочный, как только я домой вернусь. Но чем больше проходило времени, а он так и не появлялся, тем больше становилась моя решимость и желание досадить шляющемуся черт-те где мерзавцу. Заснуть никак толком не удавалось. Стоило только задремать, и я тут же снова просыпалась, чутко прислушиваясь. К тому же запах Монтойи пропитал всю постель, и мое тело-предатель жалко скулило, что ему катастрофически не хватает близости. О, да ладно, заткнись! Мы не трахались всего-то третью ночь, а такое ощущение, что у тебя позади три года долбаного целибата. Ненавижу этого самодовольного засранца за то, что он приручил мой организм, превратив его в сгусток похоти. Я, как гребаная многострадальная собака Павлова, приобрела новый условный рефлекс. Стоило почувствовать хотя бы запах Северина — и вот уже внутри все сводит в остром желании получить весь остальной прилагающийся к аромату комплект в виде всего Монтойи. Того самого, который сейчас наверняка неплохо проводит время, если не счел нужным явиться домой. А зачем? Тут ведь всего лишь я! Склочная, раздражительная, навязанная сучкой-судьбой жена. Господи, как же мне хочется прямо сейчас придушить этого самовлюбленного придурка!

Уснуть мне удалось только ближе к утру, и к тому моменту я себя уже успела накрутить до предела, убить в своих мыслях и Монтойю, и его баб всеми известными мне способами и даже устать от злости.

«Мои ребра болят, я не могу дышать от того, что он навалился на меня всем своим огромным весом. Я вырываюсь изо всех сил, вдыхая отвратительный запах перегара, но он такой сильный. Я вижу его огромную ладонь, которой он уперся в пол около моей головы. Второй рукой он давит на мой затылок, так сильно, что мне кажется, моя голова сейчас лопнет.

— Ты будешь мне подчиняться, маленькая проклятая сучка! — орет он. — Я заставлю тебя, дрянь. Будешь землю под моими ногами жрать!

Я чудом изворачиваюсь и кусаю руку, что перед моим лицом, сжимая челюсти, как только могу. Чувствую вкус его гнилой крови. Ненавижу! Как же я его ненавижу. Жуткий рев вырывается из его горла. Он вскакивает, хватает меня за волосы и швыряет об стену. Воздух выбит из легких. Мне так больно, но я даже кричать не могу, потому что грудная клетка отказывается слушаться меня.

— Калеб, умоляю! — слышу я плач мамы. Почему она всегда только плачет и умоляет? Терпит и плачет! Почему никогда не сопротивляется, не дерется с ним? В голове мутится от недостатка кислорода, но я не хочу сдаться.

— Пошла отсюда на хрен, тупая тварь! Это ты породила эту упертую дрянь! — вопит он, приближаясь ко мне. Его лицо красное, потное и перекошенное в диком гневе. Глаза совершенно сумасшедшие, налитые кровью. Он опять в том состоянии, когда уже не может остановиться.

— Я научу тебя подчинению! — рычит он и, наклоняясь, хватается за мою рубашку на груди. — Ты бесполезное создание, такая же, как твоя никчемная мать! Вы, две подлые твари, все мне испортили! И ты еще смеешь мне не подчиняться?

Он дергает за рубашку, раздирая ее у меня на груди, и я кричу, пытаясь прикрыться. Мое тело скользит по полу, и он буквально падает на меня всем весом, а я ору что есть мочи от ослепляющей боли в сломанных ребрах. Но ему плевать. Он подминает меня под себя и рвет одежду, раня кожу. Я ловлю его взгляд и понимаю, что в этот раз он не остановится. Он собирается сотворить со мной нечто такое, после чего я не смогу жить или стану такой же сломанной, как моя мать. Именно это ему и нужно, и совершенно плевать, какой ценой он этого добьется. Мама рыдает и умоляет его, но, как обычно, ничего не делает. Ее страх и покорность всегда оказываются сильнее любви ко мне.

Грубые руки хватают меня за такие места, где не должны быть ни за что на свете. Только не его! В этот момент я понимаю, что буду драться как никогда в жизни. Должна победить или лучше умереть.

— Тварь, — хрипит он у самого моего лица, душа смрадным дыханием. — Ты будешь пресмыкаться передо мной. Я тебя сломаю, растопчу на хрен в пыль! Ты будешь, твою мать, покорной!

И я начинаю биться за себя, за свою свободу, за свое тело и свой разум…»

Я буквально падаю с постели, вся мокрая от пота и трясущаяся. Каждая мышца лопается от напряжения и боли, словно я опять дралась за свою жизнь прямо сейчас. Меня тошнит, и голова, кажется, должна лопнуть, трогаю дрожащей рукой свои ребра. Я знаю, что они сейчас целы и не могут болеть. Но все равно, чтобы снова нормально вдохнуть, мне нужна вся моя сила воли. Как давно мне это не снилось? Как давно я смогла запихнуть это воспоминание так глубоко, что уже решила, будто свободна от него? Три года? Нет, больше. Этот кошмар не возвращался с того времени, как в моей жизни появился Дин и она стала относительно стабильной. Но что же заставило выпрыгнуть мое уродливое прошлое из глубин сознания? Что выволокло на поверхность эту мерзость?

Я заставляю себя нормально дышать и постепенно отодвигаю эти болезненные картины обратно туда, откуда они вынырнули. Вдох-выдох. Шаг за шагом прочь от этого, превращая кошмар в нечто неотчетливое. Я в совершенстве научилась делать это, тренировалась годы напролет, чтобы не позволить себе обезуметь или совершенно развалиться на куски. Долгий обжигающий душ помогает вымыть всю гадость изнутри и снаружи. Больше спать не ложусь и варю кофе. Боже, ну почему у меня он получается как помои, тогда как у этого засранца Монтойи просто восхитителен. Кажется, в качестве кухарки я совершенно безнадежна.

До того времени, как нужно отправляться на встречу с Пробсом, я вяло ковыряюсь в своих рабочих файлах, делая какую-то незначительную работу. Перед выходом проверяю наличие диктофона в сумке.

Обмануть Камиля оказалось настолько легко, что мне даже стыдно перед ним стало. Очень захотелось увидеть его лицо, когда он поймет, что упустил меня. Едва я вышла через служебный вход, неприметный зеленый седан мигнул мне фарами и медленно двинулся навстречу. Я практически на ходу скользнула на заднее сиденье.

— День добрый, госпожа Мерсье. Мы готовы отправляться? — Сегодня адвокат не улыбался.

— И как можно быстрее.

Мы вырулили с заднего двора института и влились в общий поток автомобилей. Вскоре добрались до уже знакомой стоянки федеральной тюрьмы. Но в этот раз, пройдя через пропускной пункт, Пробс повел меня вокруг большого здания, к другому входу. Судя по надписи, это тюремный лазарет.

Мы быстро вошли внутрь, и Пробс затащил меня в один из кабинетов. Там уже был очень полный и сильно потеющий лысый мужчина. От него пахло страхом так сильно, что просто дышать было нечем.

— Здравствуйте, док… — начал Пробс.

— Никаких имен, ради Бога, — тихонько взвизгнул перепуганный субъект. — Вы хоть представляете, как я рискую?

Он это у меня, что ли, спрашивает? Мне должно быть до этого дело?

— Прекрасно представляю, любезнейший, — оскалился адвокат, но в этот раз улыбка была жесткой. — Однако ваши услуги достойно оплачиваются, к тому же вы ведь понимаете, что отказаться не можете?

Толстяк затряс головой, будто у него тик.

— Одевайтесь, — сунул он мне в руки одежду. Это был халат и чепчик. Что, теперь я, типа, медсестра? Мило.

— Вы хоть понимаете, на что идете, собираясь остаться с ним наедине? — слегка запинаясь, тихо спросил он.

— Док, не суйтесь не в свое дело! Вам не за это платят. Лучше объясните даме, что ей следует делать, — грубо одернул его Пробс.

— Мы войдем в зону лазарета, нас пропустит охранник Он тоже в деле. У вас будет не больше часа на беседу, потому как все начальство сейчас на совещании. Я проведу вас в палату Велша, но там вы сами за себя.

— Как вам это удалось провернуть? — удивленно спросила я у Пробса.

— Дорогая, деньги, связи и некоторая информация творят чудеса. Просто мне никто не отказывает. А если и пытается, я нахожу способы убедить его.

Меня передернуло от его ухмылки. Да уж, этот господин адвокат ничуть не лучше, чем те подонки, которых он защищает. И понятно, что за мою защиту он взялся отнюдь не ради меня самой. Так что деньги, что ему платит Монтойя, это только, так сказать, приятный бонус, а не самоцель. Но по большому счету мне плевать.

Мы с толстым нервным доктором вышли в коридор, а Пробс остался в кабинете.

— Вы хоть представляете, с каким мерзавцем связались? — прошептал доктор. — Он в тысячу раз опасней любого маньяка. Эти хоть просто убивают, а такие, как Пробс, выворачивают жизни людей наизнанку, пользуясь их грязными секретами, и заставляют делать то, чего бы они в жизни делать не стали. Он чудовище.

— Все мы своего рода чудовища. Почему мы идем в палату? Велш что, болен? — удивилась я.

— У него тяжелое отравление. Не спрашивайте, как это случилось, меня это не касается. Он очень слаб. Но не обольщайтесь, что от этого он стал менее опасен, — шептал толстяк. — Послушайте, я не понимаю, зачем вам это нужно? Вы что, одна из этих чокнутых, что заваливают этого ублюдка посланиями, что, мол, мечтают с ним переспать?

А вот уж нет. Ни при каких, мать его, условиях!

— Док, а зачем это делаете вы? Ради денег?

С чего я должна быть тактичной?

— И это тоже. Но по большей части потому, что просто не могу отказать этому уроду Пробсу. У него есть кое-что на меня… У него на всех что-то есть. — Полные щеки мужчины заполыхали. — Идемте быстрее.

— Скажите, в лазарете точно не ведется запись и съемка?

— Снимают. Но без звука. Мало ли что. Наши пациенты не самые приятные люди, так что и общаться иногда приходится с ними нелицеприятно. А зачем давать потом кому-то материал на себя? Конечно, реально все записи просматривают только в случаях ЧП. Но надеюсь, в нашем случае до этого не дойдет? Мне же не придется вас спасать?

Да у него сейчас от страха и напряжения инфаркт будет.

— Док, могу вам дать честное слово, что все будет в абсолютном порядке. Я вообще ничем не рискую. Так что прекратите, в конце концов, так трястись, это уже на самом деле непристойно.

— Да знаете, где я видал сейчас пристойности! — тихонько взвизгнул мужик, но вроде стал дрожать чуть меньше.

— Скажите, док, это ведь нарушение? То, что мы сейчас делаем? Ну так, для справки.

— Девушка, это не нарушение, а должностное преступление. И если бы я мог себе позволить такую роскошь, то сейчас послал бы вас так далеко и надолго, что и представить себе не можете. А теперь смотрите в пол и молчите.

Ну вот, наконец он разозлился. Злость лучше страха. А то дышать уже просто невозможно. От его паники волчица начинает дергаться, снова намекая мне на уязвимость положения там, где нет прямого пути к бегству.

Я опустила голову так, чтобы мое лицо было скрыто от камеры.

Охранник в коридоре, в который мы вошли, кивнул доктору и отвел взгляд, сжав зубы. Он тоже считает меня одной из шибанутых на голову поклонниц Велша? Да параллельно! Дойдя до одной из толстых железных дверей с окошком, затянутым мелкой сеткой, доктор использовал свою карту. Мы вошли в палату. Из всех достопримечательностей — стерильные белые стены и небольшое окно с мощной решеткой. На полу сероватый кафель. Одинокий стул. У одной из стен стояла кровать с приподнятой спинкой. С нее на меня уставился бледный и осунувшийся Велш. Но несмотря на это, взгляд все тот же. Док неожиданно вытащил из кармана наручники и, быстро подойдя, защелкнул один браслет на запястье Велша, а другой пристегнул к мощному поручню кровати.

— Как хотите! — решительно сказал он. — Или так, или можете убираться, и мне плевать на последствия.

— Да ради Бога, док, если вам так спокойней. — Велш одарил его своей улыбочкой, полной заносчивого превосходства.

Может, он и выглядел слабым и бледным, но на его самомнение это никак не повлияло.

— У вас час, и ни минутой больше! — отрезал доктор и вышел вон.

Замок на двери звонко щелкнул, оставляя меня один на один с маньяком. Не скажу, что я боялась, все же, даже учитывая, что Велш полукровка и сильнее обычного человека, я просто уверена, что сломаю ему шею, если он хоть что-то выкинет. Просто это как-то не входило в мои планы.

— Вы больны? — спросила я, усаживаясь на единственный тут стул.

— Это просто был единственный способ нам поговорить, соблюдая все поставленные вами условия, Юлали! — Велш снова изучал меня столь пристально, будто хотел разобрать на составляющие, и постоянно резко вдыхал мой запах.

— Госпожа Мерсье, господин Велш, — одернула я его. — Мы с вами не друзья.

— Справедливо, — кивнул он, но в глазах мелькнул злой огонек.

— И просто для справки — думаю, вы поняли и в первый раз, что я намного сильнее. Так что не советую испытывать мою нервную систему на гибкость какими-то необдуманными резкими движениями. — Я вложила в свой голос достаточно угрозы, не только своей, но и волчицы. Велш вздрогнул, и его глаза распахнулись. Он медленно кивнул, не отводя глаз.

— Только, учитывая, насколько у нас мало времени, давайте сразу перейдем к делу, — попросил он. — Кто начнет?

Я задумалась, но, видимо, у Велша не было уже больше терпения.

— Если вам нужны гарантии, то вот, возьмите. — Он протянул мне сложенный лист.

Увидев мое замешательство и нежелание к нему слишком приближаться, он бросил листок как можно дальше в мою сторону, и тот спланировал прямо мне под ноги. Я подняла и развернула его. Там был весьма тщательно прорисован план какого-то места, начиная, так понимаю, с поворота с трассы. Одно место на плане было помечено красным значком.

— Прямо карта сокровищ, — ухмыльнулась я.

— Поверьте, госпожа Мерсье, за эту бумажку кое-кто готов отдать все свои сокровища.

— Что это? — спросила я.

— Карта поместья, которое я снимал.

— А что помечено значком?

— Тайник, где вы найдете все, что вам нужно. Доказательства, которые нельзя будет опровергнуть.

— Вы разве не в курсе, что дом в поместье сгорел! Так что, возможно, ваши доказательства уже стали просто пеплом. — Отодвинула полу халата и спрятала листок в карман джинсов. На самом деле я уже не слишком в нем нуждалась. С легкостью воспроизведу его по памяти, но листок стоило забрать и уничтожить.

— Я знаю о пожаре. Но я не такой дурак. Так что все по-прежнему в сохранности. Я умею прятать то, что считаю важным. — Самодовольство Велша опять проглянуло на поверхность.

— И я должна поверить вам на слово? — Я насмешливо прищурилась.

— Так же, как и я всему тому, что вы скажете, — раздраженно огрызнулся он. — Ведь у меня нет никаких гарантий, что вы мне скажете хоть слово правды.

— Естественно, нет, — подтвердила я.

— В таком случае нам только остается надеяться на порядочность друг друга в этом вопросе и не поднимать более тему доверия. — Велш в нетерпении взмахнул руками, забыв, что одна из них прикована, и зашипел, когда браслет сильно врезался в кожу.

— То есть вы мне предлагаете поверить на слово убийце-маньяку? — ухмыльнулась я.

— Так точно! — сухо ответил он. — И, черт возьми, хватит уже тратить наше время на эти препирательства!

— Не приказывайте мне, Велш! Я не подчиняюсь ничьим приказам, и уж тем более вашим! — откинулась я на спинку стула. — Ваш интерес от этого разговора больше, чем мой.

— Извините, госпожа Мерсье! — процедил мужчина сквозь зубы, явно мысленно пуская уже мне кровь.

— Ладно. В любом случае мы имеем то, что имеем. Задавайте вопросы, Велш.

— Кто мы? — сглотнув, спросил он, и голос его задрожал.

— Уточните: вы или я?

— А разве мы не одинаковые? — удивился он.

— Вовсе нет. Вы полукровка.

Он глянул на меня с чем-то вроде обиды, будто я нарочно пытаюсь его принизить. Но проглотил это, поняв, что ничего приукрашивать я для него не собираюсь.

— Полукровка чего?

Мне вдруг стало любопытно, кем он считал себя всю жизнь.

— А какие у вас предположения?

— Да какого?! — дернулся он, но, натолкнувшись на мой жесткий взгляд, утих. — Я думал… ну, не знаю. Может, пришельцы?

— Забавно. Но нет. Мы гораздо более приземленные создания, порождения этого мира и никакого другого. Сами себя мои соплеменники называют Изменяющими облик. Люди же придумали массу других определений. Оборотни, ликаны, ликантропы, перевертыши.

Он смотрел на меня пару минут, явно пытаясь понять, насколько я честна. Я не отводила взгляд. Велш медленно кивнул, давая понять, что принимает такой ответ.

— Вы хотите сказать, что вы и в самом деле можете менять облик? Это никакие не чертовы сказки? — наконец спросил он.

— Нет, не сказки. Не спрашивайте научного обоснования этому процессу. У меня его просто нет.

— Но если так, то почему я не могу этого делать?

— Я вам сказала сразу. Вы плод связи человека и Изменяющегося. При таком сочетании набор получаемых генов может варьироваться весьма широко. Такие дети могут рождаться как со всеми способностями моего вида, так и практически полностью людьми. А могут наследовать только часть способностей. Это совершенно непредсказуемо. Как я понимаю, в вашем случае это повышенная регенерация, острое обоняние и слух. Что-то еще?

Велш задумался.

— Так, значит, выходит, где-то в этом мире живет огромное количество таких же, как я? — пробормотал он.

— Ну, я не думаю, что прямо огромное, и, слава Богу, не все они подобны вам. Скорее уж почти никто.

— Вы не знаете, через что я прошел! — рыкнул на меня Велш. — Не знаете, как я рос, не понимая, кто я и что со мной творится!

Может, он и прав. Я-то провела детство среди себе подобных. А столкнувшись с человеческим миром, была долго дезориентирована тем, как отличаются реальные чувства людей, которые легко читаются по запахам, модуляциям голоса, языку тела, от того, что они стараются донести друг другу в словах. Таких, как я, это совершенно сбивает с толку, постоянно ставя в неловкие ситуации, и даже причиняет боль. А ребенку, наверное, вообще невмоготу. Ведь дети интуитивно чуют «непохожих» и бывают с ними жестоки, делают их изгоями.

— Вы правы, не понимаю. Как и не понимаю, что из этого дало вам право стать тем чудовищем, в которое вы превратились. Считали себя чем-то, на хрен, совершенно исключительным в этом мире? Тем, кому позволено все?

— Да что вы понимаете! Это было сильнее меня! Я просто не мог этому противостоять! Оно рвалось из меня. Я не смог это удержать! Это чудовище, как вы говорите, оно рвало меня изнутри! Я должен был дать ему крови! По-другому мне было не выжить! — Глаза мужчины стали огромными, и его всего затрясло. — Оно и здесь меня мучает! Нападает на меня и жрет заживо! Этот монстр просто просыпается и берет надо мной верх. Они держат меня практически в коме, пока он не отступит!

А вот это уже было интересно.

— Как часто это повторяется? — нахмурилась я.

— Где-то раз в месяц. С того момента, как я…

— С момента начала полового созревания. В полнолуние, — закончила за него я.

— Я не думал об этом.

Что же, выходило, что, несмотря на неспособность обращаться, латентный волк Велша был достаточно силен для того, чтобы брать его под контроль если не физически, то морально. И похоже, именно волк был рехнувшимся в его случае. Травмированное животное обезумело и нуждалось в выходе агрессии каждое полнолуние.

— До того как вы начали делать это с девушками, как вы справлялись?

— Я становился злобным и малоадекватным. Постоянно дрался. Но это причиняло боль. А я не желал больше боли для себя. Я хотел получать удовольствие, причиняя ее другим.

Ну что же, его волк был не просто съехавшим с катушек зверем, но еще и трусливым ублюдком. Он жаждал крови, но быстро понял, как получить ее, не рискуя собственной драгоценной шкурой. Презренная шавка. Не знаю, как к этому относиться.

— Госпожа Мерсье! — окликнул меня Велш. — Скажите, а насколько долго живут Изменяющие облик?

— Если надеетесь, что мы какие-то гребаные бессмертные и вам удастся после казни восстать из могилы, — то напрасно. Живем мы практически столько же, сколько и люди. Только не подвержены болезням и вирусам. Скорость нашей регенерации где-то в десять раз быстрее, чем у людей, но есть и индивидуальные отличия. Репродуктивная система, как вы поняли, — аналог человеческой, и мы совместимы.

— А что относительно электричества?

— Я же сказала — не надейтесь выжить.

— Я всегда выживал! — огрызнулся он. — Все вокруг умирали, а я выживал!

— Ну, когда вас посадят на электрический стул, вы окажетесь очень даже мертвы. — Не собираюсь щадить его нежные чувства.

— Разве кого-то из наших соплеменников пробовали казнить подобным образом? — нагло ухмыльнулся Велш.

— Вы — не мой соплеменник! Вы выродок, монстр, и не важно, какие причины к этому привели! Начав убивать, вы позволили себе пойти по пути наименьшего сопротивления. Отдали контроль зверю, вместо того чтобы контролировать его самому. Если бы вы жили в стае и позволили бы своему зверю убить хоть раз — вас бы уничтожили. Мы управляем нашими волками, а не они нами. Хотя мы и весьма подвержены их воздействию и эмоциям. Но подвержены — не значит, что подчинены. Огромная часть вины лежит на том Изменяющемся, что, дав вам жизнь, устранился от вашего воспитания и не научил контролю за вашей животной стороной. Но и вашу вину это не делает меньше.

— Как будто я нуждаюсь в этих ваших хреновых нотациях, госпожа Мерсье! — Лицо Велша изменилось, и наружу вылезла вся та мерзость, что он прятал еще совсем недавно за показным раскаянием. — В любом случае я слишком люблю себя, чтобы позволять этому своему, как вы говорите, внутреннему зверю рвать меня на части. Если ему нужна кровь, то пусть она будет чужой, а не моей! Я был однажды жертвой, но благодаря именно этому зверю сумел освободиться и убить ублюдка, мучившего меня. Так что не надо мне тут говорить о каких-то там принципах, мой зверь заслужил, чтобы я удовлетворял его потребности. Потому что становиться жертвой снова я не хочу.

Теперь он уже неприкрыто ухмылялся.

— Вы убивали женщин.

— Ну что же, значит, судьба у них такая, — цинично ответил Велш. — Не нужно было попадаться мне на пути.

— Они были чьими-то детьми, сестрами. — Зачем я говорю ему эти слова?

— Надо же! Я ведь тоже был чьим-то сыном! Но кого это волновало?! Разве ублюдок, укравший меня и остальных мальчишек, задумывался об этом, измываясь над нами день за днем?! Нет! Разве хоть кто-то пришел и спас нас? Нет! Они все умерли один за одним! Потому что были слабаки! А я выжил! Выжил и убил мерзкого старого урода! И эти никчемные девчонки! Кто им мешал драться со мной? Кто мешал прикончить меня, как я своего мучителя? Скажете, силы не равны? Но ведь и у меня тоже было так! Но я хотел жить и выжил. А они умерли, потому что хотели жить недостаточно сильно!

Господи Боже, я уже просто не могла это слушать! Глупость с моей стороны пытаться понять, что творится в голове у такого, как Велш. Нужно это прекращать, пока у самой мозги набекрень не съехали и я не прикончила его, потому что жутко хотелось. Если раньше во мне где-то и была к нему некая толика жалости за его ужасное прошлое, то теперь не осталось и следа. К черту все его причины, к черту прошлое. Передо мной сейчас состоявшийся монстр, и это единственное, что имеет значение.

— У вас еще есть ко мне вопросы, господин Велш? Потому что я тоже хотела бы получить что-то, кроме рисунка на листке.

— У меня миллион вопросов. Но все они не принципиальны. Так что ваше право — спрашивайте, госпожа Мерсье.

— Есть нечто, объединяющее вас и тех мальчиков?

— Кроме того, что все мы удостоились «чести» быть выбранными для потех чокнутого извращенца? Да, было. Все мы прошли один и тот же центр реабилитации, когда нас выловили с улиц. Именно там нас и «отобрали».

— То есть вы хотите сказать, что маньяк работал в этом центре?

— Нет. Он не работал там. Он был одним из весьма состоятельных и уважаемых попечителей центра. Что, впрочем, давало ему возможность бывать там чуть ли не ежедневно, изображая озабоченность нашими судьбами. Он вел с каждым из нас задушевные беседы. Он стал нашим чертовым другом. И поэтому, когда он сделал тайное предложение провести выходные в одном из его домов, ни один из нас даже и не подумал сомневаться или делиться выпавшей удачей с другими детьми. Каждый считал, что ему охренеть как повезло! Глупые мелкие полудурки. Мы дорого заплатили за это везение.

— То есть этот человек приглашал каждого из вас в свой дом, и что потом?

— Потом мы сбегали из реабилитационного центра и сами шли к нему, как тупые бараны. Нас угощали, поили вкусной газировкой, а потом мы просыпались в аду. Дальнейшие подробности интересуют? Рассказать, что он с нами делал?

— О Боже, нет! — Я ударилась спиной об стул, отшатнувшись.

— Правильно, не стоит тратить наше время на описания. Сами все увидите.

Что бы он ни имел в виду, я не желаю этого. Ради сохранения собственной разумности я бы не хотела знать деталей. Мне достаточно и того, что я прочитала по костям тех мальчишек.

— Я был номер два, когда очутился в том подвале на грязном полу среди пыли и плесени. К тому времени там уже был Кайл. Фамилии не знаю. Но он был уже совсем плох и кашлял кровью. Вскоре он исчез, а его место один за другим заняли Туан и Фернандо. Но и они не продержались долго. Они были плохими «игрушками» и быстро приходили в негодность. А я все жил. Ему даже надоело играть со мной. Я ведь постепенно перестал кричать и плакать каждый раз, и я уже почти не боялся. А ему нужен был страх и отчаяние. Они его возбуждали и питали. И он стал невнимательным со мной. А я взял и убил его, когда он оказался столь беспечен, что позволил мне оказаться не связанным у него за спиной, да еще и дотянуться до одной из его удавок. Вот когда я впервые ощутил, что я намного сильнее, чем те, кто меня окружает. У меня хватило сил удавить здорового мужика, несмотря на то, что я был истерзан и почти умирал от голода. Я почувствовал себя особенным. — Глаза Велша заблестели, словно он снова переживал триумф от своего первого убийства. — Хотите знать, что я делал дальше?

— Нет. — На самом деле я хочу уйти отсюда. Как можно скорее и дальше.

Я понимаю, что именно то убийство было совершенно заслуженно, но оно изменило того мальчишку навсегда. И я не хочу об этом знать.

— Единственное, что я хочу знать, — это имя.

— О-о-о! Это имя и является главным секретом, ради которого могут убить. Но раз уж у нас сегодня день откровений, то вы его получите. Его звали Натаниэль Кардифф. — Губы Велша растянулись, и он вцепился в меня глазами в ожидании реакции.

Кардифф, Кардифф, фамилия была на удивление знакомой. Постойте-ка…

— Сенатор Питер Кардифф… — пробормотала я. — Нет! Не может быть!

— Хотите поспорить со мной? — ухмыльнулся Велш. — Думаете, я мог бы забыть или перепутать имя человека, творившего со мной все те вещи?

— Но ведь Кардиффы — одна из самых уважаемых и влиятельных семей в стране!

— Да уж! Как говорится, в семье не без урода. Но для таких, как они, главное, чтобы не было никакой огласки. Да, кстати, по официальной версии Нэт Кардифф умер в своей постели от раннего инфаркта. Но, к счастью для вас, он имел болезненное пристрастие снимать все свои игрища. Так что момент его безвременной кончины тоже был запечатлен и вошел в историю. Имейте кое-что в виду, госпожа Мерсье. У вас все шансы стать мишенью, когда возьмете содержимое тайника.

Уже стала.

В двери щелкнул замок.

— Время истекло, — сказал полный доктор, и я пошла на выход.

— Госпожа Мерсье! — окликнул Велш.

Я оглянулась через плечо, хотя хотела бежать со всех ног.

— Хочу сказать, что рад. Из-за всех аспектов нашей беседы. Мне теперь намного легче, хоть я и знаю, что вам на это плевать. Так что спасибо, и берегите себя. Надеюсь, вы выживете.

Слушая его, на короткий момент времени можно было поверить, что он нормальный человек с обычными эмоциями, а не живой сгусток поглотившей его однажды тьмы. Я ничего не ответила и просто ушла.

Глава 35

Каждый шаг, отдаляющий меня от Александра Велша, словно добавлял кислорода в мои легкие. Я достала телефон и включила его. Тут же посыпались эсэмэс. Больше всего от Северина, Камиля и Нести. Но от Матиаса тоже было не меньше десятка. Мне не терпелось с ним увидеться и все рассказать, понимая, что время однозначно не наш союзник.

«Я в порядке. Где встретимся?» — написала, уже подходя к кабинету в сопровождении доктора, где меня дожидался Пробс.

«Я прямо перед тюрьмой. Жду вас!» — тут же ответил Матиас, как будто только и делал, что смотрел на экран.

Это даже лучше. Разговор не придется откладывать.

— Госпожа Мерсье, как прошла ваша встреча? — холодно-вежливо спросил Пробс.

— Ко взаимному удовольствию сторон, — ответила я.

— Вас куда-то подвезти?

— Не нужно. Меня прямо на улице ждет друг.

Пробс прищурился, но сухо кивнул.

— В таком случае позвольте просто проводить вас наружу. — Его голос выдавал тщательно скрываемое раздражение, а неприятный запах чего-то скользкого усилился. Мы вышли на улицу, и тут же подошел Терч. У меня создалось впечатление, что его появление заметно разозлило Пробса, но, возможно, это просто связано с вечным противостоянием адвокатов и полицейских.

— Я свяжусь с вами, когда придет время участвовать в каких-либо следственных действиях по вашему делу, госпожа Мерсье, — ледяным голосом сказал он и ушел к тому автомобилю, на котором меня привез.

— Юлали! — Матиас схватил меня за плечи и осмотрел таким взглядом, будто я вернулась, как минимум, с эпичной битвы. Хотя, надо быть честной, эмоционально я себя именно так и ощущала. — Все в порядке?

Все те противоречивые чувства, которые вызывал у меня и сам Велш, и весь тот ряд причин, что сделали его таким, невыносимо давили на меня. Это было слишком огромно и запутанно, чтобы просто отодвинуться или закрыться и забыть. Стыд за всех тех, кто превратил его в монстра… Жалость и сочувствие к тому ребенку, которому никто не помог в целом мире… Ненависть и отвращение к чудовищам, порождающим своим смрадным дыханием себе подобных и отравляющим и извращающим всех, к кому прикасались… Снова стыд перед жертвами Велша и их близкими, чью жизнь он разрушил бесконечной болью, стыд за жалость к нему… И опять же злость из-за того, что все так и никак по-другому, что такое было, есть и будет, и ничегошеньки с этим в глобальном смысле не поделать. Всего этого было так неподъемно много. Я позволила себе слишком приблизиться ко всему этому, растревожив моих собственных демонов. Тех, кого я прятала так долго, запихнув их в самые дальние и темные углы своего сознания. Только ведь всем известно, что демоны не умирают в темноте. Они просто там дремлют в ожидании своего часа. Чтобы наброситься и разорвать тебя в клочья так, чтобы уже не оставалось сил собрать себя заново. А еще эти вечные тупые мысли. Что, если?.. Что, если бы жизнь Велша сложилась по-другому, он не стал бы монстром? Или тьма владела им с момента рождения и все равно рано или поздно высунула бы свою уродливую голову? Можем мы что-то менять в общей картине своей жизни или уже приходим в этот мир с готовой картой маршрута, и ни свернуть, ни внести изменения невозможно? Мы барахтаемся, чего-то добиваемся, а на самом деле так и остаемся в этом предназначенном только нам тоннеле, и выхода из него не предусмотрено. И это касается не только Велша, но и всех. И моего отца. И моей матери. И меня. Я всегда ненавидела эти мысли. Разум абсолютно четко говорил, что ничего из того, что со мной случилось дома, я не заслуживала. Но где-то очень-очень глубоко жил бесконечный источник сомнения. А что, если я и правда никчемная, рожденная только разочаровывать всех, не достойная любви и счастья? Что, если он был прав и единственная его настоящая жестокость состояла не в причинении мне физической боли и унижений, а в том, что он видел и честно говорил, кем я на самом деле являюсь? И то, что мне не удается ужиться с Монтойей, может, и есть тому подтверждение?

— Юлали? — Матиас заглянул мне в лицо, и я заставила себя встряхнуться. Нужно обрушить на чертов гадкий источник в моей голове целый камнепад, чтобы заткнуть его навечно. Нет! Я не собираюсь верить в то, что говорил жестокий ублюдок, по насмешке судьбы оказавшийся моим биологическим отцом.

— Да все нормально. У меня предложение. Давайте где-то поедим, и я вам все расскажу и покажу.

Мы довольно быстро добрались до ближайшего ресторанчика. Когда сделали заказ и официант отошел от нас, я, стараясь не привлекать внимания, достала бумажку с планом Велша и, незаметно расправив, подвинула ее по скатерти к Матиасу.

— Посмотрите. Вы ведь бывали в этом поместье, можете сказать, где именно находится место, помеченное значком?

Матиас пару минут рассматривал бумажку, поворачивая ее.

— Похоже, что это одна из стен конюшни. А что это? — спросил он.

— Место, где спрятаны наши доказательства, по словам Велша.

— И вы ему поверили? — презрительно скривился Терч. — Он наверняка солгал вам! Поместье прочесывали вдоль и поперек после его ареста. Нашли все, что можно было найти.

— Может, и так. Но ничего не мешает нам поехать туда и проверить.

— Тут вы, конечно, правы, Юлали. Но я все же придерживаюсь мнения, что мы зря потратим время.

Мой телефон завибрировал в кармане в очередной раз. Наверное, в сто первый с того момента, как я его включила. Вытащив, я увидела, что звонит мой пропащий муж.

— Матиас, у меня сейчас образовалась уйма свободного времени, так что, даже если все это пустышка, самое худшее, что мне грозит, — это совершить загородную прогулку без особого смысла. Но если вы слишком заняты, то можете не участвовать. — Я понимала, эта вспышка раздражения сейчас на самом деле была адресована совсем не Терчу, но не смогла сдержаться.

Телефон упорно продолжал трястись, а я смотрела на экран, даже не заметив, что Матиас молчит.

— Юлали, у вас точно все в порядке? — наконец оторвал он меня от созерцания. — Вы так смотрите на телефон, будто он вестник, как минимум, третьей мировой.

Я подняла взгляд и вдруг поняла, что веду себя и в самом деле глупо. Какой смысл уклоняться от разговора?

— Я вернусь через минуту. — Я почти ушла, но тут взяла бумажку со схемой. — Вы хорошо ее запомнили?

— В принципе, да.

— Тогда, думаю, стоит от нее избавиться.

Я пошла к туалету, на ходу разрывая листок в мельчайшие клочки. Войдя в первую же кабинку, спустила обрывки в унитаз. После этого, с комфортом расположившись на крышке, ответила на очередной вызов Монтойи.

— Привет. Ты решил, что пришло время вспомнить о моем существовании? — Стыдоба, Юлали, ты звучишь, как стервозная жена.

— Милая, я и не забывал о тебе. — Голос у Северина осторожный.

— Да я в курсе. Ты вчера не явился ночевать, видимо, одолеваемый мыслями обо мне, — не смогла я сдержать раздраженного фырканья.

— Юлали, я же звонил тебе вечером.

Это намек на упрек в его голосе?

— Для чего? Отпроситься погулять до утра? Ты, вроде как, совершеннолетний и мог и не заморачиваться такими мелочами. Ну не ночевал и не ночевал. Что тут такого-то? — Надеюсь, я достаточно выражаю голосом, насколько мне плевать, а не выдаю себя с головой, что вертелась, как на иголках, изводимая желанием и ревностью?

— Девочка моя, мне многое нужно тебе рассказать. Скажи мне, где ты, и я заберу тебя. — Что-то в тоне Северина уже практически заставило меня открыть рот, чтобы сказать, где я. Но постойте-ка! Ни хрена подобного!

— Я не вещь и не потерявшаяся собака, чтобы меня надо было забирать, Монтойя. — На этот раз я и не думала скрывать скопившееся раздражение.

— Юлали… — Просто имя из его уст, и у меня становится горячо в голове и чертовски влажно между ног. Да провались ты!

— У меня дела, — отрезала я.

— Сладкая… — протяжно выдыхает Монтойя, и меня посещает видение его головы между моих ног и того, как он, не отрываясь, смотрит на меня в те моменты, когда ласкает своим порочным ртом. Убирайся из моей головы!

— Вернусь, когда закончу или когда посчитаю нужным почтить тебя своим присутствием! — рычу я.

— ЮЛАЛИ!!!!

Я отключилась. Ведь, поступив так, я должна почувствовать радость? Ну, или нечто вроде злорадного удовлетворения? Хоть что-то, что сделает данный момент моей жизни лучше?! Наверное. Так какого же черта я хочу разреветься, как малолетка, и разбить не прекращающий звонить телефон об стену? Выключив раздражающий меня гаджет, я вернулась в зал к Матиасу. Он внимательно посмотрел на меня и уже открыл рот, но я предостерегающе подняла руку.

— Только попробуйте еще раз спросить, в порядке ли я, и клянусь, что чем-нибудь в вас брошу. И это в лучшем случае.

Ели мы в тишине, каждый занятый своими мыслями. Точнее, я-то точно, а вот Терч продолжал украдкой наблюдать за мной, и я ощущала себя кем-то вроде подопытного животного, от которого он ждет любого финта. Не слишком приятно, но терпеть можно. Рассчитавшись за обед, мы собрались выйти, и тут зазвонил телефон Матиаса. Посмотрев на имя звонившего, он извинился и, сунув мне ключи, попросил подождать у машины. Потом направился в сторону уборных, поднес телефон к уху и практически рявкнул: «Терч!»

Я вышла на улицу и стала у его машины, опершись о нее спиной. Задрав голову, я уставилась в почти бесцветное городское небо. Похоже, дурацкая привычка Микаэля заразна. Шли минуты, а Матиаса все не было. Устав пялиться наверх, я обошла машину пару раз, так как просто сидеть внутри нагретой солнцем железной коробки не хотелось. Порыв ветра неожиданно буквально ударил в меня знакомым запахом, учуять который я отнюдь не была счастлива. Я резко обернулась, но лишь для того, чтобы ощутить, как нечто уперлось мне в грудь, а затем был противный треск, вспышка боли и темнота.

Возвращение в сознание было не из приятных. Первый раз придя в себя, я сдуру рванулась, но меня скрутило такой болью, что я опять благополучно соскользнула в бесчувственную темноту. Очнувшись снова, я уже была умнее и стала осторожно изучать собственные ощущения. Голова раскалывалась, как будто мне мозг поджарили. Да так, собственно, и было. Удар электрошокером пополнил список незабываемых ощущений, которые я никогда не захочу испытать снова. Сколько прошло времени? Даже примерно не могу представить. Может, час, может, вообще сутки. Во рту так сухо, что язык прилип к небу, а в горле словно орудовали ершиком. В месте, куда пришелся удар током, ощущался ожог, а все мышцы болели, как будто я вкалывала, как проклятая. Я лежала на боку на очень твердой и холодной поверхности. К тому же она была сырой, и это словно вытягивало из меня все тепло, добавляя неприятных ощущений. Положение тела было жутко неудобным, и оно ощущалось затекшим, буквально окоченевшим. Руки были вывернуты назад и, похоже, скованы. Дернув ими, я поняла, что и это не все. Ноги у меня также были зафиксированы и согнуты. Попытавшись выпрямить их, услышала, как что-то звякнуло, и закованные запястья еще дальше вывернуло назад, вынуждая выгибать спину. Выходило, что руки и ноги соединены цепью, так что особо и не подергаешься. Чудесно! Ну, и что теперь? Оказаться вот так скрученной и совершенно беспомощной было по-настоящему страшно. Но это еще не паника, потому что для Изменяющего облик всегда есть шанс обратиться, и тогда эти оковы не удержат меня. Делать это просто так, не в полнолуние, а по щелчку пальцев мы не могли, но если страх позволит зверю в какой-то момент захватить контроль, то обращение более чем возможно. Проблема в том, что сейчас я, конечно, боюсь, но не паникую. Или это совсем не проблема? К тому же почему-то волчица вообще не подает никаких признаков жизни. Так, словно еще не очнулась. И это было очень странно: после той активности, которую проявлял мой зверь в последнее время, — вдруг очутиться в такой тишине, без его присутствия.

Я стала присматриваться и принюхиваться. Получила минимум инфы. Темное помещение было больше всего похоже на сырой подвал с бетонным полом, на котором я сейчас лежала. А из всех запахов, которые мне удалось разобрать, были только сырость и гарь. Удушливая вонь недавнего пожара забивала все вокруг. Погодите-ка, пожар. Ну, по крайней мере теперь я догадываюсь, где нахожусь. Но вот что это все значит? Время шло, но ничего не происходило. Боль и дискомфорт во всем теле усиливались. Но больше всего меня накручивало именно отсутствие хоть малейшего шевеления моего зверя.

Даже не знаю, сколько времени спустя послышались шаги явно кого-то крупного, и вскоре двери открылись и по глазам больно резанул свет.

— Уже очнулась? — раздался низкий хрипловатый голос агента Фраммо.

— Похоже на то, — проскрипела я в ответ.

— И как ощущения? — Откровенная насмешка.

— Ну, я тут полежала, подумала и решила, что все эти сексуальные игры со связыванием однозначно не мое. Я все же предпочитаю скучную классику. — Горло драло так, что я невольно закашлялась, и тут же боль стала курсировать по всему телу с утроенной силой. — Это что, такие новые методы ведения дознания сейчас, агент Фраммо?

— Это то, чего с тобой не случилось бы, если бы ты обладала нормальным инстинктом самосохранения и не лезла туда, куда не просят, — огрызнулся мужчина.

— Знаете, агент, то, что вы ткнули мне в грудь шокером и связали, еще не дает вам права тыкать мне. Мы не настолько близки. — Болтовня отвлекала меня от страха.

Неожиданно агент сделал несколько шагов ко мне и с размаха пнул в живот.

— А это сделает нас ближе, тупая сука? — заорал он.

Я едва не отключилась снова от боли не только в месте удара, но и в лодыжках и запястьях. От того, что мое тело конвульсивно дернулось, металл впился в кожу, буквально разрезая ее. За первым ударом последовали еще несколько. У меня даже не было шанса скрутиться клубком, защищая внутренние органы. Господи Боже, я уже почти забыла, как это может быть больно, когда кто-то обрушивается на тебя с такой злостью. Но хуже всего то, что ни убежать, ни драться в ответ возможности сейчас не было. Вот когда липкое и удушливое отчаяние начинает брать за горло. Но внутри — полная тишина. Да что же это такое? Столько лет было мною потрачено на изучение того, как укротить свою животную половину, свести ее присутствие и воздействие на жизнь к нулю. Столько стремлений извести своего зверя, и что же? Вот сейчас, оказавшись в этой оглушающей тишине одиночества внутри собственного тела, я уже почти готова взвыть от острого чувства потери. Как будто от меня на живую отсекли половину, без которой я ощущаю себя сиротой на пронизывающем до костей ветру.

— Какого хрена вам от меня нужно, агент? — просипела я, отдышавшись. — Если вы надеетесь, что, пиная тут меня, добьетесь признаний в том, что я причастна к этому бредовому делу с ядом, то это напрасно. Можете хоть насмерть избить меня, но я ничего не знаю и не смогу назвать вам никаких вымышленных сообщников и их планы.

Фраммо наклонился надо мной, заслоняя свет своими широченными плечами, и теперь я смогла уловить его запах сквозь окружающую гарь. Он пах злостью, почти яростью, ненавистью и еще страхом. Таким омерзительным, который прячут глубоко внутри очень долго, позволяя ему разъесть душу.

— Да кого, на хрен, волнует вся эта хрень! Не прикидывайся дурой! Скажи мне, где ублюдок Велш спрятал эти проклятые кассеты с записями!

— Понятия не имею, о чем вы! — Я не могла от него отодвинуться и поэтому была вынуждена наблюдать в его глазах, как крайняя степень гнева берет над ним власть, вытесняя все человеческое.

Он резко поднялся и, схватившись за цепь, соединяющую мои ноги и руки, дернул, потащив за собой по полу. Я не могла сдержаться и орала во все горло.

— Больно? — ухмыльнулся Фраммо и стал подниматься по лестнице из подвала.

На каждой ступеньке я ощущала ослепляющий рывок в моих вывернутых суставах и то, как все глубже вгрызается в мою плоть металл. О моих ребрах, груди и животе вообще лучше было и не думать. Каждая новая ступенька, в которую врезалось мое тело, вырывала еще больше крика. Да где же ты, долбаная волчица, когда так нужна? В каком темном углу затаилась и почему бросила меня разбираться с этим самой? Что, типа, я сама это заварила, сама и расхлебывать должна? Сука! Предательница! Вылезай из той дыры, в которую забилась, и помоги мне наконец! Пожалуйста, вернись! Вернись, моя ненавистная, родная зверюга!

— Тварь, ублюдок! — шипела я, резко вдыхая и выдыхая. — Что я тебе, на хрен, сделала?

— Лично мне ничего. Мне даже немного жаль тебя. — Ну да, я смотрю, весь обрыдался уже. — Но, знаешь ли, есть такое понятие, как интересы семьи. Так вот — этот безмозглый коп втянул тебя в гнилую историю. Не нужно было ковыряться в этом старье. Закончилось бы следствие по делу Велша, казнили бы его, и кануло бы все в Лету. Но нет же, всегда находятся те, кому неймется! И никакие предупреждения и угрозы вас, тупоголовых, не останавливают! Да какого же хрена! — взревел он, пиная что-то на своем пути. — Почему нельзя было просто остановиться, мать твою? Зачем?! Зачем нужно было в этом копаться?! Кому это все, на хер, нужно?!

До меня его монолог с воплями доходил, как через толстый слой воды, так как все мои усилия были сосредоточены на том, чтобы постараться расслабиться настолько, чтобы ощущать хоть немного меньше боли. Наконец мы оказались наверху, и он снова поволок меня по ровному полу. То и дело в мою кожу впивались какие-то предметы. Я зажмурила глаза и просто терпела и звала. Орала, призывая ту часть себя, которая, выходит, и делала меня сильной. Нет ничего, что не имело бы свойство заканчиваться. Мое тело оказалось на чем-то гораздо более приятном, чем холодный твердый пол, и цепь наконец отпустили. Я с трудом разлепила глаза и поняла, что лежу на земле, на улице. В паре шагов виднелся старый бассейн. Плитка вокруг потрескалась, и вода выглядела зеленой и затхлой. Что, бить меня недостаточно, еще и топить будут? Фраммо преспокойно ходил туда-сюда, что-то мастеря. Судя по тому, как он перебросил веревку через толстую ветку дерева, склоняющуюся над бассейном, купания в грязной воде мне не избежать.

— Я служил в Ираке. Научился, знаешь ли, многим полезным вещам. В том числе и некоторым идеальным способам развязывать язык, — просвещал он меня в процессе своих манипуляций. — А то, понимаешь, люди думают, что боль от избиения самое страшное. Но и понятия не имеют, как это — несколько раз почти умирать от утопления.

Я молчала, продолжая отчаянно искать внутри себя хоть намек на движение моей волчицы.

— Скажи, ты и правда такая наивная и думаешь, что это твое свидание с Велшем в тюрьме можно было организовать без того, чтобы не задействовать рычаги на самом верху? — продолжал диалог сам с собой Фраммо. — Что адвокат даже с такими связями, как продажный ушлепок Пробс, смог бы это провернуть, не будь на это разрешения от нужного человека? Ты же не идиотка, раз раскрутила на откровенность этого урода. Не-е-ет! Совсем не идиотка! Ты хитрая и пронырливая сука, раз смогла понять, как его зацепить. К нему посылали хренову кучу психиатров, и ничего! Он держался, и не думая раскалываться. Даже в какой-то момент мы поверили, что у него этот хренов посттравматический синдром, или как там его, и он просто все забыл. Размечтались уже, что с этой старой историей очень скоро будет совсем покончено. И тут появляется сначала этот упертый коп, который втягивает тебя и начинает раскапывать ненужные детали, да еще и у этого дебила Велша появляется вдруг желание поговорить с тобой по душам! И он просто берет и выкладывает все! И почему? Потому что ты преподнесла ему какую-то гребаную сказочку о том, что вы с ним чертовы оборотни! Давно я так не хохотал! И как ты только поняла, как до него добраться?

Значит, все же запись велась. Юлали, ты реально идиотка!

— Хотя, собственно, мне насрать, как двое таких гребаных психов, как ты и Велш, нашли общий язык. Важно другое. Ты влезла, куда не следовало. И поэтому для тебя теперь два варианта — либо ты говоришь мне, где эти проклятые записи, и умираешь тихо и мирно, без мучений. Либо ты упираешься и будешь страдать очень долго. А главное — бессмысленно. Эта долбаная история должна быть наконец похоронена, и так и будет, несмотря ни на что! Уж я об этом позабочусь.

— Хреново вы как-то торгуетесь, агент. Хоть бы пообещали мне жизнь за покладистость. А так какая-то херня выходит. К тому же вы же не можете не понимать, что меня будут искать. Матиас уже сейчас наверняка всех на уши поднял.

— Ну да, мечтай. Коп оказался гораздо умнее тебя и пошел на сделку. Как, ты думаешь, я нашел тебя? Сообразительный парень решил, что лучше жизнь и деньги, и плевать на совесть. Так что ты будешь в этом паршивом деле последней жертвой.

Мысль о том, что Матиас — предатель, была в тысячу раз больнее, чем даже все физические страдания.

— Это неправда, — едва слышно прошептала я, стыдясь того, насколько глубоко меня это ранит, так что я даже спрятать этого не могу.

Я почувствовала себя опять одинокой, потерянной, оказавшейся один на один со злом, и за моей спиной не было никого, кто не то чтобы спас и защитил меня, но хотя бы встал рядом, чтобы бороться вместе. Даже собственная зверюга, всегда добросовестно портившая мне жизнь, бросила меня. На пару минут я позволила демонам вырваться на поверхность и вцепиться в меня. Но потом разум включился, отказываясь принимать поражение. И тут же стало легче.

— Это, типа, таким психологическим ходам вас учили, да, агент? — Я заставляю себя хрипло рассмеяться. — Хотите, чтобы я поверила, что Терч с легкостью предал меня и свои принципы?

— А у тебя есть сомнения? — Он опять подходит ближе ко мне, так что я вижу его ботинки в малейших подробностях. Дорогие такие, темно-коричневые, наверняка брендовые, а на них грязь, копоть и даже несколько капель моей крови. Невольно сжимаюсь, опасаясь нового пинка. Огромным усилием заставляю себя выгнуть шею и смотреть ему в лицо.

— У меня не сомнения, а твердая уверенность, что, пойди Матиас на сговор с вами, меня бы сейчас тут не было. Я бы вам просто не понадобилась.

Ну, еще бы, ведь я показывала ему схему Велша, и он ориентировался здесь достаточно хорошо, чтобы сразу опознать место, помеченное на рисунке. Так что, перекинься Терч к ним, меня бы просто грохнули без лишних усилий с этим дурацким допросом.

Фраммо наклонился и сжал мою шею, лишая воздуха.

— Считаешь себя охрененно умной? — прорычал он. — На что ты, мать твою, рассчитываешь? По-твоему, это, типа, кино и скоро будет сраный хеппи-энд? Думаешь, кто-то придет и спасет тебя?

— Да, придет! — просипела я. — Монтойя разорвет тебя на части, ублюдок! — И, выдавив это, я, несмотря на весь ужас, вдруг поверила в собственные слова. И в то же время тут же отчаялась так, как, наверное, никогда в жизни. Ну почему я была такой недальновидной и тупой? Почему я не рассказала Северину все?! Все! И что влезла в это по самые уши, и что дико хотела верить в него, и что на самом деле хочу, отчаянно желаю надеяться, что у меня могло все с ним получиться. Что ревную его, как последняя дура, что не могу справиться с тоской, лежа без него в постели, что нуждаюсь в его прикосновениях, в его самодовольной улыбке, нахальных подколках, выводящих из себя мгновенно… Только теперь уже для всего этого поздно. Захотелось так отчаянно разреветься. Не от страха перед этим человеком, что собирается причинить мне боль и лишить жизни. И даже не от мыслей о реальности этой самой смерти, хотя жить мне хотелось. И хотелось даже в тысячу раз сильнее, чем когда-либо раньше. Просто мне так жаль стало той меня, которой так и не будет, если сейчас все вдруг закончится. Я так и не смогу узнать, достойна ли я счастья сама и смогу ли сделать счастливым Северина. А мне сейчас этого так захотелось, так безумно, просто абсолютно дико. Господи Боже, Монтойя, как же ты нужен мне! Не потому, что хочу, чтобы спас, и цепляюсь за надежду, как за последнюю соломинку, а потому что НУЖЕН! Почему сейчас, когда тьма уже буквально заглядывает в душу, именно в этот самый момент, там, в самом центре этой самой души, вдруг высветилось нечто самое важна, единственное, что имеет значение, то, ради чего нужно и стоит жить?

Я задыхалась, дергалась, в глазах уже стало темно, сознание ускользало, когда агент отпустил меня. Как же мне хотелось разорвать эти долбаные цепи и впиться ему в горло!

— Не так быстро, — холодно сказал он. — Итак, где мне искать эти чертовы записи, ты, тупая сука?

Он наклонился и привязал веревку, которую закрепил на дереве, к цепи, соединяющей мои оковы. Дернул пару раз, проверяя надежность.

Я лежала и наслаждалась тем, что воздух снова поступает в мои горящие легкие, и отчетливо понимала, что буквально через минуту буду опять лишена возможности дышать. И в этот момент моя чертова волчица наконец решила почтить меня своим возвращением в мир живых. Дернувшись внутри, она вместе с судорожно втягиваемым воздухом поймала и хорошо знакомый запах, наполняя мой мозг надеждой. Помощь шла! Все, что нужно, — это время.

— Можно вопрос? — торопливо спросила я, и Фраммо молча уставился на меня, не выпуская из рук веревку. — Вы это делаете за деньги или вас тоже шантажируют какой-то хренью? Хотя нет, вы сказали «дела семейные». Значит, угрожают кому-то в вашей семье. Но если это шантаж, вы сможете освободиться, если обличите того, кто принуждает вас. Разве вы не хотите обрести свободу и к тому же стать героем, открыв миру имя высокопоставленного маньяка-педофила?

— Ты на самом деле считаешь себя такой умной, сучка? — цинично рассмеялся Фраммо. — Так вот тебе для информации: девичья фамилия моей матери Кардифф. Так что тот, кого ты называешь маньяком-педофилом, приходится мне родным дядькой.

— И что? Разве это меняет сущность того, что он творил? Вы же давали какую-то там чертову клятву! Вы обязаны обличать и привлекать к ответу таких, как он! Пусть даже после смерти и невзирая на положение и родство! — не выдержав, выкрикнула я.

— Идиотка! Кому это все, на хрен, нужно? Тем мелким отбросам, что здесь сдохли? Они никому не были нужны! Даже собственным родителям!

Похоже, большим запасом терпения агент не обладал, и эти разговоры мгновенно выводили его из себя. Он бросил конец веревки и шагнул ко мне, явно трясясь от гнева.

— Дети! Они были прежде всего дети, которые хотели и имели право жить, а не умереть, узнав, что такое ад, перед смертью!

— Дети? И кем бы они выросли? Алкашами, уголовниками и наркоманами, как их гребаные родители? Сдохли и сдохли, меньше грязи на улицах! Никто о них и не пожалел. И на кой хрен это вытаскивать на свет сейчас? У дяди Питера выборы через два месяца, а тут вы со всем этим давним дерьмом! — Фраммо орал, и его руки сжимались в кулаки, как будто он безумно хотел просто удавить меня.

— Так вот в чем дело, — кашляя, рассмеялась я. — Он ведь наверняка знал все про своего братца. Знал и покрывал его! Иначе никак не могла случиться эта фальсификация с причиной смерти! Нэта Кардиффа убил здесь Велш! И это есть на тех записях. А ваша чудная семейка подчистила концы, и вы жили столько лет, думая, что ваша гребаная репутация в полном порядке. А тут такой конфуз! Единственное, чего я не пойму, — почему вы Велша-то не прикончили вовремя?

Минуты шли, и помощь все ближе. Только будь осторожнее.

— Маленький гаденыш тогда словно сквозь землю провалился, и все записи с ним. Только когда его поймали в том же доме, спустя столько лет, мы поняли, что это он. Больше быть некому. Но при первой же попытке узнать, где старые записи, этот урод намекнул, что если он случайно умрет в тюрьме, то они увидят свет. И мы отступили, решили действовать тоньше.

— Ну да, наняли ему лучшего адвоката, который может затягивать дело до бесконечности, посылали мозгоправов в надежде, что он расколется. Вот, даже встречу со мной организовали… — ухмыльнулась я, борясь с желанием повернуть голову в том направлении, где слышала тихие, крадущиеся шаги.

— Ты, твою мать, не понимаешь своим скудным умишком, сучка, что могут сделать эти чертовы пленки с нашей семьей?! — Фраммо навис надо мной, вытащил пистолет и с силой упер его в мой висок. — Дядя Нэт был, конечно, чокнутым извращенцем, но он уже умер, и его не коснется, если это дерьмо всплывет на поверхность. Пострадаем мы, те члены семьи, кто жив сейчас. Разве мы заслуживаем это?

Фраммо опять приблизил свое покрасневшее от гнева потное лицо вплотную к моему, вдавливая сталь еще глубже. Я видела в его глазах желание убить меня прямо сию секунду и закончить все это.

— И это спрашивает мужик, который собирается вынести мне мозги? Да все ваше гребаное семейство заслуживает тотального истребления хотя бы за то, что вы не просто покрываете такого подонка, как твой дядька, но и готовы пойти ради этого на любые подлости и новые преступления!

— Все!! — заорал мне в лицо агент. Что-то словно щелкнуло в нем, и я поняла, что никаких пыток не будет. Желание просто убить победило. — Меня это уже все достало! Хочу, чтобы это все закончилось! Столько лет это висит над нами! Полицейский сдох. Не будет тебя — никто и не станет искать эти гребаные пленки! Все! Конец истории!

Звонкий щелчок возвестил о том, что пистолет снят с предохранителя, и у меня вырвался невольный стон от того, как сильно давила сталь. Низкое глухое рычание раздалось у меня из-за спины, отвлекая внимание Фраммо от меня.

— Что за на хер? — пробормотал он, вскидывая пистолет в направлении звука. — А ну пошла отсюда, дворняга!

Рычание стало ближе и громче.

— Ах ты ж… — Его палец на курке пришел в движение, и я рванулась вперед, толкая его головой, не обращая внимания на то, как снова рвется плоть на запястьях от этого рывка. Грохот выстрела оглушил меня. Большая рыжая тень промелькнула прямо надо мной, сбивая вскочившего на ноги агента. Я извернулась, желая видеть, что происходит, но это было почти невозможно. Крик мужчины, наполненный ужасом и болью, яростное рычание, и опять сразу три выстрела подряд. Вой, полный дикой боли и отчаяния, и жуткая тишина, разрываемая только моим дыханием и протяжным стоном мужчины, сталкивающим с себя неподвижное тело большого рыжего волка.

— Нести! Нести! — в отчаянии закричала я.

Ни ответа, ни малейшего движения. Нести! Бедный добрый Нести, почему ты оказался здесь в одиночку? Это много позже я узнала, что он появился здесь первым просто потому, что определил мое местонахождение при помощи какой-то суперкрутой шпионской программы, которая позволяла отследить даже выключенный телефон, если только не вытащена батарея. И, сообщив остальным, прочесывающим город в поисках меня, он понесся сюда, потому что по расстоянию был ближе всех. Северин приказал ему наблюдать и дождаться всю стаю. Но увидев, как Фраммо уперся мне в висок стволом, он не смог справиться со зверем, рвущимся на спасение члена стаи. Инстинкты оказались сильнее, и он не сумел сдержать собственное обращение и напал, следуя на тот момент единственно возможной мотивации своего волка — защитить свою семью любой ценой. Нести был быстрым и сильным, но мыслить адекватно в тот момент не мог, и в этот раз удача была не на его стороне. Первый же выстрел раздробил его нижнюю челюсть, и ранить Фраммо фатально у него не получилось.

Но прямо сейчас я не могу отвести глаз от окровавленного рыжего меха. Боль и ужас потери такие сильные, что рвут меня на части, выходя наружу надрывным воем! Моя волчица прет наружу, чтобы заставить ответить за смерть члена своей стаи, своей семьи. И я и не думаю теперь ее держать! Фраммо поднимается, кряхтя и стеная. Его правая рука покалечена и в крови. Но он берет пистолет в левую и ковыляет ко мне.

— Не знаю, что за проклятая чертовщина тут происходит, но все, пора этот цирк кончать.

Моя боль потери превращается в первобытную, неукротимую ярость, и я чувствую, как плывет мое тело, изменяя форму, и оковы, тихо звякнув, валятся на траву. Ненавижу! Убийца! Урод! Мои эмоции перестают быть человеческими. Это огромное горе зверя, его бешенство и желание отомстить, забыв даже об инстинкте самосохранения.

— Какого… — Глаза агента становятся огромными, в них читается не просто страх и шок. Это то самое примитивнейшее отвращение и неприятие, которое разделяет наши виды целую вечность. Вот почему мое племя никогда не сможет жить открыто среди людей. Желание убить все, что непонятно, — вот первейшее желание большинства людей.

Медленно, очень медленно я припадаю к земле, и черный зрачок ствола следует за моим движением, лишь слегка подрагивая, оставаясь нацеленным прямо между моих глаз. Мы смотрим в глаза друг другу — волк и человек с оружием. И каждый понимает, что, скорее всего, второй попытки не будет. Мое тело напружинивается, готовясь к смертельному полету, и в этот самый момент словно из ниоткуда сбоку в агента врезается огромная серая туша. Все случается за долю секунды. Так, словно и нет никакой борьбы. Жуткий хруст костей и короткий булькающий хрип. Мои лапы вдруг почему-то разъезжаются, словно я крошечный щенок, я не могу подняться и просто ползу к неподвижному телу Нести. Мокрый нос утыкается в мою морду, а родные золотистые глаза заглядывают в душу, умоляя заверить его, что со мной все в полном порядке. Эмоции скручиваются внутри в огромный смерч, снося во мне все стены и оборонные укрепления, что я строила вокруг своей души столько лет, оставляя беззащитной и одновременно освобождая. Все мои страхи и сомнения и каменные стены для борьбы с ними превращаются в кучу ненужного хлама и оказываются мгновенно сметены одним этим пронизывающим до самой глубинной сущности взглядом. В нем все. Любовь, тоска, поддержка, забота, страх потери, которая была так близко. Миллион признаний, которые никогда не смогут быть сказаны словами. Клятвенное обещание, что я больше никогда не познаю страх и одиночество. В этих глазах я отражаюсь, как центр мира для моей пары, как истинная причина жизни. И это взрывается во мне гигантским огненным шаром моих собственных чувств. Я больше не боюсь! Не боюсь ощущать любовь, близость, потребность в тепле родной души. Мой страх и неверие вымыло волной чистого пламени, и я к нему больше никогда не вернусь. Я могу любить моего невозможного волка, могу и люблю! И мне теперь совсем не страшно. В этот момент ребра рыжего волка едва заметно судорожно дергаются, и тихий хриплый стон прерывает исповедь наших взглядов, но дает надежду, что не все еще потеряно для Нести. И пробуждает во мне глубокое и всепоглощающее чувство вины. Я, сходя с ума от дикой смеси облегчения, благодарности, радости и душевной боли, облизываю огромную серую морду в ответ и позволяю катиться бесконечному потоку слез из моих волчьих глаз.

Глава 36

Северин

Как выразить словами счастье? Счастье от того, что любимая наконец принимает и признает тебя. Я прочитал это в ее волчьих глазах и в ее человеческой душе, куда мне так неожиданно открылся доступ. Я буквально слышал, как рушатся все барьеры между нами, обнажая для меня хрупкое, драгоценное сердце моей пары. И это наполняло меня ликованием, от которого хотелось запрокинуть морду к небу и послать всему миру радостный вой. Один взгляд моей волчицы вымыл и страх за нее, и все упреки, что копились внутри те часы, что мы отчаянно искали ее. Забылось и уязвленное ее побегом самолюбие, и то, как хотелось найти и наказать так, чтобы присесть долго не могла, а потом содрать одежду и вбивать в любую подходящую поверхность, рыча и облизывая, утверждая свои права. А как рассказать о чувствах, что выворачивали меня наизнанку, когда мне позвонила какая-то незнакомая женщина и сказала, что к ним в реанимацию поступил некто Матиас Терч с тремя пулевыми ранениями, и каждый раз, когда он ненадолго приходит в себя, он требует связаться со мной и сказать, что какую-то Юлали похитили. Впервые в жизни я познал, что такое настоящий животный ужас, такой, от которого стучат, как от смертельного холода, зубы и сознание мутится, а человеческий облик удается удержать лишь чудом. Волк рвался наружу, раздирая меня в клочья, выл и стенал, упрекая, обвиняя и проклиная за бессилие сделать хоть что-то. Злость снова вскипела на Юлали за то, что поступила столь недальновидно и глупо, убежав и подвергнув собственную жизнь опасности. Я задыхался от ненависти к тем, кто посмел посягнуть на мою пару. Когда позвонил Нести и сказал, что, кажется, нашел ее, я несся по городу и потом по трассе, насилуя движок и выжимая из него все возможное и в то же время проклиная за то, что все равно недостаточно быстро. Едва свернув с шоссе, заглушил байк и решил, что дальше помчусь пешком, так чтобы приблизиться незаметно. А потом были выстрелы и мучительный вой Эрнеста, от которого внутри все замерзло, и дикий ужас, когда я рвал мышцы, толкая свое тело вперед с максимально возможной скоростью, истерически боясь не успеть. Самого момента обращения я ни за что не вспомню, настолько быстро все случилось. Словно я в одно мгновение перепрыгнул из человеческой формы в животную. Сомкнув челюсти на горле посмевшего посягнуть на мою любимую и причинившего вред члену моей семьи, я не сразу смог успокоиться. Волк требовал больше крови и желал еще битвы, не в состоянии унять ярость так просто. Он хотел еще метаться и разить всех вокруг, кто хоть отдаленно напоминал врага. Но никого больше не было. И все это оказалось забыто и стерто, стоило лишь посмотреть в глаза моей паре. Ничего не было важнее того, что я увидел и почувствовал в тот момент. Такое долгожданное и все же неожиданное узнавание по-настоящему родной души. И простое, но неоспоримое осознание, что, какую бы боль ни причинила мне моя неуемная пара, каких бы еще глупостей ни совершила и какой бы страх за себя ни заставила пережить, я все и всегда прощу ей. Буду прощать вечно и принимать такой, какая есть. Только пусть будет жива и смотрит так, пуская в свою душу и безмолвно крича о любви, которую я уже и не чаял увидеть. И пусть никогда не признает это вслух, пусть упрямится, ругается со мной и даже и не помышляет о подчинении. Не нужно мне ни слов, ни спокойствия, ни ее покорности. Пусть только любит и никогда не перестает это делать, а со всем остальным мы справимся, потому что это просто неважно.

Нести судорожно вздохнул, возвращая меня из момента погружения в мое болезненное счастье и напоминая о том, что, возможно, еще не все закончено. Юлали подалась ближе к нему, и ее чувство вины и горе стали физически осязаемы. Она, наверное, даже еще и сама не осознает, что приняла не только меня, но и всю мою стаю, признав себя частью семьи. Иначе она, обратившись, первым делом пожелала бы убежать как можно скорее, следуя инстинкту и спасая свою жизнь. Но сразу перед броском я видел ее решимость напасть на стрелявшего в Нести. Ее желание отомстить и защитить Нести с легкостью перебороло страх собственной смерти. А такое возможно, только если стая поселяется в твоем сердце. Изменяющие облик никогда не станут сражаться за то, что им не дорого и что они не считают своим.

Быстро обнюхав Эрнеста, я не почуял запаха приближающейся смерти, хотя он и был очень слаб. Бросил еще один взгляд на Юлали и рванул осматривать окрестности на предмет еще какой-нибудь затаившейся опасности. Когда я вернулся, убедившись, что никого больше нет в округе, и обнаружив автомобиль агента, спрятанный за домом, Юлали уже обратилась и стояла на коленях перед Нести, осматривая его раны. Она почти перестала плакать, но еще вздрагивала и шмыгала носом. Один только беглый взгляд на те повреждения, что были видны на ее бледной коже, пробудили во мне желание убить снова и снова. Я обратился, подошел к ней, опускаясь на колени за спиной, и осторожно взял за тонкие запястья, стараясь не коснуться ран. Юлали, не раздумывая ни доли секунды, прижалась ко мне, открыто показывая, как нуждается во мне в этот момент. Несмотря на ярость при взгляде на ее травмы и тревогу за Эрнеста, мне стало легко и тепло от этого доверчивого стремления быть ближе. Между нами больше не будет расстояния. Никогда.

— Кровотечение остановилось, — пробормотала Юлали, вздрагивая напротив моей груди. — Это хорошо. Значит, силы на регенерацию у него есть. Все ранения сквозные, и это тоже хорошо.

Конечно, потому что наше тело не выталкивает свинец как по волшебству, как показывают в дурацких человеческих фильмах, а оперировать Изменяющего облик просто нереально. Мало того, что Нести может просто обратиться в момент операции, так еще и если доктора станут свидетелями того, как практически на глазах будут срастаться ткани, то будут, мягко говоря, удивлены. Мы всегда надеемся на природу, и она нас обычно не подводит. Если Эрнест не умер сразу, значит, будет жить. Я аккуратно поднял моего рыжего Омегу на руки и понес к обнаруженной машине. Не хочу, чтобы Юлали находилась дольше рядом с мертвым телом. Какими бы ни были обстоятельства, но факт убийства существа разумного, каким бы скотом оно ни являлось по своей сути, для любого Изменяющего облик является тяжелой травмой. Мы любим и ценим жизнь, и поэтому ее резкое прекращение отзывается внутренним протестом, даже если это случается для сохранения собственной жизни или для защиты близких. Смерть — это окончательный приговор, и после нее уже ничего не исправить, не выбрать другого пути. Я нисколько не сожалел о том, что пришлось убить, но не хочу, чтобы моя женщина соприкасалась с этим больше, чем необходимо. Назовите меня старомодным упертым болваном, но охота и война — не то, с чем должны сталкиваться женщины и дети.

Положив Нести на капот, я дернул закрытую дверцу в машине, буквально выдирая ее, и стал обыскивать салон. Отыскал кнопку, открывающую багажник. Там обнаружилась сменная одежда, обувь, бутылки с водой, веревки, лопата и жидкость для розжига. Мерзавец хорошо подготовился. Мне претила сама мысль, что кожи Юлали будут касаться вещи этого урода, но не ходить же ей из-за этого голой, тем более парни явно должны подтянуться с минуты на минуту. Мой телефон потерялся где-то между тем местом, где я бросил мотоцикл и обратился на бегу. А оставлять сейчас Юлали и Нести, чтобы отыскать его, я не хотел. Я не обнаружил ни одной живой души поблизости, но местность незнакомая, чем черт не шутит. Найдя мою жену при таких обстоятельствах, я больше не готов выпустить ее из виду. Не в ближайшее время уж точно.

Я надел на мою девочку рубашку агента. Ее начало потряхивать, хотя явно не от холода, а просто, наконец, стало выходить наружу нервное напряжение. Расфокусированным взглядом она уперлась мне в грудь и все пыталась обхватить себя руками. Застегнув все пуговицы, я прижал ее к себе, согревая и желая заслонить от всего мира. Ничего, все пройдет.

— Это был шокер, — почти бессвязно пробормотала она. — Он ударил меня током, и я отключилась. А когда очнулась, то была скована… А волчица все не хотела приходить… Я не могла с ним драться…

— Ну и не надо. — Я целовал ее лоб и виски, гладил спину и руки, стараясь унять крупную дрожь, бившую ее. — У тебя теперь есть я, чтобы драться за тебя. Ты только больше не убегай и позволь мне это. Хорошо?

Юлали быстро закивала.

— Хорошо… Хорошо… — Моя жена снова всхлипнула. — Я хотела тебя увидеть… когда думала, что уже умру… Хотела сказать…

— Тише, моя хорошая. — Мое сердце больно сжалось и тут же расширилось от дикой смеси чувств. — Ты мне все скажешь. Все-все. Когда мы будем дома и в безопасности. Обещаю, мы теперь станем говорить днями и ночами напролет. Долго-долго. И я буду слушать тебя и понимать. А если окажусь слишком твердолобым и тупым, ты не станешь больше убегать. Ты наорешь на меня или стукнешь чем-нибудь, чтобы лучше доходило, но больше никогда не уйдешь. Обещаешь?

— Обещаю, — смиренно согласилась Лали.

Я понимаю, что обещания, данные в такие моменты, ничего не стоят, но мне все равно жутко приятно. Потому что знаю, что все между нами поменялось, и даже когда вернется моя жесткая колючка, такой она будет для всех, а для меня отыщется моя личная тропинка к ее душе там, где для других непролазные шипастые дебри. А у нее к моей и подавно шестиполосная прямая трасса.

Вдалеке послышался звук мотора, и я сразу узнал «Порше» Камиля, а Юлали перестала дрожать, испуганно замерев.

— Тихо. Это свои, — успокоил ее я.

Камиль вывалился из машины едва ли не прежде, чем она остановилась. При виде Юлали в моих объятиях на его лице отразились радость и облегчение, но потом, рассмотрев, в каком она состоянии, и заметив Нести, он буквально запылал гневом.

— Кто? — прорычал он, подходя и кладя вздрогнувшую руку на морду Нести. Камиль резко выдыхал и смотрел себе под ноги, словно боялся убить кого-то, просто подняв глаза.

— Уже не важно, — ответил я, теснее прижимая к себе Юлали и стараясь не дать ей распять себя чувством вины. — Нужно просто теперь спрятать все концы.

— Просто?! — вскинулся Камиль, и Юлали дернулась, как от удара. — Просто! Если бы она не сбежала, то этого бы не случилось!

— Не смей! — угрожающе прорычал я своему Бете. Не важно, что случилось и как я сам горюю при виде боли Нести. Но я никому не позволю затронуть мою Юлали. — Здесь нет ее вины!

— Есть! — неожиданно жестко произнесла моя жена, стараясь освободиться из моих рук, словно говоря, что готова принять на себя весь, по ее мнению, заслуженный гнев Камиля. Как бы не так, моя хорошая. Не бывать этому. — Я виновата. Перед тобой, Северин, перед Эрнестом, перед Камилем. Перед всеми. Я должна была понять, что мы одна команда, что вы мои защитники, а не тюремщики. Я должна была попросить о помощи. А я просто не смогла… потому что не умею полагаться ни на кого. Простите меня.

— Нечего прощать! — отрезал я. Камилю не понять, что у Юлали с ее прошлым не было ни единой гребаной причины верить кому-либо во всем белом свете. Или надеяться, что хоть кто-то в целом мире захочет помочь. Годы обид, наносимых самыми близкими людьми, и сформировавшийся стереотип поведения одиночки сложно изменить за пару дней. И то, что она решила сбежать и сделать все по-своему, во многом вина моя и моих репрессивных и необдуманных запретов. Та дурацкая попытка защитить ее волевым и насильственным решением вынудила ее желать вырваться на свободу. — Юлали не обязана была доверять нам просто потому, что автоматически стала членом стаи, связавшись со мной. Я не в восторге от того, что здесь случилось, но у нее были все основания поступить так, как она поступила.

Камиль упрямо сжал челюсти и смотрел в сторону, подчиняясь мне, но не признавая мою правоту. Юлали хотела мне возразить, но я прижал ее лицо к своей груди, заставляя замолчать, и она не стала спорить.

— Ты прекрасно осознаешь, Камиль, — продолжил я, — что никто не может нас заставить встать под пули, тем более в животном облике, если только мы не видим прямой и неизбежной угрозы для того, кто нам дорог. И если Нести бросился на защиту Юлали, то это было его решение, к чему бы оно ни привело. Мы защищаем семью любой ценой. Все, говорить тут больше не о чем!

Плечи Камиля опустились, и он, наконец, посмотрел прямо на мою жену слезящимися глазами.

— Вот именно. Слова неважны. Любой из нас, Юлали, любой сделал бы для тебя то же, что сделал Нести. Потому что ты наша. И надеюсь, ты, наконец, поймешь, примешь это и перестанешь ранить нас своим недоверием и отчужденностью. Это реально больно.

— Я понимаю это, — прошептала Юлали. — Теперь понимаю. Прости.

— Нечего прощать, — вздохнув, повторил мои слова Камиль. — Главное, что все живы. Если бы мы потеряли тебя, то это разрушило бы Северина, а значит, и всех нас. Помни об этом в следующий раз, когда захочешь приключений. Теперь нужно, чтобы Нести выкарабкался. Микаэль и Бастиан уже на подъезде.

Мы с Камилем осторожно погрузили Нести в его машину, и он выдал мне запасную одежду, которую обычно каждый на всякий случай возил с собой. В этот момент подтянулись парни на двух машинах. Они, как и Камиль, сначала радовались, но, вникнув в ситуацию, помрачнели.

— Я повезу Нести, — сказал мне Камиль. — А вы езжайте с кем-нибудь из парней. Твой мотоцикл я видел с дороги. Он валяется в кустах.

— Да, там где-то еще телефон и все мои тряпки. Нужно будет собрать все, чтобы не оставлять никаких следов, — кивнул я.

О том, что нужно что-то делать с телом и машиной агента, я не стал говорить при жене. Это больше не ее забота, так что нечего и напоминать в очередной раз.

Камиль понял меня без слов и, мотнув головой Бастиану, приказывая следовать за ним, скрылся за углом дома. А я попытался усадить Юлали в машину к Микаэлю, чтобы побыстрей увезти отсюда.

— Давай уезжай с ним домой, я приеду, как только мы тут все подчистим. Нельзя оставлять никаких следов, которые приведут к тебе. А потом дома ты мне все нормально и спокойно объяснишь.

Но Юлали неожиданно уперлась.

— Я не могу уехать! — возразила она, несмотря на то, что едва не падала от изнеможения. — Мне нужно кое-что тут найти и забрать! Иначе все это напрасно!

На какой-то момент мне захотелось зарычать и запихнуть эту упертую женщину в машину насильно, а потом уже разбираться со всем. Но так нельзя поступить, и если она хочет что-то искать, пусть ищет, а я вместе с ней.

— Хорошо, — смирился я. — Говори, что и где мы ищем.

Моя жена бросила на меня быстрый удивленный взгляд. Чем она смущена? Тем, что я не стал упираться и настаивать на своем, или ей пока трудно привыкнуть, что если что-то мы и будем отныне делать в этой жизни, то всегда только вместе. Знаю, ей понадобится время на то, чтобы сменить в своем мышлении и восприятии все с «я» на «мы». Но она справится, я это точно знаю.

Юлали покрутилась, явно стараясь сориентироваться на месте, словно у нее в голове хранилась некая карта. Подумав с пару минут, она довольно уверенно двинулась в сторону достаточно далеко отстоящего от основного горелого дома здания. Оно, на мой взгляд, напоминало заброшенную конюшню.

— Нам нужна конюшня, — подтвердила мою догадку жена. — Матиас говорил, что южная стена…

Сказав это, она вдруг остановилась и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Матиас… — прошептала она. — Фраммо сказал, что он мертв.

Не скажу, что не испытал укол ревности из-за того, что моя женщина так обеспокоена судьбой полицейского. Но после того, как я увидел, что она признала нашу связь и узнал ее истинные чувства ко мне, это уже казалось незначительной мелочью.

— Он соврал тебе, моя хорошая. На Матиаса напали, но он не робкий мальчишка и не дилетант и смог постоять за себя. Да, он тяжело ранен и сейчас в реанимации, но это по его просьбе медсестра позвонила мне и рассказала, что тебя похитили. До этого мы просто прочесывали город, надеясь, что ты просто зла на меня и появишься где-то, когда нагуляешься.

Юлали покраснела и опустила глаза.

— Прости, Северин. Я вела себя как натуральная дура, и мне нет оправданий.

— Ты в них и не нуждаешься, — обнял я ее, успокаивая. — А теперь давай-ка шевелиться. Мы ведь реально рискуем, находясь здесь в непосредственной близости от трупа государственного спецагента. Мало ли какие сюрпризы у них в запасе. А то как нагрянет сейчас группа захвата, как будем выкручиваться?

— Нет, — замотала головой Юлали. — Не нагрянет. Они больше всего боятся именно огласки.

Не знаю пока, кто эти загадочные «они», но, думаю, узнаю в ближайшее время.

Но Юлали вдруг остановилась, словно на стену налетела, и неожиданно подняла испуганный взгляд на меня.

— Постой! Тебе нельзя помогать мне! Если ты будешь знать, то тоже станешь мишенью. Такие люди не прощают ничего! — сказала она, упираясь ладонями мне в грудь, будто желая запретить идти с ней. Ага, как же!

— А ты хотела бы иметь эксклюзивные права на то, чтобы быть единственной жертвой на охоте? — ухмыльнулся я. — Не выйдет, родная. У нас с тобой теперь все на двоих, так что даже не пытайся меня остановить.

— Ты не понимаешь, как это серьезно, — умоляюще посмотрела она на меня.

— Вот тут ты права. Пока почти ни черта не понимаю. Но мы сейчас заберем то, что ты хотела, а потом поедем домой, и ты мне и всем остальным все-все расскажешь. Потому что, если ты считаешь, что есть опасность, мы должны решить, как ей противостоять. Сообща. Согласна?

Юлали задумалась, закусив губу.

— Ты ведь все равно не отступишь? — спросила она.

— Только не в том случае, когда тебе что-то угрожает, — улыбнулся я ей. — Во всех остальных тебе будет достаточно просто хорошенько попросить, моя хорошая. Я ведь пластилин в твоих нежных ручках.

Мимолетная улыбка скользнула по губам Юлали, несказанно радуя меня.

— Ты такое трепло, Северин Монтойя! — пробормотала она и отвернулась. Спасибо, Господи, моя колючка, кажется, возвращалась.

Конюшня была сложена монументально из крупных речных камней. Несмотря на то что крыша прогнила и провалилась, стены были целы и, казалось, способны простоять еще чертову уйму лет.

— Что конкретно мы ищем? — спросил я, принюхиваясь.

Здание не только давно не использовалось по прямому назначению, но и, судя по полному отсутствию запахов человеческого присутствия, в него вообще никто не входил приличное количество времени. Все, чем пахло здесь, — сыростью и пылью от стен и пола и гниющим деревом от крыши. Ну, еще, может, всякой мелкой живностью, которая в отсутствие людей облюбовала старинную постройку. Юлали, закусив губу, внимательно обшаривала все вокруг взглядом.

— Здесь должен быть тайник, — сообщила она.

— Точное место и как он выглядит, ты, само собой, не знаешь? — И Юлали посмотрела на меня, как будто я спрашиваю глупость.

— Если бы знала, то какой же это тогда был бы тайник?

Женщина!

Мы стали обшаривать ту самую южную глухую стену в дальнем конце конюшни. Но вся она выглядела абсолютно цельной, и никаких признаков, что там может быть полость, в которой можно что-то спрятать, не находилось. Я видел, что Юлали начинает психовать, и это заражало раздражением и меня.

— Может, ты ошиблась и тут нет ничего? — попробовал спросить я, но заработал по-настоящему свирепый взгляд.

Похоже, моя жена была настроена непреклонно. Она собиралась найти тут то, что искала, даже если этого тут и в помине не было. А яростное сопение явственно указывало мне, что пытаться остановить ее бессмысленно, пока она сама не убедится в своей неправоте.

— Вам нужна какая-нибудь помощь? — В дверном проеме появились парни.

И тут меня осенило, как быстро и эффективно справиться с проблемой.

— Нужна! — ответил я и потащил жену наружу.

— Монтойя, что ты, по-твоему, делаешь? — возмутилась она.

— Ускоряю поисковые работы.

Обойдя здание вокруг, я попросил Юлали постоять чуть в сторонке, а парням кивнул на стену. Камиль и Бастиан, что-то ворча, навалились вместе со мной плечами и стали расшатывать старую кладку.

— Вы что творите? — удивилась Юлали, и в этот момент преграда подалась и рухнула, рассыпаясь на отдельные камни.

Прогнившая крыша тоже не выдержала и обрушилась внутрь здания. Когда пыль осела среди камней, мы увидели угол металлического ящика, перепачканного раствором. Видимо, раньше он был вмурован в стену, причем не с внутренней стороны, где мы искали, а с наружной.

Я раскидал камни и вытащил слегка поврежденный контейнер.

— Мы это искали? — спросил у жены.

— Видимо, да.

— Так что, все эти движняки из-за того, что внутри? — спросил Бастиан. — И что там — золото и бриллианты? Или какой-нибудь волшебный талисман?

— Нет. Тут должно быть нечто гораздо более важное, опасное и дорогостоящее, чем простые сокровища, — пробормотала Юлали, и я заметил, как она побледнела.

— Ладно, но раз мы это нашли, то ты уже можешь уехать? — спросил я Юлали.

Она сначала кивнула, но потом замялась и опустила глаза.

— Что еще?

— Я думаю, что не вправе вводить вас в заблуждение, и хочу, чтобы вы знали, с чем связываетесь, — пробормотала она. — Есть люди, которые за содержимое этого ящика могут с легкостью убить, как вы уже поняли. И до тех пор, пока все это не обнародовано, каждый, кто причастен, становится мишенью. И поэтому, я думаю, будет справедливо, если я сейчас возьму машину и уеду вместе с этим ящиком, чтобы не ставить под удар никого из вас. Я не прошу себе, если еще кто-то пострадает из-за меня.

— И кто только сказал, что она у нас умная? — с тяжким вздохом пробурчал Бастиан. — Это же просто наказание какое-то!

— Снова здорово! — раздраженно закатил глаза Камиль, а я почувствовал, что ярость закипает во мне, и в этот раз уже нет сил ее сдерживать. — Нет, ну ты хоть чему-то учишься?

— Какого хрена, Лали! — зарычал я. — Мне что, показалось, что мы поняли друг друга?! Ты же вроде осознала, что ни при каких обстоятельствах ни я, ни остальная стая не позволим тебе рисковать собой, а уж тем более в одиночку!

Вот никогда не испытывал желания ударить женщину, но прямо сейчас остро захотелось провести воспитательную работу с помощью ремня. Примерно как меня отец в детстве, случалось, вразумлял.

— Но я не хочу быть виновной в том, что кому-то из вас причинят вред! — умоляюще посмотрела она на меня.

— Скажи, разве ты как-то причастна к тому что внутри? — Она замотала головой. — И разве это ты будешь держать оружие, если на нас нападут? Или, может, ты как-то на этом нажиться хочешь?

— Что?!! Нет! — возмутилась она. — Просто…

— Тогда просто замолчи, женщина! — рявкнул я. — Если опасность приходит извне, мы противостоим ей вместе. Это наш закон, и никаких вариантов и отклонений быть не может! Просто скажи нам, что внутри, и мы вместе решим, как максимально избежать опасности.

— Хорошо. Там должны быть записи… Скорее всего, на кассетах, тогда еще вроде не было дисков. На них… ужасные вещи, которые делал один очень влиятельный человек с детьми…

Когда Юлали говорила, все лицо ее подергивалось, а рот то и дело искажался в гримасе отвращения. Она нервно теребила край рубашки и сглатывала ком в горле. Когда до меня дошел смысл сказанного, то и у самого подкатила кверху тошнота. Камиль витиевато и грязно выругался, а Бастиан угрожающе зарычал.

— Но главная проблема в том, — продолжила моя жена, — что этот самый урод, творивший это с детьми, из одной очень влиятельной семейки. И некоторые члены ее знали о том, чем он занимается, и покрывали его. И если теперь это выплывет наружу, всей их кристальной репутации и головокружительным амбициям конец. А эти люди сделают что угодно, чтобы не допустить этого. Думаю, как только они поймут, что Фраммо не справился и записи у нас, они сделают свой ход и на этот раз будут действовать жестоко и наверняка.

— Думаешь, нас это пугает? — ухмыльнулся Бастиан. — Пусть эти суки только сунутся!

— Это должно вас пугать! — крикнула Юлали. — Потому что это не шутки и не кино, это чертовски серьезно!

— Тише, моя хорошая, — я шагнул ближе и обнял Юлали, но она в раздражении оттолкнула мою руку.

— Вы относитесь к этому легкомысленно! — упрекнула она.

— И это говорит мне женщина, которая сбежала из-под охраны и едва не лишилась жизни из-за своего упрямства! — влез Камиль.

— Я же извинилась!

— А мы тебя поняли и простили. И сейчас, вместо того чтобы стращать нас могущественными утырками, лучше скажи, что нужно сделать! — огрызнулся Камиль.

— Наша единственная возможность и защита — это как можно скорее предать все гласности. Как только об этом узнают все — отпадет сама необходимость охоты за этими материалами. Тогда все, чего нам нужно будет опасаться, — это мести.

— Короче говоря, мы сейчас нуждаемся в реальной шумихе вокруг этого всего? — уточнил я, начиная судорожно прикидывать варианты.

— Да. Но при этом нам нужно сделать все так, чтобы не привлечь к себе внимания. К тому же как-то надо объяснить смерть агента. Как доказать, что это была самооборона? — Юлали обвела всех тревожным взглядом.

— По поводу агента не стоит париться. Он просто пропадет без вести и без следов. А как организовать слив инфы в СМИ и не засветиться, у меня тоже идея есть, — улыбнулся я.

— Ты уверен? Я не могу просто положиться на то, чтобы анонимно отослать это на какой-то телеканал. Я должна быть уверена, что эти доказательства увидят свет, а не пропадут, потому что на кого-то из журналистов надавят. И при этом светиться и приходить в открытую тоже не вариант. Даже если в эфире нас и назовут анонимными источниками, то полиции будут обязаны слить источник. Насилие над детьми и их убийства — это не те преступления, где копы потерпят заигрывания с конфиденциальностью. Рано или поздно прижмут журналистов к ногтю.

— Тогда можно просто организовать сброс в Инет, — предложил Камиль.

— Нет! То, что здесь запечатлено, это не чертово веселенькое домашнее порно! — заорала, моментально взбесившись, Юлали. — Это страдания и смерть детей! Я не хочу, чтобы это растащили по Сети всякие проклятые извращенцы или просто пялились те, кому будет плевать! Это неприемлемо для меня ни в коем случае!

Камиль даже отшатнулся от моей жены.

— Извини, Юлали! Я же просто предлагаю варианты, — смутившись, пробормотал он.

Юлали явно сильно нервничала, забывая, что уж кто-кто, а я имел неоценимый многолетний опыт общения со СМИ. И я знаю, как организовать слив инфы и ни за что не засветиться.

— Ищите мой телефон, — сказал я парням и подхватил железный ящик. — Я решу проблему со СМИ раньше, чем мы доберемся до города, Лали. Ты доверишь это мне?

Моя жена подняла на меня глаза и внимательно посмотрела, как будто выискивала, насколько я на самом деле понимаю, как для нее это важно. Я открылся ей. Потому что все, что так важно для нее, важно и для меня. Юлали медленно кивнула мне, а потом еще раз — уже решительно и твердо. Она мне верила. И я ее не подведу.

Глава 37

Юлали Мерсье

Очень хотелось ехать вместе с Нести, но в машине Камиля просто не было места для нас с Северином, а отпускать меня одну он наотрез отказался. Микаэль отъехал подальше, так что и дом, и его окрестности скрылись за густыми, разросшимися за годы без окультуривания кустами. Спустя некоторое время пришел Северин и уселся за руль. Когда мы поравнялись с тем местом, где Монтойя, судя по всему, бросил байк, Микаэль выпрыгнул из салона, махнув нам рукой. Всю дорогу Северин висел на телефоне и обсуждал условия и место встречи. В итоге примерно через час все, кроме Камиля, подъехали к какому-то загородному отелю. Помимо основного здания, на котором явственно отпечатались годы с момента его постройки и последнего капитального ремонта, здесь также были уединенные коттеджи. Пока мы ждали в машине, Микаэль, как самый не примелькавшийся в новостях, пошел и снял один из самых далеко отстоящих домиков.

Конечно, условия были далеко не люксовые, похоже было, что это место не пользуется особым расположением у посетителей, но это соответствовало желанию Северина. На полу внутри обнаружился довольно старый и изрядно истертый ковер, покрывала и гардины напоминали, что именно было последним писком в интерьерной моде лет двадцать назад, а кое-где на стенах и потолке виднелись трещинки. Но пахло моющими средствами и чистотой, в ванной была горячая вода, кровать присутствовала, хоть и с немного просевшим от времени матрасом, а это сейчас было самым главным. Задавать вопросы Монтойе я не стала, да это и не представлялось пока возможным, потому как он продолжал говорить по телефону, хмурясь и препираясь с кем-то. Заведя меня в ванную, он с прижатым плечом к уху гаджетом снял с меня рубашку агента и, приоткрыв дверь, скомкал и вышвырнул, рявкнув «Сожгите!». Общаясь со мной практически языком жестов, мой муж запихнул меня в душ, а сам, продолжая разговор, просто уселся на полу под душевой кабинкой. Как я поняла, сейчас он утрясал что-то со смещением сроков дальнейших гастролей шоу и переносом рекламных съемок. Судя по воплям, смутно доносившимся до меня, на том конце кто-то бился в дикой истерике. Монтойя же сначала мягко увещевал, потом в его тоне прорезался раздраженный рык, а под конец он просто грубо послал собеседника. Ну, еще бы, мой Альфа совсем не отличался долготерпением и, похоже, был готов вечно выносить только мои выкрутасы. Хоть вроде и ерунда, но от этого стало теплее внутри. Пока я бесконечно долго стояла под льющейся горячей водой, прислушиваясь к голосу Северина, в дверь постучали, и в ванной появились пакеты с одеждой для меня. Когда я выбралась из кабинки, Северин принялся аккуратно вытирать меня, как можно нежнее касаясь всех ран, ссадин и расцветающих гематом. При этом лицо у него было по-настоящему свирепое в противоположность прикосновениям. Конечно, учитывая скорость заживления, через пару-тройку дней и следов не останется, но сейчас я видела, как наполняются гневом и страданием глаза моего мужчины. Так странно это было — ощущать другое живое существо своим. Прежний страх перед подобной близостью в какой-то момент пытался червяком вбуриться в мой мозг, но я прибила его без сожалений и раздумий. Нет, я не стала в одночасье другим человеком, это просто невозможно. Но я уже приняла решение и, значит, была готова двигаться в этом направлении. Среди пакетов оказался один и из аптеки. Монтойя тщательно, со знанием дела наложил фиксирующую повязку на мои ребра из эластичного бинта. Ну, еще бы, им-то с их трюками, наверное, не раз и не два случалось их ломать. Потом дошел черед до моих запястий. На них он наложил мазь и забинтовал. Потом втер что-то в мои гематомы и ссадины. Критически осмотрев фронт работ, Северин стал одевать меня, будто я ребенок, вздыхая и бормоча что-то под нос. Лифчик, попавшийся ему под руку, он зашвырнул обратно в пакет.

— На хрен он вообще нужен? — шепотом спросил он, видимо, больше у себя, чем у меня. Ну да, если сравнивать меня с его прежними пассиями, то мне он и правда без надобности. Я даже открыла рот прокомментировать сей факт, не в силах бороться с въевшейся привычкой язвить, но Монтойя, предугадав это, мягко, но настойчиво накрыл мои губы пальцами.

— Молчи! Обожаю твое тело такое, какое есть! — твердо сказал он и продолжил процесс облачения.

За дверью послышались голоса и какой-то шум, но Северин оставался спокойным, поэтому и я решила следовать его примеру. Выйдя из ванной, я застала в номере не только подтянувшихся остальных «Парящих», но и совершенно незнакомого парня, который выглядел как типичный ботан. Мятая клетчатая необъятная рубаха поверх такой же изжеванной неопределенного цвета футболки, привычка сутулиться, очки с толстыми стеклами, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, бледная кожа и запах фастфуда. На фоне мускулистых и загорелых Изменяющих облик он выглядел бледной немочью, несмотря на довольно высокий рост. Парень просто классический пример человека, проводящего большую часть жизни за монитором. Но при этом его взгляд был открытым, и он производил приятное впечатление и пах доброжелательностью и хорошим любопытством.

— Привет, — удивительно ярко улыбнулся он, близоруко щурясь, и протянул мне узкую ладонь. — Можете звать меня Фредди. Я, типа, конечно, не должен знать ваших имен, у нас ведь конспирация, но, уж простите, я знаю, кто вы.

И парень подмигнул совершенно по-доброму, разглядывая меня пристально и даже немного бесцеремонно, не отпуская мою руку. Но тут за моей спиной демонстративно прокашлялся Северин, и Фредди, встрепенувшись, отпустил мою ладонь. Он отвел глаза, и на его щеках вспыхнули розовые пятна.

— Мне тут в общих чертах обрисовали, что от меня требуется, — пробормотал он. — Только я все равно буду признателен, если мне поточнее растолкуют, что к чему и зачем.

— Значит, так, — прочистив горло, несколько раздраженно сказал Монтойя. — У нас есть некие материалы на старых видеокассетах. Нам нужно максимально срочно скинуть их на современные носители и размножить. Затем нужно кое-что вычленить и разослать на все новостные каналы, обязательно так, чтобы выследить источник было невозможно. А полные размноженные копии нужно найти надежный способ доставить в полицию, офис генпрокурора, госдепартамент или еще там черт знает куда, причем так, чтобы опять же информация об этом стала доступна широкой общественности и никак нельзя уже было бы соскочить и утаить эти доказательства. Понятно выражаюсь?

Я молча смотрела на парня, который хмурился, слушая моего мужа. Пожевав нижнюю губу, он вскинул прищуренные глаза на нас.

— Я правильно понимаю, что ввязываюсь в какой-то охренительный гемор? — ухмыльнулся он.

— Ну, видимо, так. Но если все сделаем правильно, то все обойдется, — «успокоил» его Монтойя.

— А я могу отказаться, если посчитаю, что оно того не стоит? — не унимался Фредди.

— Можешь. Но в твоих же интересах будет молчать обо всем. И были бы признательны, если бы посоветовал реального парня, не склонного так очковать, — грубо усмехнулся Северин.

— Я не очкую! — резко ответил парень, гордо вскинув голову. — Но встревать во что-то криминальное или ковыряться в грязном белье, чтобы сожрать какого-нибудь вашего конкурента, я не собираюсь. Я таким дерьмом не занимаюсь. Но могу порекомендовать несколько личностей, кайфующих от гаденьких подробностей чужой личной жизни.

Монтойя издал глухой рык, но я врезала ему локтем. Сам повел себя с парнем как придурок, чего же хотел в ответ?

— То, что на этих кассетах, безусловно и совершенно криминально, и отвратительно грязно, — глядя прямо в глаза парню, сказала я. — Но ни к каким играм ради собственной выгоды это не имеет отношения, поверьте. Мы просим вас помочь свершить правосудие, как бы высокопарно это ни звучало. Вы просто взгляните, а потом решайте, готовы ли в таком участвовать.

Бросив короткий, недовольный взгляд на Монтойю, Фредди кивнул.

— Ладно. Будь по-вашему. — Парень доброжелательно кивнул мне, а Монтойю одарил вызывающим взором. — Но если посчитаю для себя что-то неприемлемым, уйду в тот же момент.

— Дрыщ охреневший, — едва слышно пробормотал Монтойя, едва только парень отошел от нас.

Я развернулась и обхватила его шею, поглаживая короткие волоски на затылке. Да уж, любой, даже крошечный намек на вызов способен вывести из себя Альфу, а уж сейчас, когда все и так взвинчены, Северин готов был вспыхнуть без особого повода. Под моими пальцами натянутые мышцы на шее и плечах моего мужа быстро расслабились, и он, издав долгий, шумный вздох, уткнулся носом мне в шею рядом со своей меткой и едва заметно коснулся ее губами. Одно это простое прикосновение отдалось жаром в моем теле, заставляя моментально забыть обо всем. Я стиснула зубы, поражаясь тому, как мощно откликнулось все внутри меня, потянувшись к Монтойе с таким пламенем и острой тоской, как будто ко мне вечность никто не прикасался. Нет, не никто. Именно он. Мгновенно вспомнился страх, пережитый, когда я лежала там связанная и беспомощная. Страх, что больше не увижу его, что не скажу, что чувствую на самом деле, что больше никогда не смогу ощутить его кожа к коже. Так странно, когда твои собственные истинные чувства обрушиваются на тебя, как озарение — одним жестким ударом, и ты понимаешь, что даже пытаться их отрицать или трактовать как нечто другое больше не получится никогда. Учитывая то, как мне давалось раньше любое сближение, хотя, будем честными, оно мне вообще никак не давалось, то, что случилось между мной и Северином, больше всего напоминало столкновение на трассе с огромной скоростью. Мы вмазались друг в друга, ломаясь и проникая внутрь, чтобы сцепиться намертво и никогда уже не стать прежними. Две самостоятельные скоростные тачки, которые стали одной грудой полыхающего металла. Восстановлению не подлежит, черт возьми. Оставалось лишь верить, что огонь, плавящий нас, превратит бесформенное месиво в нечто прекрасное. И я готова была открыться настолько, чтобы позволить себе надеяться. Знаю, что мои страхи будут возвращаться снова и снова, накрывая в самый неподходящий момент. Но собираюсь теперь не идти у них на поводу, а бороться.

Северин резко выдохнул у моей ключицы, легко скользнув руками от плеч до поясницы, и, сглотнув, отстранился. Заглянув мне в глаза, он лишь на секунду дал увидеть свой первобытный голод по мне, который тут же волной прокатился по моей коже, поднимая каждый волосок на теле.

— Юлали… — прошептал он, и мое имя из его уст ринулось мощной вибрацией, добирающейся до каждого уголка тела и мозга. Северин оскалился, словно ему было больно, а потом быстро отстранился от меня и как ни в чем не бывало включился в беседу с парнями.

Оказалось, что железный ящик, найденный нами, уже вскрыли. Содержимым оказались действительно несколько кассет старого образца, мужской перстень, очень похожий на именные кольца одного элитного колледжа, и явно жутко дорогие старинные мужские часы. Все это разложили на столе.

Даже бегло взглянув на старые кассеты, Фредди скривился.

— Тащите все мое барахло из машины, — сказал он «Парящим». — Я надеюсь, что смогу все сохранить. Но состояние довольно плачевное. Где они хранились, черт возьми?

Следующие часы запомнились мне тем, что, едва Фредди удалось наладить воспроизведение записи, был мгновенно выключен звук, затем из номера один за другим исчезли все «Парящие», кроме Северина, а снаружи я услышала рычание, удары по железу и такие ругательства, что, наверное, и в аду стало жарко. Сам Фредди держался как мог, но потом все же, пробормотав что-то, умчался в ванную. Было слышно, как его долго и безостановочно тошнило. Я сразу же забралась на постель, не желая даже краем глаза увидеть происходящее на экране. Потому что просто не знаю, как потом с этим жить. Даже того, что я прочла по останкам этих детей, для меня было чересчур много. Северин расположился рядом, усевшись так, чтобы опереться на спинку кровати. Притянув меня поближе, он устроил мою голову у себя на коленях и медленно перебирал мои волосы.

Фредди вышел уже не просто бледный, а зеленый. Его волосы были мокрыми и растрепанными, а глаза огромными и потрясенными. Он вернулся к работе, но было понятно, насколько ему нелегко, по тому, как были намертво сцеплены его челюсти. Он все чаще прикрывал глаза ладонью, как от невыносимой усталости.

— Я хотел сказать, — пробормотал он, поднимая на нас взгляд. — Нужно выбрать то, что вы хотите отправить на телевидение.

Я замерла от ужаса, представляя, что все же придется смотреть на это.

— Я сам, — Северин очень осторожно сместил меня обратно на постель.

Он встал за спиной у Фредди, и они довольно долго что-то просматривали и обсуждали. Северин никак не проявлял эмоции, я только заметила, что он бледнее обычного. Я малодушно прикрыла голову подушкой и постаралась отключиться от мыслей о том, что он сейчас видит. В себя меня привело то, что Фредди и Монтойя спорили о чем-то на повышенных тонах.

— Я сказал нет! — рявкнул Северин, вложив в свой голос максимум своей силы. — Она не будет больше в этом участвовать! Достаточно и того, что уже есть.

— Но я все же считаю, что нужно записать хотя бы небольшое интервью, в котором будет все четко поясняться! Я могу гарантировать, что никто и никогда ее не узнает!

— Иди на хрен со своими идеями, гений! Напишем чертово письмо! А с моей жены достаточно участия в этом!

— В чем дело, Северин? — приподнимаясь, спросила я и охнула от боли в грудной клетке.

— Ни в чем! — отрезал Монтойя.

— Я хотел… — начал Фредди, ища у меня поддержки.

— Ты хотел закончить гребаную работу, за которую я тебе плачу, и убраться восвояси! — давил мой муж.

— Нет, не это! — Похоже, на тщедушного Фредди не слишком действовала ярость моего Альфы.

— Слушай, ты, прыщ компьютерный… — зарычал Северин.

— Северин! — Я нахмурилась, подходя ближе.

— Что?! Я не хочу, чтобы ты опять все это переживала. Ты посмотри на себя! Тебе после этого нужно будет в бессрочный отпуск отправиться, чтобы хоть как-то восстановиться! — заорал на меня он.

— Значит, отправлюсь! Вот разгребемся с этим дерьмом, и отправлюсь! С тобой! Тебе тоже нервишки подлечить стоит, — в ответ повысила голос я.

— Да мне для жизни с тобой не лечить их надо, а, на хрен, новую железобетонную нервную систему заказывать! Повышенной прочности! — огрызнулся Северин, стараясь выглядеть непреклонным и злобным, но я заметила уязвимость в его взгляде.

— Неужто все так плохо? — закусив губу, спросила я, немного заискивающе заглядывая в его глаза.

Монтойя набрал воздуха, видимо, чтобы обрушиться на меня массой доводов, но потом зафиксировался на моем рте и раздраженно выдохнул.

— Знаешь что? Делай, как считаешь нужным! Но это в последний чертов раз! И клянусь, если все это станет преследовать тебя в кошмарах, я самолично придушу тебя, из долбаной гуманности, чтобы не мучилась!

Северин ушел на улицу, громко хлопнув дверью. Мы же с Фредди засели обсуждать содержание интервью. Следовало сформулировать все так, чтобы практически не оставалось никаких сомнений у зрителей, но при этом соблюсти всю возможную осторожность. В полиции не полные идиоты работают, и если сболтнуть лишнего, то меня очень быстро свяжут с этим. А мне на самом деле не хотелось участвовать в этом деле больше, чем уже пришлось.

Монтойя вернулся очень быстро и, подтащив еще один стул, развернул его и уселся позади меня, осторожно обхватив за талию.

В общем, к утру все было записано, размножено и скопировано. После долгих споров было решено, что, пока не закрутится весь маховик расследования, оригиналы, так же, как и вещи Нэта Кардиффа, мы поместим в банковскую ячейку. Те куски записи, которые были выбраны для информационной бомбы вместе с моим интервью, где не узнать меня ни за что, были слиты через Интернет в самые известные и скандальные ресурсы. Причем Фредди дал нам гарантию, что отследить какие-либо наши следы невозможно. Копии же были сброшены на флешки и запечатаны в конверты. Как только станет понятно, что скандал разгорается и расследования не избежать, тогда они будут доставлены во все компетентные органы. И только когда дело достигнет такой фазы, что замять его уже никак нельзя, мы собирались открыть местонахождение оригиналов. Причем сделать это так, что опять же скрыть это от народа было бы невозможно.

Когда мы закончили, было почти утро. Жутко хотелось спать, но Северин сказал, что мы перебираемся на всякий случай в другой отель. В этот раз это был огромный многокомнатный люкс в супермодном месте. Само собой, что вся стая последовала за нами. И когда мы с Монтойей отправились в одну из спален, они оккупировали всю гостиную.

— Это не чересчур? — зевая, спросила я.

— Я не собираюсь тобой рисковать, — мотнул головой Северин. — Давай ложись спать. Как только в новостях появится хоть что-то, парни сообщат нам.

— А где Нести и Камиль?

— В надежном месте. Выспишься, и увидимся с ними. Спать!

— Слушаюсь, мамочка! — усмехнулась я, чувствуя, что на самом деле глаза слипаются. — А ты не ляжешь со мной?

Северин посмотрел на меня так, словно я его по живому резала.

— Нет, не лягу. — Его голос прозвучал почти зло. — Я, черт возьми, зверски изголодался по тебе, Лали. Тебе нужно отдыхать и выздоравливать. А если я сейчас залезу с тобой в постель, то хрена с два буду в силах остановиться, пока могу дышать. Так что лучше не искушать судьбу.

И Монтойя вышел из спальни, тихо закрыв за собой дверь. Раздевшись перед зеркалом и обозрев все свои боевые повреждения, я усмехнулась. Да уж, я вся такая разноцветная сейчас, тот еще «лакомый кусочек». Боль в руках и ребрах притупилась, пока я двигалась, но завтра, скорее всего, будет ой как несладко. Конечно, все заживает на нас быстро, но ведь весь спектр «приятных» ощущений никто не отменял. Едва устроившись в постели, я отключилась, словно провалилась во тьму.

Глава 38

Пробуждение при всем желании сложно было назвать приятным. Мысленно просканировав себя, не нашла в своем теле ни единого места, которое не болело бы хоть чуть-чуть. Не говоря уже о том, что чувствовала себя ужасно одинокой. Как, интересно, всего за несколько ночей я могла так привыкнуть к присутствию Монтойи в моей постели? К тому, каким он бывает по утрам. Снова прикрыв глаза, я позволила себе вспомнить, как он будил меня, настойчиво лаская своими нахальными пальцами и губами, сам еще толком не отошедший ото сна, но уже горячий и желающий. А тут я обнаруживаю себя на роскошной, королевских размеров постели, среди дорогущих шелковых простыней и подушек в полном одиночестве. Над кроватью, оказывается, есть огромное стилизованное под старину зеркало, и в полумраке спальни все отражается в нем в немного мистическом свете. Но никакое волшебное зеркало не способно скрыть то, как я «живописно» выгляжу, как, впрочем, и то воронье гнездо, что творится у меня на голове. На мне только трусики и повязки на ребрах и запястьях. А, ну еще синяки и ссадины всех оттенков синего, зеленого и даже желтого. Короче, тот еще экзотический видок. Как меня только пустили в такое место вчера, ведь по виду я сейчас натуральная бомжиха после вчерашней жесткой битвы за бутылку! Не иначе как сработала чудодейственная сила платиновой кредитки Монтойи, открывающей любые двери, как золотой ключик. Осмотрев себя еще раз до того, как через силу подняться, я признаю, что на его месте тоже сбежала бы от такого зрелища, воспользовавшись благовидным предлогом. Обижаться на моего мужа за это глупо, но разумные доводы не помогают справиться с легким разочарованием, оседающим внутри. Мои размышления о том, какая я бедная, покинутая, прерывает отчетливый звук чьего-то дыхания в районе пола. В свете последних событий первая реакция — паника, и я подаюсь вперед, забыв о своих ребрах. От ослепительной боли в грудной клетке у меня темнеет в глазах, и я, не выдержав, издаю некую смесь стона и шипения. Через секунду, когда в глазах проясняется, вижу прямо перед собой своего мужа, который шарит ошалелым, яростным взглядом вокруг, замерев в такой позе, будто готовится отразить нападение. Осознав, что никого, кроме нас, тут нет, он возвращается взглядом ко мне.

— Что, Лали? — встревоженно спрашивает он. — Тебе плохо?

Северин помят, растрепан и все еще выглядит не проснувшимся окончательно. Но его глаза зафиксированы на мне так, что, кажется, нет ничего в мире, способного отклеить их от меня.

— Нет, блин. Мне хорошо! — Я откидываюсь на подушки и хочу рассмеяться от неожиданного чувства облегчения. Но фыркнув лишь раз, я опять хватаюсь за ребра и просто смотрю на моего мужа. Нет, не просто смотрю. Любуюсь, чувствуя себя влюбленной до помрачения рассудка идиоткой. Монтойя еще с минуту стоит хмурясь, а потом со вздохом садится на постель, желая окончательно прийти в себя.

— Монтойя, на этой долбаной кровати можно всю стаю уложить и локтями не толкаться. Какого черта ты делал на полу? Я тебя настолько раздражаю? — интересуюсь я.

— Есть такое дело, — пробормотал Северин и потер лицо ладонями.

Глупо, конечно, но мне стало обидно. Схватив ближайшую подушку, я хотела стукнуть его, но мои ребра вынудили меня с шипением упасть обратно. Монтойя тут же оказался рядом.

— Ну, и зачем ты это делаешь? — нахмурился он. — Хочешь мне двинуть — или попроси наклониться, или подожди, пока полегчает. Я ведь никуда отсюда не денусь.

— С чего бы? Раз я тебя так раздражаю, то какого черта ты торчишь тут, а не ночуешь в той компании, которая будет тебе приятна! — огрызнулась я. — Думаю, найти такую у тебя много времени не займет!

Северин придвинулся еще ближе ко мне.

— Дурочка ты, Лали. Вся из себя заумная, но все равно дурочка набитая, — тяжело вздохнув, сказал он. — Ну куда же я от тебя-то пойду? Кто же мне сможет так качественно, тщательно и с любовью нервы выматывать? Я же уже без этого прям не могу. Пропадаю, как нарик без дозы. Так что где ты, там и я.

Северин одарил меня одной из своих кривоватых наглых ухмылочек. От этого завораживающе-раздражающего движения губ, ставшего таким знакомым, мое тело вспыхнуло, как облитое кипятком. Я не могла отвести взгляда от его лица, чувствуя, как возбуждение просачивается даже в мои кости, будто растворяя их. Мне так невыносимо захотелось протянуть руку, провести по его небритой щеке, услышать звук, который он издает, когда сдается своему вожделению… Внутренности скрутились в тугой горячий узел, выжимая из меня такой поток влаги, что подо мной уже наверняка должна быть лужа. Даже легкий оттенок веселья пропал с лица моего мужа. Оно стало напряженным, а веки опустились, словно были из свинца. Ноздри затрепетали, губы приоткрылись так, как будто он не просто хотел обонять мое возбуждение, желал ощутить его вкус во рту. Его прикрытые золотистые глаза скользнули по моему телу вниз, словно и не замечая всех моих травм, и это было как полноценное прикосновение, к которому льнула моя кожа, покрываясь почти болезненными мурашками. Тяжелый, полыхающий нестерпимой похотью взгляд остановился на моей промежности, и мои бедра дернулись сами собой, желая раздвинуться, наплевав на управление сверху. Хотя о чем я? Будто бы в моей голове было сейчас что-то, кроме грязных кадров, по сравнению с которыми отвязная порнуха — просто веселые картинки. Дыхание Северина стремительно становится поверхностным и резким, и я вижу, как он скользит языком по своим губам, явно вспоминая мой вкус, и тяжко сглатывает. Это заставило меня содрогнуться, как от удара током, а легкие расшириться в попытке захватить ставший раскаленным воздух между нами, но в этот момент реальность напомнила мне, чем она отличается от фантазии, и мой резкий вздох превратился в полноценный стон боли. Монтойя дернулся, будто ему дали пощечину, и мгновенно отрезвел.

— Вот я тупой мудак! — прошипел он и вскочил с постели. — Пойду закажу тебе завтрак.

И он вылетел из спальни, оставляя меня такой возбужденной, что хотелось закричать. А ведь он даже кончиком пальца не коснулся меня, а я его! Мы просто смотрели, и это едва не вывернуло меня наизнанку. Я вообще не помню, случалось ли мне ТАК желать хоть раз в жизни. Я чувствовала себя не просто изголодавшейся, а умирающей от истощения. И волчица вертелась и бесилась, нисколько меня не жалея. Имей совесть, животное! Ты не одна тут с ума сходишь от вынужденного воздержания! Дай хоть оклематься немного, и тогда устроим Монтойе небо в алмазах. А попробует опять сбежать с кровати, привяжу и буду глумиться над беззащитным телом. Жестоко. Хотя что-то наводит меня на мысль, как бы первой сбежавшей не оказалась я, когда кто-то дорвется.

Выйдя в гостиную, я застала «Парящих» почти в полном составе. Увидев меня, Северин схватил пульт и выключил телевизор.

— Зачем ты встала? Я собирался принести тебе завтрак в постель! — с упреком сказал мой муж.

Я, немного смутившись, посмотрела на парней. Но, видимо, в том, что их Альфа собирался нянчиться со мной, никто не видел ничего странного. А еще я обратила внимание, что никто больше не смотрел на меня с осуждением и не отводил глаза, как поначалу, когда узнали о том, что пострадал Нести. В дверь постучали. В тот же момент Северин оказался передо мной, перекрывая прямой обзор на вход, и стал аккуратно теснить обратно к спальне. Все остальные тоже пришли в движение, бесшумно занимая выгодные позиции. Бастиан и Микаэль прижались к стенам по обе стороны от дверей, а еще один из «Парящих», чьего имени я, к своему стыду, еще не запомнила, открыл дверь и шагнул наружу с приклеенной к лицу дружелюбной улыбкой. Через пару минут он вкатил тележку с целой горой всякой еды, и все расслабились. Северин усадил меня на диван и тщательно подмостил подушки мне под спину.

— Боже, Монтойя, я чувствую себя ужасно глупо, — прошептала я, борясь с желанием лизнуть его шею, которая дразнила меня своей близостью, пока он меня усаживал, как куклу. Но удовольствовалась я лишь глубоким вдохом у самой его кожи и тем, как вздрогнул Северин всем телом, скрипнув зубами.

— Ну, может, самое время немного поглупеть, Лали-детка, — так же шепотом ответил он. — Потому что к подобному тебе стоит привыкнуть. И ради Бога, прекрати пытать меня.

Я потянулась к одной из накрытых крышкой тарелок, но получила легкий шлепок по руке. Удивленно уставившись, я наблюдала, как Монтойя и Микаэль тщательно обнюхали и попробовали всю еду, прежде чем позволить поесть мне.

— Это уже чертов перебор! — сказала я им, но в ответ только получила безразличное пожатие плечами.

— Поела? — спросил через время Северин.

— Да. Могу теперь я посмотреть новости?

— Ты уверена, что это нужно, Лали? — нахмурился Северин. — Они показывают постоянно то, что мы им прислали. Конечно, многое заретушировали, но все равно это… слишком.

Я закусила губу. Ладно, может, мне и не очень-то нужно видеть все это собственными глазами. Вполне достаточно знать, что процесс запущен и идет как нужно.

— Хорошо. Думаю, обойдусь и без новостей. Но мне нужно позвонить в больницу и узнать, как Матиас.

— Состояние стабильно тяжелое. Его погрузили в медикаментозную кому, чтобы быстрее восстанавливался, — тут же отозвался Бастиан. — Я звоню каждые три-четыре часа.

Мои брови поднялись в удивлении.

— А что насчет Нести? Как он? — попробовала я снова.

— Идет на поправку, — нахмурился Северин. — Он уже в сознании.

Странно, такое чувство, что он что-то недоговаривает, но по его лицу я вижу, что прямо сейчас большего не добьюсь.

— Ладно. А что там с доставкой конвертов? Еще разве не пора? — Не желаю успокаиваться из чистого упрямства.

— Этим уже занимаются. Все идет в полном соответствии с нашим планом, — отрезает Северин. — Просто. Отдыхай.

Я готова возразить, но натыкаюсь на упрекающий взгляд мужа и закрываю рот. Я обещала ему довериться, ну вот и самое время сделать это. Хотя внутри чувствую нечто вроде сильного зуда, настойчиво требующего контролировать все до мелочей самой, я беру себя в руки и откидываюсь на подушки.

— Ну и ладно, — соплю я.

Вижу со всех сторон взгляды парней, которые явно не верят, что я не стану дальше препираться, и, похоже, ждут, когда взбрыкну. Извините, но шоу сегодня не будет! Настроение не то, да и болю я вся. Северин тоже смотрит на меня с подозрением, но потом усаживается рядом на диван, только так, чтобы не касаться меня. Это у нас теперь до полного моего выздоровления, типа, табу на любые контакты личного порядка? А что с мыслями-то делать? Смотрю на Северина, и он, коротко сверкнув на меня горящим взглядом, дает понять, что я не одна об этом думаю. Хоть какое-то облегчение.

— Да, кстати, я хотел тебе сказать, что в новостях передавали, что адвокат, которого я тебе нанял, пропал. — Монтойя отворачивается и пытается вести непринужденную беседу, как будто каждому в этой комнате не очевидно напряжение между нами.

— В смысле пропал? — настораживаюсь.

— Ну, его разыскивали полицейские в связи со странной смертью еще одного его клиента, — поясняет он.

Догадка была мгновенной.

— Велш умер?

— Кто? А, ну да. Кажется, так его и звали. Он маньяк вроде, я особо не вникал, — говорит Северин и пристально смотрит на меня.

— Похоже, пауки жрут друг друга. Ну что же, туда им и дорога. Думаю, мне следует поискать другого адвоката, так как господина Пробса мы больше не увидим. Живым уж точно.

Все смотрят на меня, и я понимаю, что пришел момент истины. До этого они все помогали мне без лишних вопросов, да, собственно, и сесть и рассказать все от начала и до конца возможности не было. Записывая интервью, я не упоминала ни самого Велша, ни каким образом узнала, где искать улики. Я собираюсь с духом и начинаю рассказ с того момента, как ко мне пришел Терч, и заканчивая тем, что мне поведал Фраммо, собираясь растерзать меня, а потом прикончить. И хоть я и старалась, ну, скажем, обтекаемо описать то, что я сбежала от Камиля для того, чтобы поговорить наедине с маньяком-убийцей и к тому же облажалась, поверив, что записи не будет, лицо Северина становится таким, что и глянуть страшно. Вот я и смотрю перед собой в пол, на котором такой милый коврик, и слушаю, как он сопит, заводясь все больше. Я заканчиваю, и наступает тишина, от которой, впрочем, мурашки по коже. Не выдержав театральной паузы, срываюсь.

— Я понимаю, что реально поступила глупо и недальновидно, — делаю попытку вступить в мирные переговоры.

— Да? И в какой момент? — ядовито спрашивает мой муж.

— М-м-м. Думаю, их было несколько, — скромно признаю свои ошибки. — Но, честное слово, обычно я так не делаю! Я не влипаю в неприятности и живу тихо-мирно.

Кто-то из парней фыркает, а остальные прячут улыбки. Но молчат. Правильно, нечего тут умничать!

— Правда, что ли? — Голос у Монтойи такой сладкий, что прямо тошно становится. — А скажи мне, пожалуйста, кто купил долбаный скворечник в таком райончике, где нормальному человеку и днем-то пройти по улице страшно? Или это потому, что ты тихая и мирная, тамошняя шпана тебя стороной обходила и даже колеса не открутили ни разу?

Так, ну и к чему это все?

— Один раз было, — спорю я.

— И что же? — ехидно спрашивает он.

— Вернули, — огрызаюсь я.

— Сами? — прижимает к сердцу руку в почти искреннем изумлении этот гестаповец-недоучка.

— Почти! Да при чем здесь это? — срываюсь я. Между прочим, терпение тоже не моя сильная сторона!

— Ни при чем, ты права, сладкая. А как насчет того, что тебе чуть задницу не отстрелили в той резервации пару лет назад?

— Откуда ты… Слушай, Монтойя, там было просто недоразумение! Мне очень нужны были образцы из той гробницы, а местные не понимают реальных потребностей современной науки!

— Это ты у меня сплошное недоразумение! — рявкнул он, вскакивая. — В Южной Америке с теми долбаными повстанцами, на чью территорию вы поперлись с таким же психованным, как ты сама, коллегой, тоже было недоразумение?

Надо же, и это раскопали! Подумаешь, несчастье. Я же не виновата, что территория нужного нам племени совпадала с ареалом обитания этих чокнутых повстанцев? Мы же выбрались целые и невредимые? Чего теперь-то из-за этого шум поднимать? Северин что-то еще там продолжал возмущенно вопить о том, что я вообще не обладаю нормальным инстинктом самосохранения и что в гроб его вгоню, и как ему прибить меня иногда хочется, я не особо вслушивалась. Ну, накопилось у мужика, чего уж там. У меня, конечно, есть чем возразить по каждому пункту обвинения, но лучше гордо промолчу.

Все свидетели нашей милой семейной беседы и не думали тактично удалиться, а с любопытством пялились на нас.

— За поп-корном не хотите смотаться? — рыкнула я на них, получив в ответ только хитрые улыбки.

Вот тебе и жизнь в стае. Сижу тут, как на витрине, пока меня распекают, как школьницу. Монтойя, поорав еще минут пятнадцать, выдохся и плюхнулся в кресло напротив. Согнувшись, он горестно уткнул лицо в руки, и тут мне, и правда, стало сильно стыдно.

— На самом деле все то, что ты тут вспомнил, вовсе не было настолько уж опасным. И я не привыкла к тому что обо мне кто-то беспокоится. — Ну, что я могу еще сказать?

Северин вскидывает одну руку, прося меня заткнуться. Потом он выпрямляется и смотрит на меня с грустью и какой-то обреченностью.

— Я, черт возьми, вовсе не пытаюсь добиться от тебя чувства вины, Лали! Просто прошу начать больше ценить свою жизнь. Если не хочешь сделать это для себя, то попробуй сделать ради меня и стаи. Пойми, что, если с тобой что-то случится, мы все пострадаем.

Я обвожу взглядом это общественное собрание и больше не вижу ни единой улыбки. «Парящие» совершенно серьезны. В этот момент я чувствую себя слишком уж открытой перед всеми и пугаюсь и злюсь одновременно. Прекрасно понимаю, что для Изменяющих облик нормальна коллективная реакция на многие моменты в жизни. В том и есть одновременно и сила, и слабость семьи и стаи. Почти во всех аспектах жизни практически нет секретов, и часто эмоции общие. И в первую очередь, конечно, это касается Альфа-пары. Сложно держать хоть что-то в секрете, если любую твою эмоцию прочитают по запаху, как, впрочем, и физическое состояние. К тому же приватность любого действия или разговора весьма условны, учитывая наш слух. Существуя постоянно бок о бок, мои соплеменники воспринимают отсутствие тайн в личной жизни как нечто обычное. Но я почти не жила так, будучи взрослым человеком, и пока меня это коробит. Потому что понимать и принимать — это разные вещи.

— Я все уже поняла, Северин! — раздраженно отвечаю мужу. — Сказала же, что больше не стану вести себя так!

Северин пересаживается ко мне и обнимает за плечи. Первое желание оттолкнуть его, но сдерживаюсь. Мы поговорим о «настройках хотя бы относительной приватности» в нашей личной жизни попозже.

— Не думаю, что ты и правда понимаешь. — Странно, но упрека в его голосе нет. — Но надеюсь, что это произойдет со временем. Все, закрыли эту тему!

Может, и закрыли, но я еще долго чувствую себя разозленной и бросаю гневные взгляды на остальных членов стаи. Что, впрочем, не производит на них никакого впечатления.

За следующие трое суток мы еще дважды сменили отели, и я занималась только тем, что ела, спала и бездельничала. А еще мне разрешалось говорить по телефону с Дином. Приезжать я ему запретила, пока не сойдут все следы с тела. Потому как врать ему о причинах моих травм мне совершенно не хотелось. От просмотра новостных каналов меня тоже отлучили и только отчитывались о том, что «Питер Кардифф вызван для дачи показаний в Генпрокуратуру» или что «женщине, которая в те года была директором детского центра, предъявлено обвинение, и она тут же решила слить, что догадывалась о нездоровом интересе Нэта Кардиффа к мальчикам, но закрывала на это глаза ради неких финансовых благ и продвижения собственного чада по карьерной лестнице». Но самой интересной новостью оказалось то, что объявился некий мужчина, который в то время работал на семейство Кардиффов, выполняя всякие «деликатные» поручения. Выяснилось, что он многие годы был за что-то там обижен на влиятельную семейку и вот теперь решил наконец, что настал момент забить свой гвоздь в гроб их стремительно помирающей репутации. Вот тогда-то и открылись подробности того, что Нэт Кардифф не сам махал лопатой, пряча тела тех мальчишек, как, впрочем, и то, как его тело после смерти оказалось в собственной постели, дабы инсценировать достойную кончину от сердечного приступа. Очень быстро нашелся и семейный доктор, накропавший поддельное свидетельство о причине смерти Нэта. Также стали известны имена всех членов клана Кардиффов, кто был абсолютно точно в курсе творимого Нэтом, но никак не помешали ему, а, наоборот, всячески покрывали его. Короче, маховик правосудия, все ускоряясь, набирал обороты, и было уже понятно, что ничто не спасет Кардиффов от того, чтобы быть перемолотыми им в муку. У влиятельного семейства вдруг обнаружилось огромное количество врагов и некогда обиженных ими людей, и все они хотели теперь вцепиться в ныне поверженных прежних хозяев жизни. Вылезло и участие членов семейства в коррупционных схемах, и давление на власть в своих целях, продвижение «нужных» людей в госструктурах в обмен на ответные услуги, а также устранение неугодных и неуступчивых, и масса всего остального.

К концу третьих суток оригиналы записей и вещи Нэта Кардиффа были переданы полиции под прицелом огромного числа камер, и наша миссия, можно считать, была окончена. Монтойя по-прежнему держался от меня на расстоянии, хотя я уже практически была здорова. Мне казалось, его гложут какие-то раздумья, но пока он хранил молчание. Набрасываться на него, требуя близости или признаний, что у него там в голове, когда прямо за дверью куча любопытных ушей, я не собиралась. Северин, как и в первую ночь, приходил, когда я уже спала, и устраивал себе лежбище из одеял или на полу, или в кресле. Каждое утро, просыпаясь, я злилась из-за этого детского сада, но умолять его спать со мной в одной постели не собиралась.

Еще чего! Не хочет — не надо!

На четвертый день, проснувшись рано утром, я тихонько выскользнула из постели, не разбудив моего сторожевого пса, и вышла в гостиную. Там на диванах развалились Микаэль и тот самый парень, что открывал тогда дверь в номер. Остальные, видимо, были в других спальнях. На экране огромного телевизора шел очередной новостной блок, и я с удивлением увидела лицо Бруно Лионели, который сиял, как новый грошик, рядом с хорошо известным мне антропологом Лесли Брайтом. Мы с ним не слишком любили друг друга и пару раз, можно сказать, даже «сцепились» на научных симпозиумах, не сойдясь в некоторых принципиальных вопросах. К тому же этот чопорный говнюк был законченным женоненавистником, считавшим, что место таким, как я, босыми и беременными у кухонной плиты.

— Да, наш научный центр совершенно бескорыстно и с огромной радостью оказывает помощь полиции в расследовании этого громкого и весьма запутанного дела! — распинался низенький директор. — К сожалению, госпожа Мерсье не смогла закончить работу над останками… э-э-э, в силу неких личных причин. Вы все наверняка в курсе, что она в ближайшее время выходит замуж, и понятно, что личное счастье для нее сейчас гораздо важнее работы. Мы не осуждаем и понимаем ее…

— Сука! — не выдержала я, и Микаэль подорвался с дивана, ошарашенно оглядываясь на меня.

Вот, значит, как! Это, оказывается, я — такая овца беспечная — отказалась довести работу до конца, потому как у меня от мыслей о члене Монтойи все мозги отшибло, а не потому, что они сами меня вышвырнули, как мусор?

— Поэтому мы пригласили известного во всем мире специалиста, уважаемого профессора Брайта, чтобы он закончил работу над останками…

— Да подавись ты! — топнула я ногой и тут же почувствовала руки на своих плечах.

Северин обнял меня и прижал к себе, гася мою обиду.

— На самом деле мне практически придется делать все с нуля, — загундосил Брайт. — Госпожа Мерсье лишь только начала работу, хотя у нее и было достаточно времени. Но я понимаю, что в определенные моменты личная жизнь становится важнее работы…

— Выруби это на хрен! — рявкнул над моей головой Монтойя и поволок меня обратно в спальню.

— Да отпусти ты меня! — рванулась я.

— Осторожнее, Лали! Твои ребра! — увещевал меня Северин, заталкивая обратно.

— Да ни черта у меня уже не болит! — огрызнулась я. — Почему ты мне не дал дослушать?

— Ты уверена, что тебе уже не больно? — Дыхание Монтойи изменилось, и он еще крепче прижал меня спиной к себе.

— Уверенней некуда! Пусти, я хочу их дослушать! — дернулась я только для того, чтобы ощутить, что мужчина у меня за спиной стал горячим и твердым, как сталь. Во всех чертовых местах. И от этого я стала не просто влажной. Я буквально потекла в одно, мать его, мгновение. В животе все скрутилось и завибрировало жестким горячим узлом чистой, раскаленной добела нужды.

— На хрен их, — прорычал Северин у моего уха. — На хрен весь мир.

Одна его рука запуталась в моих волосах, вынуждая максимально откинуть голову назад, а вторая проскользнула в мои пижамные штаны, почти грубо отпихивая ткань со своего пути. Она замерла в низу моего живота в считаных сантиметрах от места, где я в ней так невыносимо нуждалась. Жадные, голодные губы зависли прямо над моими, сжигая тяжелым дыханием, воруя мой воздух. Все мысли испарились из моей головы. Бруно с его ложью, институт, расследование, все переживания, даже то, что прямо за дверью целая толпа, способная уловить любой мой тихий стон. Все исчезло, как и не было. Имела значение только эта невыносимая, вынимающая душу близость Северина, которой было дико недостаточно.

— Поклянись, что тебе уже не больно, — проскрипел он, едва задевая мои губы.

Меня затрясло, и я сама подалась навстречу его рту, стремясь получить столь нестерпимо желаемое. Но Монтойя зарычал и удержал меня на месте за волосы.

— Поклянись, что тебе не больно, или мы остановимся прямо сейчас, — жестко сказал он, чуть отстраняясь.

— Если ты сейчас остановишься, я тебя на куски порву, засранец! — ответила я ему рыком, и моя волчица была со мной полностью солидарна. — У меня ни черта больше не болит, так что перестань уже изображать мою сиделку и поимей меня, или дай мне это сделать самой, раз силенок маловато.

Я с вызовом посмотрела в наглые золотистые глаза и увидела, как вспышкой расширились зрачки Северина, почти поглощая золото чернотой. В следующую секунду я лишилась всей одежды ниже пояса, а пальцы мужа дерзко вторглись в меня, чтобы найти целое море влаги. Он издал звук, и близко не напоминающий человеческий, который промчался по мне, открывая всю силу его вожделения. Я оказалась распластана посреди постели, а мощная рука Северина прижимала меня к ней посередине спины, как будто он боялся, что я сбегу или исчезну, если он перестанет удерживать меня. Он сдавленно ругается, и я слышу шорох ткани и звяканье ремня. Наверное, чертовски неудобно избавляться от одежды одной рукой. Но, похоже, никакая сила на этой планете сейчас не заставит Монтойю отпустить меня. Да я и не хочу этого. Я выгибаюсь, поднимая бедра и дразня его еще больше. Резкое движение коленей раздвигает мои ноги шире, полностью открывая для Северина. Чувствую, наконец, как его горячий член прижимается к самому моему входу, а рот Северина опять оказывается у моего уха.

— Нам ведь не нужна хренова прелюдия сейчас, сладкая? — шипит он сквозь зубы, содрогаясь за моей спиной каждый раз, когда я трусь о его жесткую длину.

Я бы ответила ему, если бы еще помнила, как это делается, но я сейчас понимаю и осознаю только неистовую жажду своего тела и просто подаюсь назад, буквально насаживаясь на него. Северин хрипит, толкаясь глубже, и я давлю свой отчаянный крик мгновенного освобождения, уткнувшись в матрас. Оргазм скрутил тело, едва только я ощутила Монтойю полностью внутри. Его трясет так, что содрогается вся постель, но он замирает, давая мне пережить эти мучительные спазмы. Он разворачивает к себе мое лицо и ловит губами все мои стоны и прерывистые вздохи, вторгаясь и отступая, бесстыже трахая меня ртом и сохраняя полную неподвижность внизу. Мои судороги длятся, кажется, вечность, но едва затухают, и я снова чувствую себя умирающей от нестерпимой жажды. Разрываю поцелуй, только чтобы потребовать от своего мужа двигаться. Он приподнимается на руках, прижимаясь к моим ягодицам своим пахом намертво. Потом издевательски медленно скользит назад и снова внутрь, давая ощутить мне каждую вздувшуюся вену на его стволе, каждую его голодную пульсацию. Северин повторяет эту пытку еще несколько раз, и я вцепляюсь в простынь и уже желаю заорать, требуя его ускориться и прекратить этот гребаный садизм. И тут он срывается в бешеный, убивающий темп. Монтойя долбится так неистово, словно хочет разорвать меня надвое. Каждый зверский толчок — мое имя, каждое стремительное скольжение — поток похотливых, сводящих с ума слов. Господи, как же может так быть, чтобы грязные словечки, произносимые задыхающимся, хриплым голосом, могли так начисто сносить мне крышу? Как же я обожаю болтливый грешный рот моего мужа! Его требовательные движения, шепот, рычание и стоны. Мои вскрики и мольбы дать еще больше, запах пота и секса. Звуки — такие непристойные и окончательно лишающие разума. Это не занятие любовью и не просто секс, это примитивное, восхитительное насыщение друг другом. Поглощение, разрушительное в своей дикой жадности. Внутри снова свивается жесткий клубок урагана, который желает вырваться наружу, уничтожая меня по пути. Монтойя окончательно срывается, беснуясь над моим телом, и я приветствую, благодарно встречаю каждое его первобытное движение.

— Давай же, Лали, давай, — умоляет и требует он одновременно. — Давай, кончи для меня. Кончи со мной! — Шепот становится ревом, неоспоримым приказом, которому отчаянно желает подчиниться вся моя сущность.

И я освобождаю зажатую внутри стихию, крича, когда она рвет меня по пути, лишая всех чувств, кроме одного-единственного. Способности ощущать такую же стихию, что изливается с последними судорогами тела Северина в меня.

Глава 39

Северин

ОХ-РЕ-НЕТЬ! Вот единственное слово, что лениво вращается в моем мозгу прямо сейчас. Потому что все другие никак не могут выразить мои ощущения. Дыхание медленно приходит в норму, а рядом так же постепенно возвращается из невесомости моя Юлали. Я абсо-черт-возьми-лютно счастлив. Лежу и улыбаюсь в потолок, как стопроцентный кретин, и мне это просто офигительно нравится. Случись сейчас какой-нибудь всемирный коллапс, типа врезания астероида или другой хрени, как любят мусолить в человеческих фильмах-катастрофах, и тогда бы глупая улыбка не сошла с моего лица. Клянусь! Хотя, конечно, если бы был выбор, я бы предпочел, чтобы это произошло не мгновенно. Я бы тогда успел позвонить родным попрощаться и забрался бы внутрь моей жены еще разок. Или два. Да-а-а! Что может быть лучше, чем умереть между ног своей любимой женщины. Если бы мне предоставили выбор, то я захотел бы для себя именно такой эпичной смерти. Потому что то, что только что было, это просто… ОХ-РЕ-НЕТЬ. Ну, вы уже в курсе.

И дело совсем не в том, что эти дни вынужденного воздержания сделали меня больным на голову озабоченным, у которого избыток спермы вместо мозгов. У меня случались и большие перерывы в сексуальной жизни. Может, пару раз. Или меньше. Ну ладно, с тех пор, как я стал Северином Монтойей Суперстар, их не было ни разу. Но это не имеет никакого отношения к тому, что я чувствую сейчас, и вообще и рядом не стояло с тем, что заставляет меня испытывать Юлали, просто глядя на меня так, словно я лучший в мире деликатес, а она умирает от голода. Честно сказать, я уже был на грани помешательства в последние несколько суток, наблюдая, как моя жена мелькает передо мной туда-сюда, распространяя чудный аромат возбуждения. Хотелось выть и лезть на стену, потому что дышать 24 часа в сутки ее запахом и не иметь возможности исступленно вколачивать ее тело в матрас, кайфуя от ее оргазмов, было реальной жестью. Моему долбаному члену было плевать на сигналы мозга о том, что Юлали больна и нужно подождать. Еще чуть-чуть. И еще. В гробу видал мой стояк, особенно по утрам, все эти сигналы. А приходить каждую ночь и смотреть на нее спящую? У меня было такое ощущение, что я себе яйца на живую откручиваю, отказываясь от возможности хотя бы полежать рядом, хоть носом уткнуться в ее волосы. Но я прекрасно понимал, насколько тонок слой моего самообладания, особенно учитывая жесткое давление моего дико заведенного зверя. Он хотел свою пару и вообще не понимал, почему нельзя находиться в ней каждую минуту времени. На самом деле с того момента, как мы встретились с Юлали, желание к ней постоянно гудело пламенным потоком в моей крови. Это было как непрерывно звучащая мелодия — иногда тихая, иногда гремящая так, что даже мои кости вибрировали. И совершенно неважно, сколько прошло времени после очередной близости с ней, час или несколько суток, как сейчас. Стоило только мне ощутить ее в своих руках, и я становился бешеным, невменяемым зверем, одержимым основным инстинктом. Тем, кто жадно поглощает, но никогда не может ощутить полного насыщения. И судя по тому, что моя девочка прямо сейчас взобралась на мое распростертое тело, я не один тут такой больной на всю голову. Моя сладкая, дикая, ненасытная волчица. Как же я люблю каждое твое соблазнительное движение, и этот взгляд из-под длинных ресниц, говорящий о том, как скоро меня ждет продолжение банкета. Но тут мозг напоминает о том, что я уже давно хочу поговорить о своей поездке в родную стаю Юлали. И откладывать разговор об этом дальше просто бессмысленно. Вот кто его вообще спрашивал? Ведь так хорошо было просто ощущать горячее, еще влажное тело моей любимой прямо поверх моего. А вот сейчас мне предстоит открыть рот и сказать нечто, что, возможно, снова приведет мою непредсказуемую жену в ярость или повергнет в грусть, и тогда продолжение точно не светит. А того, что было только что, так невыносимо мало, что словно и не было вовсе. Могу я побыть немного жадным и эгоистичным похотливым говнюком и послать еще разок весь мир в пеший эротический тур? Ну, или несколько раз, как уж пойдет и в каком настроении будет моя сладкая девочка. Ведь могу? Похоже, что нет, потому что открываю свой глупый рот совсем не для того, чтобы целовать Юлали до одурения.

— Лали, нам поговорить нужно. — Может, язык себе ненадолго прикусить?

— М-м-м… — Жена трется об меня, и моему предателю-члену достаточно лишь ощущения ее горячей влажности, скользящей над ним, чтобы подскочить и начать буквально дымиться. — Это не может подождать, Монтойя?

Лали целует и прикусывает мой подбородок, пока я старательно задираю голову и стараюсь пялиться в потолок, потому что если опущу глаза на нее, нависшую надо мной, то сорвусь и наброшусь снова, как оголодавший до истерики пес. Господи, как будто одного скольжения ее острых сосков по моей груди, трения ее лона об мой уже каменный член и губ, ласкающих мое лицо, недостаточно! Вцепляюсь в простыни. Только трону ее, и все — я пропал.

— Лали, девочка моя, остановись на одну секундочку! — практически скулю я. — Милая, нам нужно поговорить, пожалуйста!

Жена выпрямляется, открывая мне вид на свои груди, созерцание которых всегда превращает меня в капающего слюной слабоумного идиота, и усаживается так, что давление на мой пах становится крышесносным. Интересно, она знает, что со мной творит эта чудная картинка, и делает это нарочно или у нее выходит тянуть из меня жилы совершенно естественно?

— Если ты собираешься меня утешать по поводу этой ситуации в институте, то не заморачивайся, — говорит она, не прекращая извращенную пытку движением ни на секунду. — Плевать я на них хотела! Так даже лучше. Мое имя вообще перестанут связывать с этим делом, и это хорошо. Пусть подавятся всей этой шумихой и славой. Главное сделано, а остальное… Гори оно все, короче.

Она наклоняется и втягивает в рот мой сосок, легонько царапая его зубами. Мои бедра дергаются вверх, приподнимая ее над матрасом и вдавливая меня туда, где я хочу быть прямо сейчас больше всего. Лали делает едва заметное движение тазом, и я почти уже внутри, балансирую у входа в мой личный рай. Я хотел поговорить? О-о-ох, вспомнить бы о чем!

— Нет, речь не о том, — каркаю я простуженным старым вороном, и Лали снова выпрямляется.

Черт, моя женщина, сидящая верхом на мне! Что она со мной творит! Если я заведусь еще сильнее, то рвану так, что в стратосфере будет видно.

— Хочешь сообщить мне, что собираешься расстаться со мной и дать мне свободу? — соблазнительно шепчет она и снова трется течной кошкой.

Да чтоб его! Не могу сдержаться и стону в голос, так что даже не сразу улавливаю смысл ее слов.

— Что? О чем ты вообще? — Какие, на хрен, могут быть расставания? — Свободу, детка? У тебя больше никогда не будет свободы от меня! Просто привыкай к мысли, что я прилип к тебе намертво!

— Ну и правильно, муж мой. И, кстати, имей в виду, что, если посмотришь на сторону, я тебе устрою полную кастрацию, милый. Хотя тебя может утешить, что я сделаю это достаточно профессионально, — сладко шепчет она и проскальзывает рукой между нами, чтобы сжать меня своей волшебной ручкой и выдавить из меня очередной хрип умирающего от дикой похоти.

Мысль об отделении моих яиц от тела разве не должна немного охладить меня? Ага, должна, но почему-то не охлаждает. Потому что эта мучительница снова двигается по моему зажатому между нашими телами бедному члену, и я шиплю, толкаясь ей навстречу.

— Куда же делась гордая и независимая женщина, плевать на меня хотевшая, которая, к тому же, никогда не ревнует? — бормочу я, уже мало что соображая.

— Хочешь ее вернуть? — говорит Юлали, опускаясь мне на грудь и подбираясь влажными, глубокими поцелуями к своей метке на моей шее. Это, блин, нечестно, нечестно! Этот разговор важен, важен, ва-а-а-а-жен! Губы моей личной извергини оказываются на том месте, где она навсегда оставила на мне знак моей принадлежности ей. Да пошли все разговоры в этом мире! Огненный шар рождается где-то под моей диафрагмой и стремительно расширяется во всех направлениях со стихийной скоростью и силой. Я горю, скрученный жесточайшей похотью. Я ослеп и оглох от дикой потребности, и, когда почти взрываюсь, губы жестокой женщины покидают помеченную кожу, и оргазм откатывается, заставляя меня реветь от разочарования. Меня выгибает, и я хриплю раненым зверем.

Хватаю Юлали за бедра и хочу вломиться внутрь, но она ускользает, приподнимаясь, и прижимает мои руки к матрасу.

— Лежи тихонечко, Монтойя, — шепчет она у самых моих губ, пока я тянусь за ней, как за последней каплей влаги в мире.

Тихонечко? Тихонечко?! Да она убить меня пытается! Моя волчица решила поиграть со мною? Ла-а-адно, хрен с ним, пусть играет. Я смогу все вытерпеть. Наверное. Если совсем умом не тронусь. Сделаю все что угодно, только быть тем единственным, в ком она будет постоянно нуждаться. Юлали возвращается к изощренным издевательствам, пристально наблюдая за тем, что со мной творят ее руки и губы. Я вижу, как ее глаза жадно мерцают, впитывая то, как я извиваюсь и корчусь под ее ласками. Загибаюсь, но даю ей тот контроль, который она хочет. На моем теле все больше горящих легких укусов и царапин, но я хочу еще больше, как можно больше. Моя женщина метит свою территорию, и я желаю с ног до головы стать картой ее удовольствия. Рычу бешеным зверем, хриплю, умоляю, как самый последний жалкий придурок. Воплю, как я люблю ее и как хочу удавить прямо сейчас за эти муки, угрожаю порвать на части, когда буду трахать, но держусь, на одном, мать его, упрямстве. Простыни давно в клочья, как и мой мозг. Ох, как же я отплачу тебе за каждую секунду, моя любимая стерва! Давай, упивайся сейчас своей властью, но придет мое время! Когда же член резко и до упора оказывается в раскаленной глубине, мне в первый момент кажется, что я уже подвинулся умом и выдаю желаемое за действительное. Но нет, я наконец допущен в рай. Стараюсь думать о расчетах нового оборудования, об устройстве движка моего байка, о чем угодно, только бы не превратиться в поющий, мать его, фонтан с первым же рывком. Потому как если сдамся, мою песню услышат не только на нашем этаже отеля. Юлали упирается руками мне в грудь, вынуждая сохранять неподвижность. Меня трясет так, что зубы лязгают, но я по-прежнему послушная кукла в руках сладкой мучительницы. Я стараюсь, как никогда в жизни не старался, наверное, но проигрываю борьбу, ощущая, как несусь чертовым локомотивом, сошедшим с рельсов, навстречу оргазму. Но Лали опять останавливается, и я ору и бьюсь в ярости и исступлении. Такое чувство, что я заживо пылаю. Рву под собой остатки простыней, цепляясь за них, чтобы держать свои сведенные судорогой руки на месте. Ругаюсь такими словами, что сто процентов сгорю со стыда, если сумею потом обо всем вспомнить. Юлали наблюдает за мной, и я вижу, что и она балансирует на краю, убивает нас обоих ожиданием наслаждения. Оттягивает неизбежный взрыв. Потом она сдается, ее голова откидывается, и моя красавица прогибается в спине, начиная двигаться неистово, безжалостно насаживаясь на мой член, который сейчас уже тверже гребаного алмаза. Чувствую себя утлой лодчонкой, повисшей на краю долбаного водопада Виктории, перед тем как сорваться вниз и разлететься в мельчайшие щепки. Долгий грудной стон вырывается из моей жены, и меня сжимает внутри ее тела в последнем сокрушительном влажном объятии, сталкивая в пропасть, и я лечу вниз, лечу, все ускоряясь, и хриплю сорванным горлом. Я не просто изливаюсь бешеным потоком. Меня словно выворачивает из кожи, выдирает из тела, которое становится никчемной пустой оболочкой. Юлали выпотрошила меня дочиста, чтобы через край наполнить собой. Моя девочка, моя женщина, моя жена, любимая! Она ничего не делает наполовину! Вычерпала меня досуха, забрала все, чтобы дать безмерно больше.

Как только могу пошевелить хоть пальцем, поворачиваюсь к ней, растянувшейся на том ворохе шелкового тряпья, бывшего совсем недавно нашим постельным бельем. Утыкаюсь носом в ее волосы и вдыхаю себя на ее теле. Смесь наших общих запахов — самый охрененный аромат, который мне случалось обонять в моей жизни.

— Люблю тебя, — сиплю едва слышно.

Хочу сказать намного больше, петь ей, как ошалевший по весне соловей. Но я не чертов поэт. Грубить и говорить скабрезности, тут да, у меня язык будь здоров подвешен. А вот найти слова, чтобы сказать моей женщине, как она взрывает мозг просто одним тем фактом, что живет и дышит общим со мной воздухом, и как я счастлив, что той ночью мы наткнулись друг на друга, не умею. Возможно, все придет позже. А пока могу сказать лишь «люблю», потому что уверен в том, что то, что творится внутри, и есть это самое поразительное чувство. И не надо думать, что это меня оргазмом так по мозгам приложило. Знаю, что она меня слышит, но ничем не показывает это. Но и отторжения и неприятия моих слов я тоже не чувствую. Ну что же, буду верить, что это знак того, что мы на верном пути. Обнимаю ее, и Юлали прижимается ко мне ближе, полностью расслабляясь. Так блаженно прекрасно это состояние общего парения, но, как всегда, что-то должно его обломать.

— Так что ты там так старался мне сказать, Монтойя? — с легкой насмешкой спрашивает Юлали, зевая.

Ну да, у нее есть повод торжествовать. Только что она заставила меня забыть обо всем на свете, просто прикоснувшись к моему члену. Но мне все равно. Плевать мне, кто сверху, когда обоим так охренительно хорошо. Даже мой волк ни разу не дернулся со всей этой своей доминирующей хренью. Засранец знает, когда следует захлопнуть пасть, чтобы получить максимальный доступ к телу. А вот мне сейчас, похоже, не представляется возможности промолчать. Ну что же, я сам начал.

— Я хотел сказать тебе, где я был тогда, когда ты ночевала одна в моем трейлере, — говорю я нехотя.

— Черт, а может, ну его на фиг? У меня что-то на этой неделе одни неприятности от чистосердечных признаний. Ну, не ночевал, и не надо. Ты ни черта мне не должен объяснять, — ворчит Юлали и пытается повернуться ко мне спиной.

Прямо слышу, как, лязгая, начинают опускаться ее гребаные щиты. Но нет, моя колючка, не в этот раз!

— Я ездил к тебе домой. В стаю, где ты родилась. — Тело в моих объятиях буквально превращается в кусок дерева.

— Мой дом не там, — тихо рычит она.

— Я знаю, сладкая. Я просто хотел понять. — Я пытаюсь повернуть ее к себе и посмотреть в лицо, но Юлали непреклонна.

— И что? Понял?

Ее слова напоминают куски льда, что ударяются о мерзлую землю. Прямо сейчас это уже совсем не та женщина, что изводила нас обоих, приближая к нирване. С каждым мгновением чувственная Юлали удаляется от меня на первой космической.

— Да, я понял. Понял почти все. — Я не собираюсь ее отпускать и обвиваю руками, вжимая в свое тело, желая растопить эту мерзлоту. Начинаю болтать не замолкая, будто надеясь заворожить, остановить это стремительное бегство от меня моей жены.

— Видел твой дом. Он теперь стоит заколоченный. Я ходил там, представляя тебя малышкой, играющей в том дворе. Я встретил Бенедикта, ты его должна помнить. Твой кузен, Бен. Ты наверняка не знала, что теперь он тамошний помощник шерифа. Хороший парень. Добрый, умный, честный и весь из себя ответственный. Помнишь его? Так вот, он принял меня за вора или я не знаю там кого. Даже целился в меня из пистолета, типа, он при исполнении. Но потом узнал и обрадовался. Ты знаешь, что он считал тебя потерянной, но сразу рассмотрел, когда в новостях показали наше сообщение о помолвке?

Ответа нет, реакции тоже, но я не собираюсь затыкаться, если уже начал.

— Так вот, он мне рассказал о том, как тебе жилось, как ты росла… — Лали упорно молчит, но вздрагивает, как будто внутренний холод просачивается наружу. — Знаешь, там теперь все поменялось. Все живут совсем по-другому.

Это не совсем правда. В стае Юлали так еще и не научились существовать, не вздрагивая и не озираясь в страхе периодически. В очередной раз мое сердце сдавливает тупая боль. Каково же было моей родной девочке? Как у нее хватило сил и характера выстоять? Ведь одиночкой она стала не тогда, когда ушла из стаи. Задолго до того, как Лали покинула родные места, она была одинока. Они все там такие в той или иной степени. Этот психованный подонок — ее отец — извратил и уничтожил само понятие стаи, как сплоченной семьи, единого организма. Неужели настолько боялся, что если стая будет едина, то однажды восстанет против него? Но сейчас мне плевать на его мотивы и на всех тех, кого моя жена оставила позади. Важна только она.

— Лали, твоего отца больше нет. И мамы тоже. Они умерли. Оба. — Вот, наконец, я сказал это.

Из деревянной статуи Юлали превращается в каменное изваяние в моих руках. Я могу смотреть ей в затылок, поэтому прочесть по лицу ничего нельзя. Дыхание моей жены становится резким и поверхностным, словно она боится выпустить из себя нечто жутко разрушительное. Она молчит, кажется, вечность, но потом выдавливает хриплое:

— Как?

Я, собравшись с духом, снова делаю попытку повернуть ее к себе, но дерганое движение ее плеча дает мне понять, что не стоит сейчас настаивать. И я просто пересказываю все, что узнал от Бена. Юлали не задает наводящих вопросов, не меняет позы, не делает ни единого движения. Я заканчиваю и слушаю тягостную тишину в спальне. Осторожно принюхиваюсь, пытаясь хоть так прочитать, что сейчас творится в душе моей жены. Наверное, было бы легко сейчас говорить ей бессмысленные слова о том, что я понимаю, как ей тяжело, и прочую никчемную чушь. Но это неправда. Я и близко не представляю, что она может испытывать в этот момент. Даже, мать его, отдаленно не могу себе вообразить эту боль, вину и растерянность, даже отчаяние, тяжкий запах которого наполнил воздух в этой комнате. Что я могу сказать? Чем утешить? Как забрать хоть часть этого страдания? Откуда взять слова, нужные именно сейчас? Я готовился к этому разговору все эти дни и вот сейчас совершенно беспомощен. Юлали безмолвна и неестественно неподвижна, но я боюсь даже шевельнуться, потому что ощущаю, как она предельно натянута. Одно неловкое движение, и она рванет, как тонна тротила, уничтожая в первую очередь себя. Я мог бы ей сказать, что никогда ее не покину, не подведу, костьми лягу, чтобы больше никто в целом свете не причинил ей хоть малейшую боль. Но это будут просто слова, она их даже не услышит сейчас. Такое нужно не говорить, а делать, доказывать изо дня в день. Но прямо сейчас что я могу?

Лали поднимается, и я не удерживаю ее. Она подходит к окну и отдергивает шторы, впуская в спальню солнечный свет. Она распахивает створки и стоит перед ним обнаженная. Ее челюсти сжаты, спина и плечи напряжены, а взгляд устремлен куда-то вдаль. Она прищуривается, словно желает рассмотреть что-то очень важное. Я подхожу и укутываю ее в свои руки, обвиваясь и прижимаясь так, чтобы между нами не было и грамма воздуха. Она не обмякает в моих руках как раньше — совершенно доверчиво. Но и не отталкивает и не пытается отстраниться. И я позволяю себе верить, что это хорошо.

Мы стоим так очень долго. Время протекает сквозь нас, не имея сейчас ни малейшего значения. Я буду стоять вечность, только бы не чувствовать больше, что между нами есть пространство. Прирасту к этому месту, если это то, что сейчас необходимо Юлали. Даже если единственное, что нужно от меня, это быть просто опорой, кольцом рук, поддерживающих ее. Неожиданно моя жена разворачивается в моих руках и целует меня. Сначала просто проводит своими губами по моим. Не дразня, а просто давая ощутить тепло дыхания и прикосновение. Потом она обхватывает мою голову и сталкивает наши рты жестко, не жалея. Нападает, провоцирует, словно манит наружу моего зверя, причиняя боль и бросая вызов. Но я не поддаюсь и отвечаю нежностью на агрессию. И постепенно поцелуй меняется. В нем больше нет простого физического слияния, нет боли, только тоскливая трепетность. Касание двух душ, утешение вместо страсти. Когда Юлали отрывается, я вижу ее глаза. Они красные и припухшие, хоть и совершенно сухие. Она вглядывается вглубь меня, ища нечто важное для себя. И я никогда в жизни ничего так не хотел, как желаю в эту минуту, чтобы она нашла во мне искомое. Колючие щиты Юлали убраны, и передо мной она как на ладони. Хрупкая, почти прозрачно тонкая, ранимая и доверчивая в этот момент, протягивающая мне в ладошках свою израненную душу и вопрошающая взглядом: «Сумеешь уберечь?» Мои глаза щиплет, и они подергиваются пеленой. Грудь стягивает стальной обруч, а сердце зажато в тиски. Я обхватываю лицо моей любимой и целую, целую бесконечное количество раз. У меня нет слов, мое горло словно забито свинцом. Но я хочу сказать все в прикосновениях. В них я вложу все то, что рвет сейчас меня изнутри. Такое болезненное, режущее, как бритва, счастье. Такая сладкая, выворачивающая душу боль. Я открываюсь в ответ, принимая и отдаваясь, с упоением любуясь, как рождается между нами нечто совершенно волшебное, то, чего еще не было никогда во Вселенной, и то, что рождалось и умирало уже миллионы раз с начала времен. Как два «я» превращается в единое «мы», которому нет и не будет повторений.

— Я хочу съездить туда, — сиплый голос Юлали пробивается через пелену, застилающую мой разум. — Хочу попрощаться. Закончить это… Ты будешь со мной?

— Да, — шепчу, — всегда и во всем, — хриплю, — ты и я, мы неразделимы! Одно целое, — почти кричу, — да! Всегда да на все, что только захочешь!

Мои глаза мокрые. Мокрые, черт возьми. Я готов разрыдаться, как сопливая девчонка! Но мне сейчас плевать на это! Юлали та, для кого я могу и буду сильным. Она та, кому я не боюсь показать свою слабость. Она во мне, наполняет меня, делает цельным, настоящим. Она всегда будет видеть меня настоящим, практически без кожи. Ничего не стану от нее прятать и скрывать. Потому что, только открывшись перед ней до самого глубинного нутра, я смогу умолять ее сделать то же самое в ответ. Нас наверняка ждет нелегкий путь. Но варианта отказаться или сдать назад для меня просто не существует.

Глава 40

Мы с Северином решаем отправиться в Луизиану, когда они отработают последние два шоу, что задолжали в моем городе. В тот же день вечером мы вернулись в наш трейлер. Вот уж не думала, что стану называть этот понтовый дом на колесах своим. Как только я выбралась из машины среди фур и трейлеров, ко мне яркой рыжей молнией метнулся здоровенный волк и закрутился вокруг, толкая большим мускулистым телом. Осознав, кого я вижу, так опешила, что потеряла равновесие и осела на землю. Тут же мое лицо оказалось облизано, и зверь стал тыкаться в грудь, поддевая мордой упавшие руки, желая ощутить их на себе. Я подняла шокированный взгляд и обвела им окружающих. Все «Парящие» с грустными лицами, кроме моего мужа, смотрели куда угодно, только не на меня.

— Нести, — еле слышно прошептала я.

Волк плюхнулся на задницу и посмотрел мне в глаза все понимающим взглядом. Он вывалил широкий розовый язык из разинутой пасти, демонстрируя настоящую собачью улыбку от уха до уха. В карих глубинах не было и намека на упрек или печаль, только огромная, истинная преданность и искренняя любовь. Такая, которую могут испытывать только животные. Честная, не замутненная каким-то расчетом или желанием произвести ложное впечатление. Я крепко обняла рыжего зверя, и он тихонько взвизгнул, намекая, что не все его раны еще полностью зажили.

— Прости. Прости меня, Нести! — всхлипнула я.

Волк отстранился, удивленно спрашивая взглядом: «За что?» И я так же ответила: «За все».

— Ну все, дружище, дай моей жене встать, — сказал Северин, подхватывая меня под мышки, словно ребенка, и ставя на ноги.

Я заметила, что никто не звал Нести по имени, пока он в животном облике. Просто вокруг было достаточно обслуживающего персонала и охраны из числа людей.

— Он так ни разу и не обращался? — спросила я у Северина, когда мы закрыли дверь трейлера.

— Нет, — лицо моего мужа было непроницаемым.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что ты начала бы распинать себя чувством вины, как это делаешь прямо сейчас. Прекрати немедленно! — властно приказал он.

— Но если бы… — попыталась возразить я.

— Прекрати! — еще жестче рыкнул Монтойя. — Не ты в него стреляла. Не ты затеяла годы назад все то дерьмо, которое привело к этим выстрелам. И поэтому немедленно прекрати возлагать на себя вину за все те случайности и несчастья, что происходят в этой жизни. Просто подумай о том, как бы жил сам Нести, не вступившись за тебя, как и все члены моей стаи. Ты бы погибла, а я рехнулся от горя. Эрнест жив. Ты жива. Ублюдки понесут наказание. Все так, как должно быть! С момента ранения прошло еще мало времени. Нести вернется, и все у нас будет нормально. Все, с этим вопросом мы закончили!

И это был уже настоящий приказ Альфы, подкрепленный волной его силы. Мгновенно во мне щелкнуло мое вечное чувство противоречия.

— Не смей помыкать мной! — огрызнулась я.

— Лали! — Тон Монтойи тут же изменился. — Я и не пытаюсь помыкать тобой! Просто согласись, иногда тебя нужно останавливать от того, чтобы ты не надумывала всякой ерунды.

— То, что Нести не может вернуть себе человеческий облик, совсем не ерунда! Я вообще никогда о таком не слышала, — возмутилась я.

— Я тоже. Но ведь ты же ученый и должна уж лучше всех понимать, какая тонкая штука мозг. А у него было такое ранение в голову, от которого и не выживают. А он выжил и даже вполне себе в уме. Он абсолютно нормально ориентируется в пространстве, узнает всех и четко понимает речь. Значит, свою человеческую сущность он не утратил. Я верю в то, что как только Нести полностью будет здоров, то вернется и способность обращаться. Время, терпение и вера. У меня они есть. Должны быть и у тебя. — Монтойя говорил так, словно вбивал каждое слово в мой упрямый мозг.

У меня мучительно заскребло внутри.

— Даже не представляю, каково это — быть запертым в животном теле и осознавать, что не можешь выбраться. Это же просто жуткий кошмар, — пробормотала я.

Северин подошел и обнял меня, и я расслабилась в его руках. То, как его большое тело буквально укутывало меня своим теплом и мощной энергией поддержки, становилось все более привычным и естественным для меня. Мне уже не нужно было нескольких секунд на раздумья и колебания. Он обнимал — я отдавалась в его руки. Сразу и без сомнений. Больше не ломая голову над интуитивной реакцией собственного тела и не упрекая себя за то, насколько правильно и замечательно это ощущалось. Это просто происходило, и плевать почему.

— Это кошмар для тебя, — прошептал мой муж, прикусывая мочку уха и заставляя сжать зубы, чтобы не охнуть от удовольствия и легкой эротичной боли. — Ты по-прежнему воспринимаешь свою животную часть как некую помеху или даже агрессора в собственном теле. Но для большинства из нас это не так Волк — полноценная половина нас. Поэтому в том, чтобы задержаться в этой ипостаси, нет ничего катастрофичного. Я постараюсь тебе это доказать в следующее полнолуние.

Судя по тому, как к концу фразы голос Монтойи превратился в сексуальный мягкий рокот, заставляющий возбуждающе вибрировать его грудь под моей спиной, я уже представляла, какими могут быть «доказательства». В подтверждение этому его наглые лапы соскользнули на мои бедра и живот, вынуждая прижаться ягодицами к его стояку.

— Ты можешь говорить хоть на какую-то тему, не сводя все к тому, что неплохо бы еще разок перепихнуться? — усмехнулась я, чувствуя, что тоже завожусь. Ну, вот так он на меня действовал, чего уж стесняться?

— Фу-у! Какая вы грубая, прекрасная незнакомка! — фыркнул он, целуя мою кожу и подкрадываясь к своей метке.

— Хм, судя по тому, как ты ко мне прилип, красавчик, тебя очень заводят грубиянки, — улыбнулась я, отклоняясь чуть в сторону и не давая ему добраться до моего слабого места.

— Красавчик? Это что-то новое в твоем репертуаре. Обычно ты меня по-другому прикладываешь. — Мой муж настойчиво тянул меня к себе, стараясь вернуть потерянное преимущество. — Так ты считаешь меня красивым?

— Монтойя, отвали! У тебя шоу через час! Иди готовься! — Я безуспешно постаралась выкрутиться из его нахальных конечностей. Попытки потерпели полный крах. Ну, может, и не слишком сильно я старалась.

— Ла-а-али-и-и! — Одна из рук моего мужа забралась мне под футболку, чтобы обнаружить затвердевшие соски, тогда как вторая нагло продолжала путь вниз. — Целый час! Спорим, я за пятнадцать минут управлюсь!

Его рот уже ласкал мою кожу всерьез, не заигрывая, а повышая градус нашего вожделения с огромной скоростью.

— Управишься с чем, скорострел? — не удержалась от шпильки я и тут же была подхвачена и доставлена в ванную.

— Я скорострел? — сделал страшное лицо Северин и оскалился в мстительной улыбке, добираясь до молнии на моих штанах. — Это мы сейчас посмотрим, кто у нас отстреляется быстрее.

Я демонстративно фыркнула, показывая, что якобы ни на секунду в это не верю. Чего, собственно, Монтойе и нужно было.

В общем, в пятнадцать минут мы вполне уложились. Причем я дважды. И когда Северин переодевался для шоу, то самодовольно ухмылялся, посматривая на меня, растянувшуюся обнаженной на постели.

— Не хочешь мне еще разок бросить вызов, Лали-детка? — пропел он ехидным голосом.

На самом деле я хотела. И собиралась делать это предположительно всю оставшуюся жизнь. Но сейчас просто не было сил.

— Отстань, похотливое животное! Ты меня заездил! — вяло огрызнулась я, чувствуя себя необъяснимо… счастливой, что ли. Это странное, глупое, но удивительно приятное чувство в груди — это и есть то, как должно ощущаться счастье? Если честно, не знаю. Никогда раньше ничего подобного со мной не случалось.

— Ну, тогда ты отдыхай, потому что, когда я вернусь, мы обязательно продолжим. У нас была почти чертова неделя простоя, и я намерен наверстать каждый упущенный раз! — Вот же самоуверенный засранец!

— Да кто тебе сказал, что я это позволю? — рыкнула я на него.

Монтойя тут же оказался нависающим надо мной.

— Вы-ы-ызо-о-ов, детка? — протянул он, ловя мои губы, пока в его золотистых глазах бесились искристые дерзкие чертенята.

— Иди работай, — отпихнула я его, и он упал на бок и рассмеялся так заливисто и открыто, что у меня на это отозвалась каждая клетка в теле, наполняясь желанием прижаться к нему и никуда не отпускать. — Ты ведь теперь единственный кормилец своей безработной жены.

Северин резко поднялся на локтях и посмотрел мне в глаза уже без малейшей тени веселья.

— Милая, хочешь, я найму такого адвоката, который заставит их не только вернуть тебе эту работу, но и принудит целовать тебе зад трижды в течение дня и разок на ночь? — спросил он, и голос его звучал жестко.

Я знала, что если попрошу, он так и сделает. Но разве я хочу туда возвращаться? Пожалуй, больше нет. Пора двигаться дальше.

— Нет, не хочу. — Я протянула руку и с наслаждением взъерошила его волосы, и Северин подался к моей ладони, откровенно ласкаясь. — Посижу немного на твоей шее. Выдержишь?

— Вы-ы-ызо-о-ов, девочка моя? — Теперь это было больше похоже на чувственное мурлыканье огромного кота, и его веки опустились, пока он терся об мою руку. — Да я готов усадить тебя себе на шею и таскать, как охренительный воротник, всю оставшуюся жизнь. Ты ведь знаешь это? Так что я только рад. К тому же я хочу быть единственным, кто станет целовать твою сладкую задницу, особенно на ночь.

— Ты, как всегда, просто образец романтичности, чудовище ты мое, — засмеялась я в ответ.

Глаза моего мужа тут же распахнулись.

— Че-е-е-рт! — прохрипел он.

— Что? — насторожилась я.

— Ты назвала меня своим, и у меня встал. Вот как мне теперь лезть на байк, когда моим членом сейчас можно гвозди заколачивать? — заскулил Монтойя. — Ты это нарочно?

В дверь постучали.

— Север, время! — крикнул Камиль с той стороны.

— Ты мне за все ответишь! — почти достоверно нахмурившись, сказал Северин, подрываясь с кровати.

— Уже боюсь, волчара! — фыркнула я. — Может, свалить, пока ты там будешь кузнечика изображать на своем двухколесном монстре?

— Только попробуй! — Теперь муж хмурился по-настоящему. — Хотя давай, попытайся! Дай мне повод поймать тебя и наказать, дикая моя! Мы ведь еще не пробовали ничего с вариантом привязать и отшлепать…

— Даже не мечтай! Никогда этого не случится!

— Вызов, сладкая? — крикнул Монтойя уже от дверей, хохоча.

Нет, ну не зараза же? Натуральная инфекция. Причем пожизненная и неизлечимая!

Спустя три дня Северин остановил арендованную машину перед заросшим двором моего бывшего дома. Я собралась с духом, чтобы заставить себя перевести взгляд на мутные и кое-где разбитые стекла больших окон родного дома. Нет, вру. Родным я не ощущала его ни тогда, ни теперь. Просто тогда это был единственный дом, который я знала.

— Если ты не готова, — тихо говорит Северин, — мы можем просто развернуться и уехать. Вернемся, когда захочешь, или вообще не станем возвращаться. Тебе решать.

Его теплая рука накрывает мои холодные ладони, и только тогда я замечаю, что сижу, сцепив их намертво. Единственное прикосновение и искренний наполненный любовью взгляд придают мне силы и решимости. Пора заканчивать это. Пришло время.

— Нет. Я больше никогда не захочу сюда вернуться. Так что пойдем сейчас.

Мы выбираемся из машины, и Северин переплетает наши пальцы, идя впереди меня и прокладывая путь в высокой разросшейся траве. Мы поднимаемся на заваленное прошлогодними опавшими листьями крыльцо, и рассохшееся дерево скрипит от ставшей непривычной ему нагрузки.

— Готова? — спрашивает в последний раз Северин и берется за приколоченные крест-накрест доски, перекрывающие дверной проем.

Я киваю, и он без особого усилия тянет их на себя. Гвозди, покидая дерево, издают противный звук Северин отставляет преграду в сторону и толкает двери, покрытые облупляющейся белой краской. Я глубоко вдыхаю, как будто не собираюсь дышать внутри, и вхожу вслед за ним. Все вокруг знакомо и на привычных местах и в то же время совершенно чуждо мне. Все вещи и мебель покрыты густым слоем многолетней пыли. Словно неподалеку случилось извержение вулкана и все усыпало едким пеплом. Мы с Северином оставляем отчетливые следы, и это непонятным образом злит меня. Не хочу ничего оставлять здесь. Даже следов в пыли. Я пришла забрать часть себя, которая, как мне кажется, зацепилась где-то в этих стенах, когда я поспешно бежала отсюда. Хотя, может, мне это просто кажется и этот приезд полная бессмыслица? Северин внимательно наблюдает за мной, следуя теперь по пятам. Я не особо смотрю по сторонам и поднимаюсь в свою комнату. Выдвигаю ящики старого стола и нахожу все на тех местах, где я и оставляла. Беру только альбом с фото и несколько безделушек, которые мне дарила мама. Все, в принципе, мне больше ничего здесь не нужно. Беру за руку Северина и уже сама тащу его из своей детской спальни. Он продолжает озираться, словно желая найти в этих стенах отпечаток меня прежней.

Хочу уйти сразу, но ноги сами несут меня в гостиную. Туда, где последний раз я и видела мать и отца. В тот самый день, когда чаша была переполнена и выплеснувшееся наружу дерьмо изменило мою жизнь навсегда. Я не хочу этого, но память возвращает меня назад без спросу. Тогда здесь все было расшвыряно из-за нашей с отцом борьбы, сейчас же все на своих местах, хоть и покрыто пылью, как и все остальное. Чувствую, что начинаю задыхаться из-за того, что с шокирующей отчетливостью ощущаю причиняющие боль жестокие руки на своем теле. Там, где их ни за что не должно быть. Мои легкие отказываются получать кислород из воздуха этой комнаты. Я чувствую, как темнеет в глазах, и жуткая тошнота сворачивает все мое нутро, вынуждая с долгим стоном согнуться. Сердце колотится суматошно, совершая дикие скачки из горла в желудок и обратно. Мое тело прямо как тогда наполняется обжигающей болью, пульсирует каждой сломанной в тот день костью и горит многочисленными гематомами. В моих мыслях я извиваюсь на полу, борясь за себя и за следующий вдох с отчаянной силой. В этот момент я опять ощущаю на своем теле большие сильные руки и кричу, вырываясь и царапаясь, как умалишенная.

— Лала, Лали, — перекрикивая меня, орет Северин. — Лали, родная, очнись! Это же я! Я, твой Северин! Посмотри на меня, посмотри на меня!

Он скручивает меня так, что я даже дернуться не могу, и выносит наружу.

— Давай, дыши, девочка моя, — ласково шепчет он. — Дыши и приходи в себя!

Я вдыхаю раз. Потом еще. Воздух снаружи кажется сладким и бьет в голову после мертвого пространства внутри дома. Еще несколько судорог сокращают мое тело и вырывают первые слезы. Сорвавшись, они становятся бесконечным ручьем в половодье, который безостановочно прет из меня, грозясь порвать на части, если попробовать его удержать. Я рыдаю, вою, бьюсь в руках моего мужа.

Не могу вычленить ничего конкретного из этого бурного потока боли, что сейчас изливается из меня наружу. Северин садится со мной прямо на землю, скрываясь в высокой траве. Я все плачу и плачу и не могу остановиться. А он укачивает меня и шепчет что-то, чего не разобрать, но в каждом тихом слове океан нежности, адресованной мне одной. Наконец, рыдания иссякают, и остаются только всхлипы и содрогания.

— Он всегда говорил, что я никчемная. Ошибка природы. Что мы с мамой его обуза, наказание, которого он не заслужил. Говорил, что ненавидит ту ночь, которая свела его с мамой. — Я смотрела перед собой и видела только пустоту. — Орал вечно, что я бесполезна и мне ничего в этой жизни не светит, если я не научусь подчиняться беспрекословно. А я не хотела. Никогда не могла себя заставить. Даже пока еще совсем была ребенком и какое-то время верила, что если стану угождать ему, то он сможет полюбить меня. Хоть немного. Но потом поняла, что никогда этого не случится. Он не умел любить. Вообще. Он всегда только ломал и втаптывал в землю. А я не желала ломаться. Не хотела стать как мама. Как все вокруг, кто позволял ему все что угодно. И это бесило его так, что он терял даже те крохи человечности, что в нем были. Он бил меня. Часто. Но в тот день совсем озверел. Я имела глупость возразить ему. Прилюдно. Не помню, в чем было дело. Но это уже и неважно. Мое открытое неповиновение окончательно сорвало ему крышу. Он приволок меня домой и стал бить. Сильнее, чем когда-либо раньше. Может, мне стоило сделать вид, что я раскаиваюсь и подчиняюсь, но я не смогла. Но во мне будто что-то щелкнуло, распрямляясь. И он тоже почувствовал это. И тогда он набросился на меня и стал рвать одежду… Он ревел, что подчинит меня любой ценой… Сломает каким угодно способом…

Руки моего мужа стиснули меня до боли, и его дыхание стало резким и тяжелым, выдавая его гнев.

— Он… Что сделал этот ублюдок? — зарычал он, и вибрации гнева Северина разлились вокруг убийственной силой. — Он изнасиловал тебя?

— Нет! — Я прижалась к нему плотнее. — Я не знаю, собирался ли он делать это на самом деле, но он прикасался ко мне… Это было мерзко и по-настоящему унижало меня. В тысячу раз хуже, чем годы оскорблений и побоев. Не знаю, пошел бы он до конца, чтобы совсем сломать меня… Я просто не предоставила ему такого шанса. Я смогла вырваться и стала хватать все, что попадется под руку, и бить его. Бить жестоко, без всяких тормозов, желая убить, а не просто ранить. Он был мертвецки пьян, и первый же мой удар практически вырубил его. Я в тот момент стала такой же безумной, как он сам. Я бы не остановилась сама. Ни за что. И тогда моя мать накрыла его своим телом. Она умоляла меня не делать этого. В тот момент я возненавидела ее почти так же, как его. Я почти все эти годы испытывала боль и гнев и винила ее. В том, что она позволила сделать это с собой, со мной, с нами. — Я прислушалась к чувствам внутри себя. Там было почти тихо. Словно эти слезы вымыли годы обид и копившихся упреков из моей души. — Но теперь больше нет гнева. Нет злости. Я поняла, что у нее не было достаточно сил и физических и моральных, чтобы хоть как-то противостоять отцу. А вбитое с младенчества воспитание и внутренняя слабость не позволили уйти от него, забрав меня. Мой отец полностью поглотил ее разум, утопил в себе. Она свято верила, что нам не выжить за пределами стаи. И с моей стороны совершенно глупо злиться на нее за недостаток силы. Но тогда, когда она не дала мне убить его, она нашла в себе достаточно решимости, чтобы остановить меня. И теперь я понимаю почему. Она не его защищала, а меня. Мама не хотела, чтобы я, убив его, уподобилась ему, став таким же монстром. Не знаю, если честно, почему судьба свела моих родителей. Не было, наверное, никого в мире, кто бы меньше подходил друг другу, чем они. Может, если бы мама была сильной, то смогла бы обуздать отца и все сложилось совсем по-другому?

Северин взял меня за подбородок и повернул к себе, заставляя смотреть в глаза.

— Юлали, твой отец был совершенно чокнутым, абсолютно ненормальным бессердечным подонком. Поверь, не существует в мире ни единой женщины, которая подошла бы и смогла изменить такого, каким он был. Он родился злом, им же и закончил свою никчемную жизнь. И самое ужасное, что попутно он искалечил много других судеб. Ты права, твою мать нельзя упрекнуть в том, что у нее просто не было достаточно сил, чтобы противостоять тому чудовищу, каким он был. Но однако же я уважаю ее и хочу поклониться ее могиле за то, что у нее хватило сил однажды остановить его. В отличие от целого города трусливых задниц, которые, поджав хвосты, позволяли столько лет творить с собой все, что приходило в больной мозг твоего отца.

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в его плечо.

— Зачем ты только связался со мной, — пробормотала я. — Я же вся сломанная, покалеченная внутри. Зачем тебе со мной мучиться?

— Глупая женщина! Мучаюсь я без тебя. И сам не знаю, как так вышло, что ты мне нужна больше всего на свете. Вот такая, какая есть. Сломанная, огрызающаяся, вся такая жесткая и колючая снаружи и ранимая, нежная внутри. Со своей чересчур умной головой, что вечно себе черт-те чего выдумывает. С руками, что не из того места растут даже для того, чтобы кофе сварить. Со всеми твоими заморочками. С телом, что делает меня слабоумным, озабоченным придурком, стоит только подумать о тебе голой. Со ртом твоим, которым ты можешь и отхлестать словами так, что хоть вздернись, но можно и душу пожелать продать за повторение, когда ласкаешь. Не могу без тебя просто. Не потому, что метка тянет или связывание вынуждает. Люблю, и все тут. Знаю, ты не веришь. Думаешь, что слишком быстро. Но я в своем уме и уверен в том, что чувствую. Не хочу давать тебе никаких обещаний и требовать от тебя доверия. Я знаю, что это сложно для тебя. Клянусь тебе только, что я скорее отгрызу себе руки, чем хоть когда-то подниму их на тебя или на наших детей. Лучше сдохну, чем нарочно боль тебе причиню или стану к чему-то принуждать. И я собираюсь доказывать тебе это каждый божий день, столько, сколько нам отпущено, если ты согласна попробовать.

— Со мной легко не будет, — предупредила я, глядя ему в глаза.

— Но зато ведь и не заскучаю, верно? — ухмыльнулся мой муж.

Вот же… оптимист.

— Ну, раз так, давай рискнем. Только потом не жалуйся. Остановок не предусмотрено, Монтойя. Тормозов нет в принципе, — позволила я себе улыбнуться ему в ответ.

— Ну и слава Богу!

— Э-э-э, Северин? — послышался мужской голос и какие-то звуки со стороны калитки.

— Да, Бен! — откликнулся мой муж.

— Я могу уже к вам подойти? — неуверенно спросил мужчина.

— Милая, ты готова увидеться со своим кузеном Бенедиктом? — спросил меня Монтойя, вытирая мне зареванное лицо краем своей футболки.

— Не то чтобы очень, — буркнула я. — Но чего уж там.

Бена я помнила совсем мальчишкой, поэтому действительно была удивлена, увидев появившегося перед нами молодого высокого мужчину в полицейской форме.

— Здравствуй, Юлали, — улыбнулся он немного смущенно. — Очень рад видеть тебя живой и здоровой.

— Привет, Бен. Не могу сказать, что рада быть здесь, но к тебе это никак не относится, — ответила я.

— Да я все понимаю, — кивнул парень. — Вы надолго?

— Нет. Я только хочу увидеть могилу матери и убраться отсюда как можно скорее.

— Жаль. Просто мой отец ведет дела твоей семьи все эти годы. Он хотел бы повидаться с тобой, чтобы определиться, что делать с имуществом и финансами.

— Мне плевать! — отрезала я. — Дом хоть сожгите, хоть продайте, хоть даром отдайте любому нуждающемуся. И все остальное тоже раздайте всем, кому это нужно!

— Но ты же понимаешь, что без твоих подписей и личного присутствия все это будет затруднительно и незаконно.

— Бен, моя жена сказала, что ее это не интересует! — рыкнул Северин, и Бен неловко замялся. — Если все это так необходимо, я пришлю поверенного с правом подписи, и он все уладит.

— Ладно. Как скажете. Вас проводить к могиле твоей мамы?

Я поднялась, и Северин встал с земли вслед за мной.

— Нет. Спасибо, Бен. Я все найду сама.

— Хорошо, — вздохнул он. — Ну… еще увидимся?

— Это вряд ли, — честно сказала я, и Бен, не глядя в глаза, кивнул.

— Наверное, это справедливо, что ты не хочешь видеть никого из нас, — грустно сказал парень. — Мы это, пожалуй, заслужили.

— Возможно, когда-нибудь, — сказала я ему, и мы попрощались.

Спустя пару часов и еще один очищающий душу дождь слез я смотрела, как исчезает вдали в зеркале заднего вида город моего детства. Вернусь ли я когда-нибудь обратно? Не знаю. Но даже если и приеду, то уже никогда не буду прежней. Рука мужа лежала на моем колене и удерживала мою ладонь. И я впервые за всю сознательную жизнь ощущала внутри печаль вместо боли и тепло близкого человека вместо холода одиночества.

Эпилог

Год спустя

Северин

— Север! Север! Проснись же! У нас охренеть какие неприятности! — орал и тряс меня за плечо Нести. — Проснись же ты! Это просто катастрофический песец!

Я с трудом разлепил глаза. Вчера я заснул с огромным трудом. Так всегда бывает, когда Юлали нет со мной. Я почти не сплю и ни черта не ем. Без нее и кусок в горло не лезет. Даже не знаю, как мне удается выдерживать десять дней шоу, чтобы потом сорваться и сломя голову лететь к ней в дни, пока парни демонтируют и перевозят все на новое место. Кажется, только те часы, когда я с ней, это единственное время, когда я по-настоящему живу. Я, озверев за время разлуки, набрасываюсь на нее прямо у двери, и моя девочка отвечает мне с не меньшим энтузиазмом, хоть и не забывает потом дразнить похотливым животным. Обожаю эти ее поддразнивания, которые всегда приводят нас к новым раундам безбашенного секса. Обожаю ее голос, хотя просто ненавижу эти долгие разговоры по телефону, когда не могу быть рядом. Это как пытка, медленное вытягивание из меня жил. Слышать и представлять, но не мочь дотянуться. Это реальная жесть, скажу я вам. Как же я рад, что контракт на гастроли подходит к концу и это мучение приездами и уездами, что рвут сердце, прекратится.

— Север, ты меня слышишь вообще? — вопит Нести, и я морщусь, утыкаясь в него упрекающим взглядом.

— Какого хрена ты орешь? — бурчу я. — И сколько сейчас времени?

— Кого, на фиг, интересует время, когда мы в такой охренительной заднице! — не унимается Нести, потрясая каким-то глянцевым журналом в своей руке. — Ты только посмотри на это! Лали убьет тебя! Да всех нас!

Имя моей жены, упомянутое в таком контексте, моментально пробуждает меня.

— Ты о чем сейчас? — Я начинаю судорожно ковыряться в памяти, выискивая за собой какой-то косяк, который может мне грозить гневом моей жены, причем с летальным исходом. Ничего в голову не приходит.

— Вот, смотри! — сует он мне в руки журнал.

Я смотрю на фото и медленно начинаю закипать. На них какая-то блондинка практически голая лежит в постели, в которой абсолютно четко узнается наша с Юлали кровать в доме на колесах. Потом она же в моей футболке развалилась, как у себя дома, на кухонном уголке, в кресле в гостиной. На следующей странице она, повисшая на мне, явно на одной из автограф-сессий. Я помню этот момент, она неожиданно прыгнула на меня, чуть не сумев поцеловать, но я быстро оттолкнул ее. На этом же фото казалось, будто я удерживаю эту белобрысую стерву и собираюсь присосаться к ее ярко накрашенному рту. Здоровенные заголовки под фото гласили: «Неужели браку знаменитого плейбоя настал конец?!!!», «Монтойя снова в игре?». И еще ниже: «Откровения новой пассии знаменитого мачо! Не надолго же хватило верности известного любителя женщин Северина Монтойи. Семейная жизнь звезды пошла ко дну, едва прожив жалкий год!»

— Что за на хер? — взревел я и стал читать дальше.

«Только у нас эксклюзивное интервью с новой подружкой Суперстар! Девушка расскажет во всех интимных подробностях, как встретилась и сумела добраться до постели знаменитого красавчика!» Что? До какой, на хрен, постели? Я швыряю журнал через весь трейлер и вскакиваю.

— Север, успокойся! Мы их засудим, мать их. И этих писак и эту шлюху брехливую!

Я мечусь по трейлеру, а Нести носится вслед за мной.

— Мы заставим их заплатить за каждое слово лжи и дать опровержение!

— Да кого это волнует вообще! Что я Лали скажу? — ору я в панике.

Боже, у нас ведь только все наладилось. Она верит мне. Верит как будто по-настоящему, и я реально дохнуть неправильно боюсь, чтобы ничем не поколебать эту великую ценность, что мы построили вместе. И что теперь? Все полетит к хренам и опять начинать все заново? Да возможно ли начать сначала с моей женой? Кто сказал, что она даст мне второй шанс?

— Север, мы все свидетели, что у тебя ничего и ни с кем! Мы подтвердим это Юлали! Она должна поверить! — увещевает меня Нести, хотя видок у него не слишком уверенный.

— Должна? — усмехаюсь я. — Ага, мечтай! Это Юлали! Знаешь, где она видала все эти ваши свидетельские показания? Ты мне лучше объясни, как и когда эта девка очутилась в моем трейлере вообще? Как такое возможно?

— Это мой косяк! — слышу я от двери голос Бастиана. Он топчется на пороге и упирается взглядом в пол. — Прости меня, Север, я полный мудак и придурок. Я хотел поиметь ее… Прям чего-то в башке перемкнуло. А она стала меня упрашивать показать им с подружкой, как ты, типа, живешь. Ну, я и повелся. А тут меня Камиль позвал… Я их всего-то минут на пять здесь оставил.

Бастиан бухтит все тише, и его лицо становится пунцовым.

— То есть ты хочешь сказать, что привел в НАШ с Лали трейлер какую-то телку и позволил ей голышом забраться в НАШУ постель? — рычу я, и Бастиан практически готов рухнуть на колени.

— Я не позволял. Просто отвлекся. Можешь прибить меня, если хочешь! — Бастиан самый младший из нас, и пока масла в голове у него явно недостаточно. Сейчас он выглядит таким жалким и погруженным в раскаяние, что мне его и бить-то не хочется. Да и что это решит?

Лали находится в нескольких часах лета от меня и, учитывая разницу во времени, уже наверняка в курсе всего. Она устроилась в этот частный исследовательский центр полгода назад, устав колесить со мной, и очень дорожит этой новой работой. Мало того, что сама эта история — гигантский гемор, так еще сейчас наверняка ее осаждают толпы охочих до чужих скандалов журналюг. И это может опять привести ее к неприятностям на работе. Короче, это со всех сторон полный Армагедец.

— Уйди с моих глаз! — рявкаю я Бастиану, и он исчезает со скоростью света.

Я беру телефон и замечаю, что у меня трясутся руки, как у алкаша со стажем. Вызываю жену, но ее телефон выключен.

Реву раненым зверем, выпуская наружу панику и разочарование.

— Нести, мне нужен билет на самолет. На ближайший рейс. Плевать на пересадки и класс, только бы добраться как можно быстрее.

— Я понял, Север. Сейчас все организую. Хочешь, полечу с тобой?

— Для чего? Думаешь, твое присутствие спасет меня от кастрации? — невесело усмехаюсь я.

Нести неловко пожимает плечами и садится на телефон, чтобы организовать мне перелет. Я продолжаю метаться, как зверь в клетке, но замираю, когда слышу снаружи самый желанный голос в мире.

— Да отвали ты от меня уже, Бастиан, пока я тебе не накостыляла! — гневно кричит моя жена, и дверь трейлера распахивается.

Юлали появляется на пороге, и я, как всегда, чувствую себя совершенно ослепшим и лишившимся мозгов при виде нее.

— Лали! — поперхнулся на полуслове Нести и отключил телефон.

— Рада тебя видеть, Эрнест, но не свалил бы ты отсюда на фиг прямо сейчас. А то я мужа больше недели не видела и сейчас малость неадекватна.

— Лали… — пытается все же втянуть ее в разговор Эрнест.

— Нести! — жестко отрезает она, не сводя с меня пристального взгляда.

Едва Эрнест исчезает, Юлали склоняет голову набок и вопросительно поднимает бровь.

— Монтойя, что-то я не поняла. Почему меня до сих пор не прижимают к первой попавшейся стене и не пытаются трахнуть, даже толком не раздев? Ты не скучал по мне? — насмешливо спрашивает она.

Я сглатываю комок в горле и понимаю, что во рту как в чертовой пустыне.

— Разве ты прилетела не для того, чтобы проломить мне голову из-за той статьи? — Ну да, ничего умнее я спросить не мог.

— Северин, я прилетела в такую даль, во-первых, потому что скучала. Во-вторых, потому что из-за этой долбаной статьи нам наверняка придется изображать для этих стервятников счастливую пару, чтобы заткнуть всем рты. А в-третьих, я здесь, чтобы сказать, что я верю тебе, а не какой-то пустоголовой шлюхе, которой захотелось ославиться на весь свет тем, что она якобы переспала с женатым мужиком. Думаю, что тебе я не так легко досталась, чтобы угробить все, что у нас есть, ради случайного перепиха. — Она совершенно беспечно пожимает плечами.

Я выдыхаю, ощущая, как огромная тяжесть сваливается с меня, и подхватываю свою великолепную жену на руки.

— Господи, как же я тебя люблю, Юлали Монтойя!

— Я тоже люблю тебя! Но Бастиану накостылять все же стоит, я думаю! В воспитательных целях.

Да все что угодно за ее улыбку!

Юлали

Спустя два года

Ненавижу это тупое платье! Это же просто пытка какая-то! Корсеты наверняка придумал мужик с наклонностями садиста-извращенца, чтобы изощренно измываться над бедными женщинами. Туфли тоже из того же разряда, что и корсет. Как я вообще согласилась участвовать в этом дурацком человеческом мероприятии под названием свадьба? Зачем только разводить столько шумихи из простого официального подтверждения прав друг на друга? Вон мы с Северином расписались втихаря от всех. На все про все полчаса ушло. И как его мама ни бунтовала и ни возмущалась, требуя роскошной церемонии, я отказалась наотрез, и Северин полностью поддержал меня.

Зато теперь я уже второй час скачу тут на этих каблуках, затянутая в это идиотское нежно-лавандовое платье, и сил и терпения у меня уже просто нет! А церемония еще даже и не началась. А все потому, что не делай никому добра, не получишь… вот этого. Вот кто меня просил лезть со своими советами к Линде, подсказывая ей, как затащить, наконец, Дина под венец? Вот теперь стой тут и медленно закипай от всего этого мельтешения звуков и запахов. Черт, запахи были самым ужасным испытанием. Мой желудок так и норовил познакомить всех окружающих с тем, что я ела на завтрак, особенно когда мимо дефилировал кто-то с особо удушливым парфюмом. Если сейчас так паршиво, то что же дальше-то будет?

— Родная! — Голос моего мужа одним своим звучанием делает окружающую действительность намного лучше.

А когда я оборачиваюсь и вижу его в смокинге, то все раздражающее меня исчезает вовсе. Остается он, идущий ко мне через толпу и улыбающийся так, словно я солнце всей его жизни.

В этот момент я почему-то вспоминаю, как мы впервые поехали к его родителям на Рождество. Весь перелет я дергалась, предвидя, как неловко и некомфортно буду ощущать себя среди членов его семьи и родной стаи. Я сжимала зубы, настраивая себя на то, что смогу выдержать спокойно эти сутки. Ведь Северин был так рад, что я согласилась поехать в эту его лесную глухомань и познакомиться со всеми. Но он-то ехал домой, к своей семье, а я… В общем, я надеялась, что смогу перенести это ради него. Северин, чувствуя мою напряженность, то и дело обнимал меня и шептал мне на ухо все свои сладкие пошлости, которые никогда не оставляли меня равнодушной и превращали мозги в стекающую между ног жидкость. Но не в этот раз.

Когда мы наконец подъехали в большому, сложенному из толстенных бревен дому, я глубоко вздохнула, готовясь ко всему, что бы ни последовало. Но оказалось, что ни черта я не готова. Потому что в следующую минуту дверь в машине распахнулась и меня выдернули, как куклу, наружу. Здоровенный детина, в котором абсолютно точно угадывались черты моего мужа, просто поднял меня над своей головой на руках, как хренов трофей, и завопил:

— Я первый, долбаные вы неудачники! — Ломанулся куда-то, даже не подумав меня опустить. С нарастающим шоком я увидела, что к нам несутся еще двое таких же громил и вопят и ругаются, явно намереваясь меня у моего чокнутого похитителя отнять. Когда они нас настигли, я почувствовала себя мячиком для регби. Нет, мне не причинили ни грамма боли, но эти верзилы гонялись друг за другом, как стая безмозглых щенков, таская меня, как любимую игрушку. При этом они целовали меня в щеки и хохотали так заразительно, что я и сама стала смеяться, не знаю уж почему. Вот ведь дурость! Наконец, Северин расшвырял всех и вернул меня себе.

— Найдите себе своих женщин, тупоголовые придурки, — беззлобно рыкнул он. — А от моей руки прочь, стадо идиотов!

— Мелкий, ты всегда был редкостной жадиной, — ответили ему.

Я чуть не подавилась смехом, услышав в отношении моего мужа, которому едва до плеча доставала, обращение «мелкий». Хотя, конечно, если присмотреться к остальным, то вопросов не возникало.

Оказавшись в конце концов на ногах, я была представлена официально трем братьям Северина, которые и встретили меня таким нетривиальным образом. И глядя на этих троих роскошных самцов, я размышляла — благо это или потеря для мира, что они живут себе в этой глухомани и не показывают носа в большой мир. Потому как и один-то Монтойя оставил за собой целый шлейф разбитых женских сердец. Так что же будет, если там объявятся еще трое? Помоги тогда, Господи, женщинам всего мира, потому как в этом семействе потрясающая генетика! А познакомившись с отцом Северина, я поняла, откуда все берется. Огромный мужчина трепетно, как сокровище, обнимал хрупкую Лайлу и смотрел на нее, как на единственный источник света в своей жизни. И от этого больно сжималось сердце.

Весь оставшийся вечер я все время ловила себя на том, как легко и ненапряжно мне удается общаться со всеми членами семьи Северина. Они заставляли меня улыбаться и создавали ощущение родственного тепла, и я совершенно забыла то чувство, с которым ехала сюда. Когда мы уезжали на следующий день, я почувствовала, как предательские слезы щекочут мои глаза. Вот именно так, наверное, и должно чувствоваться расставание с домом и близкими. Спасибо моему мужу за то, что он подарил мне и это знание, как и за многое другое.

— Ты в этом платье выглядишь как самая аппетитная конфетка в мире, сладкая моя, — прошептал Северин, пробравшись наконец через толпу. — Мне ужасно хочется утащить тебя в укромный уголок, развернуть обертку и облизывать. Уверен, что на вкус ты в сто раз лучше, чем на вид.

Боже, это мой муж и его болтливый рот, который я так люблю!

— Прекрати! — шикнула я на него. — Ты что, хочешь, чтобы я стала красной, как свекла?!

— Ну, допустим, я хочу совершенно другого, но пока мы не передадим Дина в цепкие лапки Линды, мне не видать исполнения желаний! — горестно вздохнул Северин. — Так что остается терпеть и облизываться.

Зазвучала музыка, и, наконец, долгожданная церемония началась. Я стояла, глупо хлюпала носом, глядя, как смотрят друг на друга Дин и Линда. А ведь едва не прозевали свое счастье! Один все не мог решиться на предложение, а другая, блин, слишком гордая, чтобы сказать мужчине все прямо. Вот что бы без меня делали?

Я всхлипнула снова. Нет, ну что ты будешь делать с этими гормонами?

Свадебный банкет для меня закончился в тот же момент, когда начался. Едва войдя в шатер и вдохнув запах всех этих закусок, я была вынуждена ломануться на улицу, чтобы не оконфузиться.

Почти сразу мне на плечи легли большие горячие ладони, даря ощущение такого родного тепла. Я привычным движением откинулась на широкую грудь моего мужа, расслабляясь.

— Ну, и когда ты собираешься мне уже сказать? — Губы Северина нежно касаются моего виска, а обе ладони соскальзывают на мой живот, полностью накрывая его.

— На самом деле я боюсь, — честно признаюсь я. — Боюсь до истерики, как никогда в жизни не боялась.

— Чего, глупенькая ты моя женщина? — смеется Северин.

— Ну что из меня за мать выйдет? Я ведь не знаю… ничего. Вдруг я не смогу? — практически скулю я, давая выйти наружу страху.

— МЫ сможем, девочка моя! А мать из тебя выйдет самая лучшая. Может, конечно, слегка чокнутая, помешанная на безопасности и слегка придушивающая желанием все контролировать, но точно замечательная!

— Ты уверен?

— Абсолютно-точно-совершенно! Я верю в нас и ни единой секунды не сомневаюсь! Мы семья, Юлали! А значит, справимся с чем угодно. Верь мне!

И я посылаю свои и страхи, и тараканов, и прошлое куда подальше. Мы на самом деле семья. Я и Северин. А теперь мы создали еще одну жизнь, в которой есть искра от нас обоих. Будет ли нам легко? Ну, это вряд ли. Но мы справимся. Потому что я верю моему мужу и верю в нас!

Content

Галина Чередий
СВЯЗАННЫЕ ПОНЕВОЛЕ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог